Бонусная глава: Отпуск

Часть первая: «Подарок Кадгара, или Почему портал в отпуск — это всегда лотерея, а Крым встречает гостей солнцем, цикадами и очень удивлёнными чайками»

Есть на свете вещи, которым не стоит доверять никогда, ни при каких обстоятельствах, даже под страхом смерти. Список этот у каждого свой, но у людей опытных, повидавших пару-тройку концов света, он обычно начинается одинаково: гоблинская взрывчатка с надписью «абсолютно стабильно», похлёбка, которую подают в таверне со словами «мясо? ну-у... условно», и подарки от архимагов.

Особенно — подарки от архимагов, которые регулярно забывают, завтракали ли они сегодня, и теряют собственные очки в собственной библиотеке. Причём библиотека эта размером с небольшое герцогство, а очки имеют скверную привычку находиться в самых неожиданных местах: в чайнике, в кармане мантии трёхлетней давности, на носу у совы и — один памятный раз — в другом измерении.

Про тот раз, собственно, и пойдёт речь.

Если вы когда-нибудь получали подарок от такого архимага, вы знаете: это всегда сюрприз. Иногда — приятный. Чаще — странный. Иногда это могущественный артефакт, способный обратить горы в пыль, а иногда — засохший бутерброд, который даритель искал три дня, нашёл в ящике с рунами и от щедрот вручил первому встречному, потому что «выбрасывать жалко, а руны он всё равно уже впитал, может, пригодится». Бутерброд, к слову, потом полгода светился в темноте и предсказывал дождь. Регар держал его в сундуке и сверялся перед походами.

Но когда Кадгар, сияя, как начищенный медный таз перед смотром, объявил, что дарит им «полноценный недельный отпуск в уникальном месте, абсолютно безопасном, с гарантией полного отсутствия демонов», Угги насторожился сразу и всерьёз.

Во-первых, слово «гарантия» в устах мага, чья мантия вечно застёгнута не на те пуговицы, звучало примерно как «стабильная работа» в устах гоблинского инженера или «совершенно безопасный эксперимент» в устах... да того же Кадгара, если честно.

Во-вторых, Угги был шаманом. А шаманы нутром чуют, когда мир собирается подкинуть им что-нибудь интересное. Нутро в данный момент не то чтобы било тревогу — оно скорее ехидно посмеивалось, а это было даже хуже.

В-третьих, отпуск. Само слово ощущалось во рту как чужое, как непрожёванный кусок незнакомого фрукта. Угги попробовал произнести его про себя. От-пуск. От чего пуск? Куда пуск? За последние годы он спасал мир столько раз, что сбился со счёта где-то между «падением очередного древнего зла» и «пробуждением зла ещё древнее», и мысль о том, что можно просто взять и неделю ничего не спасать, вызывала у него лёгкое головокружение. Как будто стоишь на краю обрыва, только обрыв — из свободного времени.

Они собрались в зале Совета Шести — в том самом, где когда-то решалась судьба Азерота, где голоса величайших магов современности сплетались в споры, от которых дрожали магические светильники. Теперь по этому историческому залу расхаживал Кадгар — с видом заправского туроператора, дорвавшегося до клиентов, — и размахивал свёрнутым в трубочку свитком, как дирижёрской палочкой.

— Это совершенно особенный мир! — восклицал он, и его седая борода подпрыгивала в такт словам. — Никакой магии! Ну, почти. Остаточные эманации, не более. Зато: технически развитая цивилизация, тёплое море — тёплое, Регар, ты слышишь? не «условно пригодное для выживания», а тёплое! — горы, покрытые лесами, воздух, который хочется есть ложкой, и еда, которую хочется есть всем остальным. Я открыл туда портал совершенно случайно, когда искал свои очки.

— Разумеется, — пробормотала Аларис.

— Оказалось, они провалились в пространственный разлом, — невозмутимо продолжал архимаг, — а разлом вёл в место под названием Крым. Полуостров. В Чёрном море. Море, кстати, не чёрное, это у них юмор такой специфический. Я там провёл выходные — великолепно! Виноград, сыры, закаты, какое-то умопомрачительное блюдо из теста с мясом, называется «чебурек», я привёз рецепт, но он размок... В общем! — Кадгар торжественно развернул свиток, на котором обнаружилась карта, нарисованная, судя по всему, по памяти и частично по вдохновению. — Вот. Южный берег. Посёлок Алупка. Я всё устроил.

— Насколько «не привыкли» местные жители к оркам и троллям? — подозрительно спросила Аларис, поправляя очки. Её пальцы уже машинально рисовали в воздухе предварительные руны — профессиональная привычка, от которой она не могла избавиться даже во сне. Однажды она проснулась посреди готового защитного контура седьмого уровня и долго не могла вспомнить, от чего защищалась. Выяснилось — от храпа Регара за стенкой. Контур, к слову, не помог.

— Ну, — Кадгар замялся, и это «ну» сказало опытным слушателям больше, чем весь предыдущий монолог. — Орки и тролли в их культуре присутствуют. Но исключительно как сказочные персонажи. Причём тролли у них почему-то живут под мостами и задают загадки, а орки... э-э... скажем так, репутация у орков в местном фольклоре сложилась не самая дипломатичная. Крабы размером с Клешню — деликатес. Их варят. С укропом.

Пауза, повисшая в зале, имела вес, плотность и температуру.

— С укропом, — медленно повторил Зин'джи.

Клешня Судьбы, сидевший на плече тролля, перестал полировать клешню о шарф и очень, очень медленно повернул глаза-стебельки в сторону архимага.

Шарф на нём, к слову, был новый — с пальмами, которые Аларис вышивала долгими вечерами, ворча, что боевой маг её квалификации не должен заниматься рукоделием, и тщательно пряча готовую работу от посторонних глаз, потому что пальмы получились подозрительно похожими на взрывы. Под пальмами шла вышитая же надпись: «Я выжил в Нордсколе, а ты — нет». Клешня считал её верхом остроумия и требовал, чтобы шарф ему поправляли надписью вперёд.

— В кастрюлю? — прощёлкал краб с интонацией, которую Зин'джи потом описывал как «ледяное бешенство стратега». — Меня? Прошедшего битву за Аргус? Меня, тактического специалиста высшей категории, кавалера ордена Обглоданной Рыбьей Головы первой степени с бантом из водорослей?!

— Клешня говорит, что пусть только попробуют, — дипломатично перевёл Зин'джи. — Он им устроит тактическое щипание. С отягчающими обстоятельствами. И укроп их им же... в общем, дальше непереводимо, но очень образно.

— Вот поэтому, — терпеливо, как человек, который двести лет объясняет очевидное, продолжил Кадгар, — Аларис, тебе придётся поколдовать. Личины. Полный комплект. Чтобы все выглядели как местные. Люди. Обычные. Незаметные. Я подготовил учебные материалы по местной моде.

Он извлёк из рукава — рукава архимагов, как известно, глубже иных подземелий — мятый глянцевый журнал с яркой обложкой. На обложке загорелая девица в соломенной шляпе кусала персик на фоне моря, а поверх неё шла надпись: «КУРОРТНЫЙ СЕЗОН 2026. Что носить, что есть и как не обгореть».

— Изучите, — веско сказал Кадгар. — Особенно раздел «как не обгореть». Он написан кровью.

Следующие два часа вошли в неофициальную историю Совета Шести под кодовым названием «Показ мод, будь он неладен».

Началось всё мирно. Аларис разложила журнал на столе, за которым когда-то подписывались судьбоносные договоры, и принялась изучать местную моду с дотошностью исследователя, препарирующего неизвестный вид магической фауны.

— Так. Мужчины носят «шорты». Это штаны, которым отрезали нижнюю половину.

— Зачем? — с искренним ужасом спросил Регар.

— Жарко.

— Мне триста лет, и я ни разу не видел, чтобы жара оправдывала неприличие.

— Тебе триста лет, и ты ни разу не был в Крыму в июле, — отрезала Аларис и перевернула страницу. — Женщины носят «сарафаны». Хм. Практично. Лёгкая ткань, свободный крой... А это что? «Парео». Кусок ткани, который завязывают... интересно. Это одежда или чехол?

— В Оргриммаре это назвали бы «половина флага», — заметил Угги, заглядывая через её плечо.

— В Оргриммаре и котелок называют шлемом, если очень надо.

Дальше пошли эксперименты. Аларис вызвала из воздуха полупрозрачные образы-манекены и принялась примерять на них варианты личин, а компания — комментировать с той беспощадной честностью, на которую способны только люди, десять лет прикрывавшие друг другу спины.

Себя Аларис сделала быстро и без обсуждений: высокая стройная женщина лет двадцати пяти, рыжие волосы, лёгкое льняное платье. Очки в изящной оправе она оставила настоящими — «я без них как без рук, а руки мне понадобятся». Эльфийские уши укоротились, черты лица чуть смягчились, но взгляд — внимательный, чуть насмешливый, вечно что-то вычисляющий — остался прежним. Взгляд, как известно любому магу иллюзий, подделать сложнее всего. Проще вырастить второй.

С Угги пришлось повозиться. Первая версия получилась слишком... монументальной.

— Аларис, — деликатно сказал Зин'джи, разглядывая образ, — он выглядит так, будто сейчас спросит, кто тут главный, и предложит решить это поединком Мак'гора.

— Он и в жизни так выглядит.

— В жизни он орк. Оркам положено. А это человек, который выглядит как орк, и это подозрительно.

В итоге сошлись на крупном, спортивном, бородатом мужчине с загорелой кожей и простодушным выражением лица — что-то среднее между кузнецом на пенсии и отпускником-байкером, который впервые за десять лет вырвался к морю и ещё сам не верит своему счастью. Угги посмотрел на себя в зеркало, пошевелил непривычно маленькими — всего-то с лопату — руками и философски заметил:

— Ну, хоть борода осталась. Без бороды я бы не поехал.

Регар превратился в пожилого солидного дядьку с трубкой и в кепке — из тех, что сидят на набережных с газетой и знают всё: и почём нынче рыбка, и куда катится мир, и почему раньше было лучше. Молот, с которым старый воин отказался расставаться наотрез, «а если что?» — «что — что?» — «ЧТО-НИБУДЬ», Аларис замаскировала под большой рыбацкий сачок на длинной ручке.

— Скажешь, что коллекционируешь ракушки, — велела она.

— С сачком?

— Крупные ракушки. Очень крупные. Быстрые.

— Быстрые ракушки, — повторил Регар с интонацией человека, записывающего показания сумасшедшего. — Ладно. Мне уже всё равно. Я дожил до дня, когда мой молот — сачок. Дальше падать некуда.

Он ошибался, но об этом позже.

Зин'джи стал смуглым жилистым брюнетом с ирокезом — выяснилось, что в этом мире такие причёски носят представители какой-то молодёжной субкультуры, и тролль пришёл в неописуемый восторг от того, что уродовать голову ему не придётся. Восторг был таким бурным, что, изображая, как он будет фланировать по набережной, Зин'джи размашисто примерил воображаемую шляпу, задел локтем пузырёк с магическим проявителем — и его ирокез вспыхнул ядовито-розовым, как закат над серным болотом.

— КРАСОТА! — заорал тролль, увидев себя в зеркале. — ОСТАВЬ ТАК!

— Нет, — сказала Аларис.

— НО...

— Зин'джи. Мы едем быть незаметными. Незаметными, понимаешь? Розовый ирокез виден с орбитальной высоты. По нему можно навигацию сверять.

— В журнале написано «смелые цветовые решения — тренд сезона»! — Зин'джи потряс «Курортным сезоном». — Вот! Страница сорок два!

Аларис выхватила журнал, изучила страницу сорок два, поджала губы и — Зин'джи потом клялся, что видел это собственными глазами, — на секунду заколебалась.

— Нет, — повторила она, но уже без прежней стали. — Может быть, в следующий отпуск.

— Запомнил, — мгновенно сказал тролль. — Свидетели есть. Регар, ты свидетель.

— Я ничего не видел, я протирал сачок, — открестился Регар, который твёрдо знал, что свидетельствовать в спорах между магичкой и троллем — верный способ испортить себе отпуск ещё до его начала.

Ирокез перекрасили обратно. Зин'джи дулся ровно четыре минуты — рекорд, между прочим, — после чего обнаружил в журнале раздел «Пляжные игры» и утешился.

Оставался Клешня. Клешня остался крабом.

— А я? — возмущённо защёлкал он, когда стало ясно, что очередь до него не дойдёт. — Почему все — люди, а я — краб?

— Потому что ты и есть краб, — терпеливо объяснила Аларис.

— Аргумент так себе, — перевёл Зин'джи. — Он говорит: Регар вот и есть старый ворчун, но его же замаскировали под... а. Хм. Под старого ворчуна. Ладно, говорит, аргумент принят частично.

— Я наложу на тебя отводящие чары, — продолжила Аларис, обращаясь непосредственно к крабу, что делало ей честь: немногие маги её уровня стали бы вести переговоры с членистоногим, и уж совсем немногие — проигрывать в них. — Люди будут воспринимать тебя как очень реалистичную аниматронную игрушку. Или как арт-объект. Современное искусство. В этом мире, насколько я поняла из журнала, современным искусством можно объявить что угодно, и чем страннее — тем дороже.

Клешня задумался. Глаза-стебельки совершили полный оборот — верный признак напряжённой работы мысли.

— Дороже, — прощёлкал он наконец, — это хорошо. Я согласен быть искусством. Но требую, чтобы меня называли «инсталляция», а не «игрушка». У меня боевые заслуги.

— Договорились, инсталляция.

— И тазик.

— Что?

— Он говорит, — вздохнул Зин'джи, — что произведению искусства его уровня положен персональный тазик с морской водой. Для поддержания творческой формы.

Портал открыли ранним утром следующего дня.

Кадгар, лично провожавший экспедицию, выглядел одновременно гордым и слегка виноватым — как человек, который дарит щенка и знает, что щенок будет грызть мебель, но искренне верит, что радость перевесит.

— Деньги, — он сунул Угги увесистый мешочек. — Местные. Называются «рубли». Этого хватит на неделю безбедной жизни, если не будете покупать яхту, недвижимость и... Зин'джи, я на тебя смотрю... ничего, что стреляет, летает или взрывается.

— Там есть то, что взрывается? — оживился тролль.

— Там есть «фейерверки», и мы о них не говорим. Дальше. Путеводитель. — Толстая книжка с загнутыми уголками и следами чего-то, подозрительно похожего на варенье, перекочевала к Аларис. — Мои пометки на полях. Крестиком отмечены места, где вкусно. Двумя крестиками — где очень вкусно. Тремя...

— Дай угадаю. Очень-очень вкусно?

— Где я оставил очки. Если найдёте — привезите, это уже четвёртая пара за год... Так. Главное. — Архимаг посерьёзнел, и на мгновение сквозь образ рассеянного дедушки-туроператора проглянул тот, кем он был на самом деле: маг, на плечах которого не раз держалось равновесие миров. — Никакой магии при свидетелях. Никаких превращений. Никаких разговоров с духами вслух — Угги, про себя можно, духи не обидятся. Никаких призывов элементалей, даже если очень захочется, даже если элементаль сам напросится. Этот мир живёт без магии и прекрасно себя чувствует. Пусть так и продолжает. Если что-то пойдёт не так — амулет связи. Но учтите: я, скорее всего, буду занят. Или спать. Или искать очки.

— То есть рассчитывать на тебя не стоит, — подытожила Аларис.

— Я бы сформулировал иначе: рассчитывайте на себя, это надёжнее. — Кадгар улыбнулся и взмахнул рукой. Воздух перед ними вздрогнул, поплыл и раскрылся сияющей аркой. — Ну. Хорошего отпуска. И, ребята... — он помедлил. — Вы его заслужили. Правда.

Они шагнули в свет.

Первым, что обрушилось на Угги по ту сторону, был запах.

Не «ударил в нос» — именно обрушился, накрыл с головой, как тёплая волна. Шаман застыл, прикрыв глаза, и стал разбирать его на составляющие, как разбирал когда-то запахи трав для зелий. Море — солёное, живое, дышащее где-то внизу. Хвоя — но не северная, смолисто-суровая, а разогретая солнцем, сладковатая, почти пряная: можжевельник и сосна, чьи иглы плавились на жаре, отдавая воздуху всё, что накопили. Пыль — белая, известняковая, пахнущая самим летом. Что-то цветочное, густое, медовое — позже выяснилось, что это отцветающая глициния, свисавшая с чьего-то забора сиреневыми гроздьями. И поверх всего — что-то сладкое, тёплое, незнакомое, от чего рот наполнялся слюной, а душа — необъяснимым предвкушением.

— Инжир, — сказала Аларис, проследив его взгляд. Прямо у дороги, вцепившись корнями в подпорную стенку из дикого камня, рос кряжистый узловатый инжир, и его широкие листья отбрасывали на белую пыль резную тень. — Дерево такое. Плоды съедобные. Судя по путеводителю — «незабываемые».

— Судя по запаху — путеводитель не врёт, — сказал Угги и открыл глаза.

И увидел.

Портал вывел их на склон над бухтой, и весь мир лежал перед ними, как на ладони великана. Внизу, за кронами кипарисов — тёмных, строгих, вытянутых к небу, словно кто-то расставил по склону гигантские зелёные свечи, — сияло море. Оно не было чёрным, тут Кадгар не соврал. Оно было всех цветов сразу: у берега — прозрачно-изумрудное, дальше — бирюзовое, ещё дальше — глубокого, звучного синего цвета, а у самого горизонта сливалось с небом в дымчатую серебристую полосу, так что нельзя было сказать, где кончается вода и начинается воздух. По этой сини были рассыпаны солнечные блики — миллионы, миллиарды, целая казна бликов, и все они дрожали, перемигивались, жили.

А за спиной, когда они обернулись, стояла гора.

Она поднималась над побережьем отвесной серо-жемчужной стеной, и её зубчатая вершина — потом они узнают, что зубцы так и называются, зубцы Ай-Петри, — врезалась в безоблачное небо, как корона. Утреннее солнце подсвечивало скалы розовато-золотым, и по отвесным стенам плыли, цепляясь, последние клочья ночного тумана.

— Ух, — сказал Регар. Для Регара это была развёрнутая рецензия с высшей оценкой.

— Вот это да, — выдохнул Зин'джи.

И тут включились цикады.

Строго говоря, они стрекотали всё это время, но мозг, оглушённый красотой, регистрировал звук как общий фон. А теперь фон распался на тысячи отдельных сухих, звонких, неутомимых голосов, которые неслись отовсюду — из крон, из кустов, из травы, — сливаясь в сплошной звенящий занавес. Как будто само лето имело голос, и голос этот сообщал: жарко, хорошо, жарко, хорошо, жарко, хорошо-о-о...

— Что это? — Зин'джи завертел головой. — Кто это? Их миллион! Они нас окружили!

— Цикады, — Аларис уже листала путеводитель. — Насекомые. Безобидные. Стрекочут в жару.

— Все сразу?!

— Все сразу.

— И долго?

— Всё лето.

Зин'джи прислушался. Склонил голову набок. Прислушался ещё.

— А знаешь, — сказал он наконец, — мне нравится. Как будто маленькие барабанщики. Целая армия маленьких барабанщиков, и все играют «жизнь прекрасна». Клешня, тебе нравится?

Клешня, восседавший на его плече, издал серию медленных, задумчивых щелчков.

— Он говорит, что ритм рваный и дисциплины никакой, — перевёл тролль, — но для гражданских — сойдёт.

Зин'джи уже скинул сандалии — те самые, которые Аларис заставила его надеть и которые он первые полчаса пытался использовать как метательное оружие, пока не убедился, что аэродинамика у них никудышная, — и теперь стоял босиком на прогретой гальке тропинки, зарываясь пальцами в мелкие камешки и жмурясь, как кот.

— Оно тёплое! — сообщил он миру. — Всё тёплое! Камни тёплые! Воздух тёплый! Даже ветер тёплый! Даже...

— Заткнись, — ласково сказала Аларис, — ты пугаешь местных птиц.

Птицы — крупные, белые, нахальные чайки с жёлтыми клювами и выражением глубокого цинизма на лицах, если у чаек бывают лица, то у этих — были, причём такие, с которыми хорошо давать в долг под грабительские проценты — действительно изучали компанию с профессиональным интересом. Одна, особенно наглая, снизилась, сделала круг над Клешнёй, прикидывая, и даже вышла на боевой заход — но в последний момент разглядела шарф, надпись на шарфе и взгляд его владельца, после чего заложила такой вираж, что чуть не врезалась в кипарис.

— Мудрое решение, — прощёлкал Клешня ей вслед. — Передай остальным.

Чайка, судя по возмущённому крику с безопасной высоты, передала. В вольном пересказе и с добавлениями.

Тропинка, вильнув между кипарисами, вывела их на улочку — узкую, кривую, мощённую местами асфальтом, местами бетоном, а местами исключительно оптимизмом. Улочка карабкалась вверх, к посёлку, зажатая между каменными заборами, из-за которых свешивались виноградные лозы, ветки алычи, усыпанные жёлтыми плодами, и уже знакомая глициния. Из-за одного забора тянуло дымком и жарящимся мясом, и Регар сбился с шага.

— Потом, — сказала Аларис.

— Я ничего не говорил.

— Ты остановился и втянул воздух с такой силой, что у меня волосы к тебе понесло. Потом.

Первыми встречными оказались пара пенсионеров с болонкой. Болонка была белая, стриженая и явно считала себя вершиной пищевой цепочки. Пенсионеры уставились на процессию — рыжая дама в льняном платье, бородатый шкаф в футболке, солидный дядька с сачком, парень с ирокезом и крабом на плече — с тем непередаваемым выражением, с которым местные жители всех курортов мира смотрят на туристов: смесью любопытства, снисхождения и профессиональной оценки платёжеспособности.

— Молодые люди! — окликнула их старушка. Голос у неё был звонкий, командирский; таким голосом хорошо строить внуков и торговаться на рынке. — А это что у вас за зверь? Живой, что ли?

Клешня мгновенно замер в позе «я — статуя, не обращайте внимания, тут вообще никого нет». Поза была отработана до совершенства ещё в Нордсколе, где она называлась «тактическое окаменение» и однажды спасла ему жизнь при встрече с очень голодным вороном.

— Это арт-объект, — не моргнув глазом, сообщила Аларис. — Современное искусство. Инсталляция называется «Краб в шарфе как символ бренности бытия». Мы везём его на фестиваль.

— На фестиваль? — старушка задумалась, пожевала губами. — А-а, это, наверно, в Ялту. Там вечно что-то такое... этакое. В прошлом годе, помню, привозили железного коня из ложек. Из ложек, представляете! Столовых! Я говорю деду: Вась, это ж сколько ложек перевели, а он говорит: молчи, Зина, это искусство, нам не понять. — Она прищурилась на Клешню. — А он не кусается?

— Только если его неправильно интерпретировать, — веско сказал Зин'джи.

Старушка уважительно покивала — ответ явно вписывался в её представления о современном искусстве — и пошла дальше, а болонка ещё долго оглядывалась и тявкала. Клешня, выждав дистанцию, показал ей вслед клешню. Болонка поперхнулась тявканьем и перешла на рысь догоняя пенсионеров.

— Клешня! — укоризненно сказала Аларис.

— Он говорит, это была невербальная культурная коммуникация, — перевёл Зин'джи.

— Скажи ему, что если он будет невербально культурно коммуницировать с каждой собакой на полуострове, у нас неделя уйдёт только на извинения.

Гостевой дом «У тёти Вали» обнаружился в конце улочки — уютное двухэтажное здание белого камня, до второго этажа оплетённое виноградной лозой, такой старой и мощной, что было непонятно, лоза держится за дом или дом — за лозу. Над крыльцом висела табличка, написанная от руки, с завитушками: «Гостевой домъ "У тёти Вали". Мест нет». Ниже, другим почерком, было приписано: «Для хороших людей — места есть».

Хозяйка выкатилась им навстречу раньше, чем они успели постучать, — полная женщина в цветастом халате и переднике, с руками, которые всё в жизни делали сами и делали хорошо, и с голосом, который было слышно, вероятно, в Ялте.

— Ой, а я вас ждала-ждала! — затараторила она, вытирая руки о передник и одновременно окидывая гостей одним цепким хозяйским взглядом — таким, который за полсекунды определяет, кто будет есть добавку, кто будет курить на балконе, а за кем надо приглядывать, чтоб не таскал полотенца на пляж. — Мне этот ваш звонил, как его... волшебник!

Компания дружно окаменела.

— Ну, я так его зову, — пояснила тётя Валя, ничего не заметив. — Голос такой... бархатный, обходительный, и говорит красиво, как по книжке. И заплатил вперёд, за всё, ещё и сверху накинул — сказал, «на непредвиденные обстоятельства». Я говорю: какие ж обстоятельства? А он смеётся: с этими, говорит, ребятами — любые. Ну не волшебник ли? Сказал: приедут четверо взрослых и краб. Я, честно, думала, шутит. А краб-то — вот он! Живой!

— Арт-объект, — хором сказали все четверо.

— Арт-объект, — покладисто согласилась тётя Валя тоном человека, повидавшего за тридцать лет курортного сезона такое, что говорящим крабом её можно было разве что развлечь. — Ну, арт так арт. Проходите, чего на пороге-то. Комнаты на втором этаже, три штуки, как заказывали. Полотенца в шкафу, ключи в дверях, море — вон туда вниз, минут семь, если не бегом. Завтрак в восемь. Ужин в семь. Кто опоздает — разогрею, но ворчать буду. Это входит в стоимость.

— Ворчание? — уточнил Регар.

— Забота, — поправила тётя Валя. — Ворчание — это так, упаковка. — Она вдруг наклонилась к Клешне, разглядывая его с неподдельным интересом. — Ишь ты, и шарфик. С пальмами. Красавец. Ему, может, тазик надо? С водичкой морской? У меня есть, эмалированный, я в нём раньше вишню на компот мыла, а теперь он без дела стоит.

Наступила тишина. Клешня Судьбы, ветеран Аргуса, гроза орлов, пока ещё будущая, но он-то об этом уже догадывался, медленно повернулся к тёте Вале всем корпусом и издал длинную, прочувствованную серию щелчков.

— Он говорит... — Зин'джи прокашлялся. Голос у него подозрительно дрогнул. — Он говорит, что вы — первый человек в двух мирах... в смысле, в двух... в общем, первый человек на его памяти, который сам, без напоминаний, предложил ему тазик. И что это — уважение. Настоящее. И что он этого не забудет.

— Скажи ему — на здоровье, — серьёзно ответила тётя Валя, у которой, похоже, был твёрдый жизненный принцип: не удивляться ничему, что можно накормить. — Вода с вечера, отстоянная, я с пляжа в канистре ношу, для рассады. Рассаде не убудет.

Так Клешня Судьбы обрёл тазик, а компания — дом на неделю.

Комнаты оказались простыми и чистыми: беленые стены, скрипучие, но крепкие кровати с горами подушек, накрахмаленные до хруста наволочки, на стенах — выцветшие акварельки с морем, на подоконниках — герань в жестяных банках из-под кофе. Пахло свежим бельём, солнцем и — отовсюду, из каждой щели — морем.

Угги вышел на общий балкон, увитый виноградом так густо, что солнце пробивалось сквозь листву зелёными пятнами, и облокотился на тёплые перила. Внизу лежала Алупка: черепичные крыши, кривые улочки, кипарисы, чья-то сохнущая на верёвке тельняшка, — а дальше, за крышами, во всю ширину мира — море. Слышно было, как где-то внизу играет радио, как переругиваются чайки, как тётя Валя во дворе гремит тем самым тазиком, как Зин'джи в комнате прыгает на кровати, проверяя её «на боевую пригодность», и как Аларис велит ему прекратить, пока он не проверил на боевую пригодность потолок.

Шаман стоял и слушал. Впервые за очень, очень долгое время ни один из звуков мира не требовал от него ничего. Не звал в бой, не предупреждал об опасности, не молил о спасении. Мир просто жил — гремел тазиком, стрекотал цикадами, пах инжиром — и приглашал пожить рядом.

— Странное чувство, да? — Аларис неслышно встала рядом, положив руки на перила. В вечернем полумраке балкона, она смотрелась потрясающе — и глядела на то же море тем же удивлённым взглядом.

— Какое?

— Когда ничего не надо. Я всё жду, что сейчас что-нибудь начнётся. Прислушиваюсь. Проверяю периметр. Дважды поймала себя на том, что просчитываю пути отхода из спальни. Их четыре, если что.

— Три, — сказал Угги. — Окно на север выходит на курятник. Ты не захочешь отходить через курятник.

— Ты тоже просчитывал! — она рассмеялась — легко, звонко, и от этого смеха у шамана что-то тёплое повернулось в груди.

— Привычка. — Он помолчал. — Кадгар знал, что делал. Нельзя разучиться воевать. Но можно, наверное, вспомнить, зачем это всё было. Ради чего.

Аларис не ответила. Они стояли рядом и смотрели, как солнце опускается к воде, как море из синего становится лиловым, потом расплавленно-золотым по дорожке, потом пепельно-розовым. Как в посёлке одно за другим зажигаются окна. Как первая звезда — крупная, дрожащая — проступает над зубцами Ай-Петри, будто гора надела серьгу.

Снизу, со двора, потянуло жареной рыбой, укропом и молодой картошкой. Голос тёти Вали, перекрывая цикад, сообщил окрестностям:

— Ужина-ать! Кто не успел — тот ворчание слушает стоя!

— Пойдём, — сказала Аларис. — Отпуск, я так понимаю, начинается с ужина.

— Отпуск, — сказал Угги, пробуя слово на вкус ещё раз.

И на этот раз оно легло на язык правильно. Как спелый инжир.

Часть вторая: «День первый. Алупка, пляж и первое купание, или Как Регар воевал с шезлонгом, тролль постигал науку блинчиков, а краб основал империю, не вставая с камня»

Угги проснулся на рассвете.

Не потому, что хотел, — просто тело, десятилетиями жившее по закону «кто проспал рассвет, тот проспал нападение», отказывалось верить в отпуск с первого раза. Оно распахнуло глаза шамана в четыре сорок утра, привело все системы в боевую готовность, доложило: «Периметр не проверен, обстановка неясна, вставай», — и очень удивилось, когда обстановка оказалась следующей: подушка, пахнущая солнцем, полоса жемчужного света на белёной стене, воркование горлицы за окном и абсолютное, оглушительное отсутствие какой бы то ни было угрозы.

Угги полежал, прислушиваясь. Тело настаивало, что так не бывает. Он встал, вышел на балкон — доски пола ещё хранили ночную прохладу — и замер.

Море на рассвете было не таким, как вчера. Оно было гладким, как остывшее стекло, и цвета в нём стояли слоями, не смешиваясь: у горизонта — расплавленное золото с розовым, дальше — сирень, ещё ближе — нежный серо-голубой, и всё это медленно, торжественно светлело, как будто кто-то невидимый прибавлял фитиль в исполинской лампе. Над водой висела дымка, и сквозь неё далеко-далеко проступал силуэт корабля — крошечный, неподвижный, игрушечный. Цикады ещё спали. Вместо них работало море: мерный, глубокий, вечный шелест внизу, за крышами, — вдо-о-ох... выдох... вдо-о-ох... выдох...

Мир дышал. Угги поймал себя на том, что дышит с ним в такт.

— Не спится? — тётя Валя обнаружилась во дворе, среди грядок, с лейкой в руках. Голос она приглушила до состояния «слышно только в половине посёлка». — Оно и правильно. Рассвет — самое сладкое время. Туристы его просыпают, а зря. Море на рассвете — оно ж другое. Оно ещё ничьё.

— Ничьё, — повторил Угги, пробуя слово. Оно было точным.

— К обеду его разберут, — тётя Валя кивнула вниз, на пляж. — Полотенчико к полотенчику, не протолкнёшься. А сейчас — иди, окунись, пока оно ничьё. Полотенце на верёвке возьми, синее. И это... — она прищурилась. — Барахтаться-то умеешь? А то вон в том годе один такой умелец...

— Умею, — серьёзно сказал Угги. — Меня море любит.

— Ишь ты. — Тётя Валя посмотрела на него внимательно, как смотрят люди, которые за жизнь научились отличать похвальбу от правды, и увиденным осталась довольна. — Ну, раз любит — иди. Взаимность — дело хорошее.

Он спустился к воде по пустой улочке, мимо спящих котов на тёплых каменных заборах, коты провожали его одним приоткрытым глазом: свои проблемы, человек, у нас учёт снов, мимо запертых лотков с надписями «Пахлава» и «Экскурсии», через полосу остывшей за ночь гальки — и вошёл в море.

Оно приняло его сразу, без сопротивления — прохладное после ночи, шелковистое, невероятно прозрачное: на глубине в два своих роста Угги видел каждый камень на дне, каждую травинку водоросли, каждую серебристую мальковую стайку, брызнувшую в стороны. Он поплыл — сначала мощно, по привычке, как плывут, когда надо куда-то успеть, потом всё медленнее, потом лёг на спину и просто повис между небом и дном, раскинув руки.

Духи здешней воды были незнакомые. Тихие. Очень старые и очень спокойные — как деды, которые всё видели, всё пережили и теперь греют кости на завалинке. Они не заговаривали с чужаком, но и не гнали его; просто обтекали, разглядывали и, кажется, посмеивались в несуществующие бороды. «Отдыхай, — было в этом молчании. — Тут все отдыхают. Даже мы».

Угги плавал, пока солнце не оторвалось от горизонта окончательно, и вернулся к завтраку другим человеком. Точнее — тем же орком, но с очень человеческим выражением лица.

Завтрак у тёти Вали заслуживает отдельного абзаца, а честнее — отдельной оды, но одам в этой хронике не место, поэтому коротко: сырники. Гора сырников — румяных, толстых, с хрустящей корочкой и нежных внутри, со сметаной такой густоты, что ложка в ней стояла по стойке «смирно», и с абрикосовым вареньем, в котором плавали половинки абрикосов, похожие на маленькие солнца. К этому прилагался чай с чабрецом — «горный, сама собирала, на яйле, там чабрец правильный, злой» — и настоятельная рекомендация «есть, пока горячее, холодный сырник — это уже не сырник, а недоразумение».

Регар съел одиннадцать. Он честно пытался остановиться на восьми, но тётя Валя применила приём, против которого бессильны даже трёхсотлетние ветераны: молча подложила добавку и посмотрела. Взгляд говорил: «Обидишь». Регар не обидел.

— Я разгадал этот мир, — сообщил он, отваливаясь от стола. — Тут не воюют, потому что некогда. Тут всё время едят.

— План на день, — Аларис развернула путеводитель, придавив угол сахарницей. — Сегодня — акклиматизация.

— Это что? — насторожился Зин'джи.

— Это по-научному «пляж». Организм должен привыкнуть к климату. Солнцу, воде, режиму...

— То есть весь план — лежать у моря и ничего не делать?

— Именно.

— …И это считается делом?!

— В этом мире, — Аларис постучала пальцем по журналу «Курортный сезон», — это считается искусством. Тут даже статья есть: «Как правильно ничего не делать». На шесть страниц.

Зин'джи выхватил журнал, вперился в статью, шевеля губами, и по мере чтения лицо его вытягивалось.

— «Найдите свой внутренний покой»... «отпустите суету»... «позвольте себе просто быть»... Аларис, это не статья, это медитативные практики пандаренов, только без пандаренов! Нас готовили к этому десять лет, а тут этому учат в журнале между рекламой сланцев!

— Приспособились, — уважительно сказал Угги.

Но прежде пляжа предстоял поход за экипировкой, и вот тут-то отпуск впервые показал зубы.

Магазинчик прибрежной торговли — фанерный павильончик, снаружи по самую крышу увешанный надувными кругами, полотенцами с тиграми, панамами, масками для ныряния и чем-то неопознанным, но ярким — встретил их ароматом нагретой резины и продавщицей Люсей, женщиной с внешностью доброй тётушки и хваткой гоблинского банкира.

— Шортики? Есть шортики! А вам, мужчина, вот эти, семейные, с якорями — самый ходовой размер!.. Девушке — парео, вот, с дельфинами, налетайте, последнее!.. Молодой человек, а вам…

Люся окинула Зин'джи профессиональным взглядом, мгновенно вычислила в нём человека, у которого душа шире кошелька, и выложила на прилавок плавки. Ярко-жёлтые. Такой пронзительной жёлтости, что на них, кажется, можно было жарить яичницу без солнца.

— Хит сезона, — сказала Люся.

— Беру, — сказал Зин'джи.

— Не бери, — сказала Аларис.

— Поздно, — сказала Люся, и деньги уже исчезли, как исчезает мана у неопытного мага: непонятно куда, но безвозвратно.

К плавкам прилагалась панама. К панаме — сланцы. К сланцам Зин'джи попытался выторговать надувной круг в виде гигантского розового фламинго — «Аларис, ну ты посмотри на него, это же осадное орудие радости!» — но тут уже магичка встала насмерть, и фламинго остался сторожить павильон, провожая тролля скорбным целлулоидным взглядом.

Угги обзавёлся просторными шортами и футболкой, на которой было написано «Крым — это сила». Надпись ему понравилась идейно: коротко, честно, по-оркски. Аларис выбрала лёгкий сарафан и соломенную шляпу с такими полями, что под ними мог бы разбить лагерь небольшой элементаль воздуха вместе с семьёй и дальними родственниками.

С Регаром вышла заминка.

— Шорты, — сказала Аларис.

— Нет, — сказал Регар.

— Жара тридцать два градуса.

— Я стоял в лаве. По колено. Дважды.

— В лаве ты стоял в доспехах, а тут дресс-код другой!

— Вот именно, — отрезал ветеран. — Доспехи — можно. Голые колени — нельзя. Мужчина моих лет с голыми коленями — это подрыв авторитета. Враги увидят колени — перестанут бояться.

— Какие враги, Регар?! Тут нет врагов!

— Враги, — веско сказал Регар, — есть всегда. Просто иногда они ещё об этом не знают.

Сошлись на компромиссе: лёгкие полотняные брюки, рубашка с коротким рукавом, «короткий рукав — это уже уступка, и немалая, зафиксируйте» и кепка. В кепке, с трубкой и сачком-молотом Регар приобрёл законченный вид отставного боцмана, вышедшего на охоту за быстрыми ракушками, и Люся, провожая его взглядом, сказала с уважением:

— Основательный мужчина. Сразу видно — с прошлым.

Она даже не представляла, насколько.

Пляж открылся им сразу за поворотом набережной тропы — и открылся весь целиком: полоса серой и белой гальки в обрамлении скал, вода немыслимой, открыточной прозрачности, буны, уходящие в море бетонными гребёнками, и надо всем этим — гора, зубцы, небо. Народу в этот час было ещё немного: самые опытные занимали места под тентами, самые закалённые уже блестели мокрыми спинами у кромки.

И тут выяснилось, что галька — это не просто камешки.

Галька — это философия. Это миллионы окатанных морем голышей всех цветов серого, белого, зелёного и винно-красного, каждый — отполирован до бархатной гладкости тысячелетним терпением воды. По ней больно ходить босиком первые три минуты и удивительно приятно — всю оставшуюся жизнь. Она хранит тепло, как хороший очаг. Она шуршит под волной особым, ни на что не похожим звуком — будто море неторопливо пересыпает из ладони в ладонь свою мелкую казну и пересчитывает, всё ли на месте.

Зин'джи влюбился в неё мгновенно и навсегда.

— Они все разные! — он сидел на корточках и перебирал камешки с азартом гнома, дорвавшегося до россыпи самоцветов. — Смотрите! Этот — с полоской! А этот — с дыркой! Аларис, если камень с дыркой — это же артефакт?

— Это куриный бог, — Аларис сверилась с путеводителем. — Местное поверье: камень со сквозной дыркой приносит удачу. Его вешают на шнурок и носят.

— Поверье, — хмыкнул Регар, устраиваясь в тени.

— Между прочим, — Аларис задумчиво повертела камешек, посмотрела сквозь дырку на солнце, — остаточные эманации в нём действительно есть. Слабые, фоновые, но структурированные. Вода веками крутила его в одном энергетическом узле... Хм. Любопытно. Надо будет взять образцы...

— Аларис.

— Для науки!

— Аларис. Мы. На. Пляже.

— Наука не знает выходных, — с достоинством сказала магичка, но блокнот убрала. На две минуты. Потом достала снова, потому что мимо проплыла медуза, а медуз она раньше видела только в бестиариях, и там они выглядели значительно менее... желейно.

Медуза — прозрачный, чуть сиреневатый купол размером с блюдце — колыхалась у берега с видом существа, которому некуда спешить последние пятьсот миллионов лет. Зин'джи навис над водой, разглядывая.

— Оно живое? Оно думает? О чём можно думать, если ты — желе?

— О вечном, — сказал Угги. — Больше не о чем.

Клешня, спущенный с плеча, продефилировал к воде, смерил медузу взглядом профессионала, оценивающего новобранца, и вынес вердикт коротким щелчком.

— Он говорит: «Не боец», — перевёл Зин'джи.

Медуза, не подозревая о разжаловании, уплыла думать о вечном дальше.

А дальше случился шезлонг.

Регар, разморённый теплом и одиннадцатью сырниками, решил, что тень тента — это хорошо, но тень тента плюс лежак — лучше. Лежак — раскладной, полосатый, из тех, что стоят вдоль всех пляжей мира и ждут свою жертву, — встретил ветерана сложенным. Регар осмотрел конструкцию. Конструкция притворилась простой.

Первая попытка разложить её закончилась тем, что лежак сложился. Вторая — тем, что он сложился вместе с Регаром. Третья — тем, что Регар применил захват, лежак ответил контрприёмом, и несколько секунд на пляже наблюдалась схватка, в которой опытный глаз распознал бы элементы борьбы, осадного дела и экзорцизма.

— Помочь? — вежливо спросил Угги.

— Отставить, — прохрипел Регар из недр конструкции. — Я почти понял его тактику.

— Он тебя почти понял тоже, — заметила Аларис. — Вон, за ногу уже взял.

На шум подошёл сосед по пляжу — загорелый до цвета хорошей меди дедок в выцветшей панаме, из тех вечных пляжных старожилов, что приходят к морю в семь и уходят в семь, а в промежутке решают кроссворды и мировые проблемы. Он молча взял лежак у Регара, что-то нажал, куда-то повернул — конструкция послушно разложилась и легла у его ног, как выдрессированная.

— Тут секрет, — доверительно сказал дедок. — Вот эту хреновину — от себя, а эту — на себя. А ты наоборот делал. Все поначалу наоборот делают.

— Военная хитрость, — мрачно сказал Регар, укладываясь. — Уважаю.

— А то, — согласился дедок и ушёл к своему кроссворду, бросив через плечо: — Слово из пяти букв, «древнее оружие ближнего боя», вторая «о»?

— Копьё, — не задумываясь, ответил Регар.

— Подходит! — обрадовался дедок. — Грамотный. Сразу видно — с прошлым.

Так у Регара появился первый в этом мире друг. Звали его дядя Толя, и до заката они успели совместно решить кроссворд, обсудить погоду, осудить молодёжь, обе стороны вложили в осуждение больше нежности, чем строгости и найти консенсус по вопросу «раньше было лучше», единогласно, при одном воздержавшемся лежаке.

Клешня тем временем закладывал основы империи.

Началось всё невинно: краб устроился на плоском камне у кромки воды — панцирем к солнцу, шарфом по ветру — и погрузился в то состояние, которое сам называл «стратегической медитацией», а Зин'джи — «дрыхнет с открытыми глазами». Первый местный крабик — мелкий, зелёный, размером с монету — вылез из-под камня минут через десять. Он долго изучал пришельца: сначала издали, потом сбоку, потом с очень безопасной дистанции сзади. Пришелец был огромен. Пришелец был неподвижен. Пришелец был в шарфе — а этого местная крабья цивилизация не видела вообще никогда, и потрясение её было сравнимо разве что с явлением кометы.

Крабик сбегал под камень. Посовещался. Вернулся с подкреплением: теперь их было трое, и средний нёс в клешне кусочек водоросли.

Дальнейшее Зин'джи наблюдал, забыв про недоеденную кукурузу, о кукурузе — чуть ниже, она того стоит.

Делегация приблизилась. Замерла. Средний крабик положил водоросль на камень перед Клешнёй — движением, в котором при желании читался вассальный поклон, — и вся троица бочком-бочком ретировалась на дистанцию почтительного наблюдения.

Клешня открыл один глаз. Осмотрел подношение. Принял — неспешным, царственным движением, каким принимают дань владыки, у которых этих даней — девять сундуков и три пещеры.

Через час у камня лежали: четыре водоросли, крошка ракушки, дохлый рачок, после инспекции отклонён и возвращён дарителю с примечанием, перламутровая створка мидии и — жемчужина коллекции — обкатанное морем зелёное стёклышко, которое приволокли сразу вчетвером.

— Он строит империю, — прокомментировал Зин'джи, дожёвывая кукурузу. — Говорит, что к концу недели у него будет личная армия, флот и налоговая система.

— Только пусть не начинает войну с чайками, — предупредила Аларис, не поднимая полей шляпы. — Чайки здесь наглые. Победят числом.

— Он говорит, что войну не начинают. Войну выигрывают ещё до начала. А чайки, говорит, уже проиграли, просто им пока не сообщили.

— Ты его в Академию не отдавал? На кафедру стратегии?

— Отдавал. Не взяли. Сказали — преподавателям страшно.

Про кукурузу.

Кукуруза явилась на пляж сама — в лице тёти в белом фартуке и с ведром, укутанным одеялом, чей голос был поставлен лучше, чем у иных полковых глашатаев:

— Кукуруза-а! Горячая кукуруза-а! Пахлава медовая! Трубочки со сгущёнкой-о-ой!

Голос летел над пляжем, отражался от скал и производил в рядах отдыхающих то же действие, что боевой рог — в рядах ополчения: люди приподнимались, шарили в поисках денег и вставали под знамёна.

Компания пала в полном составе. Кукуруза — горячая, крупнозернистая, щедро натёртая солью — оказалась именно тем, чем должна быть еда, съеденная у моря руками: простой, обжигающей и почему-то в сто раз вкуснее любой еды, съеденной за столом. Пахлава — слоёная, тягучая от мёда, с орехами — сразила Регара наповал; он съел три и посмотрел на тётю с ведром взглядом, которым смотрят на полководца, только что показавшего тебе новую тактику.

— Как? — спросил он, потрясая пахлавой. — Как — это?!

— Секрет, — гордо сказала тётя. — Свекровкин рецепт. Она с меня за него семь лет характер выдерживала. Выдержала — отдала.

— Достойная плата, — признал Регар.

А потом было мороженое. Ларёк с мороженым стоял у самого схода на пляж, и Аларис, движимая педагогическими соображениями, купила всем по стаканчику пломбира с персиковым джемом.

Регар посмотрел на стаканчик с подозрением.

— Это которое холодное? Как в Нордсколе?

— Это которое вкусное, — поправил Угги. — Ешь, пока не потекло.

Регар попробовал. Замер. Посмотрел на ложечку. Потом на море. Потом снова на ложечку — так, будто она только что сказала ему что-то важное о жизни, и он теперь обязан это осмыслить.

— Триста лет, — произнёс он наконец глухо. — Триста лет я считал, что холодное — это враг. Лёд — враг. Мороз — враг. Всё, что холодное, хочет тебя убить. — Он зачерпнул ещё. — А оно, оказывается, вот как умеет.

— Мир сложнее, чем кажется, — философски сказал Зин'джи, у которого пломбир уже тёк по локтю, что тролля ничуть не смущало: локоть тоже был его, и локтю тоже было вкусно.

— Мир, — Регар доскрёб стаканчик и посмотрел на дно с лёгкой печалью расставания, — надо было изучать с этой стороны. А мы всё с той.

Купание вышло отдельной сагой, и у каждого — своей.

Угги вошёл в воду как домой: море к полудню прогрелось, стало ласковым, игривым, било в грудь короткой волной — и шаман поплыл к дальним скалам размашисто и мощно, распугивая мальков и вызывая у отдыхающих на бунах уважительные комментарии: «Во мужик даёт... морж, наверно... или этот, триатлонист».

Аларис плавала поодаль — неторопливо, красиво, экономными движениями человека, который всё в жизни делает точно. В какой-то момент она перевернулась на спину, раскинула руки, и рыжие волосы разметались по воде огненным веером. Личина личиной, но есть вещи, которые не спрячешь ни под какой иллюзией: то, как человек затихает, когда ему хорошо. Угги, вынырнув неподалёку, засмотрелся.

— Ты красивая, — сказал он, подплывая.

— Я знаю, — ответила она с закрытыми глазами, но в голосе не было обычной брони из иронии. Волна качнула обоих — мягко, как качают колыбель. — Но всё равно спасибо. Тут... хорошо говорится, да? На воде. Как будто всё лишнее на берегу осталось. С полотенцами.

— Духи здешние говорят — вода старая. Мудрая. При ней не врут.

— Передай духам, — Аларис приоткрыла один глаз, и в нём плясало солнце, — что за «красивая» я не в претензии. Пусть заносят в протокол.

Зин'джи тем временем осваивал берег — и берег осваивал его. Тролль обнаружил, что если плоский камешек метнуть особым образом, он скачет по воде, и это открытие перевернуло его картину мира примерно так же, как Регару — пломбир.

— ОН ПРЫГАЕТ! — возвестил Зин'джи окрестностям. — КАМЕНЬ! ПО ВОДЕ! ПРЫГАЕТ!

— Это блинчики, — снисходительно сообщил стоявший рядом мальчик лет восьми, серьёзный, конопатый, в сползающей маске для ныряния. — Ты чё, блинчики не пускал никогда?

— У нас, — Зин'джи мгновенно выкрутился, — камни были неподходящие. Тяжёлые. С рунами.

— С чем?

— С узорами.

— А-а, — мальчик кивнул: с узорами — это уважительная причина. — Смотри, надо плоский, и вот так, снизу, и чтоб крутился. У меня рекорд — семь.

Через двадцать минут вокруг тролля стояла школа юных камнеметателей из шести человек, и Зин'джи, у которого глазомер и кисть были поставлены лучшими метателями копий двух континентов, показывал технику: «Ниже стойка! Камень — продолжение руки! Не бросай — отпускай!» Камешки скакали по воде — четыре, пять, шесть... На девяти подпрыгиваниях школа взвыла от восторга, на одиннадцати — притихла в священном трепете, а серьёзный конопатый мальчик посмотрел на Зин'джи снизу вверх и спросил с надеждой:

— Дядь, а ты завтра придёшь?

И Зин'джи, гроза джунглей, ужас Нордскола, тролль, чьим именем... ну ладно, чьим именем пока ничего не называли, но всё было впереди, — вдруг ощутил в груди что-то такое тёплое и непривычное, что смог только кивнуть.

— Приду. Отрабатывать подкрутку. У тебя запястье зажато, а так — талант.

А потом день, ласковый и ленивый, в одну секунду показал, что море — не только парное молоко и блинчики.

Крик долетел с дальней буны — женский, высокий, на той ноте, которую ни с чем не спутаешь: так кричат не от испуга, а от беды. Женщина стояла у края и указывала в море, где метрах в ста от берега мелькала среди волн голова — мелькала неправильно, рывками, то исчезая, то появляясь. Парень лет двадцати. Течение, огибавшее буну, тащило его на глубину, а он, уже наглотавшийся, тратил последние силы на панику — худшую из трат.

Дальше время сделало то, что делало всегда в такие минуты: разложилось для Угги на отдельные прозрачные слои. Вот спасатель на вышке вскакивает, хватает свисток. Вот второй бежит к лодке — лодка далеко, секунд сорок, сорок пять. Вот волна накрывает голову парня, и она не показывается — раз-два-три — слишком долго...

Шаман вошёл в воду с ходу, без брызг, как входит брошенный нож, — и поплыл.

Он не думал о том, что гребки его быстрее человеческих настолько, что с берега это выглядит неправдоподобно. Не думал о личине, о конспирации, о Кадгаре. В нём вообще не было сейчас мыслей — только древняя, ясная, шаманья прямота: там гаснет жизнь, а ты рядом, значит — вперёд, остальное потом.

Парня он взял грамотно — сзади, под руки, лицом вверх, — коротко рыкнув в ухо: «Дыши. Держу», — и это «держу» было сказано так, что паника, бившаяся в парне, как рыба, просто закончилась. Есть голоса, которым тело верит раньше разума. К берегу Угги шёл размеренно, наискось к течению, и вода — старая, мудрая, при которой не врут — расступалась перед ними чуть охотнее, чем положено воде. Совсем чуть-чуть. В пределах статистической погрешности. Духи умеют быть деликатными.

На гальке уже ждали: спасатели, толпа, чья-то мама с полотенцем, дядя Толя с кроссвордом наперевес. Парня — бледного, кашляющего, живого — усадили, укутали, сунули воды. Медик щупал пульс. Толпа гудела. Спасатель — молодой, взмокший, злой на себя за те сорок секунд до лодки — тряс Угги руку обеими руками:

— Ну ты даёшь!.. Я такого кроля вообще не видел! Ты кто, спортсмен? Пловец? Сборная?

— Ша... — начал Угги и поймал взгляд Аларис.

Взгляд был из тех, которыми останавливают заклинания на полуслове.

— ...хматист, — закончил шаман. — Шахматист. Любитель.

Повисла пауза. Спасатель моргнул. Посмотрел на плечи Угги. На море. Снова на плечи.

— Шахматист, — повторил он с глубоким сомнением.

— Плавание, — не моргнув, вступила подошедшая Аларис, — развивает стратегическое мышление. Доказано. Все сильнейшие гроссмейстеры плавают. Э-э... в межсезонье.

— Да? — спасатель поскрёб в затылке. — Ну... наверно. Вам виднее, вы люди учёные. — Он снова стиснул руку Угги. — Короче, спасибо, брат. Если б не ты — я б не успел. Я такое не забываю. Будешь на пляже — зонт, лежак, что хочешь — всё твоё.

— Лежак, — раздался из-под тента голос Регара, — берём. Но пусть покажет, где у него «от себя», а где «на себя».

Спасённый парень — звали его Димой, и был он из Воронежа, приехал вчера, полез плавать за буну «ну а чё, я ж нормально плаваю» — вечером разыскал их на набережной, смущённый и торжественный, с бутылкой массандровского портвейна и заготовленной речью, которая на втором слове рассыпалась в простое: «Мужик... спасибо. Мамка сказала — найди и в ноги поклонись, но ты вроде не из тех, кому в ноги, так что вот. Портвейн. Он хороший, мне продавщица поклялась».

— Из каких — «не из тех»? — поинтересовался Угги, принимая бутылку.

— Ну... — Дима замялся, подбирая слова. — Настоящие которые. Настоящим — не кланяются. С ними здороваются.

И протянул руку. Угги пожал её осторожно, как всё хрупкое, и подумал, что за фразу «настоящим — не кланяются, с ними здороваются» этому миру можно простить даже жёлтые плавки Зин'джи.

Вечер спустился на Алупку так, как умеет спускаться только южный вечер: без сумерек, почти без предупреждения — просто воздух стал золотым, потом сиреневым, потом густо-синим, и в этой синеве разом зажглись огни набережной, засветились окна кафе, а цикады передали смену сверчкам, и звон стал ниже, бархатнее, ночнее.

Кафе они выбрали по методу Регара — «где местные сидят, там и вкусно» — и метод не подвёл: маленькая терраса над самой водой, клеёнчатые скатерти, гирлянда из лампочек, запах жареной рыбы и чеснока, а внизу, под настилом, — море, ворочающееся в темноте, невидимое и огромное, обозначающее себя только звуком и свежестью.

Заказали мидий в чесночном соусе — их принесли горой, в чёрных приоткрытых створках, исходящих паром, — жареную барабульку, помидоры, разваленные крупными ломтями и посыпанные солью и базиликом, тёплый лаваш и кувшин местного вина. Вино было молодое, темно-рубиновое, пахло вишней и чем-то южным, солнечным.

Регар отпил с недоверием ветерана, которого жизнь учила, что всё незнакомое сперва проверяют на пленных. Отпил второй раз — задумчиво. На третьем глотке лицо его разгладилось, и он вынес вердикт:

— Годится. Не эль, конечно. Но и жизнь тут — не Нордскол.

Клешня, получивший персональную порцию барабульки на отдельном блюдце, официантка, девушка с русой косой, поставила блюдце перед «арт-объектом» без единого вопроса — за смену она видала и не такое, блаженствовал. Шарф он аккуратно откинул за спину, чтобы не закапать: произведение искусства обязано следить за собой.

Говорили — обо всём и ни о чём, как говорят только очень уставшие люди, которым наконец-то никуда не надо. О том, что галька лучше песка, четыре голоса «за», Клешня воздержался: у него с галькой были теперь имущественные отношения. О том, что дядя Толя обещал завтра принести Регару «кроссворд посложнее и семечек». О том, что серьёзного конопатого мальчика зовут Севка и у него действительно талант, зажатое запястье и мечта — одиннадцать блинчиков, как у дяди с ирокезом.

— Один день, — сказал Зин'джи, глядя на гирлянду лампочек, в которой путались мотыльки. — Всего один день прошёл. А ощущение — будто неделю прожили. Хорошую неделю. Почему так?

— Потому что время меряется не часами, а впечатлениями, — отозвалась Аларис. — В бою час — как миг. В отпуске день — как жизнь. Маленькая, но целая.

— А что завтра? — Угги подлил всем вина.

— Завтра, — Аларис раскрыла путеводитель на заложенной странице, и в свете гирлянды блеснули её очки, — Воронцовский парк и дворец. Кадгар поставил там два крестика и приписку: «Львы! Обязательно львы!» Понятия не имею, что он имел в виду, но заинтригована. А потом... — она сделала паузу, и пауза была профессиональная, актёрская, — канатная дорога на Ай-Петри. Кабинка. Трос. Высота — почти километр над уровнем моря.

Стало тихо. Даже сверчки, кажется, прислушались.

— Канатная… дорога, — раздельно произнёс Зин'джи. — Это когда людей вешают на верёвку и запускают над пропастью?

— На трос. И не запускают, а плавно везут.

— Над пропастью.

— Над живописным склоном.

— Который заканчивается пропастью!

— С которой открывается изумительный вид, — невозмутимо закончила Аларис. — Написано: «одна из самых длинных безопорных канатных дорог в Европе». Это, между прочим, достопримечательность.

— «Безопорных», — Зин'джи побледнел так, что это было заметно даже под личиной и в темноте. — То есть она ещё и НИ НА ЧТО НЕ ОПИРАЕТСЯ?!

— На физику, — сказала Аларис.

— Я не доверяю физике! Я её не знаю! Как можно доверять тому, кого не знаешь?!

— Ты мне доверяешь.

— Я тебя десять лет знаю! А физику — со вчерашнего журнала!

Клешня оторвался от барабульки и издал короткую щёлкающую тираду.

— Он говорит, — обречённо перевёл Зин'джи, — что желает на канатку. Что наверху, по данным его разведки, — он допросил двух местных крабов, у них двоюродная чайка бывала, — есть кафе, а где кафе, там рыба. И что если я боюсь, он готов держать меня за палец. Клешнёй.

— Утешил, — пробормотал тролль и залпом допил вино.

Море внизу вздохнуло — длинно, сонно, — перекатило свою гальку, пересчитало казну и осталось довольно: всё на месте. День первый лежал в этой казне новеньким, блестящим, только что отчеканенным — и где-то там же, рядом, уже позвякивали, дожидаясь очереди, остальные шесть.

Часть третья «День второй. Воронцовский парк, лебединая дипломатия и шахматный конфуз, или Как Регар инспектировал Хаос, Аларис нашла подозрительный папоротник, а Клешня встретил единственного достойного соперника — и тот спал»

Утро второго дня началось со спора о кофе.

Точнее, сначала оно началось с запаха — запах вполз на второй этаж примерно в половине восьмого, просочился под двери и произвёл побудку эффективнее любого горна. Пахло горячим тестом, топлёным маслом, ванилью и чем-то тёмным, густым, будоражащим, чему компания пока не знала имени.

Имя обнаружилось внизу, на веранде, где тётя Валя колдовала — другого слова не подберёшь, и Аларис, профессионал, подтвердила бы — над медной туркой с длинной ручкой. В турке, поднимаясь шапкой и норовя сбежать, жил кофе.

— Главное — не дать ему уйти, — приговаривала тётя Валя, снимая турку с огня в последний, единственно верный миг. — Кофе — он как мужик: чуть недоглядела — сбежал, и пенки нет. А пенка — это душа. Без пенки — это не кофе, а разочарование в кружке.

Регар получил свою чашку — маленькую, белую, с золотым ободком, до смешного крошечную в его ладонях, — понюхал, отпил и завис.

Компания уже знала этот вид зависания. Так Регар выглядел вчера над пломбиром. Так он выглядел позавчера над сырниками. Мир ветерана, триста лет простоявший на трёх китах — «еда должна быть горячей», «враг должен быть битым» и «раньше было лучше», — трещал по швам третьи сутки подряд, и по швам этим лезло наружу что-то подозрительно похожее на счастье.

— Это варево, — произнёс он наконец, — бодрит лучше, чем отвар из скорпидных жал. И вкуснее. Хотя вкуснее скорпидных жал даже подмётка... Я хочу рецепт.

— Рецепт простой, — тётя Валя подлила ему ещё. — Вода, кофе, любовь и не отходить. Первые два продаются, третье наживное, а вот с четвёртым у людей беда: всё им отойти надо, всё у них дела. А кофе делов не терпит. Кофе терпит только внимание.

— Записываю, — серьёзно сказал Регар и действительно записал — на полях вчерашней газеты, между заметкой о фестивале арбузов и прогнозом погоды: «Кофе. Не отходить. Внимание». Строчкой ниже, подумав, добавил: «Похоже на караул».

К кофе прилагались оладьи — пышные, ноздреватые, стопкой, — и варенье из инжира: тёмно-янтарное, тягучее, с целыми плодами, которые прятались в нём, как самородки в породе. Зин'джи, добывший первый плод, поднял его на вилке к свету, полюбовался и изрёк:

— Если бы в Нордсколе кормили вот этим, война закончилась бы за неделю. Все просто отказались бы отвлекаться.

До Воронцовского парка от дома тёти Вали было десять минут неспешным шагом — и это были насыщенные десять минут, потому что Алупка утром жила своей утренней жизнью: гремели бидоны у молочницы, у магазина степенно здоровались и обсуждали давление, атмосферное и своё, причём между ними усматривалась связь, кот на заборе провожал прохожих взглядом ревизора, а из открытого окна доносились гаммы — кто-то маленький и несчастный отрабатывал их с упорством приговорённого, и каждая пятая нота была лишней, зато искренней.

А потом улочка нырнула под старые деревья — и город кончился.

Парк начался не воротами, не табличкой — тенью. Плотной, зелёной, многослойной тенью, в которой воздух был другим: прохладным, влажным, настоянным на хвое, самшите и вчерашнем поливе. Свет пробивался сквозь кроны отдельными косыми столбами, и в столбах танцевала золотая пыль. Где-то журчало — не для красоты, а по делу: вода в этом парке была всюду, она стекала каскадиками, отдыхала в прудах, шепталась в замшелых каменных желобах, проложенных ещё теми мастерами, которые знали, что сад без голоса воды — нем.

— Ого, — сказал Зин'джи, задрав голову.

Над ним стоял платан. Не дерево — явление природы: ствол в четыре обхвата, пятнистая, словно камуфляжная кора, крона, накрывавшая целую поляну. По самым скромным прикидкам, платан был старше всех присутствующих, вместе взятых, — а среди присутствующих, напомним, имелся трёхсотлетний Регар.

— Уважаю, — сказал Регар платану. Платан величаво промолчал, что было воспринято как взаимность.

Аларис пропала из виду через семь минут после входа.

Обнаружилась она в зарослях у ручья — на корточках, с блокнотом, с горящими глазами и с тем особым выражением лица, которое у магов-исследователей означает «не подходи, у меня научный экстаз».

— Вы посмотрите, — она ткнула карандашом в скромный папоротник, ничем, на взгляд неспециалиста, не отличавшийся от прочих скромных папоротников. — Листорасположение! Спиральный коэффициент! Такой рисунок вайи формируется только в местах устойчивого фонового поля. Я подобные видела в Луносвете, у источников... А вот, — карандаш метнулся к мху на валуне, — мох. Растёт строго по силовой линии. Строго! Мох не умеет врать, у него для этого недостаточно амбиций... Здесь определённо есть остаточные эманации. Слабые, древние, но упорядоченные. Что-то здесь было. Или есть. Или...

— Аларис, — мягко сказал Угги. — Ты обещала не колдовать.

— Я не колдую. Я исследую. Это принципиально разные процессы. Колдовство — это когда фаербол. А запись в блокнот — это наука. Наука разрешена конвенцией. Я проверяла: Кадгар запретил превращения, призывы и разговоры с духами вслух. Про блокнот не было ни слова. Юридически я чиста, как слеза дриады.

— Юридически, — согласился Угги. — А фактически ты сейчас водишь над мхом левой рукой, и у тебя пальцы светятся.

Аларис посмотрела на свою левую руку так, будто видела её впервые. Пальцы действительно источали слабое серебристое сияние — самое базовое, диагностическое, на автомате.

— ...Это статическое электричество, — сказала она с достоинством и спрятала руку за спину. — Сухой воздух. Идём смотреть лебедей.

Лебединое озеро лежало в нижней части парка — зеркальная гладь в оправе из плакучих ив, и по глади, как по подиуму, ходили лебеди.

Их было семеро: шесть белых и один чёрный, и чёрный держался с тем подчёркнутым достоинством, с каким держится меньшинство, твёрдо знающее себе цену. Лебеди принимали подношения от туристов — принимали снисходительно, по-королевски, всем видом давая понять, что делают одолжение и хлебу, и туристу, и в целом мирозданию.

Клешня, ссаженный на парапет, изучал их долго и молча. Глаза-стебельки двигались, как перископы. Наконец последовала серия щелчков — размеренная, аналитическая.

— Он говорит, — перевёл Зин'джи, — что лебеди — достойные противники. Осанка, дисциплина строя, контроль территории. Шея — считай, готовое копьё. Говорит, если бы они были размером с дракона, он бы уже разрабатывал тактику. А так — разрабатывает на всякий случай. В четверть силы.

— Передай ему, что лебеди — не драконы, — сказала Аларис. — И что тактику против водоплавающих в общественном парке разрабатывать запрещено. Конвенцией. Той же самой.

— Он спрашивает, есть ли в конвенции слово «лебедь».

— ...Нет.

— Тогда он юридически чист, как слеза дриады, — с удовольствием процитировал Зин'джи. — Он быстро учится, ты заметила?

Чёрный лебедь тем временем заметил краба. Изогнул шею. Приблизился — бесшумно, как ладья по чёрным клеткам. Два стратега уставились друг на друга через полосу воды: один в шарфе, другой в безупречном чёрном оперении, и в воздухе повисло то особое напряжение, которое возникает между двумя профессионалами, мгновенно опознавшими друг в друге профессионала.

Лебедь наклонил голову. Клешня приподнял клешню — не угрожая, обозначая.

Лебедь издал короткий гортанный звук и величественно отбыл. Клешня опустил клешню и защёлкал.

— Он говорит: «Ничья. По взаимному уважению», — перевёл Зин'джи. — И ещё говорит, что впервые за долгое время встретил птицу, с которой можно иметь дело. Чайки, говорит, после этого — просто крикливая пехота.

В кармане у Зин'джи тем временем подозрительно шуршало.

— Зин'джи, — не оборачиваясь, сказала Аларис. — Что у тебя в кармане?

— Ничего.

— Зин'джи.

— Хлеб! — сдался тролль. — Обыкновенный хлеб! Я взял за завтраком! Для установления дипломатических контактов!

— Кормить лебедей хлебом нельзя, тут табличка. Им вредно.

— А что можно?

Аларис сверилась с табличкой:

— Специальный корм. Продаётся вон в том киоске.

— То есть, — Зин'джи задумался, — у лебедей есть личный киоск. С персональным меню. В парке. У птиц. — Он посмотрел на чёрного лебедя с новым уважением. — Клешня, учись. Вот это я понимаю — империя. Даже ты пока только на тазик наработал.

Клешня оскорблённо щёлкнул, но взгляд, брошенный им на киоск, был взглядом существа, делающего далеко идущие выводы.

К дворцу вышли через Хаос.

Хаос — так, безо всяких смягчений, официально называлось нагромождение исполинских диабазовых глыб в верхней части парка: серо-зелёные глыбы размером с дом громоздились друг на друга в первозданном беспорядке, между ними вились дорожки и лестницы, а сверху всё это накрывали сосны, вцепившиеся корнями прямо в камень. Табличка сообщала: «Большой хаос».

Регар прочитал табличку. Посмотрел на глыбы. Снова на табличку.

— То есть это у них — хаос, — уточнил он.

— По-местному — да.

— Камни. Лежат. Никого не трогают. Который век. — Регар обошёл глыбу, похлопал её по замшелому боку, как хлопают по холке смирного коня. — Знали бы они, что такое настоящий хаос... Хотя нет, — он подумал, — пусть не знают. Пусть у них хаос будет вот такой. С дорожками. И с перилами.

С военной точки зрения Хаос ветерана восхитил. Следующие десять минут компания выслушивала лекцию о том, как здесь можно держать оборону силами одного отделения против полка, «вот тут — засадный расчёт, тут — камнемётная позиция, природная, заметьте, даже строить не надо, а вот в эту щель хорошо отступать, если что», пока Аларис не заметила кротко, что единственный противник, штурмующий эти позиции за последние сто лет, — экскурсионные группы, и обороняться от них бессмысленно: они берут числом.

А потом деревья расступились — и открылся дворец.

Он вырастал из парка так, словно не был построен, а был всегда: серо-зелёный, из того же диабаза, что и Хаос, — камень, добытый здесь же, на этих склонах, и оттого дворец не спорил с горой за спиной, а продолжал её. Зубчатые башни, стрельчатые окна, суровые северные стены — и всё это под южным солнцем, в обрамлении кипарисов и глициний, отчего строгость выходила не мрачной, а торжественной, как парадный мундир на празднике.

— Хорошая крепость, — одобрил Регар, окидывая фасад профессиональным взглядом. — Обзор отличный. Стены толстые. Камень местный — это грамотно, подвоза не надо. Я бы добавил ров с крокодилами, но в целом — солидно. Кто строил?

— Строили двадцать лет, — Аларис листала путеводитель. — Для генерал-губернатора. Это не крепость, Регар. Это дворец. Здесь жили люди, которые не ждали нападения. Они просто... жили. Принимали гостей. Слушали музыку. Смотрели на море.

— Двадцать лет строили дом, чтобы смотреть на море, — Регар покачал головой. — И никто за эти двадцать лет на них не напал?

— Никто.

— Странный мир, — сказал ветеран, и в голосе его, под привычным скепсисом, шевельнулось что-то похожее на зависть. Не к дворцу — к двадцати годам, за которые никто не напал.

Южный фасад развернул их представления о дворце на сто восемьдесят градусов: со стороны моря суровая северная готика вдруг превращалась в кружево — подковообразная ниша, резьба, тонкая вязь орнамента, будто здание, повернувшись к югу, сняло мундир и осталось в шелках. А от фасада к морю спускалась широкая парадная лестница, и на ней...

— ЛЬВЫ! — возвестил Зин'джи. — Аларис! Кадгаровы львы!

Львов было шесть — беломраморных, по трое с каждой стороны лестницы, и они рассказывали историю. Нижняя пара — спала, умиротворённо положив головы на лапы. Средняя — просыпалась, приподнимаясь, ещё сонная, но уже настороженная. Верхняя — бодрствовала, оскалившись, в полной боевой готовности.

— Это же... — Зин'джи забегал вдоль лестницы, от львов к львам, — это же боевое расписание! Смотрите! Внизу — отдыхающая смена, посередине — подъём по тревоге, наверху — караул! Кто ваял — тот в карауле стоял, отвечаю! Только в карауле можно так точно запомнить лицо того, кого разбудили!

Компания собралась у нижнего, спящего льва. Лев спал сто восемьдесят лет и намерен был продолжать: морда его выражала такой глубокий, такой безмятежный, такой выстраданный покой, что рядом с ним хотелось говорить шёпотом и уважать чужой сон.

Клешня взобрался на парапет рядом. Долго смотрел. Потом опустился на камень, подобрал лапки — и принял точно такую же позу: умиротворение, покой, полная боеготовность, отложенная до особого распоряжения.

Два ветерана — мраморный и панцирный — застыли рядом, и сходство было таким, что проходившая мимо экскурсия дала залп фотовспышек, а экскурсовод, ни на секунду не растерявшись, сообщила группе:

— А это — современная интерактивная инсталляция «Диалог эпох». Краб символизирует... э-э... бренность бытия.

— Откуда она знает название?! — шёпотом изумился Зин'джи.

— Вчерашняя старушка с болонкой, — так же шёпотом ответила Аларис. — Информация на юге распространяется быстрее света. Свет ещё думает, а тётя Зина уже рассказала.

Внутрь дворца пошли с экскурсией — и внутри пришлось держать себя в руках всерьёз.

Интерьеры обрушивали на неподготовленного гостя века чужой мирной жизни: дубовые панели, наборный паркет, по которому было совестно идти в сандалиях, камины резного камня, парадная столовая с деревянными балконами для музыкантов, «чтобы музыка была, а музыкантов видно не было» — Регар нашёл это тактически безупречным, зимний сад, где среди мраморных скульптур зеленели вековые фикусы и вился плющ.

Каждый держался как мог.

Зин'джи изо всех сил не задавал вопросов. Вопросы распирали его, как тесто квашню; у портрета сурового вельможи он продержался почти минуту, после чего всё-таки просочилось:

— А почему все на портретах такие сердитые?

— Портрет писали часами, — пояснила экскурсовод, дама строгая, но любящая своё дело. — Попробуйте посидеть неподвижно три часа — посмотрю я на вашу улыбку.

— Я как-то простоял в засаде девять часов, — сообщил Зин'джи. — В болоте. Улыбался.

— Зачем?! — не выдержала экскурсовод.

— Чтобы зубы блестели. Деморализует прот... — локоть Аларис прибыл вовремя, — ...противников по пейнтболу. Спортивная игра такая. Командная.

— А, — сказала экскурсовод и на всякий случай перешла к следующему залу.

В оружейном уголке Зин'джи навис над рыцарскими доспехами и страдал. Доспехи были прекрасны — вороненые, с чеканкой, — но безупречны, и это-то и мучило тролля.

— Где вмятины? — шептал он. — Где хоть одна честная боевая вмятина? Доспех без вмятин — это же... это же кастрюля с амбициями!

— Парадные, — шепнул в ответ Угги. — Для красоты.

— Доспехи. Для красоты. — Зин'джи помолчал, осмысляя. — Слушай, а ведь это, наверное, и есть счастье, да? Когда доспехи — для красоты. Когда они вообще ни разу не понадобились. Стоит такой доспех сто лет, пылится, и никто в него не лез, потому что незачем было... — Он ещё раз оглядел безупречную кирасу, и в голосе его насмешка неожиданно уступила чему-то тихому: — Хорошая судьба для доспеха. Я бы своему такой пожелал.

Аларис застряла в библиотеке. Библиотека была небольшой по меркам магических академий — но настоящей: тысячи корешков за стеклом, глобусы, тишина той особой плотности, какая бывает только там, где много читали. Магичка стояла у шкафов и водила взглядом по корешкам с выражением голодного, которого привели на пир и велели смотреть.

— Столько знаний, — вздохнула она. — И всё — про мир, которого я не знаю. История, которой я не учила. Науки, которых у нас нет... Знаешь, что самое обидное, Угги? У меня неделя. У них тут — тысячи книг. Это несправедливое соотношение.

— Возьми одну, — предложил Угги. — В лавке, не отсюда. Начни с одной.

— С какой?!

— С любой. Ты же сама говорила: любая дорога начинается с первого шага.

— Я говорила это про штурм Цитадели.

— А чем библиотека не цитадель? Стены — вон, из книг. Гарнизон — целые армии авторов. И штурмовать можно всю жизнь, — Угги улыбнулся, — и она не кончится.

Аларис посмотрела на него поверх очков — долгим взглядом, в котором аналитика боролась с чем-то куда менее рациональным.

— Иногда, — сказала она, — ты говоришь вещи, от которых мне хочется всё бросить и завести библиотеку. Прекрати. У меня научная карьера.

— Одно другому...

— Не мешает, знаю. В том и опасность.

А Угги замер перед витражом. Витраж был невелик, в боковой галерее, и изображал битву — условную, декоративную: кони, копья, знамёна, всё в цветном стекле, всё красиво. Солнце било сквозь него, и по каменному полу лежали алые, синие, золотые пятна.

— Прямо как в Оргриммаре, — прошептал шаман.

— Только без запаха гари, — так же тихо ответила подошедшая Аларис.

— В том и дело. — Угги смотрел, как пылинки танцуют в цветных лучах. — У них война — вот. Красивая. За стеклом. Ушла в узор, в сказку, в цветные пятна на полу. Дети под этим витражом в прятки, наверное, играли... Хотел бы я дожить до дня, когда наши войны станут витражами.

— Доживём, — сказала Аларис. Просто сказала, без пафоса, как говорят «завтра будет дождь» люди, которые умеют чувствовать погоду. И Угги, шаман, привыкший верить знамениям, решил поверить и этому.

Шахматы подстерегли их на выходе, на одной из полян, — гигантская доска, расчерченная на плитах, и фигуры по колено взрослому человеку: пешки — как бочонки, король — с гвардейской статью.

Зин'джи загорелся с расстояния в пятьдесят шагов.

— Шахматы! Гигантские! Это же... это же как обычные, только ходить можно ногами! Я играл в Пандарии! Давайте партию!

— Ты проиграл Клешне, — напомнил Угги.

— Он жульничал! У него восемь ног! Он думает всеми восемью!

— У тебя две, но проиграл почему-то ты.

— Ноги тут ни при чём!

— Вот и я о том же, — кивнул Угги, и Зин'джи потратил несколько секунд, осознавая, что сам себя загнал в тупик.

Пока он осознавал, к доске подошла семья: папа с фотоаппаратом, мама с путеводителем и двое сыновей, из которых младший немедленно оседлал пешку, а старший — серьёзный, лет десяти, в очках и в футболке с формулой — деловито оглядел доску и спросил у Зин'джи, как у ближайшего взрослого:

— Дядя, а вы играть умеете?

— Я — гроссмейстер! — заявил тролль, забывшись и приосанившись.

— Кто? — мальчик поправил очки. В голосе его было чистое любопытство и ни грамма веры.

— Шахматист, — молниеносно вмешалась Аларис. — Он хотел сказать — шахматист. Любитель. Очень большой любитель. В смысле — очень любит. В смысле — играет редко.

— Тогда давайте партию! — просиял мальчик. — Я белыми, ладно? Меня Марк зовут. У меня второй юношеский.

Что такое «второй юношеский», Зин'джи не знал, но словосочетание звучало несерьёзно — «юношеский» же, — и тролль благосклонно согласился.

О, если бы он знал. Если бы он только знал.

Первые пять ходов Зин'джи двигал фигуры с глубокомысленным видом, надеясь, что позиция как-нибудь образуется сама, — примерно так же он когда-то варил своё первое зелье. На шестом ходу он вывел ферзя в центр, где того немедленно окружили пешки — с вежливым, но недвусмысленным гостеприимством западни. На седьмом, спасая ферзя, тролль сделал ход конём, гордо объявил «Шах!» — и лишь по выражению лица Марка понял, что шах он объявил собственному королю, что в шахматах, как выяснилось, не считается тактической новинкой.

— Так нельзя, — вежливо сказал Марк. — Вы своему королю шах поставили. Так не бывает.

— Это... — Зин'джи лихорадочно искал выход, — это психологический приём. Разведка боем. Проверка бдительности противника!

— А, — сказал Марк с той убийственной детской вежливостью, которая хуже любого сарказма. — Проверили? Я бдительный. Ходите по правилам, пожалуйста.

К десятому ходу позиция Зин'джи напоминала Нордскол после известных событий. К двенадцатому — Нордскол во время известных событий. На тринадцатом тролль, оглядев поле боя, поступил как истинный полководец: оценил потери, признал реальность и запросил переговоры.

— Ничья? — предложил он светски.

Марк оглядел доску, на которой его фигуры стояли примерно везде, а фигуры Зин'джи — примерно нигде, поправил очки и — вот она, широта юной души — кивнул:

— Ничья. Вы интересно играете. Неправильно, но интересно. Как будто вы правила сами придумываете по ходу.

— Это мой стиль, — с достоинством сказал Зин'джи. — Авторский.

С плеча его донеслось ехидное шуршание — Клешня, наблюдавший партию от первого до последнего хода, высказывался.

— Он говорит, — сквозь зубы перевёл тролль, — что надо было брать его. Что он бы этого очкастого сделал за девять ходов. И что моя жертва ферзя на шестом ходу войдёт в учебники. В раздел «Так не надо».

Марк, услышав шуршание, впервые за партию утратил невозмутимость:

— Ой. А краб настоящий?

— Арт-объект, — хором сказали четверо взрослых.

— А-а. — Марк присмотрелся к Клешне. Клешня присмотрелся к Марку. — А почему арт-объект на Е4 смотрит? Там же слабый пункт.

Повисла пауза. Клешня медленно, очень медленно повернул глаза-стебельки к мальчику, и в его щелчке — одиночном, отчётливом — прозвучало то, что Зин'джи перевёл потом одним словом:

— «Растёт».

Обратно шли верхним парком, не спеша, — и парк напоследок выдал им Малый хаос, поляну с секвойей, «Она ещё ребёнок, — сообщила табличка, — ей всего полтора века»; Регар снял кепку, и смотровую площадку, с которой море открывалось от края до края, а Ай-Петри стоял за спиной так близко, что, казалось, слышно, как ветер перебирает его зубцы.

— Завтра, — сказала Аларис, кивнув на гору, — мы будем там. Наверху.

Зин'джи посмотрел наверх. Наверх пришлось смотреть, сильно запрокинув голову.

— Туда, — уточнил он упавшим голосом.

— Туда.

— По воздуху.

— По тросу.

— Между «по воздуху» и «по тросу», — сказал тролль, — разница исчезающе мала и целиком зависит от троса.

Вечером тётя Валя подала фаршированные перцы — они прибыли на стол в чугунной жаровне, исходя паром и таким запахом, что дядя Толя, зашедший «на минутку, кроссворд занести», остался на два часа. Перцы были огромные, мясистые, начинка — с рисом, морковью и какой-то травой, название которой тётя Валя выдавать отказалась, «секрет; помру — в завещании укажу, а раньше — и не просите», сверху — сметана и зелень.

Регар, попробовав, отложил вилку, помолчал и объявил:

— Еда богов.

— Скажешь тоже, — зарделась тётя Валя. — Обыкновенные перцы.

— Я знаю толк в еде богов, — веско сказал Регар, которому действительно доводилось — история умалчивает, при каких обстоятельствах, — пробовать амброзию. — Ваша лучше. Ваша — с душой. А у богов вечно с этим перебои.

Рецепт он записал на полях всё той же газеты, которая к концу недели грозила превратиться в поваренную книгу с вкраплениями новостей.

За компотом из абрикосов Аларис огласила программу:

— Итак, завтра. Ялта. Набережная. И — канатная дорога на Ай-Петри. Подъём — минут двадцать. Перепад высот — больше километра. Зин'джи, готовься. Будет высоко.

— Я не боюсь высоты, — храбро сказал тролль. — Я летал на грифонах, на драконах и один раз — на виверне, причём виверна была против. Я боюсь верёвок. И тросов. И всего, что может порваться.

— Трос не порвётся.

— Откуда ты знаешь?!

— Я магичка. Я чувствую металл. Он прочный. Плетёный. С запасом прочности.

— А если гроза? А если ветер? А если птица? Большая? Очень большая птица с личной неприязнью?!

— Зин'джи, — Аларис устало потёрла переносицу. — Какая птица. Откуда у птицы к тебе личная неприязнь.

— У чаек есть! Я видел, как они на меня смотрят! Они помнят, что Клешня показал болонке!

— Это была невербальная культурная коммуникация, — с достоинством прощёлкал Клешня.

— Вот! Вот из-за таких коммуникаций и заводится личная неприязнь!

— Зин'джи, — сказала Аларис голосом, которым закрывают порталы. — Заткнись и ешь перец.

Тролль заткнулся и стал есть перец. Перец был так хорош, что где-то на середине страх высоты отступил на заранее подготовленные позиции — в район завтрашнего утра. Ночью Зин'джи снилось, что он летит над морем в кабинке, кабинка сделана из фаршированного перца, трос — из сметаны, а внизу семь лебедей и один очень вежливый мальчик в очках хором кричат: «Так не бывает!»

Но это уже было проблемой завтрашнего Зин'джи. А сегодняшний спал, улыбался и блестел зубами в темноте — по старой привычке деморализуя возможного противника.

Противников в радиусе тысячи миль не наблюдалось. Но привычка есть привычка.

Часть четвёртая: «День третий. Ялта, набережная и покорение Ай-Петри, или Как компания пережила маршрутку, тролль заключил сепаратный мир с физикой, а краб вписал своё имя в историю воздушных сражений»

Утро третьего дня Зин'джи встретил в состоянии человека, идущего на эшафот, но твёрдо решившего держаться с достоинством.

Достоинства хватило до середины завтрака.

— Аларис, — начал он, гипнотизируя оладью, — а я вот тут подумал. Ялта — это же город. Большой. Там наверняка много всего интересного. Внизу. На уровне моря. Может, мы весь день... на уровне моря? Уровень моря — это же классика. Все великие цивилизации строились на уровне моря!

— Оргриммар стоит в скалах, — заметил Угги.

— Оргриммар — исключение, подтверждающее правило!

— Даларан вообще летает.

— Даларан — не цивилизация, Даларан — недоразумение с библиотекой!.. — Зин'джи осёкся и покосился на амулет связи: не слышит ли Кадгар. Амулет молчал, но тролль на всякий случай добавил: — Прекрасное, великое недоразумение, которым мы все гордимся.

— Зин'джи. — Аларис отложила вилку. — Мы едем на канатку. Это решено, оплачено и внесено в программу. Но, — она подняла палец, пресекая стон, — я тебе кое-что скажу, и ты меня выслушаешь. Я вчера полночи изучала устройство этой дороги. По книгам из лавки, по схемам в путеводителе и по... неважно, по каким ещё источникам. Так вот: трос там не один. Их несколько, и каждый рассчитан на вес, который вашей кабинке не набрать, даже если её целиком набить Регарами после ужина.

— Попрошу, — сказал Регар, не отрываясь от кофе.

— Это был комплимент твоей основательности. Дальше: система проверяется каждое утро. Люди, которые её обслуживают, катаются по ней сами — каждый день, годами. И наконец, — Аларис сняла очки, что означало высшую степень серьёзности, — если — если! — что-то пойдёт не так, в кабинке буду я. Ты десять лет видел, что я умею. Неужели ты думаешь, что я позволю какой-то железке уронить моего лучшего разведчика?

Зин'джи молчал, ковыряя оладью. Потом поднял глаза:

— Лучшего?

— Единственного, — уточнила Аларис. — Но и лучшего тоже. Так совпало.

— …Ладно, — сказал тролль. — Еду. Но если я там опозорюсь — визжать, цепляться за поручни, вот это всё, — вы обязаны говорить всем, что это была боевая песнь моего племени.

— Клянёмся, — торжественно сказал Угги.

— Очень древняя, — добавила Аларис.

— Исполняется только на большой высоте, — заключил Регар. — Всё, собираемся. Тётя Валя вон уже с кульком стоит, а в кульке, судя по запаху, пирожки, и остывать им нельзя — это будет преступление против человечества.

До Ялты решено было добираться как местные — на маршрутке.

О, маршрутка. Ей стоило бы посвятить отдельную главу, а лучше — эпос, но мы ограничимся хроникой: жёлтый микроавтобус, рассчитанный производителем на тринадцать мест, а водителем Русланом — на «сколько влезет плюс двое», подкатил к остановке, распахнул дверь, и началось.

Внутрь компания попала на удивление легко — юг умеет уплотняться, — но дальше пространство продолжило заполняться на каждой остановке, опровергая, по подсчётам Аларис, минимум три фундаментальных физических закона.

— Это невозможно, — бормотала магичка, вжатая между Угги и бабушкой с рассадой. — Объём конечен. Объём конечен! Я изучала пространственную магию сто лет, здесь физически не может поместиться ещё один...

— Подвиньтесь, золотые, ещё двое с ребёнком! — жизнерадостно объявил Руслан.

Двое с ребёнком поместились.

— ...Беру свои слова обратно, — сказала Аларис. — Это не транспорт. Это карманное измерение на колёсах. Кадгару даже не снилось.

Регар ехал стоя, пригнув голову, держась за поручень и за жизнь, и на серпантине — а дорога вилась над морем серпантином, и Руслан проходил повороты с артистизмом и верой в лучшее — вполголоса поминал всех богов по алфавиту. Зин'джи, наоборот, наслаждался: его зажало у окна, за окном на каждом витке распахивалась пропасть с морем на дне, и тролль, панически боявшийся троса, к пропасти под колёсами относился философски.

— Не понимаю тебя, — прошипел Регар на четвёртом повороте.

— Всё просто! — Зин'джи сиял. — Тут между мной и пропастью — водитель Руслан. Живой человек. Ему тоже жить охота. А там между мной и пропастью — трос. А тросу — всё равно!

— Тросу всё равно, — задумчиво повторила Аларис. — Знаешь, в этом есть своя логика. Кривая, как эта дорога, но есть.

Клешня ехал в сумке-холодильнике, приоткрыв крышку, и вёл разведку через щель. По итогам поездки он изложил Зин'джи выводы: местная цивилизация владеет техникой группового перемещения, недоступной пониманию, скорость обмена новостями внутри перемещаемой группы превышает скорость самой группы, «бабушка с рассадой за дорогу узнала всё про всех, включая нас, и про нас — больше, чем мы сами знали», а водитель Руслан — прирождённый командир: управляет боевой машиной, деньгами, маршрутом и моральным климатом одновременно, одной рукой.

— Он говорит, Руслана надо вербовать, — перевёл Зин'джи, когда они выгрузились в Ялте, слегка помятые, но обогащённые.

— В очередь, — сказал Регар. — Сначала капитан из моего сна, потом Руслан... Тьфу, какого сна. Забудьте.

Ялта обрушилась на них сразу всем: светом, гомоном, блеском воды за пальмами, запахом — сложносочинённым курортным запахом, в котором сахарная вата держала верхнюю ноту, жареная кукуруза — среднюю, а море и разогретый асфальт — basso continuo, то есть непрерывный бас.

Набережная была рекой, и река эта текла в обе стороны сразу: семьи с колясками, парочки с мороженым, старички с газетами, дети на самокатах, прокладывавшие в толпе траектории, за которые любой навигатор потребовал бы прибавки к жалованью. Играл саксофон — где-то впереди, тягуче и сладко; художник за мольбертом заканчивал чей-то портрет, и портрет был откровенно красивее оригинала, что оригинал вполне устраивало; продавец воздушных шаров стоял в центре собственной сияющей грозди, как усталый бог маленького разноцветного мира.

— Здесь как на ярмарке в Оргриммаре, — Угги вертел головой. — Только без оружия.

— И без драк, — добавила Аларис.

— Жаль, — вздохнул Регар.

— Регар!

— Что «Регар»? Драка на ярмарке — это традиция. Культурное наследие. Никто ж не всерьёз: размялись, помирились, выпили... Э, гляньте, а это что за очередь?

Очередь стояла к окошку, над которым значилось: «ЧЕБУРЕКИ. Горячие. С 1978 года».

— С тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, — прочитал Регар с уважением. — Полвека на одном рубеже. Не сдали позиций. Надо поддержать.

Чебурек оказался тем самым блюдом, чей рецепт размок у Кадгара, — и, попробовав, компания поняла глубину постигшей архимага утраты. Огромный, полукруглый, с пузырчатой золотой коркой, обжигающий, брызжущий соком при первом же укусе, Зин'джи заработал пятно на футболке и ни о чём не жалел, чебурек был прост, как всё великое, и велик, как всё простое.

— Я понял, почему у них нет войн, — сказал Регар, приканчивая второй. — Воевать можно за золото, за земли, за веру. Но кто в здравом уме уйдёт воевать от ларька, где ЭТО дают с семьдесят восьмого года?

У памятника неподалёку случилась заминка. Бронзовая дама с зонтиком, а у ног её — бронзовая собачка; Аларис сверилась с табличкой:

— «Дама с собачкой». Персонажи местного писателя. Классика. Он, кстати, жил здесь, в Ялте, у него тут дом с садом... — она заложила страницу. — Вернёмся с горы — сходим, если успеем.

Клешня, высунувшись из сумки, изучил бронзовую собачку, издал одиночный щелчок и спрятался обратно.

— Он говорит: «Эта — приличная. Молчит», — перевёл Зин'джи. — Кажется, он всё ещё не отошёл от болонки.

К нижней станции канатной дороги — она обнаружилась не на самой набережной, а дальше по берегу, в Мисхоре, куда домчала всё та же жёлтая магия на колёсах, — Зин'джи подходил походкой человека, который надеялся, что здание за ночь снесут, но здание стояло.

Станция гудела. Очередь вилась вдоль перил, кабинки — небольшие, вагончиками, — подплывали к перрону, не останавливаясь, только замедляясь, и люди заходили в них на ходу, что Зин'джи прокомментировал сдавленным: «Они ещё и на ходу! В пасть! Сами!»

— Ехать стоя, — сообщила Аларис, изучив правила. — Минут пятнадцать. Наверху пересадка... Зин'джи. Зин'джи, посмотри на меня. Дыши. Вспоминай: тросов несколько. Люди катаются годами. Я рядом. Клешня предлагал держать за палец.

— Предложение в силе, — щёлкнул Клешня из сумки.

— И последнее. — Аларис понизила голос. — Вон те двое перед нами. Видишь? Бабушке — лет восемьдесят. Внуку — года четыре. Они едут развлекаться. Ты собираешься бояться того, на чём развлекаются четырёхлетние?

Зин'джи посмотрел. Четырёхлетний, пуская пузыри восторга, тянул бабушку к кабинке. Бабушка шла со снисходительным спокойствием человека, ездившего этим маршрутом ещё тогда, когда нынешние тросы были проволокой.

Тролль выпрямился. Расправил плечи. Поправил ирокез.

— Если этот салага может, — процедил он, — то разведчик первого ранга обязан. Но за палец всё-таки подержи. Для симметрии.

В кабинку зашли на ходу — Зин'джи, к собственному изумлению, первым, дальше отступать было некуда. Двери мягко сошлись. Пол дрогнул. Перрон уплыл назад — и земля кончилась.

Первые полминуты тролль простоял зажмурившись, вцепившись одной рукой в поручень, другой — в клешню, деликатно поданную из сумки. Кабинка плыла — не тряслась, не дёргалась, именно плыла, с ровным низким гулом, и в этом гуле, если вслушаться, не было ничего злого. Гул был рабочий, будничный. Так гудит кузница, где всё в порядке.

— Зин'джи, — тихо сказала Аларис. — Открой глаза. Ты себе такое не простишь.

Он открыл — сначала один, по проверенной нордскольской методике. Потом второй. Потом забыл закрыть рот.

Мир был внизу — и мир был огромен. Крыши Мисхора уходили под ноги и превращались в игрушки; кипарисы становились тёмными стрелками, дороги — нитками, пляжи — полосками у кромки. А море... море отсюда было не поверхностью — пространством: оно разворачивалось до самого края света, и по нему шли длинные, медленные валы света, и кораблик тащил за собой белый ус пены, тонкий, как след ногтя по бархату. Слева и справа плыли склоны в зелёной шкуре леса, а впереди — впереди вставала стена. Серая, слоистая, в потёках вековых дождей, всё ближе, всё выше — обрыв Ай-Петри, к верхней кромке которого, прямо в небо, тянулась ниточка троса.

— Мы туда? — спросил Зин'джи шёпотом.

— Туда. Сейчас пересадка, а потом — большой пролёт. Самый длинный безопорный в Европе, между прочим. Полтора километра без единой опоры.

— Без единой... — тролль сглотнул, посмотрел на стену, на трос, на четырёхлетнего салагу в соседней кабинке — и вдруг махнул рукой с бесшабашностью, которая у троллей заменяет и храбрость, и мудрость, и страховку: — А, всё равно уже лечу! Кто летит, тому падать поздно! Клешня, палец можешь отпустить... хотя нет. Оставь. Прижилось.

Большой пролёт запомнился им навсегда — каждому по-своему.

Кабинка, сменённая на пересадочной станции, пошла вверх под углом, от которого пассажиры невольно взялись за поручни все разом, даже бабушка. Опоры кончились. Остались: трос, гул, кабинка — и километр пустоты под полом, наполненной светом, ветром и уменьшающимся миром. Стена обрыва надвигалась, росла, заслоняла полнеба; уже видны были сосны на её уступах — крошечные, отчаянные, растущие из голого камня вопреки всему, — и тень кабинки скользила по скалам далеко внизу, как маленькое послушное привидение.

Регар смотрел на обрыв и молчал так выразительно, что было ясно: в голове его достраиваются дозорные башни. Аларис смотрела на всё сразу и не успевала. Угги закрыл глаза — но не от страха: он слушал. Ветер здесь был молодой, верховой, гонял облачные обрывки вдоль стены и был счастлив по-настоящему, взахлёб, как бывают счастливы только ветра и собаки. «Хорошо-о-о! — гудел он в тросах, не требуя ответа. — Высоко-о-о! Хорошо-о-о!»

А Зин'джи стоял, прижавшись лбом к стеклу, и когда кабинка проходила самую середину пролёта — точку, где нет уже ни земли позади, ни горы впереди, а есть только небо со всех сторон, — сказал негромко, ни к кому не обращаясь:

— Беру свои слова обратно. Насчёт физики. Она, оказывается, тоже... наша. Просто молчаливая очень. Делает своё дело и не хвастается. — Он помолчал и добавил с глубоким уважением: — Как Угги.

Верхняя станция приняла их в объятия ветра.

Ветер на плато был хозяином: плотный, прохладный, пахнущий камнем и полынью, он налетел сразу, хлопнул полями шляпы Аларис, взъерошил ирокез, попробовал на прочность шарф Клешни, шарф выстоял, но пальмы легли в дрейф — и умчался дальше по своим ветряным делам, которых у него тут, наверху, было явно невпроворот.

Мир наверху оказался другим миром. Внизу осталось пышное, влажное, южное лето; здесь начиналась яйла — просторное, выветренное, выстланное низкой жёсткой травой нагорье, по которому гуляли тени облаков, огромные и быстрые, как стада призрачных зверей. Камень выходил из земли рёбрами. Воздух был разрежен и чист до звона. А в сотне шагов, за провалом, вставали зубцы — те самые, что были видны снизу короной: вблизи они оказались исполинскими каменными клыками, между которыми свистел ветер и висел, прогибаясь, подвесной мостик с редкой цепочкой отчаянных туристов.

— Тысяча двести тридцать четыре метра, — прочитала Аларис на знаке у станции. — Над уровнем моря.

— Уровень моря, — мечтательно сказал Зин'джи, — передаёт привет. Помните, я предлагал остаться на нём? Какой же я был маленький. Целых четыре часа назад.

Регар обозрел плато взглядом полководца и остался доволен:

— Вот здесь бы я поставил дозорную башню. И маяк. И, может быть, пару катапульт.

— Зачем? — спросил Угги.

— На всякий случай.

— Регар, какой случай? Здесь на сто миль — ни одного врага.

— Вот именно, — веско сказал Регар. — Потому что все знают: место удобное. А поставь башню — знали бы официально. Порядок — это когда очевидное закреплено на бумаге и подкреплено катапультой.

На подвесной мостик к зубцам пошли трое: Зин'джи, «после троса меня уже ничем не проймёшь, я теперь дитя неба», Угги и Клешня, потребовавший переместить его из сумки на плечо: империя империей, а исторические виды сами себя не обозрят. Аларис осталась на смотровой — «кто-то должен зафиксировать ваш подвиг для потомков», — а Регар заявил, что мосты, которые качаются, он в свои триста лет уважает исключительно издали, и отправился на разведку к дымящим неподалёку мангалам, откуда уже тянуло таким, что разведка грозила перерасти в оккупацию.

Мостик качался. Ветер бил в бок. Внизу — далеко-далеко внизу — лежало всё побережье разом: Мисхор, Кореиз, игрушечная Ялта в дымке, и море, море, море до самого загиба земли. Зин'джи шёл по доскам пружинисто, держась за тросы, он теперь доверял тросам; между ними был сепаратный мир, подписанный на середине большого пролёта, и на середине мостика вдруг захохотал — просто так, в голос, в ветер, от избытка.

— Чего ты? — крикнул Угги.

— Живём! — крикнул Зин'джи. — Просто — живём! Понимаешь?! Столько лет выживали, а тут — р-раз — и живём! Оказывается, разница — вот такая! — он развёл руки во всю ширину неба.

Клешня на его плече развёл клешни — во всю ширину своих возможностей, но с тем же смыслом.

А потом были шашлыки.

Регарова разведка увенчалась полной оккупацией лучшего столика под навесом у мангала, где хозяйничал усатый повар Энвер — человек-праздник с движениями фокусника и философией, которую он излагал, не прерывая работы: «Мясо торопить нельзя. Мясо — оно как гость: пришло — уважь, дай посидеть у огня, не дёргай. Задёргаешь — обидится, станет подошвой. А уважишь — само тебе спасибо скажет». Шашлык у Энвера говорил спасибо каждым куском. Регар умял три порции, попросил четвёртую, и Энвер, выслушав его теорию о том, что хорошее мясо — как хороший боец, его тоже нельзя дёргать, но надо вовремя снимать с позиции, признал в госте родственную душу и четвёртую порцию сделал «от заведения, за понимание».

К мясу шёл чай — из огромного самовара, горный, собранный тут же на яйле: чабрец, зверобой, лимонник и ещё что-то, безымянное, но главное. Чай пах разогретым камнем и разнотравьем, и Аларис, отпив, замерла со стаканом:

— Вот. Вот же они, эманации. В чае. Трава впитала... Так. Никто не говорите Кадгару, что я увожу отсюда два веника чабреца. Это не контрабанда, это гербарий.

Фотографировала их на фоне зубцов девушка-гид Алина, водившая по плато группу, — увидев Клешню, она сначала отступила на шаг, потом присмотрелась, потом просияла:

— Ой, а можно с ним селфи? Это же тот самый краб! Который арт-объект! Про вас в чате гидов уже пишут — «инсталляция путешествует по южному берегу»! У вас гастроли, да?

— Гастроли, — подтвердила Аларис, сохраняя каменное лицо. — Мировое турне.

Клешня позировал с достоинством звезды, привыкшей к вниманию прессы: три четверти, шарф по ветру, клешня приподнята в жесте, который при желании можно было счесть приветственным, а при знании Клешни — инспектирующим.

Обратный путь начался безмятежно.

Кабинка скользила вниз; солнце клонилось к западу, и весь берег под ними наливался вечерним золотом; пассажиров было немного — компания, та самая бабушка с четырёхлетним салагой, салага спал, доверив голову бабушкиной сумке да пара студентов у дальнего окна. Верхняя фрамуга была приоткрыта для проветривания, и Клешня, утомлённый славой, дремал на плече Зин'джи у самого окна, обдуваемый ветерком.

И тут из сияющего вечернего неба на них упал орёл.

Он был великолепен — потом, восстанавливая события, все сошлись именно на этом слове. Настоящий горный орёл, живущий над обрывами Ай-Петри, с размахом крыльев в добрых два метра, с глазом жёлтым и древним, — он патрулировал свои владения, увидел в проплывающей коробке нечто оранжево-панцирное, аппетитно расслабленное, и сделал то, что делали двадцать поколений его предков при виде аппетитно расслабленного: сложил крылья и пошёл в пике.

Дальнейшее заняло секунд двадцать, но в памяти участников растянулось на эпическое полотно.

Тень накрыла окно. Когти — четыре чёрных крюка — вошли в проём фрамуги с хирургической точностью, целя в панцирь. Зин'джи увидел это боковым зрением и издал звук, которому позавидовала бы сирена воздушной тревоги.

Но Клешня Судьбы не зря носил своё имя.

Ветеран Аргуса, разжаловавший чаек в пехоту и сыгравший вничью с чёрным лебедем, спал, как спят все старые бойцы: вполглаза и в четверть панциря. Когти ещё не коснулись его, а он уже развернулся — неуловимым, отточенным движением — и встретил противника по всем канонам собственной школы: уклонение корпусом, захват, замок.

Клешня — та самая, легендарная, правая — сомкнулась на орлиной лапе.

Не насмерть. Не во вред. Ровно с той выверенной силой, с какой опытный мастер объясняет молодому забияке, что тот ошибся дверью, трактиром и биографией.

Орёл издал клич — начинавшийся как боевой, а заканчивавшийся как глубоко недоуменный, — и попытался взмыть. Клешня не отпустил. Орёл забил крыльями; в кабинку ворвался вихрь, перья и хаос. Дальше события развивались параллельно:

Зин'джи орал — как потом единогласно подтвердили свидетели, это была очень древняя боевая песнь его племени, исполняемая только на большой высоте. Угги обхватил тролля поперёк туловища, пресекая попытку лезть в фрамугу «на выручку». Регар выставил сачок — молот в девичестве — в позицию «алебарда к бою», прикрывая бабушку с салагой, бабушка, надо отдать ей должное, наблюдала за происходящим с интересом человека, смотревшего и не такое кино. Студенты снимали на телефоны, забыв дышать. А Аларис — Аларис за эти секунды успела: вскинуть руку с готовым заклинанием, вспомнить про запрет, погасить заклинание, испытать острую профессиональную фрустрацию — и швырнуть в орла тем единственным, что было под рукой.

Путеводителем.

Путеводитель — шестьсот страниц, твёрдый переплёт, пометки Кадгара — прошёл в ладони от орлиного хвоста и канул в вечернее золото за окном.

— Кадгаровы крестики! — ахнула Аларис.

Но исход боя решился раньше и без артиллерии. Орёл, повисший в воздухе на собственных крыльях и чужой клешне, встретился с Клешнёй взглядом — глаз в глаз, древний жёлтый против чёрного на стебельке, — и увидел там то, что видели до него вороны Нордскола, чайки Алупки и один особо самонадеянный демон, о котором Клешня не любил рассказывать.

Орёл увидел смету.

Подробную, хладнокровную смету дальнейших расходов: перья, достоинство, лапа, репутация в стае, — подбитую и подписанную существом, которое никуда не торопилось.

И орёл принял единственно верное стратегическое решение.

Клешня разжался — сам, первым, великодушно. Орёл вымелся из фрамуги, набрал высоту в три взмаха и ушёл к зубцам, возмущённо клекоча, — и в клёкоте этом опытное ухо различило бы не столько злость, сколько острую потребность немедленно рассказать всё стае, пока никто не рассказал раньше и хуже.

В кабинке стало тихо. Кружилось и оседало одинокое перо.

Клешня Судьбы поправил шарф. Вернулся на плечо окаменевшего Зин'джи. Обвёл присутствующих глазами-стебельками и издал одиночный, скромный щелчок.

— Он говорит... — Зин'джи откашлялся; голос вернулся не сразу. — Он говорит: «Пятьдесят седьмой».

— Что — пятьдесят седьмой? — слабо спросила Аларис.

— Противник, отступивший без боя. Он ведёт учёт.

Первой отмерла бабушка.

— Хороший у вас краб, — сказала она одобрительно, поправляя сумку под головой так и не проснувшегося салаги. — Хваткий. У меня кот такой был. Царствие ему небесное, всю улицу по струнке держал... А книжку-то вашу жалко. Ничего, тут в киосках путеводители есть. Хуже вашего, конечно. Ваш вон как летал.

Студенты у окна опустили телефоны и посмотрели на Клешню взглядом, которым смотрят на живую легенду.

— Мужики, — сказал один проникновенно, хотя мужиков в его аудитории была в лучшем случае половина, — это же... это же миллион просмотров. «Краб в шарфе против орла». Можно мы выложим? Мы подпишем, что краб победил!

— Он не победил, — поправил Зин'джи с достоинством секунданта. — Он провёл разъяснительную работу.

— Так и подпишем!

Так Клешня Судьбы, сам того не планируя, хотя, зная Клешню, — планируя; он всё планировал, шагнул в местную вечность.

Вечер догнал их уже в Ялте, в ресторанчике на набережной, — том, где столики стояли над самой водой, где официант, услышав «несите всё, что посоветуете», посветлел лицом, и где им подали рапанов в сливках, кефаль, салат с местным сыром и кувшин тёмного, бархатного вина.

Море под настилом ворочалось и вздыхало. Гирлянды покачивались. Где-то дальше по набережной саксофон доигрывал дневную сладость в вечернюю светлую грусть. У Клешни на блюдце лежала лучшая на побережье барабулька — заведение угощало: слухи, как и было сказано, распространялись быстрее света, и до ресторана они дошли раньше самой компании.

Аларис, раскрасневшаяся от вина, ветра и пережитого, подняла бокал:

— За нас. За то, что мы здесь. За отпуск, — она обвела бокалом стол, море, гирлянды, — который уже стал легендой, а ведь ещё даже не середина.

— За отпуск! — отозвались все.

— За тросы, — добавил Зин'джи серьёзно. — Они держат. Я проверял.

— За Энвера и его четвёртую порцию, — сказал Регар. — За понимание.

Клешня приподнял клешню с кусочком барабульки и прощёлкал тост, который Зин'джи, послушав, переводить отказался:

— Не могу. Там про орла. В стихах. Очень... э-э... в стихах.

Угги поднял свой бокал последним. Он посмотрел на друзей — на тролля, помирившегося с физикой; на магичку, у которой в сумке лежали два веника контрабандного чабреца и новенький, купленный взамен улетевшего путеводитель, «без крестиков, — вздохнула она, — придётся ставить свои»; на ветерана, у которого газета на полях уже не вмещала рецептов; на краба, отклонившего пятьдесят седьмого противника, — и сказал просто:

— За то, что падать нам сегодня было — некуда. Все свои держали.

Стекло тонко тренькнуло над чёрной водой. Море внизу приняло звук, покатало его на волне и добавило к своей казне — туда, где уже лежали три дня, один портвейн, одиннадцать блинчиков и одно орлиное перо, планирующее сейчас где-то над вечерним Мисхором: медленно, кругами, в полном соответствии с законами молчаливой, скромной, теперь уже почти родной физики.

Часть пятая: «День четвёртый. Севастополь, музей и очень правильный экскурсовод, или Как Регар нашёл родственную душу, Зин'джи проиграл борщу, а чайки впервые в жизни ходили строем»

В Севастополь выехали рано — путь предстоял неблизкий, и тётя Валя, провожая их, снарядила экспедицию по всем правилам тылового обеспечения: кулёк с пирожками, «с капустой — эти, с повидлом — эти, не перепутайте, а то будете как мой Витя в шестьдесят восьмом», бутылка компота, обёрнутая полотенцем, и напутствие:

— Севастополь — город серьёзный. Белый весь, гордый. Там не курорт, там — жизнь. Вы там это... не балуйтесь.

— Мы никогда не балуемся, — оскорбилась Аларис.

— Ну да, ну да, — сказала тётя Валя тоном человека, вчера вечером слушавшего в лицах историю про орла. — Крабу — отдельно скажите. Персонально.

Дорога шла верхним шоссе, над морем, через тоннели и виадуки, мимо серых лбов Байдарских ворот, и за окном автобуса, на этот раз — большого, рейсового, к разочарованию Аларис, успевшей полюбить карманные измерения, разворачивался другой Крым: суровее, просторнее, с виноградниками по долинам и горами, отступившими вглубь. Зин'джи спал, привалившись к стеклу и приоткрыв рот; Клешня дремал в сумке на коленях, выставив наружу один стебелёк — дежурный; Регар смотрел в окно неотрывно, и по мере приближения к городу с ним происходило что-то странное.

Он подбирался.

Не внешне — внешне ветеран как сидел, так и сидел, солидный дядька в кепке. Но Угги, знавший его дольше всех, видел: спина выпрямилась на дополнительный градус, взгляд из отпускного стал рабочим, и трубка в зубах развернулась под углом, который на памяти шамана означал только одно — старый воин почуял место, где живёт война. Или жила. Или помнит, что жила.

— Регар?

— Чую, — коротко сказал Регар. — Город-солдат. Ещё не видел, а чую. Так пахнут старые щиты: боя давно нет, а звон остался.

Севастополь открылся с холма — и открылся именно таким, каким его почуял Регар: белым, просторным, стоящим над синими бухтами твёрдо, как стоят на плацу. Белый камень колоннад и лестниц, зелень бульваров, а в бухтах — корабли. Серые, строгие, с номерами на бортах, они стояли на рейде и у причалов, и вода вокруг них была не курортной, а служебной: та же самая вода, что вчера качала надувные матрасы, здесь несла вахту.

Регар прилип к окну окончательно.

— Это что? — он тыкал пальцем, забыв про солидность. — Вон тот, длинный? А эти надстройки — зачем? А почему у того корма другая? А это у них что — самоходная крепость? Угги! Почему никто не отвечает?!

— Потому что никто не знает, — честно сказал Угги. — Мы знаем про корабли примерно столько же, сколько ты про мороженое три дня назад.

— Значит, — Регар решительно поднялся, хотя автобус ещё ехал, — нужен тот, кто знает. Мне нужен... — он поискал слово, — ...толмач. По кораблям.

Толмач по кораблям нашёлся в кассе музея Черноморского флота, куда компанию привели указатели и регарова целеустремлённость, — вернее, нашлась экскурсия, начинавшаяся через двадцать минут, и кассирша, отсчитывая сдачу, добавила с гордостью, какой не бывает у кассирш равнодушных:

— Вам повезло. Сегодня Николай Петрович ведёт. Капитан второго ранга в отставке. К нему специально ходят. Он не рассказывает — он помнит.

Николай Петрович оказался сухим, прямым, как флагшток, человеком лет семидесяти с лишним, в отглаженной рубашке, с указкой, которую он держал так, как держат предмет, заменивший в руке нечто более весомое. Голос у него был негромкий, но устроенный по-морскому: не громкость, а дальнобойность. Группа — человек пятнадцать курортного разбора — подтянулась к нему сама, как подтягивается к костру.

— Прошу за мной, — сказал Николай Петрович. — Разговор у нас будет о городе, который дважды умирал и дважды не умер. Это разные вещи, потом поймёте.

И повёл.

Он вёл их мимо моделей кораблей — от парусных красавцев с полным вооружением до серых силуэтов новейших времён, — мимо старых якорей, кортиков, выцветших фотографий, где молодые лица смотрели из-под бескозырок прямо и весело, не зная того, что знал теперь про них экскурсовод. Он рассказывал про первую оборону — триста сорок девять дней на бастионах; про адмиралов, погибших на одном и том же кургане, будто курган их по очереди звал; про то, как топили собственный флот поперёк бухты — сами, своими руками, чтобы не пропустить чужой; про вторую оборону, про двести пятьдесят дней, про город, который стирали с земли, а он всё был.

Группа молчала. Даже дети молчали. Даже — что было отдельным чудом — молчал Зин'джи.

Компания слушала по-своему, каждый через собственный опыт, как через цветное стекло. Аларис ловила даты и факты, и по её лицу было видно, как в голове выстраиваются параллели с хрониками её мира — и как параллели эти ей не нравятся, потому что сходятся слишком точно. Угги слушал не столько слова, сколько зал: старые вещи в витринах имели голоса, тихие, честные, и шаман, не нарушая никаких конвенций, просто не затыкал ушей души. Якорь в углу, например, всё ещё считал себя на службе. Кортик помнил руку. Бескозырка не помнила ничего и от этого была самой громкой.

А Регар... Регар шёл за экскурсоводом след в след, как ходят за командиром, и на лице его сменяли друг друга выражения, которые Угги видел за триста... простите, за десять лет знакомства считаные разы: внимание, уважение, узнавание. Ветеран узнавал. Не факты — суть. Оборона, которую держат не потому, что можно удержать, а потому, что нельзя отдать, — это он знал на вкус, на вес и на ощупь, и слышать это на чужом языке про чужой камень было для него как встретить на краю мира земляка.

Сломался он на тактике.

Николай Петрович как раз дошёл до схемы морского сражения — стрелки, ордера, ветра, — и разбирал манёвр с той дотошной любовью, с какой разбирают его люди, для которых это не схема, а судьба. И Регар, триста лет державший язык за зубами в засадах, тут не удержался:

— А почему они не использовали водяных элементалей? Это же очевидное преимущество!

Тишина упала мгновенно и всем весом.

— Простите? — Николай Петрович развернулся с чёткостью корабельной башни.

— Водяные элементали! — Регара уже несло; он шагнул к схеме и заводил над ней трубкой, как своей указкой. — Смотрите: призываете духа воды — вот здесь, на фланге, где течение! Направляете на вражеский ордер! Строй ломается, паруса — тряпки, и никакого затопления собственных кораблей не нужно, бухта закрыта штормовой стеной! Одного приличного шамана! Ну двух, если с резервом!..

— Э-э-э... — сказал Николай Петрович, и указка его впервые за экскурсию дрогнула.

— Мой друг шутит! — Аларис материализовалась рядом со скоростью, делавшей честь её школе. Локоть её взял Регара в захват, отработанный ещё на Зин'джи. — Он увлекается фэнтези! Ролевые игры, реконструкция! Ну, знаете: эльфы, орки, магия, вот это всё! Он в образе. Глубоко.

Группа выдохнула и заулыбалась. По лицу Николая Петровича прошла работа мысли — короткая, штабная, — после чего оно прояснилось:

— А-а. Реконструкторы. Понял, понял. У меня внук такой же — всё с мечом бегает, кольчугу на балконе плетёт из шайб... Что ж, — он неожиданно усмехнулся в седые усы, — вводная принята. Отвечаю по существу: духов воды в штате флота не числилось. Приходилось обходиться тем, что было: ветром, головой и людьми. Причём ветер — не наш, голова — не у всех, и только люди — всегда свои... Продолжаем экскурсию.

И группа пошла дальше, а Регар остался стоять на полшага позади — багровый под загаром, злой на себя так, как умеют злиться на себя только старые служаки, допустившие оплошность при знамени. До конца экскурсии он не проронил ни звука. Даже когда Зин'джи шёпотом спросил, что такое «шайбы» и можно ли из них правда кольчугу.

А после — когда группа рассосалась, разобрав на прощание магнитики, и зал опустел, — Николай Петрович подошёл к нему сам.

— Товарищ реконструктор, — сказал он негромко. — На два слова.

Они отошли к окну — за окном, внизу, лежала бухта и стояли серые корабли, — и некоторое время оба молчали, глядя туда, вниз, одинаково: оценивающе и нежно, как смотрят на строй.

— Я ведь чего подошёл, — сказал наконец Николай Петрович. — Вы там, у схемы... Вы неправильную вещь сказали правильным голосом. Я таких голосов за жизнь слышал немного. Так про манёвр говорят люди, которые сами стояли. Не в клубе. Не на фестивале. — Он глянул на Регара коротко и остро. — Где стояли — не спрашиваю. Вижу, что тема закрытая. У меня своих закрытых — на два сейфа... Я вот что хотел. Про духов ваших, водяных.

— Глупость сказал, — буркнул Регар. — Заигрался. Извините старика.

— Отставить, — спокойно сказал капитан. — Не глупость. Мечта. Я, знаете, в молодости, на первом своём корабле, ночами на вахте о том же думал. Чтобы — раз! — и вражеский флот на дне, и никого из наших даже не поцарапало. Чтобы сила была такая, что воевать станет бессмысленно, и все разойдутся по домам ужинать... — Он помолчал. — Потом понял: не бывает такой силы. Любую силу кто-нибудь да захочет проверить на прочность. Не в силе дело.

— А в чём? — спросил Регар. Спросил всерьёз — так, как не спрашивал, кажется, никого и никогда, потому что не у кого было: все вокруг либо знали меньше него, либо отвечали заклинаниями.

— В том, ради чего стоишь, — сказал Николай Петрович. — Сила кончается. Стены падают. Корабли — вон, сами топили... А город — стоит. Потому что город — это не камень. Это договор. Между теми, кто стоял, и теми, кто после них живёт. Пока договор помнят — город есть. Забудут — никакие элементали не спасут, хоть роту призови. — Он вдруг улыбнулся, и суровое лицо его помолодело разом лет на сорок. — Вот такая тактика, товарищ реконструктор. Не морская. Общая.

Регар молчал долго. Потом снял кепку — Угги, наблюдавший издали, видел этот жест второй раз за неделю; первый достался секвойе — и протянул руку:

— Регар.

— Николай Петрович. — Рукопожатие вышло из тех, после которых обе стороны незаметно проверяют пальцы. — Заходите ещё, Регар. У нас по четвергам ветераны собираются, чай пьём, спорим. Вам понравится: там все всё знают лучше всех, прямо как вы.

— Я бы взял вас в нашу армию, — искренне сказал Регар.

— А у вас есть армия?

— Нет, — вздохнул ветеран. — В том-то и беда. Одни герои. Герои есть, армии нет. Бардак.

— Знакомо, — серьёзно кивнул капитан. — Ничего. Главное, чтобы герои успевали к ужину. Герои, которые ужинает вместе, уже наполовину армия.

К ужину, точнее — к обеду, герои успели.

Столовая обнаружилась недалеко от Графской пристани — настоящая, флотская по духу: клеёнка, алюминиевые подносы, раздача, за которой царили женщины в белых колпаках, и очередь из людей служебного вида, бравших «первое, второе и компот» с автоматизмом, выдававшим годы практики. Пахло так, что Регар с порога признал место стратегически важным.

Компания взяла всё по образцу очереди. И вот тут Зин'джи встретил борщ.

Борщ прибыл в глубокой тарелке — багровый, дымящийся, с золотыми окнами жира, с зелёным крапом укропа и с белым островом сметаны посередине. Тролль обошёл его ложкой по периметру, как разведчик — незнакомый объект.

— Он красный, — сообщил Зин'джи.

— Свёкла, — сказала Аларис, уже читавшая про местную кухню. — Корнеплод. Ешь.

— Суп не бывает красным. Красным бывает то, что суп ел до тебя.

— Зин'джи!

— И где мясо? Заявлено «борщ с мясом». Я не вижу мяса. Я вижу красное море и белый остров. Это не обед, это география!

— Мясо на дне, — раздался голос от раздачи. Женщина в колпаке — старшая, судя по колпаку и осанке, — смотрела на Зин'джи с выражением, с каким смотрят на новобранцев все старшины мира. — Мясо всегда на дне, молодой человек. Всё настоящее — на дне, сверху одна красота плавает. Ешьте и не разговаривайте, борщ этого не любит.

Зин'джи зачерпнул — со дна, как велено. На ложке обнаружился кусок говядины размером с его самолюбие. Тролль попробовал. Замер. Посмотрел на тарелку с новым выражением.

Через четыре минуты тарелка была пуста, вычищена хлебом до зеркального состояния, и Зин'джи стоял у раздачи с подносом:

— А можно ещё географии? С двойным дном.

— Можно, — милостиво кивнула старшая. — Этот исправится, — добавила она в пространство, и пространство, состоявшее из очереди, согласно загудело.

Клешня получил отварную рыбу — без вопросов, без комментариев; в этой столовой, чувствовалось, кормили всех, кто пришёл с моря, а откуда именно с моря — дело десятое. Он ел степенно и внимательно слушал разговоры за соседними столами, где люди служебного вида обсуждали дела служебного содержания, и вёл, надо полагать, разведку — по привычке, вполсилы, в мирных целях.

После обеда город принял их на бульвары.

Севастополь гулялся иначе, чем Ялта: не тёк, а шёл. Широкими белыми лестницами, тенистыми аллеями, мимо колоннады Графской пристани, у которой вода тихо чмокала в исторические ступени, мимо памятников, которых здесь было — как деревьев, и деревьев, которых было — как памятников: старые платаны и каштаны стояли с такой же прямой спиной, что и бронзовые адмиралы.

Даже чайки здесь были другие. Алупкинские — нахальная вольница, ялтинские — избалованная богема; севастопольские же чайки сидели на парапетах ровными интервалами, вспархивали как по команде и попрошайничали с достоинством сверхсрочников: не «дай», а «положено». Клешня, обозрев их с плеча Зин'джи, впервые за неделю удостоил чаек одобрительного щелчка:

— «Строевые», — перевёл тролль. — Он говорит: вот, могут же, когда среда правильная.

На сувенирном лотке у бульвара Зин'джи настигла бескозырка. Белая, с ленточками, с золотой надписью. Тролль примерил — ленточки легли на ирокез, ирокез на ленточки, и в зеркальце лотка отразилось нечто, от чего продавщица прыснула, а Зин'джи просиял:

— Беру! Аларис, смотри! Я — морской тролль! Ленточки — это же гениально: и красиво, и направление ветра видно, и врага в ближнем бою щекотать!

— Носи, — неожиданно легко согласилась Аларис. — Тебе идёт. Только ленточки к ирокезу не привязывай.

— Почему?!

— Потому что я тебя знаю. Ты привяжешь, забудешь, а вечером будешь кричать, что тебя схватило сзади.

Так и шли дальше: дама в шляпе, шкаф в футболке «Крым — это сила», солидный ветеран с сачком, морской тролль в бескозырке и краб в шарфе, — и Севастополь, город, повидавший на своём веку всё, посматривал на них с бульварных скамеек и, кажется, одобрял: чудные, ей богу, но идут правильно. В ногу.

Вечер настиг их у моря — там, где ему и положено было их настичь: у памятника Затопленным кораблям.

Он стоял в нескольких метрах от берега, прямо в воде, — стройная колонна на гранитном утёсе, а на вершине её бронзовый орёл распахивал крылья, держа в клюве венок. Волна ходила вокруг основания ровно и негромко, как дыхание часового. Солнце садилось за дальний мыс, и вода в бухте наливалась тем самым золотисто-алым, при котором любые слова начинают весить больше обычного, а потому люди на набережной инстинктивно говорили тише.

Аларис прочитала табличку вслух — про год, про затопленные поперёк фарватера корабли, про заграждение рейда, — и компания замолчала, глядя на колонну, и молчание у каждого было своё.

— Не понимаю, — сказал наконец Зин'джи. Бескозырку он снял и держал в руках, сам не заметив когда. — То есть понимаю, но... Свои корабли. Целые. Своими руками. Это же как... как самому сломать свой лук перед боем.

— Не сломать, — глухо сказал Регар. — Положить. Мостом. Чтобы по нему враг не прошёл, а свои — прошли. Дальше. В завтра... — он помолчал. — Капитан правильно сказал: сила кончается. А это, — кивок на колонну, — не сила. Это цена. Цену забыть труднее.

Орёл на колонне держал венок и смотрел поверх бухты — туда, где стояли на рейде серые правнуки затопленных. Клешня на плече Зин'джи долго смотрел на бронзовую птицу. Потом издал одиночный щелчок — не боевой, не учётный. Другой.

— Он говорит... — Зин'джи прислушался и почему-то понизил голос. — Он говорит: «Этому — салют». И что учётный номер тут не нужен. Учёт — для противников. А это — свои.

Клешня Судьбы приподнял правую клешню — ту самую, легендарную — и замер так на несколько секунд, панцирем к закату, шарфом по ветру.

И никто не засмеялся. Даже проходившая мимо парочка с мороженым притормозила, посмотрела на краба, отдающего честь бронзовому орлу, — и парень, помедлив, молча кивнул крабу, как кивают своему.

Солнце коснулось воды. Бухта вспыхнула вся разом — расплавленно, нестерпимо, — и стала медленно остывать в лиловое.

— Красиво, — сказала Аларис. — Жаль, что отпуск заканчивается через три дня.

— Ещё целых три дня, — возразил Угги. — Балаклава. Херсонес, может быть. И пляж. Пляж — обязательно.

— Пляж — это святое, — согласилась она. — Знаешь, что странно? Мне казалось, отдых — это когда пусто. Лежишь и пусто. А тут наоборот: с каждым днём всё полнее. Как будто мы не тратим неделю, а... собираем её. Каждый день — по кусочку.

— Море так делает, — сказал Угги. — Я подсмотрел. Оно каждую волну обратно забирает и складывает. Ничего не теряется. Просто становится глубже.

Обратный автобус увозил их в синеющих сумерках; Севастополь провожал огнями бухт и створными знаками, перемигивавшимися с кораблями на рейде о чём-то своём, служебном. Зин'джи спал в бескозырке. Клешня дежурил одним стебельком. Аларис дописывала что-то в блокнот при свете телефона. А Регар смотрел в тёмное окно, и в стекле отражалось его лицо — спокойное той особенной, редкой у него разновидностью спокойствия, которая бывает, когда старый вопрос, ноющий, как осколок к погоде, вдруг получает ответ.

«Не в силе дело. В том, ради чего стоишь».

— Угги, — сказал он вдруг вполголоса, не оборачиваясь. — Как вернёмся... напомни мне рассказать нашим про этот город. Про оба раза. Пусть знают, что так — можно. Что так — бывает.

— Напомню, — сказал Угги.

— И про борщ, — подумав, добавил Регар. — Про борщ — отдельно. Всё настоящее — на дне. Это, если вдуматься, вообще про всё.

Часть шестая: «День пятый. Балаклава и подводные приключения, или Как Клешня возглавил экспедицию, Регар взял крепость без боя, а Зин'джи чуть не стал подводником, и мир об этом ещё пожалеет»

Балаклаву не видно с моря.

Это первое, что сообщил им капитан Сергей, и сообщил с такой гордостью, будто лично проектировал бухту, принимал работу и не подписывал акт, пока не переделали.

— Идёшь вдоль берега — скалы и скалы. Ни намёка! А потом — раз! — щель. Повернул — и ты дома: тишь, гладь, ни волны, ни ветра. Древние греки, когда сюда заплыли, решили, что попали в гавань листригонов — великанов-людоедов из ихней книжки. Уж больно место хитрое: мышеловка мышеловкой. Заплыть заплыл, а выплыть — это как хозяева решат.

— Грамотные были греки, — одобрил Регар, оглядывая бухту. — Сразу суть увидели.

Бухта и вправду была чудом: узкий изогнутый рукав воды цвета бутылочного стекла, глубоко врезанный в жёлто-серые скалы. Вдоль набережной теснились катера и яхты — от рабочих трудяг с облупленными бортами до белоснежных красавиц, при виде которых Зин'джи сделал стойку, — а над всем этим, на вершине горы у входа в бухту, стояли башни. Старые, щербатые, честные каменные башни, при виде которых стойку сделал уже Регар.

— Крепость, — выдохнул он. — Настоящая. С вмятинами!

— Чембало, — сверилась Аларис с новым путеводителем, свои крестики она уже начала ставить: у столовой в Севастополе стояло три. — Генуэзская. Четырнадцатый век. Наверх ведёт тропа...

Договорить она не успела: Регар уже шёл. Не бежал — ветераны не бегают к крепостям, это несолидно, — но шёл тем самым шагом, каким берут высоты: неотвратимо.

Тропа карабкалась по склону между можжевельником и каперсами, солнце жарило, ящерицы брызгали из-под ног, и на середине подъёма даже Угги слегка взмок — а Регар шёл как заведённый, и трубка его дымила ровно, как труба фрегата на боевом курсе. Наверху, среди руин, он остановился, обвёл взглядом стены, обрывы, море до горизонта и бухту-мышеловку внизу — и произнёс с чувством глубокого профессионального удовлетворения:

— Вот. Вот теперь я всё видел. Дворец у них — для жизни, музей — для памяти, а это — для дела. Смотрите, как поставлена: вход в бухту — под контролем, тыл — обрыв, фланг — обрыв, воду, наверняка, в цистерны собирали... Шестьсот лет стоит битая — и всё ещё объясняет, зачем строилась. Хорошая работа переживает работника, — он снял кепку; Угги начал сбиваться со счёта, — уважаю.

— Между прочим, — вставила Аларис, — её осаждали, брали, разрушали, отстраивали...

— Само собой, — кивнул Регар. — Крепость без осад — как борщ без дна. Красиво, а не за чем.

Вниз спускались не торопясь, и по дороге компанию перехватила ещё одна местная достопримечательность — коты.

О котах Балаклавы путеводитель предупреждал отдельной врезкой, но масштаба явления не передавал. Коты были всюду: на кнехтах, на сходнях, на прилавках с рыбой, в непосредственной близости от рыбы, что говорило о железной выдержке продавцов либо о неписаном договоре, на крышах рубок. Коты сидели, лежали, дремали и несли вахту, и весь их вид сообщал: бухта наша, люди — арендаторы, плата — рыбой, претензий пока нет.

У самого причала путь компании пересёк главный. Это было понятно сразу и без табличек: огромный, палевый, с рваным ухом и хвостом-флагштоком, он шёл по набережной так, что расступались чайки, туристы и, кажется, слегка подавались яхты. Поравнявшись с компанией, кот остановился. Посмотрел на Клешню.

Клешня посмотрел на кота.

Набережная притихла. Где-то тренькнул трос о мачту.

Стратеги изучали друг друга не спеша, обстоятельно: рваное ухо против царапины на панцире, хвост-флагшток против шарфа с пальмами, янтарные глаза против чёрных стебельков. Оба явно производили одни и те же вычисления, и вычисления сходились.

Затем кот сузил глаза и издал короткое «мр».

Клешня приподнял и опустил клешню — на четверть, протокольно.

Кот прошествовал дальше. Клешня вернулся к обзору бухты.

— Что это было? — шёпотом спросила Аларис.

— Встреча на высшем уровне, — так же шёпотом ответил Зин'джи, прислушавшись к щелчкам. — Он говорит: «Адмирал местных сил. Договорились о разграничении сфер: суша — его, дно — моё, причал — совместное патрулирование». Ещё говорит, кота зовут Мичман, но это, говорит, явное прикрытие. Такие мичманами не бывают.

Катер капитана Сергея звался «Ласточка», был голубым, честным и видал всякое — это читалось по бортам. Сам Сергей — весёлый бородач в тельняшке, с руками, которыми можно было швартоваться без канатов, — принял пассажиров, пересчитал, «четверо и... — пауза, — ...и арт-объект, наслышан, наслышан, вся бухта гудит», и «Ласточка» затарахтела к выходу из бухты.

За скальными воротами открылось море — уже не пляжное, а настоящее, просторное, с длинной пологой волной, и берег отсюда встал стеной: обрывы мыса Айя уходили в воду отвесно, полосато, громадно, и у их подножия вода была такой синевы, что глазам делалось сладко.

Сергей травил байки — это входило в стоимость и явно было для него не работой, а призванием:

— ...а под этими скалами, я вам скажу, чего только нет. Тут же две тыщи лет всё мимо ходило: греки, генуэзцы, наши, не наши... Штормом прижмёт — и привет. Вон там, говорят, английский пароход лежит, с золотом, — сто пятьдесят лет ищут, найти не могут, что характерно, ищут всё равно... А мидии тут — во! — он показал руками нечто размером с сапог. — Ну, это которые глубоко. Мелкие-то что, мелкие все повыели.

При словах «мидии — во!» Клешня, дремавший на банке, открыл оба глаза. При словах «пароход с золотом» — приподнялся. А когда Сергей, заглушив мотор в тихой бирюзовой бухточке под обрывами, «купаемся полчаса, маски — вон в ящике, за борт по одному, я считаю по головам!», договорил: «...тут вообще место интересное, тут на дне, старики говорили, ещё с греков чего только не валяется», — Клешня Судьбы принял решение.

Он не стал согласовывать. Полководцы его масштаба согласовывают только победы, и то задним числом. Он просто прошёл по банке до борта, оглянулся на команду — взгляд его Зин'джи описывал потом как «увидимся, гражданские», — и беззвучно, профессионально, без брызг ушёл за борт.

— КЛЕШНЯ! — взвыл Зин'джи, кидаясь к борту. — ТЫ КУДА?!

Из глубины поднялась цепочка пузырьков. Пузырьки сложились в серию щелчков — вода проводит звук прекрасно, и тролль, свесившись, прижал ухо к самой поверхности.

— Он говорит... — Зин'джи прислушался. — Он говорит: «Ушёл на разведку. Вернусь через тридцать минут. Без меня не скучать, за борт не падать, рыбу без меня не заказывать». Конец связи.

— Это что, ваш краб?! — Сергей чуть не выронил кружку с чаем. — Он же утонет! Тут глубина — метров двадцать пять!

— Не утонет, — успокоила Аларис. — Он специально обученный. Дрессированный. Ныряет за... э-э... образцами. Для науки.

— Для науки, — повторил Сергей с сомнением, вглядываясь в воду, где оранжевое пятнышко, деловито перебирая лапками, уходило в синеву по идеальной глиссаде. — Дрессированный... А шарф не размокнет?

— Шарф заговорённый, — брякнул Зин'джи.

— Пропитка, — поправила Аларис. — Водоотталкивающая. Современные технологии.

— А-а, — успокоился Сергей. — Технологии — это да. Технологии я уважаю... Но если его акула съест — я не виноват, так и запишем.

— Здесь нет акул, — сказал Угги.

— Это вы откуда знаете?

— Чувствую, — честно ответил шаман. Он и правда чувствовал: катраны — мелкие, пугливые местные акулята — держались нынче дальше по берегу и в сторону «Ласточки» не собирались, о чём вода сообщала со всей определённостью. — У меня чутьё на... на рыбу. Рыбацкое.

— О! — Сергей просветлел лицом: рыбацкое чутьё было категорией, не требующей объяснений. — Так бы сразу. А то — «наука, наука»...

Пока Клешня работал на глубине, экипаж купался. Вода в бухточке была слоёной: сверху — парное молоко, с двух метров — бодрящий холодок родниковых ключей, бьющих где-то из-под обрыва; сквозь маску открывался нижний мир — колыхание водорослевых лугов, серебряные вспышки кефальей стаи, крабики-ополченцы по камням, эти были не имперские, дикие и уходящие в сумрак глубины валуны, между которыми, если очень верить капитану Сергею, лежало всё наследие двух тысяч лет каботажного невезения.

Угги нырнул глубже всех — туда, где вода становилась плотной и синей, а звуки — круглыми. Здешние глубинные духи оказались общительнее пляжных: старые, ворчливые, они припомнили шаману всех, кто тут тонул, шумел и мусорил за последние века, высказали накопившееся, «якорями — по лугам! сетями — по горгонариям! а этот ваш, который с моторчиком, — он вообще думает, что у него под килем — никого?!» и, выговорившись, смягчились: чужак слушал. Чужаков, которые слушают, глубина не видала давно.

«Оранжевый — ваш? — спросили они напоследок. — Ходкий. Вежливый. Дно спросил разрешения топтать. Двести лет такого не было. Мы ему подсветили, где лежит».

«Что лежит?» — не понял Угги.

Но духи уже ушли в свою синеву, посмеиваясь по-стариковски: сюрпризов глубина не выдаёт даже вежливым.

Клешня вернулся с точностью, которой позавидовал бы хронометр: ровно через тридцать минут из-за кормы донеслось методичное позвякивание, и по якорной цепи, перехватываясь лапками, поднялся на борт триумфатор — мокрый, в надёжно сидящем шарфе, с глазами, горящими особым огнём вернувшегося из удачного рейда, и с предметом в правой клешне.

Предмет был бронзовым ключом.

Большим, тяжёлым, в благородной зелёной патине, с фигурной головкой и бородкой хитрого профиля — ключ явно был не от сарая. От него веяло стариной так, что это чувствовалось даже без всякой магии, а с магией — Аларис накрыла его ладонью и тихо присвистнула — веяло веками. Многими.

Клешня положил ключ на банку, отступил на шаг и защёлкал доклад. Доклад был долгим и, судя по ритму, структурированным: по разделам.

— Так, — Зин'джи переводил, загибая пальцы. — Раздел первый: на дне, у основания обрыва, под наносом — деревянный корабль. Старый. Очень. Обшивка внахлёст, если это кому-то что-то говорит. Раздел второй: корабль лежит давно и лежит хорошо, трогать его не надо, ему там... он говорит — «спокойно». Раздел третий: рядом россыпь — черепки, амфорные горла, свинцовые штуки и вот этот ключ. Ключ лежал отдельно, на камне, как будто ждал. Он взял один предмет — один! — подчёркивает — как су-ве-нир и до-ка-за-тель-ство. Остальное не тронул, потому что... — Зин'джи прислушался и хмыкнул, — потому что «он разведчик, а не мародёр, и потому что там, внизу, ему подсказали, что можно, а что нельзя». Раздел четвёртый: мидий размером с сапог не обнаружено, капитан — трепло, но трепло симпатичное, из уважения к жанру претензий не имеет.

Капитан Сергей за время доклада прошёл всю гамму: от «да ладно» через «да ладно?!» к состоянию, в котором человек снимает кепку и садится.

— Это же... — он осторожно, двумя пальцами, поднял ключ. — Это же не новодел. Это же... я такие в музее видел, в Херсонесе... Слушайте. — Он поднял на компанию глаза, и в глазах была та особая серьёзность, которая у весёлых людей дороже любой суровости. — Это надо сдавать. В музей. По-честному. Тут закон строгий, и правильно, что строгий: растащат же всё... Я отвезу, я там Маринку знаю, научного сотрудника. И скажу, как есть: нашёл краб. Точнее — обозначим: «обнаружено при погружении в районе мыса Айя». А в примечании — краб. Пусть наука привыкает.

— Его зовут Клешня Судьбы, — гордо сказал Зин'джи.

— Официально — арт-объект «Краб в шарфе как символ бренности бытия», — поправила Аларис.

— Так и запишем, — кивнул Сергей, доставая мятый блокнот. — «Ключ бронзовый, один. Обнаружен... арт-объектом». — Он посмотрел на запись, на краба, снова на запись и покрутил головой: — Двадцать лет по морю хожу. Думал, всё видел. Спасибо, что разубедили, — жить стало интереснее.

Клешня выслушал, поправил шарф и добавил финальную серию щелчков.

— Он говорит: место находки готов показать водолазам лично, — перевёл Зин'джи. — За разумный гонорар.

— Какой? — заинтересовался Сергей.

— Барабулька. Прейскурант: жареная.

— Наука потянет, — серьёзно сказал капитан.

Обед случился тут же, на набережной Назукина, в заведении, где рыбу жарили в виду той самой воды, из которой её взяли, — и барабулька, Клешне — персональная тарелка, гонорар авансом, наука не поскупилась, была именно такой, какой бывает рыба, не успевшая узнать, что её поймали. Под неё Сергей, приглашённый к столу и не ломавшийся, рассказал про листригонов подробнее — оказалось, так звали не только великанов из книжки, но и здешних рыбаков-греков, про которых сто лет назад один писатель, живший тут, написал так, что их до сих пор все помнят.

— Вот это я понимаю — слава, — оценил Зин'джи. — Не за подвиги, не за золото — за то, что жили красиво и рыбу ловили честно. Клешня, слышал? Есть куда расти.

Клешня, не отрываясь от гонорара, ответил коротко.

— Он говорит: у него уже есть биограф. Я. И чтоб я не халтурил.

А потом был Объект.

Так он и назывался в путеводителе — «Объект 825 ГТС», и Аларис ещё утром подчеркнула это место двумя чертами: бывшая секретная база подводных лодок, вырубленная в толще горы, канал сквозь скалу, подземный завод — а ныне музей.

С набережной вход выглядел скромно: ворота в скале на дальней стороне бухты. Но за воротами кончилось лето — сразу, как отрезало. Их приняла гора: ровный холод, ровный сумрак, ровное эхо, и бетонный канал с чёрной неподвижной водой, уходящий в глубь горы дугой — так, чтобы никакая взрывная волна не прошла по прямой. Своды терялись в высоте. Шаги множились. Экскурсионная группа сама собой сбилась плотнее.

— Толщина скальной кровли над нами, — сказала экскурсовод, молодая, звонкая, с фонариком, — до ста двадцати шести метров. Объект рассчитывался на прямое попадание атомной бомбы. Здесь могли укрыться подводные лодки, экипажи, персонал — и автономно жить, чиниться и снаряжаться.

Компания слушала и смотрела — и каждый мерил гору своей меркой.

— Вот это я понимаю — фортификация, — Регар трогал бетон ладонью, как трогают коня — знакомясь. — Даже демоны не пробьют. Гномы бы заплакали. От зависти и красоты.

— Здесь не от демонов, — тихо сказала Аларис. — Здесь прятали лодки на случай... — она сверилась с табличкой и на секунду замолчала, дочитывая. — На случай войны, после которой могло не остаться городов. Чтобы было чем ответить. Идея называлась — «сдерживание»: у нас так страшно, и у вас так страшно, что никто не начинает.

— Погоди, — Зин'джи наморщил лоб. — То есть они выкопали гору изнутри, построили под ней завод, держали тут лодки — всё для войны, которой... не было?

— Которой не было, — подтвердила Аларис. — В том числе, возможно, потому, что было всё это.

Зин'джи задумался так глубоко, что группа успела уйти вперёд.

— Слушайте, — сказал он наконец, догоняя своих в гулком тоннеле. — А ведь это лучшая судьба для крепости. Лучше, чем у Чембало с её вмятинами. Простоять всю службу пустой. Наготове — и без единого выстрела. Как те доспехи во дворце, помните? Я тогда сказал: хорошая судьба для доспеха... — он обвёл взглядом своды. — А это — доспех размером с гору. И у него — получилось.

Регар посмотрел на тролля долгим взглядом.

— Растёшь, — сказал он. — Определённо растёшь. Море на тебя хорошо влияет. Или борщ.

В сухом доке — исполинской бетонной ванне, где когда-то чинили лодки, — стояла подсвеченная субмарина. Чёрная, длинная, обтекаемая, как исполинский морской зверь, прилёгший отдохнуть, — и Зин'джи пропал.

Он обошёл её дважды. Он смотрел на неё снизу, сбоку и, привстав на цыпочки, почти сверху. Он гладил взглядом обводы. В глазах его разгорался тот самый огонь, который у троллей предшествует лучшим и худшим решениям их жизни, и опытная Аларис начала смещаться на перехват заранее — но не успела.

— Девушка, — светски обратился Зин'джи к экскурсоводу, — а вот такая лодка... она вообще — продаётся? Чисто теоретически. Б/у. Можно с вмятинами.

Экскурсовод рассмеялась — легко, привычно, как смеются люди, слышащие любимую шутку туристов в тысячный раз:

— Вы не первый спрашиваете! Нет, конечно. Это музейный экспонат, национальное достояние.

— А не музейную? Не достояние? Завалящую? — не сдавался тролль. — У вас же тут завод был! Может, где-нибудь на заднем дворе...

— Молодой человек, — экскурсовод всё ещё улыбалась, но уже с лёгкой профессиональной настороженностью, — подводные лодки частным лицам не продаются. Нигде. Никогда.

— А если я скажу, что я — представитель крупной морской державы?

— Шутка! — Аларис прибыла на позицию и взяла тролля в проверенный локтевой захват. — Это была шутка. Он шутник. У нас вся семья шутники. Наследственное. Пойдём, шутник, группа уходит.

— Я бы на ней в Оргриммар приплыл, — мечтательно бормотал Зин'джи, влекомый прочь. — Представляешь? Утро. Туман. Стража зевает. И тут из воды — р-раз — рубка! Люк открывается, а там я. В бескозырке. Ленточки по ветру... Да там половина гарнизона сразу в отставку подаст! От невыносимости впечатлений!

— Именно поэтому, — терпеливо сказала Аларис, — мы её не покупаем. Миру хватает потрясений.

— Ты просто не видишь коммерческий потенциал...

— Я вижу. Поэтому и не покупаем.

Клешня, проплывавший мимо субмарины на плече биографа, смерил её взглядом профессионала и вынес вердикт, который Зин'джи перевёл уже на выходе, на свету, щурясь после подземелья:

— Он говорит: «Хороший панцирь. Но плавает хуже меня. И клешней нет. Недоработка».

Обратно в Алупку возвращались морем — Сергей, узнав, что компании в ту сторону, замахал руками: какой автобус, «Ласточка» домчит, вечер тихий, а такого берега с воды они ещё не видели.

Берег с воды был — как страница, которую наконец повернули правильно. Скалы Айя провожали их, меняя цвет с медового на розовый и дальше на сизый; потом потянулись знакомые места — Форос со своей церковью на утёсе, высоко, у самого неба; Симеиз с горой, по всем статьям похожей на кошку, прилёгшую попить из моря; и наконец далеко впереди проступила родная уже гряда с зубцами, и Зин'джи, узнав, заорал: «Наша гора! Смотрите, наша!» — и никто не поправил это «наша», потому что за пять дней оно стало правдой.

Солнце садилось за корму. «Ласточка» тарахтела домой. Клешня стоял на носу — лапки расставлены, шарф назад, стебельки вперёд, — в позе, которой судовые коты и ростральные фигуры позавидовали бы одинаково. Компания молчала, разомлевшая, просоленная, полная дня по самые края.

— Хороший вы народ, — сказал вдруг Сергей от штурвала, не оборачиваясь. — Нездешний, конечно, за версту видать...

Четыре спины напряглись.

— ...москвичи, небось, или с Питера, — безмятежно закончил капитан, и спины расслабились. — Но правильный. Море вас приняло. Оно, знаете, не всех принимает. Иной ходит-ходит, загорает-купается, а море его так и держит на пороге, как чужого. А вас — пустило. По крабу вижу. Краб зря нырять не станет.

— А что значит — приняло? — тихо спросил Угги.

Сергей подумал, шевеля штурвал.

— А то и значит. Что теперь будете скучать, — сказал он просто. — Куда б ни уехали. Оно так метит своих: тоской. Лёгкой такой, не злой. Живёшь себе, всё нормально, а потом раз — ветер чем-то потянул, и ты полдня сам не свой... Это оно вас окликает. Мол, помню. Заходите.

«Ласточка» обогнула последний мыс. Впереди, в подступающих сумерках, зажигала первые огни Алупки — и один из огней, если знать, куда смотреть, был верандой тёти Вали, где сегодня, судя по всему, что они успели узнать об этом мире, их уже ждал ужин, ворчание в качестве упаковки и тазик со свежей водой.

Клешня на носу издал одиночный щелчок.

— Он говорит: «Дом», — перевёл Зин'джи и сам удивился слову. Но исправлять не стал.

Часть седьмая: «День шестой. Возвращение к морю и прощальный ужин, или О том, как Севка взял свой рубеж, газета всё переврала правильно, а море напоследок показало то, чего не обещал даже Кадгар»

Шестой день не планировали.

То есть Аларис, конечно, попыталась — за завтраком она по привычке потянулась к путеводителю, раскрыла его, занесла карандаш... и медленно закрыла. Компания следила за этим манёвром с интересом.

— Знаете что, — сказала магичка, глядя куда-то поверх очков, в сторону моря, — а давайте сегодня — никуда.

— То есть как — никуда? — не понял Зин'джи.

— Так. Никуда. Без программы. Без достопримечательностей. Без «выезд в восемь тридцать». Пляж. Море. Ужин. Всё.

— Это ловушка, — предположил тролль. — Скажи «эманации», и я поверю, что ты — это ты.

— Эманации, — послушно сказала Аларис, — сегодня отменяются. У меня, если хочешь знать, за пять дней исписано полтора блокнота, собрано шестнадцать образцов, два веника чабреца и куриный бог. Наука объелась. Науке нужно переварить. — Она помолчала и добавила тише: — И потом... это предпоследний день. Я посчитала: если мы поедем смотреть что-то новое, у нас не останется времени попрощаться со старым. А старое — вот оно. — Она кивнула за перила веранды, где внизу, за крышами, лежало море. — И оно, между прочим, первое с нами поздоровалось.

Возражений не нашлось. Тётя Валя, убиравшая со стола, одобрительно хмыкнула:

— Вот это по-нашему. А то носятся, носятся... Отдых — это когда никуда не надо, а всё равно хорошо. Запомните: если для того, чтоб было хорошо, надо куда-то ехать, — это ещё не отдых, это поиски. Ужин сегодня — особый, — добавила она уже от двери, буднично, как о погоде. — Прощальный. К семи чтоб были. И нагуляйте аппетит, а то обижусь.

Пляж встретил их как своих — а это, если разобраться, редчайшая привилегия, которую курортное место выдаёт неохотно и не всем: когда тебе кивает продавщица Люся, «жёлтые плавки! как сегодня водичка?», когда спасатель на вышке машет рукой ещё издали, когда дядя Толя, не отрываясь от кроссворда, двигает свой лежак, освобождая место рядом с «секретной» тенью, про которую чужие не знают, — а ты знаешь.

— Долго спите, — сообщил дядя Толя вместо приветствия. — Я тут с семи. Слово из восьми букв, «внезапное нападение», третья «п»?

— Апперкот? — предположил Зин'джи.

— Букв не хватает, и он не внезапный, его готовить надо, — солидно возразил дядя Толя.

— Нападение, — Регар устроился рядом, раскуривая трубку. — Из восьми. Третья «п»... «Апроприа»... нет. О! Пиши: «эскапада».

— Не подходит по смыслу.

— По смыслу к внезапному нападению подходит только одно слово, — вздохнул Регар, — «опять». Но в нём пять букв.

Утреннее море было гладким и добродушным; галька уже прогрелась поверху, храня ночную прохладу в глубине, — Зин'джи немедленно зарылся в неё ступнями, как в любимое кресло. Клешня отбыл на свой камень, где его прибытие вызвало в подданных волнение, схожее с явлением кометы, солнечным затмением и внеплановой ревизией сразу.

А у кромки воды уже маячила знакомая конопатая фигура в сползающей маске.

— Дядя Зин! — Севка подлетел, разбрызгивая гальку. — Ты пришёл! А я думал, вы уехали! Вы ж на гору ездили, и в Севастополь, мне тёть Люся сказала, а ей сказала тёть Валя, а ещё говорят, ваш краб орла победил, а Мишка не верит, а я верю, потому что я вашего краба видел, у него глаза как у нашего физрука, когда мы канат не так вяжем!..

Всё это было выпалено на одном дыхании, после чего Севка вдохнул и закончил главным:

— Я тренировался. Каждый день. У меня теперь девять.

— Девять? — Зин'джи поднял бровь. — Стабильно или разово?

— Три раза из десяти, — честно сказал Севка. И, помявшись, добавил совсем честно: — Два.

— Запястье?

— Зажимаю, — вздохнул мальчик. — Когда думаю про запястье — не зажимаю. А когда кидаю — забываю думать, и оно само.

— Знакомо, — серьёзно кивнул Зин'джи. — У меня так с ферзём было... Неважно. Слушай сюда, боец. Ошибка не в запястье. Ошибка в том, что ты кидаешь и хочешь одиннадцать. А надо кидать и хотеть кинуть. Понял?

— Не-а.

— Вот и отлично, — обрадовался тролль, — значит, объясню на воде. Пошли. Камни я ещё вчера присмотрел, там у третьей буны залежь — плоские, как оладьи, аж кидать жалко.

Следующий час на пляже работала школа. Севка кидал. Зин'джи ходил вдоль кромки, поправлял стойку, отбирал камни, «этот кривой, он тебе всю душу собьёт... этот годный... этот вообще спрячь, такой раз в год попадается — на рекорд пойдёт», и постепенно вокруг собралась уже знакомая аудитория, пополнившаяся скептиком Мишкой — плотным насупленным мужчиной семи лет, который пришёл специально сказать, что про орла — враки, и остался, потому что уходить с такого было выше человеческих сил.

Рекорд случился ближе к полудню, когда бриз разгладил воду до состояния натянутого шёлка. Севка долго выбирал камень — взял тот самый, «раз в год», потом все же положил, взял другой, — встал, как учили, выдохнул, как учили, забыл про запястье, как не учили, но так даже лучше...

Камень пошёл низко и чисто, лизнул воду — раз, два, четыре, семь, — и пляж считал хором, и на «десять» голоса дрогнули, а на «одиннадцать» камень, будто расслышав, оттолкнулся последний раз — коротко, гордо — и ушёл в воду с достоинством сделавшего всё.

Что было дальше, лучше всего описывалось словом «качать». Качали Севку. Пытались качать Зин'джи, но не рассчитали весовые категории и качнули один раз, зато от души. Мишка, забыв про скепсис, орал громче всех. Дядя Толя записал результат на полях кроссворда с пометкой «при свидетелях». А Севка, выбравшись из эпицентра славы, подошёл к Зин'джи и, глядя снизу вверх, спросил тихо, по-мужски:

— Дядь Зин. А одиннадцать — это сколько у тебя было?

— Одиннадцать, — сказал Зин'джи.

— Значит, я тебя догнал?

— Значит, догнал.

— А... — Севка замялся. — А ты завтра уедешь, да?

— Уеду, — сказал тролль. И, присев на корточки, чтобы глаза оказались вровень, добавил: — Но ты теперь сам школа. Понял? Мишку вон учи, у него плечо хорошее, только характер поперёк... Камень, который «раз в год», — себе оставь. Не кидай. Пусть лежит. Это теперь твой... — он поискал слово, — твой куриный бог. На удачу.

— А ты вернёшься?

Зин'джи посмотрел на море. Море блестело.

— Вернусь, — сказал он. — У меня тут это... незакрытые двенадцать.

После полудня пляж разморило. Народ дремал под зонтами, море шуршало галькой на ленивом повторе, дядя Толя с Регаром вполголоса решали уже третий кроссворд, поделив сферы: Регар брал всё военное и съедобное, дядя Толя — остальное мироздание.

Угги лежал на спине, прикрыв глаза, и слушал.

За шесть дней он выучил этот пляж на слух, как выучивают песню: вот волна — раз-два, шурх; вот чайки переругиваются над бунами — беззлобно, для порядка; вот Люся выдаёт кому-то матрас и жизненный совет в одном флаконе; вот тётка с кукурузой заводит свою арию с верхнего «а»... И вдруг он понял — понял внезапно и целиком, как понимают только очень простые вещи, — что за всю неделю ни разу не потянулся к тотему. Не проверил амулет. Не просчитал на автомате, откуда придёт беда, потому что беда не приходила ниоткуда — её просто не было в этом воздухе, и воздух даже не знал, что так не бывает.

— Знаешь, — сказал он Аларис, не открывая глаз, — я только сейчас понял, что такое отпуск. Это когда просыпаешься — и тебе никуда не надо. Ни сражаться, ни бежать, ни спасать. Просто жить. Оказывается, «просто жить» — это отдельное умение. Мы его... пропустили. Как урок, с которого нас вечно снимали на войну.

— Привыкай, — отозвалась она из-под шляпы. — Будем навёрстывать. Регулярно.

— Раз в год?

— Хотя бы. А лучше два. — Шляпа приподнялась; из-под полей блеснули очки и что-то ещё, помимо очков. — Я, между прочим, уже прикинула программу на следующий раз. Тут есть ботанический сад — огромный, старейший, я в него в этот раз сознательно не пошла.

— Почему?

— Потому что знала: войду — и вы меня получите обратно к концу отпуска. Худую, счастливую и с тремя чемоданами гербария. Такое надо планировать отдельным походом. С провиантом и группой эвакуации.

С третьей полосы вчерашней газеты — той самой, что дядя Толя принёс «культурно завернуть семечки», а Регар отбил для коллекции рецептов — на компанию тем временем смотрела знакомая клешня.

Обнаружил это Регар — и крякнул так, что проснулась половина пляжа.

— Смотрите! В новостях пишут про нас! Ну — почти про нас!

Заметка называлась «Загадочный краб-археолог: в Балаклавской бухте арт-объект нашёл античный ключ». Текст был прекрасен весь, от первой строки до последней: «дрессированный краб, принадлежащий группе интеллигентных иностранных туристов», Зин'джи: «Интеллигентных! Это про нас! Дядя Толя, это про нас написано, что мы интеллигентные!» — дядя Толя, дипломатично: «Газета зря не напишет», «по предварительной оценке специалистов, находка может датироваться античным периодом», «краб, по свидетельствам очевидцев, носит вязаный шарф и, предположительно, откликается на кличку Судьба» — и, наконец, финальный аккорд: «Не исключено, что перед нами первый в истории случай осознанной подводной археологии среди членистоногих. Наука пока воздерживается от комментариев».

Фотография прилагалась: Клешня на банке «Ласточки», с ключом, шарф по ветру, — снимал, очевидно, Сергей, и снимал с любовью.

Клешня изучал заметку долго. Заставил Зин'джи перечитать вслух дважды. Особенно — про «науку, воздержавшуюся от комментариев».

— Он говорит, — доложил тролль, — что наука правильно воздерживается. Комментировать его действия — задача не для нынешнего уровня науки. И ещё он говорит... — Зин'джи прислушался и заржал. — Он говорит: вырезку — сохранить, оформить в рамку и повесить в Оргриммаре над его аквариумом. Подпись сделать: «Скромность — оружие победителей».

К вечеру, перед уходом с пляжа, случилось ещё одно событие — негромкое, но, по мнению летописца этих строк, важнейшее.

Клешня провёл смотр.

Подданные — за неделю их сообщество разрослось, структурировалось и, по данным разведки Зин'джи, обзавелось чем-то вроде очередности дежурств — выстроились на отмели у имперского камня: два десятка крабиков от мала до велика, и перед строем лежали регалии: коллекция водорослей, створки, зелёное стёклышко и новоприбывшая пробка от лимонада, доставленная утром особо отличившимся ополченцем.

Клешня прошёл вдоль строя — неторопливо, вглядываясь. Остановился у самого мелкого, у того первого разведчика с монетку, с которого неделю назад всё началось. Постоял. И — на глазах у изумлённой публики — снял с регалий зелёное стёклышко и положил перед ним.

Строй замер. Стёклышко было жемчужиной казны.

— Он говорит, — Зин'джи переводил шёпотом, как переводят на церемониях, — «Ты пришёл первым, когда я был никем на этом берегу. Это дороже дани. Владей. Учи молодых. Держи берег». — Тролль сглотнул. — Слушайте, я сейчас расплачусь. Из-за краба. Из-за двух крабов! Кто я после этого?

— Биограф, — сказала Аларис. — Работа такая.

Прощальный ужин у тёти Вали начался в семь, а закончился — по всем законам южных прощальных ужинов — когда закончился, и никто не смотрел на часы.

Стол вынесли во двор, под виноград, и он был — да, тот самый, из тех столов, что помнятся годами: жареная барабулька горкой, шашлык, над которым дядя Толя, приглашённый и явившийся при параде — в рубашке с якорями, лично отстоял вахту у мангала, помидоры с базиликом, разваленные щедро и небрежно, как умеет только юг, запечённые баклажаны с чесноком, молодая картошка в укропе, домашнее вино в запотевшем кувшине — «изабелла, своя, с той вон лозы, что над вами висит, между прочим», — и медовик, ждавший своего часа на отдельном столике под марлей, величественный, как осадная башня.

Ели. Говорили. Перебивали. Дядя Толя рассказывал про молодость и китобойную флотилию — врал, по оценке тёти Вали, ровно наполовину, «но врёт складно, за то и держим». Тётя Валя вспоминала постояльцев за тридцать лет: честное слово, говорила она, всякие бывали — и артисты, и учёные, и один подозрительно тихий гражданин, оказавшийся потом поэтом, — но чтоб с крабом, да с таким крабом, — впервые, и теперь ей будет чем крыть соседку Раису с её попугаем.

Клешне торжественно вручили дорожный паёк: банку, где в правильной морской воде ждала своего часа отборная хамса, и свёрток «рыбки посуше, на первое время». Клешня принял, помолчал и разразился самой длинной за неделю серией щелчков.

— Он говорит, — Зин'джи переводил медленно, следя за точностью, — что за свою жизнь он состоял на довольствии в трёх армиях и одном ордене. И что нигде — нигде — интендантская служба не работала так, как у вас, тётя Валя. Он говорит: если бы все тыловые службы всех миров возглавляли такие, как вы, — воевать стало бы попросту незачем. Все сидели бы и ужинали.

Тётя Валя выслушала, приложила уголок передника к глазам, сказала «скажет тоже» — и подложила крабу ещё барабульки, что на её языке означало высшую степень растроганности.

А потом она запела.

Никто не просил — просто вечер дошёл до той точки, до которой доходят только очень хорошие вечера, когда слова уже всё сказали и нужно что-то сверх слов. Тётя Валя отставила кувшин, подпёрла щёку и запела — негромко, низко, про море, про то, как оно провожает и ждёт, про белый парус и долгую дорогу. Дядя Толя вступил вторым голосом — неожиданно верно и бережно. Мелодия была здешняя, слова — здешние, компания не знала ни тех, ни других — и понимала всё до последней ноты, потому что песни про «провожает и ждёт» во всех мирах об одном.

Виноград висел над столом чёрными гроздьями. Ночная бабочка толклась у лампы. Далеко внизу дышало море.

Аларис слушала, сняв очки. Угги накрыл её руку своей — она не отняла. Регар смотрел в стол, и трубка его погасла, а он не заметил. Зин'джи беззвучно шевелил губами, запоминая мелодию тем особым троллиным способом, каким его народ веками уносил с собой чужие песни, чтобы у костров пересказывать их по-своему — и сохранить.

Когда песня кончилась, никто не хлопал. Хлопать было бы излишне — как в храме.

— Ну всё, всё, — сказала тётя Валя обычным голосом, и чары разошлись мягко, без обрыва. — Медовик стынет. То есть греется. В общем, портится без внимания, налетай.

А в самом конце этого дня — уже за полночь, когда дядя Толя откланялся, посуда была перемыта, компания отвоевала это право с боем, а дом затих, — Угги разбудил всех.

Он сделал это по-шамански деликатно: тронул за плечо, приложил палец к губам и сказал одно слово:

— Идёмте.

— Куда? — сонно спросил Зин'джи. — Если опять спасать мир, то я в отпуске, у меня справка...

— Тихо. К морю. Духи сказали — сегодня. Раз в год бывает, а нам выпало. Идёмте, не пожалеете.

Ночной пляж был чужим и торжественным: ни огней, ни голосов, только звёзды — по-южному крупные, наглые, висящие вроде бы в пределах прыжка, — и море, невидимое, обозначавшее себя дыханием. Компания сгрудилась у кромки, ёжась и недоумевая.

— И что... — начала Аларис.

— Смотри на волну, — сказал Угги.

Волна пришла. Поднялась. Изогнулась.

И засветилась.

По гребню, по всей его длине, пробежал живой голубой огонь — призрачный, холодный, невозможный; волна рухнула на гальку россыпью синих искр, и искры гасли, стекая между камнями, как жидкие звёзды. Следующая волна вспыхнула ярче. Там, где вода трогала берег, берег на миг обводило сияющей каймой.

— Море светится, — прошептал Зин'джи. — Аларис. Море. Светится. Скажи, что это эманации, и я поверю, что мир проще, чем есть.

— Это... — Аларис смотрела во все глаза, и голос у неё был не лекторский. — Это живое. Крошечные существа, планктон. Их миллиарды, и когда воду тревожат, они вспыхивают. Я читала. Но читать — это... — она махнула рукой на слово «читать», — это не то.

— Войди в воду, — сказал Угги. Он улыбался в темноте. — Ну же.

Первым, конечно, вошёл Зин'джи — и заорал шёпотом, тролли умеют, потому что вокруг его щиколоток расцвело: каждое движение рождало в чёрной воде клубы голубого света, шаг — вспышка, взмах — комета. Следом вошли остальные, и через минуту в ночном море медленно двигались четыре силуэта, окружённые призрачным сиянием, и стряхивали с пальцев горящие капли, и Аларис вычерчивала рукой в воде сияющие дуги — не руны, просто дуги, впервые за много лет просто дуги, — а Регар стоял по пояс в жидком звёздном небе и бормотал: «Триста лет... нет, ну триста же лет... а оно вот, оказывается...»

Клешня вошёл последним — степенно, по-хозяйски. Под водой он вспыхнул весь, до кончиков лапок обведённый голубым, и двинулся вдоль берега, оставляя за собой мерцающий след, — маленький светящийся адмирал, обходящий на прощание свою эскадру.

Угги лёг на спину. Над ним были звёзды, под ним были звёзды; между двумя небесами тихо дышала тёплая ночь, и рядом смеялась Аларис — светящимся смехом, если смех бывает светящимся, а в ту ночь он был именно таким.

«Спасибо», — сказал шаман, не открывая рта, никому в отдельности и всем сразу: воде, ночи, старым ворчливым духам, Кадгару с его разломом, миру, который умел вот так.

«Заходите, — привычно отозвалась глубина, старая и добродушная. — Мы тут всегда».

Завтра был последний день. Но это было завтра — а сейчас четыре человека, которые не были людьми, и один краб, который был гораздо больше, чем крабом, плавали в светящемся море под двойными звёздами, и во всех мирах, сколько их ни есть, не нашлось бы в эту минуту никого богаче.

Часть восьмая, последняя: «День седьмой. Прощание, или Как уходят из мест, которые не отпускают, что нашлось в жестяной коробке из-под чая, и почему настоящие путешествия не заканчиваются никогда»

Последнее утро началось раньше всех остальных — само, без будильников и духов: просто в доме тёти Вали в этот день никому не спалось, и рассвет застал всю компанию уже на ногах, хотя никто ни с кем не сговаривался.

Угги встретил его в море.

Он пришёл на пустой пляж тем же путём, что и в первое утро, — мимо котов, ведущих учёт снов, мимо спящих лотков, — и вода приняла его так же: прохладно, прозрачно, по-свойски. Он заплыл далеко, лёг на спину и долго лежал в тишине, покачиваясь, глядя, как гора над берегом розовеет с зубцов вниз, будто кто-то наливает в неё утро.

Прощаться словами он не стал. Шаманы знают: словами прощаются те, кто не уверен, что вернётся. Он просто побыл — столько, сколько было нужно, — и, уже выходя, у самой кромки, зачерпнул горсть воды и умылся ею, как умываются перед дорогой. Старые духи глубины поднялись проводить — до мелководья, дальше им было мелко и щекотно.

«Оранжевому передай, — проворчали они напоследок, — дно за ним. Записано».

— Передам, — сказал Угги вслух. Скрывать разговоры с духами было уже не от кого: пляж был пуст, а чайки не считались — эти всё равно никому не верили на слово.

Аларис прощалась с блокнотом в руках — но не писала. Она поднялась к началу той самой тропы над бухтой, села на тёплый камень у кряжистого инжира — первого их знакомца в этом мире — и просто смотрела, как просыпается берег. Потом всё-таки открыла блокнот — на чистой странице, далеко за образцами и коэффициентами, — и вывела одну строчку. Никто никогда не узнал, какую: на этой странице она потом, дома, поставила маленькую защиту от чтения. Первую в жизни защиту не от врагов, а от любопытных друзей — что, согласитесь, совсем другой раздел магии.

Регар прощался практически. Он обошёл двор, подтянул тёте Вале калитку, которая поскрипывала, «слушать больно; петля — она как часовой, не должна жаловаться», поправил подпорку у старой лозы и долго, обстоятельно, с чертежом на песке, объяснял дяде Толе, зашедшему спозаранку «просто мимо шёл, во-о-он туда», как усилить навес над мангалом, чтобы стоял ещё тридцать лет. Дядя Толя кивал, вносил поправки, спорил про угол ската — и оба понимали, что говорят не про навес, но так, про навес, прощаться было легче.

— Ты это, — сказал дядя Толя наконец, глядя в сторону. — Приезжай. Кроссворды — они, конечно, и по одному решаются. Но по одному — это уже не решение, а времяпрепровождение.

— Приеду, — сказал Регар. — Слово из семи букв, «то, что держат», четвёртая «щ»?

Дядя Толя посчитал на пальцах, посмотрел на Регара и крякнул:

— Обещание... Ишь ты. Ладно. Зафиксировано при свидетелях.

А Зин'джи прощался шумно — иначе он не умел, да и не считал нужным. С Люсей, получил в подарок «от заведения» брелок-якорёк и наказ беречь жёлтые плавки — «таких больше не завозят, лимитированная серия». Со спасателем, обнялись; вышка качнулась. С Севкой и Мишкой, примчавшимися к дому тёти Вали, едва по пляжному радио — то есть через Люсю — прошла весть об отъезде: Севка принёс камень. Не тот, заветный, «раз в год» — другой, но тоже плоский, ладный, с белой прожилкой через середину.

— Это тебе, — сказал он, насупившись, чтобы не разреветься. — Кинешь там у себя. Где вы живёте, море есть?

— Найдём, — твёрдо сказал Зин'джи. — Ради такого камня — найдём. А нет — выкопаем.

Сборы вышли короткими: вещей у компании было мало, а вот всего остального — много, и это остальное упаковке не поддавалось, но честно попыталось уместиться в сумки.

Инвентаризация, проведённая Аларис перед выходом, выглядела так. Магнитики — одиннадцать штук, включая спорный, с надписью «Лучше гор может быть только море», который Регар и Зин'джи покупали в четыре руки и до сих пор не решили, чей он. Ракушки — «в разумном количестве», формулировка Аларис и «ещё чуть-чуть», поправка Зин'джи, произведённая тайно. Куриный бог на шнурке — один, общий, экспедиционный. Севкин камень с белой прожилкой — один, бесценный. Два веника чабреца, шестнадцать образцов и полтора блокнота — наука. Газета с заметкой — в тубусе, во избежание заломов: рамка ждала. Бескозырка — на голове владельца, снимать отказался. Новый путеводитель с начатой системой собственных крестиков — три у столовой, два у Энвера, один, поставленный сегодня утром, у калитки тёти Вали, а рядом с ним, вопреки всей легенде условных обозначений, — маленькое сердечко, которое Аларис, если спросить, назвала бы «пометкой служебного характера».

И — отдельно, бережнее всего — гостинцы, снаряжённые тётей Валей: банка инжирного варенья, «темнее — слаще, я вам самое тёмное», свёрток с медовиком «на дорожку», хамса для Клешни и жестяная коробка из-под чая, перевязанная бечёвкой.

— А это, — сказала тётя Валя, вручая коробку Угги, — велено передать вашему волшебнику. Лично в руки.

— Что там? — не удержался Зин'джи.

— А то, что он в прошлом годе на веранде оставил, — невозмутимо сказала тётя Валя. — Сокровище его. Я уж берегла-берегла... Всё, всё, не тряси, разобьёшь ещё!

В коробке, переложенные ватой, лежали очки. Кадгаровы. Те самые — четвёртая пара за год, третий крестик на полях, предмет поисков, вздохов и межпространственных инцидентов.

— Они были здесь, — с чувством сказала Аларис. — Всё это время. На веранде. У тёти Вали.

— Ну а где ж им быть, — пожала плечами хозяйка. — Всё ценное, если разобраться, всегда лежит у кого-нибудь на веранде. Просто не все знают, на чьей.

Прощание у калитки вышло по-южному долгим: трижды всё сказали, дважды всё повторили, тётя Валя всплакнула, устыдилась, рассердилась на себя и от этого всплакнула ещё раз; компанию перецеловали, перекрестили на дорожку, «вашим не повредит, а мне спокойнее», нагрузили последним, забытым, самым главным свёртком, «пирожки! чуть не забыла! это ж надо — пирожки чуть не забыла, позор на мою голову» — и наконец отпустили, взяв страшную клятву писать. Каким образом писать через межмировой разлом, никто не уточнил, но Аларис, переглянувшись с Угги, решила, что это будет её следующей научной задачей. Задача обещала быть интересной: почтовая магия через пространственный разрыв, стабильный канал, да хоть открытку... В голове уже строились контуры. Наука, объевшаяся вчера, проснулась голодной — верный признак, что отпуск удался.

К бухте спускались медленно — той же извилистой улочкой, которой поднимались неделю назад, только теперь улочка была не чужой, а своей: вот забор, из-за которого свешивается алыча, три штуки в день считались данью и срывались законно, вот кот-ревизор, проводил, приоткрыл второй глаз — неслыханная почесть, вот поворот, за которым впервые пахнуло инжиром.

У инжира Угги остановился. Сорвал один плод — тёплый, тяжёлый, с каплей загустевшего сока у черенка, — разломил, раздал по половинке, по четвертинке. Ели молча. Это было вместо речи.

А в бухте их ждали.

Подданные выстроились на большом плоском камне у самой воды — все, полным составом, от ветеранов первой недели до вчерашнего пополнения, и строй их, надо сказать, за неделю приобрёл выправку, которой не постыдились бы севастопольские чайки. Перед строем, на возвышении, лежали регалии в походном порядке. Отдельно, на почётном месте, устроился знакомый малыш с зелёным стёклышком: стёклышко он держал обеими клешнями, как знамя.

Клешня Судьбы сошёл с плеча биографа и взошёл на камень.

Речь его была недлинной — по меркам Клешни, разумеется; перевод занял вдвое больше, потому что Зин'джи, во-первых, был растроган, а во-вторых, считал своим биографским долгом сохранить стилистику подлинника.

— Он говорит: «Солдаты. Неделю назад вы были стаей. Сегодня вы — гарнизон. Не потому, что научились строю, — строй забывается. А потому, что научились главному: свой берег не тот, где родился. Свой берег тот, за который отвечаешь». — Зин'джи перевёл дыхание. — «Я ухожу, потому что мой гарнизон — там. Но этот берег вписан в мои реестры, и дно его — под моей печатью, спросите глубину, она подтвердит. Держите берег. Стройте флот. Чаек — воспитывайте, но не обижайте: пехота тоже нужна. И когда я вернусь, — а я вернусь, у полководцев не бывает последних берегов, только очередные, — я хочу принять парад, за который не будет стыдно ни мне, ни этому шарфу».

Строй ответил щелчками — вразнобой, но от души: до синхронных салютов гарнизону ещё было расти и расти, о чём Клешня, спускаясь с камня, сделал в реестре последнюю пометку.

Амулет связи в кармане Угги потеплел ровно в полдень. Воздух над галькой задрожал, поплыл — и раскрылся знакомой сияющей аркой, сквозь которую потянуло другим миром: камнем Даларана, книжной пылью, озоном высокой магии. Запахи были родные. Но компания, не сговариваясь, оглянулась — все разом, в последний раз.

Море сияло. Гора стояла. Цикады звенели своё вечное «жарко, хорошо». На дальней буне махали — маленькие, но различимые: две фигурки поменьше, одна побольше, с кроссвордом. У калитки наверху белел передник.

— Готовы? — спросила Аларис. Голос у неё был подозрительно ровный — тем особым ровным голосом, которым маги её уровня пользуются, когда обычный может подвести.

— Готовы, — сказал Угги.

— Тогда — домой.

— Домой, — повторил Зин'джи и вдруг хмыкнул: — Смешное слово. Туда идёшь — оно там. Оттуда идёшь — оно уже тут. Как оно так успевает?

— Это не оно успевает, — сказал Регар, поудобнее перехватывая сачок. — Это ты растёшь. У маленьких дом один. У выросших — сколько заслужил.

И они шагнули в свет — четыре человека, которые не были людьми, и один краб, который был легендой, — унося на подошвах сандалий белую крымскую пыль, а во всём остальном — неделю, которую не смогла бы поднять никакая таможня миров.

В зале Совета Шести пахло вечностью и остывшим чаем.

Кадгар сидел за столом и писал что-то на полях собственной книги — привычка, за которую библиотекари Даларана давно и безнадёжно точили на него зуб. Услышав портал, он поднял голову, близоруко сощурился на прибывших — и просиял так, что стало окончательно ясно, кто всю неделю волновался больше всех и никому в этом не признавался.

— Ну?! — он вскочил, уронив перо. — Как отпуск? Рассказывайте! Всё! Нет, погодите, сначала главное: никто никого не... э-э... всё цело? Мир на месте? Инцидентов не было?

Компания переглянулась. В переглядывании уместились: орёл, ферзь под шахом собственному королю, водяные элементали в военно-морском музее, попытка приобретения подводной лодки представителем крупной морской державы, античный ключ и заметка в прессе с воздержавшейся наукой.

— Инцидентов, — дипломатично сказала Аларис, — не было. Были события. Это разные вещи, мы уточняли у местных специалистов.

— Лучший отпуск в жизни, — сказал Угги просто.

— Мы вернёмся, — добавила Аларис.

— Обязательно, — подтвердил Зин'джи. — У меня там ученик, недобитый рекорд и лодка, которую они пока не продают, но я работаю над вопросом.

— НАД ЧЕМ он работает? — обернулся Кадгар к Аларис.

— Над собой, — успокоила магичка. — В основном.

Клешня прощёлкал с плеча своё:

— Рыбу. Срочно. Я измучен отдыхом. И слава утомляет.

— Слава? — заинтересовался Кадгар.

— Долгая история, — хором сказали все четверо, и по тому, как это было сказано, архимаг понял, что историй ему хватит на год вперёд, и заранее обрадовался.

А потом Угги достал жестяную коробку.

— Тебе. Велено лично в руки. От тёти Вали.

Кадгар развязал бечёвку, откинул крышку, увидел — и замер. Медленно, очень медленно он взял очки, повертел, посмотрел на свет. Надел. Мир вокруг архимага, судя по лицу, приобрёл утраченную резкость — и не только оптическую.

— На веранде, — пробормотал он. — Ну конечно. Я же там чай пил, на закате, снял, чтобы... — он махнул рукой. — Неважно. Значит, они весь год лежали у неё. А она их берегла. Незнакомому чудаку. Просто потому что — а как иначе?.. — Он снял очки, зачем-то протёр, снова надел и сказал, глядя куда-то сквозь стены Даларана, за миры, в сторону одной веранды под виноградом: — Вот за это я и открыл вам туда портал, друзья мои. Не за море. Море много где есть. А вот мир, где твоё потерянное сокровище год лежит в жестяной коробке и ждёт тебя, переложенное ватой... — он покачал головой. — Такому миру не нужны гарантии отсутствия демонов. Демоны в такие миры сами не суются. Неуютно им там. Обнимут ещё и накормят, куда это годится.

Ему вручили варенье, «тёмное — самое сладкое, велено передать» и медовик, при виде которого архимаг совершил ошибку всех гостей тёти Вали — сказал «я только попробую». Ему рассказали — наперебой, до вечера, с показами в лицах: Зин'джи изображал орла, маршрутку и себя на канатке, в этой последовательности сложности, Регар зачитывал рецепты с газетных полей, как читают приказы по гарнизону, Аларис демонстрировала гербарий и излагала теорию куриных богов, Клешня давал короткие, убийственно точные комментарии с места, а Угги молчал и улыбался, потому что кто-то же должен был просто радоваться, что все дома.

— ...и она поёт, — закончил Зин'джи уже в сумерках, — и ты сидишь и понимаешь все слова, хотя не знаешь ни одного. Вот как это устроено, а, Кадгар? Ты архимаг, объясни.

— Никак не устроено, — сказал Кадгар. — В том и фокус. Всё настоящее устроено никак. Оно просто есть... Кстати, о настоящем. — Он хитро глянул поверх новообретённых очков. — Тётя Валя, говорите, ждёт следующим летом?

— Взята клятва, — подтвердила Аларис. — Писать и приезжать.

— Ну что ж. — Архимаг потянулся к перу с видом человека, у которого от сердца отлегло настолько, что можно снова строить безответственные планы. — Тогда мне, пожалуй, стоит заранее заняться стабилизацией того разлома. Из чисто научного интереса. И, возможно, — он сделал вид, что записывает, — забронировать комнаты. Скажем, четыре. То есть — он покосился на компанию — пять. То есть... тьфу. Четыре комнаты и тазик.

А поздно вечером, когда рассказы иссякли и все разошлись, Угги вышел на галерею даларанской башни.

Внизу и вокруг лежал его мир — огромный, сложный, любимый, недоспасённый, как всегда; ветра высоты гудели в шпилях о своих делах. Шаман достал из кармана Севкин камень — плоский, ладный, с белой прожилкой, — и согрел его в ладони.

Моря поблизости не было. Но Угги теперь знал то, чему его не учили ни духи, ни война, а научила одна неделя: море — не место. Море — это способ. Способ, каким мир умеет быть к тебе тёплым, если ты ему позволишь; и способ этот работал везде — в тазике, в песне на чужом языке, в жестяной коробке с чужими очками, в слове из семи букв с четвёртой «щ».

Ветер переменился — потянул с юга, тёплый, и в нём — Угги мог поклясться, а шаманы не клянутся зря — на одно мгновение проскользнуло: соль, разогретая хвоя, белая пыль и что-то сладкое, чему он теперь знал имя.

Море окликало. Как обещал капитан Сергей: легко, не зло. «Помню. Заходите».

— Зайдём, — сказал Угги ветру.

Ветер унёс это на юг, через миры, — там, на другом конце всего, стояла над чёрной водой летняя ночь, и старое мудрое море неторопливо перебирало свою казну. Всё было на месте: семь дней, одиннадцать блинчиков, один ключ, две песни — услышанная и увезённая, — пятьдесят седьмой отступивший противник, зелёное стёклышко на почётном хранении, обещание из семи букв.

Море пересчитало, осталось довольно и убрало на глубину — туда, где хранится всё настоящее.

Оно умело ждать. В конце концов, у него, как и у одного знакомого краба, не бывало последних берегов.

Только очередные.

КОНЕЦ

...а если в какой-нибудь из грядущих летних дней вы окажетесь на галечном пляже под зубчатой горой и увидите мальчишку, который учит малышню пускать блинчики, приговаривая «не бросай — отпускай»; или старика с газетой, хранящего для кого-то место в секретной тени; или хозяйку, выносящую тазик с морской водой непонятно кому, — знайте: эта история всё ещё идёт. Просто у неё, как у всякой хорошей истории, антракт между главами.

И где-то по ту сторону антракта уже вяжется новый шарф. С чайками.

Глава опубликована: 01.08.2026

Отключить рекламу

Предыдущая глава Следующая глава

Фанфик еще никто не комментировал

Чтобы написать комментарий, войдите

Если вы не зарегистрированы, зарегистрируйтесь

Ург’аш и духи перепутья (джен)

Бонусная глава: Отпуск