Опять эта школа.... (гет)

Я развалился на кровати, уставившись на её фото. Опять. Сколько можно? Но взгляд будто сам к нему прилипает. Эта фотка… почему я не могу выкинуть её из головы? Все мысли только о ней, и от этого хочется орать.

Чёрт… эта женщина меня бесит. Одновременно.

Повернулся к зеркалу — и замер. Лицо красное, как у варёного рака.

«Да что со мной?!» — пронеслось в голове, и я тут же отвернулся, будто зеркало могло надо мной посмеяться.

«Спокойно, Чуя, только спокойно», — пробормотал я себе, расхаживая по комнате. Шаги получались резкими, будто я пытался вышагать из себя это дурацкое чувство. Надо просто вспомнить, как всё началось. Может, если разложить по полочкам, я пойму, в чём проблема.

И память тут же швырнула меня назад — на прошлогоднюю линейку. Первое сентября. Я тогда как раз выяснял отношения с Дазаем, орал на него, толкался, в общем, делал то, что делаю лучше всего. И тут краем глаза заметил её.

Она сидела на корточках, рядом валялись какие‑то побитые жизнью цветы. Вид у неё был такой… не то чтобы грустный, а какой‑то отстранённый, будто весь этот праздник её вообще не касался.

«Жалкая. Подойду, поиздеваюсь. Хоть настроение подниму», — подумал тогда я. В банде гопников такое считается почти что обязанностью: если видишь кого‑то тихого — дёргай, пока не вздрогнет.

— Эй! Курица, чего тут сидишь?! — рявкнул я и резко, со всей силы наступил на эти несчастные цветы. Они и так уже еле дышали, а я поставил точку.

«Хоть им страдания закончу», — глупо мелькнуло в голове.

А она… она просто подняла на меня глаза. Спокойные. Без испуга, без слёз, без этой привычной дрожи, которую я так любил видеть в других.

— Хм… Ничего… — тихо сказала она. Потом похлопала меня по плечу — так легко, будто я не только что растоптал цветы, а, скажем, помог ей сумку донести. — Спасибо тебе. Если доломал их ты, значит, убираешь их ты тоже.

И пошла прочь. А потом вдруг резко остановилась, развернулась и улыбнулась.

— Они не мои… Это цветы, которые попросила меня подержать Анна Геннадьевна (одна учительница по алгебре и геометрии на всю школу, её боялись даже чеченцы… ) Удачи тебе.

Посмотрела на меня с таким… сочувствием, что мне стало не по себе. И убежала.

Я стоял как вкопанный секунд двадцать. А потом чья‑то рука сжала моё плечо так, что кости чуть не хрустнули.

— Анна Геннадьевна… — мой голос дрожал. — Вы всё не так поняли, честно! Это не я…

— Да? — её голос звучал как приговор, с этой дьявольской смесью гнева и насмешки. — Тогда почему твоя нога на моих цветах уже минуту, если не больше?

Я вздрогнул. Потом затрясся. Дальше… лучше и правда не вспоминать.

«Тупая шкура!» — тогда я только так её и называл. Хотел отомстить. Хотел заставить её пожалеть, что вообще родилась.

Поэтому и начал эту игру. Запускал за ней новичков из банды — пусть следят, докладывают. Кто приносил то, что мне нравилось, — того брал к себе. Кто нет — мимо. Удобно: и банду пополняю, и узнаю про неё всё.

Выяснил её слабые места. Распустил слухи. Всё по плану.

А потом… ничего. Она осталась такой же. Спокойной. Будто и не замечала всей этой грязи. У неё была только одна подруга, да и та с репутацией не лучше. А для остальных она была как призрак — проходит мимо, никто не оборачивается.

«Блять… я проебался», — понял я где‑то через месяц. Мои схемы на неё не работали.

А дальше… дальше началось что‑то странное.

Сам не заметил, как в тумбочке появилось её фото. Как каждая страница моего дневника стала заполняться заметками про неё. Как я ловил себя на том, что улыбаюсь просто от мысли о её голосе.

«СТОП! Что это ещё такое?! Как я до этого докатился?!» — орал я на себя. Но улыбка всё равно лезла. Дороти… Дороти… Блять, опять эта дурацкая улыбка!

Хотел сам за ней проследить. Думал, найду способ наказать. А вместо этого…

С каждым днём я только больше в неё влюблялся.

Это какая‑то странная штука, эта любовь. За полгода слежки я так и не смог её выкинуть из головы. А когда получалось — сразу становилось больно, будто изнутри что‑то рвётся. Это нормально? Наверное, нет. Но я уже не мог остановиться.

Терпеть не могу, когда другие на неё смотрят. Хочется схватить каждого, кто на неё глянет чуть дольше положенного, и стереть эту ухмылку с его лица. Особенно Дазая. Этот вечно лезет, строит из себя шута, а сам только и ждёт, когда она улыбнётся.

Да, переходный возраст. Пубертат. Гормоны. Называй как хочешь. Но когда она улыбается, у меня внутри всё переворачивается, и я ничего не могу с этим поделать.

Сейчас… я наконец понял одну вещь. Я влип. По уши. И, странно, но мне даже не противно от этого. Наоборот.

Как приятно было ломать руку Дазаю, пока он скулил от боли. Как здорово было видеть, как его ухмылка сползает с лица.

— Ещё раз я увижу, что ты там что‑то пишешь моей Дороти, — яйца оторву! — рявкнул я и пнул его, когда он уже лежал на полу. Пусть полежит. Пару часов. Может, хоть что‑то поймёт.

Теперь он не будет ей писать. Никто не будет.

Я вышел из его квартиры, хлопнув дверью так, что, наверное, весь подъезд вздрогнул. Посмотрел на часы. Ещё есть время.

Надо подготовить подарок для Дороти. Не какой‑нибудь дешёвый брелок, а что‑то настоящее. Что она точно не выбросит и не забудет.

Пусть она и не знает, что я за ней следил. Пусть думает, что я просто рыжий придурок, который вечно орёт. Главное, чтобы она улыбалась.

Только мне.