Свет мой, зеркальце, сожги... (гет)

Тяжелая дверь закрылась, отрезая нас от звука удаляющихся шагов Ксавьера и оставив в компании лишь гула вентиляции и запаха старой крови.

Я развернулся к девушке всем корпусом. Мое движение было слишком резким для замкнутого пространства — волна горячего воздуха ударила по стенам, заставив тени плясать на костяных стеллажах.

Мне было физически больно видеть, как она сжалась под моим взглядом. Её плечи поднялись почти к самым ушам, а свободная рука дернулась вверх, словно пытаясь закрыть лицо, но вовремя остановилась. Она боялась не меня — она боялась моего осуждения. Того, что слова брата окажутся правдой, и я увижу в ней монстра.

Но я ничего не мог сказать. Сейчас было не место и не время для выяснения отношений или утешений. Любые слова прозвучали бы фальшиво. Поэтому я просто осторожно поднял руку и положил широкую ладонь ей на скулу. Моя кожа всё еще была горячей из-за трансформации, покрытая коркой остывающей магмы.

Она прижалась щекой к моей руке так доверчиво, с такой отчаянной потребностью в тепле, что у меня перехватило дыхание. В этот момент я просто не смог представить её голос, холодно и равнодушно отдающий приказ о массовых казнях. Не вязалось. Совсем. И где-то на краю сознания шепотом проскользнула мысль: «А разве ты сам только что не готов был убить ради неё?»

Да, верно. Ей не нужно приказывать. Я уже был готов сделать это добровольно. Перегрызть горло Малефису зубами, разорвать гвардейцев голыми руками. И дело было уже не в рамках рабского контракта. Это желание родилось где-то глубже, там, где раньше была только выжженная пустыня ненависти. Во всяком случае, мне очень хотелось верить, что эти чувства — мои собственные. Что Каэлан внутри меня всё еще способен любить, а не просто имитирует функцию «преданность» из страха перед болью.

По каменному коридору снаружи послышались тяжелые шаги стражи. Звук эхом отражался от сводов, приближаясь к нашей двери. Время вышло.

Миг — и пространство рассекает вспышка золотого света. Трансформация прошла болезненно-быстро; кости вытянулись. Я взлетаю, тяжело махая черными крыльями, и опускаюсь ей на плечо. Массивная птица занимает привычное место, чуть обдав девушку волной теплого, сухого воздуха, пахнущего грозой и пеплом. Контраст между холодом подземелья и жаром моего тела должен был быть разительным.

Лирата судорожно выдохнула, прикрыв глаза на секунду, собираясь с силами. Когда она открыла их снова, белого цвета радужки коснулся отблеск решимости. Она коротко кивнула — скорее самой себе, чем мне.

Её пальцы сомкнулись на дверной ручке. С тихим скрежетом металла мы покинули склеп семейных тайн. Лирата шагнула в гулкий коридор следом за братом, прочь из душных подземелий, навстречу буре, которая ждала нас на верхних этажах Цитадели.

Подъем из подземелий всегда ощущается тяжелее, чем спуск. Возможно, дело в давлении — толща камня над головой словно пытается выдавить обратно во тьму всё живое. А может, просто потому, что наверх тянет запах озона и чужого отчаяния.

Лирата шла быстро, почти бежала, стуча по истертому камню. Я сидел у неё на плече, превратившись в тяжелый, теплый воротник, и сканировал пространство вокруг. Из-за приоткрытых дверей боковых камер слышались звуки, которые не спутаешь ни с чем: влажный хруст костей, рваный кашель и монотонное бормотание дознавателей. Кто-то там, внизу, прямо сейчас расставался со своими секретами под пилой инквизитора.

Обычный человек зажмурился бы или ускорил шаг от ужаса. Лирата же лишь чуть плотнее сжала губы, но шага не сбавила. Для неё это был просто шум вентиляции. Фоновая музыка дворца. Мы прошли мимо, не удостоив двери даже мимолетного взгляда.

Моё сознание тем временем работало на пределе возможностей, пытаясь собрать мозаику из слов Ксавьера. «Ты стала причиной безумия отца». Что он имел в виду? Ритуал? Тот факт, что она — Жрица-альбинос? Или было что то ещё?

В любом случае, гадать бессмысленно. Загадки принца — это отравленные кинжалы, они метят в разум, чтобы парализовать волю. Сейчас нам нужен был другой разговор. Самый важный за все эти дни. Нам нужно поговорить с Лиратой. Поговорить честно, насколько это вообще возможно между хозяйкой и проклятым оружием. Захочет ли она этой честности? После того как брат выставил её уязвимость на показ, захочет ли она снять броню окончательно?

Я отметил, что мы идем не к её покоям. Не к той пышной спальне с атласными простынями. Маршрут казался смутно знакомым моей птичьей ипостаси — здесь пахло старой тканью, пылью и забвением. Это были служебные коридоры для прислуги, скрытые за зеркалами парадных залов.

Когда она толкнула одну из пыльных дубовых дверей, ту самую, чье дерево разбухло от влажности, пазл сложился. Скрип несмазанных петель прозвучал в тишине коридора как выстрел.

Это была та самая кладовая. Та самая комната, заваленная старыми манекенами без голов, сломанными рыцарскими доспехами и рулонами гнилой парчи. Место, где моя нынешняя жизнь началась. Здесь где она рассматривала меня, думая, что поймала редкую бабочку.

Лирата вошла внутрь, и облако пыли взметнулось из-под её ног. Она остановилась посреди комнаты, освещенной лишь тусклым светом магической сферы из коридора. Обернулась. Посмотрела на меня, сидящего на плече, потом на свои руки.

Дверь за нами закрылась с глухим стуком, отрезая нас от криков подземелий и шагов стражи. Мы остались одни. Там, где всё началось.

Я решил не медлить. Тянуть этот момент, стоять в гнетущем молчании, было бы пыткой похуже раскаленных клещей инквизитора. Если мы должны выяснить правду — а судя по лицу Лираты, она тоже это понимала — то лучше сделать это, среди пыли и призраков прошлого.

Вспышка золотого света озарила кладовую на долю секунды. Когда зрение прояснилось, я уже стоял на каменном полу, повторяя вчерашнюю сцену с пугающей точностью. Мои ноги утопали в вековой пыли, плечи едва не доставали до низкого потолка. Я даже успел заметить покрытые серым налетом следы копоти у своих стоп — темные отпечатки магмы, которые оставила моя вспышка гнева.

Девушка не вздрогнула от звука трансформации или жара. Она просто подняла на меня взгляд прозрачных глаз. В них больше не было ни вины, ни страха перед братом — только бесконечная, звенящая усталость.

— Почему ты снова… такой? — прошептала она так тихо, что я скорее прочитал это по губам, чем услышал.

Я моргнул. Вопрос сбил с толку своей простотой. Я привык быть таким. Человеческая форма требовала концентрации, которой сейчас почти не осталось.

— А каким ты хочешь, чтобы я был? — спросил я в ответ.

Это прозвучало слишком хрипло даже для моего голоса. Слишком уязвимо. Но вопрос вырвался сам собой, прежде чем разум успел выстроить защиту. Ответ стал для меня неожиданно важным. От него зависело, останусь ли я стоять посреди комнаты или сделаю шаг к ней.

Но следующие её слова заставили меня поморщиться, словно от физической боли.

— Покажи мне снова, какой ты... на самом деле.

Неприятный холодок приказа прошелся вдоль позвоночника ледяной иглой. Это была не просьба. Это была констатация воли хозяйки. Метка дернулась, напоминая о себе тупой пульсацией под лопаткой. Боль еще не пришла, но угроза повисла в воздухе: «Повинуйся».

Я стиснул зубы. Не дожидаясь спазма, который вывернет мои суставы наизнанку болью принудительной смены облика, я сбросил форму сам. Второй раз за полтысячелетия принимая человеческий вид добровольно, ну или почти. Каменная корка осыпалась серой крошкой, лава втянулась под кожу, оставляя лишь привычный серый оттенок смуглой кожи и золотые жилы.

Лирата стояла неподвижно, глядя на трансформацию. На её лице мелькнула тень боли — мимолетная, тут же стертая чувством вины. Она успела увидеть моё раздражение, мою реакцию на принуждение, и ей это явно не понравилось. Она открыла рот, собираясь извиниться:

— Прости...

Я лишь коротко кивнул, отводя глаза к пыльному манекену в углу. Понимал, что она не специально. Невозможно контролировать каждое слово. Тем более, вероятно ее «прости» относилось не к приказу, а к тому дискомфорту, который он причинил нам обоим.

Всё ещё не решаясь подойти ближе — расстояние давало иллюзию безопасности для нас обоих — мягко произнес:

— Я привык.

Кажется, эти слова сделали лишь хуже. Они упали между нами тяжелыми камнями. Лирату будто физически ударили этим коротким признанием. Её плечи окончательно поникли, голова опустилась, скрыв лицо за завесой белых волос. Она сжалась, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать тепло, которое стремительно покидало комнату вместе с моей магмой. Мы вернулись к исходной точке: монстр, смирившийся со своей ролью, и девочка, которая этого не хотела.

Тишина в кладовой стала плотной, осязаемой. Она пахла старой тканью, пылью и моим остывающим телом. Лирата стояла, опустив голову так низко, что белые пряди почти касались её груди. Её хрупкие плечи мелко подрагивали — не от плача, а от того внутреннего холода, который охватывал ее.

Я стоял напротив, чувствуя себя огромным, нелепым и абсолютно неуместным в этой тесной комнате. Человеческая кожа ощущалась странно без привычного жара магмы — уязвимо. Нужно было ломать этот лед, пока он не заморозил нас окончательно.

Я сделал шаг вперед. Старый паркет предательски скрипнул. Лирата вздрогнула, но с места не сдвинулась.

— Я не хотела, — прошептала она, всё еще не поднимая глаз. — Когда сказала это. Я... я просто надеялась увидеть ещё раз, думала, так безопаснее…

Безопаснее. Слово резануло слух. Безопасный хищник — оксюморон, над которым смеялся бы даже Ксавьер. Но для неё моя чудовищная форма была броней. Щитом между ней и миром.

— Что он имел ввиду? — мой голос прозвучал хрипло; человеческие связки отвыкли от речи за века. — Про безумие.

Она резко вскинула голову. В прозрачных глазах блеснуло отчаяние пополам с надеждой.

— Я не при чем! Почему он говорит такие вещи? Я ведь знаю, как ему больно, Эш! Я пыталась забрать его тьму сегодня, пыталась помочь. Она рвет меня изнутри, если я тяну слишком сильно. А он всё равно тонет в ней снова.

Её слова были полны той детской искренности, которая граничила с самоубийственной глупостью. Она пыталась лечить сифилис поцелуем, думая, что дело просто в плохом настроении больного.

Лирата опустила голову, закрывая лицо ладонями. Её плечи затряслись — беззвучно, но отчаянно.

Я подошел к ней вплотную, мягко, но уверенно отводя её руки от лица и заглядывая ей в глаза. Это было странно — чувствовать тепло чужого тела кожей своего человеческого воплощения. Мы никогда не стояли так близко. Её ладони оказались удивительно мягкими на ощупь, почти детскими, лишенными мозолей воина, и я поймал себя на мысли: как я мог не замечать этого раньше?

— Что произошло? — задал я уже конкретный вопрос, удерживая её взгляд. Мне нужно было знать корень этой гнили.

Я видел, как в уголках её глаз скапливаются слезинки, готовые пролиться горячими каплями. Аккуратно, стараясь не спугнуть этот хрупкий момент доверия, я вытер их подушечкой большого пальца.

Лирата начала говорить тихо, почти беззвучно, глядя куда-то сквозь мое плечо. Но я стоял так близко, что слышал каждый вдох, каждую паузу.

— Брат старше меня на двадцать семь лет. И он ещё помнит мать. По-настоящему. Её звали Селеста. Король любил её больше жизни, так сильно, как могут любить только дети рода ван Мор — жадно, собственнически, сжигая всё вокруг объекта своей страсти.

Она чуть споткнулась на этих словах, вновь заливаясь румянцем смущения от такой откровенности передо мной. Но продолжила:

— Когда родилась я... королеве нездоровилось. Роды прошли тяжело. Дочь оказалась слабой, хрупкой, белой как сама смерть. Кормление альбиноса, да еще наделенного даром Крови... оно истощало её физически. Словно болезнь высасывала жизнь через молоко. Сколько бы отец ни бился, сколько бы лучших лекарей Империи ни привозил в замок... ничего не помогало. Магия крови лечит других, но убивает, если носитель слаб.

И в какой-то момент наша мать умерла. Просто не проснулась однажды утром.

Король нашел её первым. Он вошел в покои, ожидая увидеть плачущего младенца или нянек... а увидел, как его дочь. Проклятая белая дочь. Сидит прямо на груди уже остывающей жены. И молчит. Не плачет, не смеется, не зовет. Просто смотрит на отца снизу вверх абсолютно пустым взглядом ребенка, который еще не осознал масштаб потери, но уже чувствует холод.

Лирата всхлипнула, ломая трагическую статику рассказа. Сделала резкий шаг вперед и буквально упала мне на грудь, пряча лицо. Ткань моей туники мгновенно промокла от горячих слез.

Я обнял её, укрывая своими широкими ладонями её спину. Впервые за столетия я чувствовал не вес доспеха или оружия, а просто дрожащую девушку, которой нужен был кто-то сильнее неё.

Дальше её слова звучали глухо, вибрируя где-то у меня над сердцем, с болезненным надрывом:

— Отец так и не смог пережить её смерть. Он начал сходить с ума постепенно. Срываться. Злиться без повода. На всех… кроме дочери. — Она горько усмехнулась в мою грудь. — Ксавьер долго ненавидел меня за это. Ненавидел люто за то, что я осталась жива, а мама — нет. Он смотрел на меня и видел лишь причину её гибели. Принесшую лишь зло в нашу семью.

После... мы смогли научиться жить с этим. Научились быть братом и сестрой, когда отец запирался в кабинете. Но видимо... не совсем. Если брат готов принести меня в жертву ради своей короны, значит, рана так и не зажила.

Девушка замолчала, окончательно выдохшись. Она лишь крепче вцепилась пальцами в мою спину, утыкаясь носом в плечо, ища защиты там, где по логике вещей должна была находиться угроза.

Я не стал ничего ей говорить в ответ. А что я мог сказать? Что она не виновата? Но это были бы лишь пустые слова, которые не уберут шрамы с души и не восполнят потерю детства. Мои речи не подарят ей тепла семьи, которая принимает её такой, какая она есть — странной, белой, пугающей.

Но я мог подарить ей свои чувства. Не имело значения сейчас, были ли они настоящими или навеянными магией проклятой метки, искаженными столетиями одиночества. Есть ли в этом вопросе действительно смысл, если тепло ее ладони ощущалось мною как настоящее?

Я чуть отстранился, разрывая объятие ровно настолько, чтобы дать нам обоим вздохнуть. Лирата вздрогнула в моих руках, словно её лишили единственного источника тепла, но головы так и не подняла, пряча лицо.

Я же переместил руки: одну положил ей на плечо, мягко, но настойчиво удерживая на месте, второй — осторожно приподнял её подбородок за самый край, заставляя посмотреть на меня. Её кожа была прохладной по сравнению с жаром моего тела.

Когда она наконец-то подняла на меня глаза — огромные, белые, полные непролитых слез и абсолютного непонимания, — я уже не раздумывал ни секунды. Осторожно наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться, ударить меня или закрыться. Я растягивал этот миг, почти невесомо коснувшись её губ своими.

Это не был поцелуй страсти или обладания. Это было прикосновение раскаленного угля к замерзшему стеклу. Я не пытался углубить контакт, захватить её рот своим. Лишь хотел обозначить, передать всё то безумие чувств, что смешались внутри: мою ненависть к её отцу, моё восхищение её силой, мою жалость к её одиночеству и ту отчаянную, собственническую нежность, которую я испытывал, когда она гладила мои перья.

Лирата чуть дернулась назад от неожиданности, упершись ладонью мне в грудь. И я не стал её удерживать. Отпустил мгновенно, делая шаг назад, чувствуя себя идиотом. Поспешил. Воспользовался её состоянием? Ударил в самое уязвимое место, пока она открыта после рассказа о смерти матери?

Видя, как расширились её глаза в неверии, как приоткрылся рот в беззвучном «ах», я горько усмехнулся. Криво, зло. Точно. Какая глупость. О чем я думал? Я же для неё — просто оружие. Инструмент. Можно ценить хороший клинок, можно даже гладить его ножны, но ждет ли кто-то ответа от стали? Думают ли люди о том, боится ли кинжал того, что его бросят обратно в сундук?

— Прости, — хрипло выдавил я, отворачиваясь. Жар стыда опалил щеки сильнее магии элементаля. — Забудь.

Я сделал еще шаг назад, собираясь снова превратиться в птицу. Сбежать наверх, на шпиль башни, где ветер выморозит из меня эту нелепую человеческую слабость. Вернуться к тому, что я понимаю лучше всего — ожиданию приказа.

Я не слышал её движений — шаги Лираты были слишком легкими даже для моего обостренного слуха. Но я почувствовал, как она подошла ближе.

Коснулась моего плеча кончиками пальцев, чуть надавливая. Этого было недостаточно, чтобы развернуть меня силой — даже в человеческой форме я был тяжелее и массивнее любого жителя Империи. Но этого хватило, чтобы привлечь внимание. Я развернулся сам.

Следующий миг прошел в смазанном, быстром движении. Я не успел сфокусироваться на её действиях, совершенно не ожидая подвоха или удара после своего отступления. Мой разум всё еще обрабатывал алгоритм побега: «Превратиться. Взлететь. Прочь».

Но вместо атаки я получил столкновение. Я пошатнулся, почти что сбитый с ног инерцией её тела. Девушка буквально влетела в меня всем своим весом, словно собиралась сбить с ног тараном. Ей пришлось чуть приподняться на цыпочках, чтобы дотянуться до моего лица, и я с удивлением — граничащим с шоком — почувствовал, как её губы накрывают мои.

Мягкие, едва теплые, они прижались к моим с такой отчаянной решимостью, что у меня перехватило дыхание. Это была не робкая благодарность за утешение. Это была атака. Требование. Она целовала так, будто пыталась доказать нам обоим, что слова Ксавьера — ложь от первого до последнего звука.

Я застыл где-то на секунду, парализованный этим вторжением. Мое тело отказывалось верить в происходящее. Оружие не целуют. Инструменты не чувствуют дрожи чужих ресниц на своих щеках.

Лирата, кажется, осознав всю дерзость своего порыва, уже начала отстраняться. Её ладони, лежавшие на моей груди, дрогнули, готовясь упереться сильнее, чтобы создать дистанцию. В её глазах наверняка снова мелькнул страх ошибки.

Но я не дал ей вновь разорвать этот контакт.

Рука, которой я недавно вытирал её слёзы, метнулась вверх, зарываясь пальцами в шелк её белых волос на затылке, фиксируя голову. Другая рука обвила талию, прижимая её хрупкое тело к себе так плотно, чтобы между нами не осталось ни дюйма воздуха, ни капли сомнений.

И я ответил ей. Так сильно, как только мог позволить себе. Выплеснул в это касание весь жар магмы, который обычно скрывал под броней камня. Смял её губы своими, вкладывая в поцелуй всё то, чего не умел говорить: обещание защиты, признание её правоты и ответ на вопрос, которого она пока не задала. Да, я живой. И мне далеко не всё равно.

Мир сузился до точки соприкосновения наших губ, запаха полыни и звона крови в ушах. Контракт не реагировал. Боль не пришла. Метка просто... молчала, уступая место чему-то гораздо более древнему и хаотичному.

Но даже самый сладостный миг не может длиться вечно в мире, где стены имеют уши, а за дверью бродит смерть.

Я чувствовал, как сильно Лирата тянулась ко мне навстречу, словно пытаясь слиться со мной воедино, чтобы спрятаться от боли этого дня. Мои руки будто жили своей собственной жизнью: зарывались в её густые белые волосы на затылке, сжимали тонкую талию так, что ткань платья наверняка трещала, опускались ниже, исследуя изгибы бедер под плотной юбкой. Это было слишком легко. Слишком правильно.

Но в тот момент, когда до моего слуха сквозь гул крови в ушах донёсся её тихий, грудной стон — низкий вибрирующий звук абсолютной капитуляции, — я замер. Когда я понял, что именно я готов сделать с ней прямо здесь, среди пыльных манекенов и гнилой парчи, ледяной ужас отрезвил меня похлеще ведра воды.

Мне пришлось взять себя в руки, буквально заставляя мышцы разжаться. В голове билась одна-единственная паническая мысль, раненым зверем метаясь внутри черепа: «Она ещё ребенок!»

Пусть в разные эпохи возраст совершеннолетия менялся разительно — где-то это двадцать зим, где-то тридцать пять лет, — но по сравнению со мной она была несмышленым птенцом. Я помнил зарю цивилизаций, видел рождение звезд и падение империй. А она... она всё еще дитя, которое потеряло мать буквально вчера, если смотреть на масштаб времени. Она просто искала тепла у единственного существа, которое не пыталось её использовать или оттолкнуть.

С невероятным усилием воли я отстранился. Не сбросил её с себя — лишь немного разорвал контакт, разрывая поцелуй, чтобы дать нам обоим перевести дыхание. Заглянул в её глаза и понял, что поступаю правильно. Её взгляд был затуманен, расфокусирован; она буквально таяла в моих руках, превращаясь в воск, и я совершенно не понимал, чем заслужил такое слепое доверие.

Когда её зрачки чуть сузились, фокусируясь на моем лице и становясь чуть более осмысленными, Лира нахмурилась. Брови сошлись к переносице — верный признак того, что сейчас последует либо вопрос, либо просьба разрушив этот момент окончательно.

— Эш, пожалуйста… — начала она шепотом, протягивая руку к моей щеке.

За долю секунды, до того как она успела произнести вслух то, о чем мы оба будем жалеть, я вновь накрыл её губы своими. Резко, властно, почти грубо, запечатывая рот поцелуем. Но ненадолго. Лишь чтобы заставить её замолчать физически.

Вновь отстранившись всего на дюйм, я поймал её удивленный, обиженный выдох. Но через секунду до девушки дошло. Осознание мелькнуло в прозрачной глубине глаз — вспышка понимания, почему я прервал её на полуслове.

Проклятие. Контракт. Чтобы она ни хотела сказать — «продолжи», «не останавливайся» или «возьми меня», — любое выраженное словами желание хозяйки для раба закон. А я был связан узами крепче стали. Я был бы обязан подчиниться. Выполнить приказ. И учитывая моё собственное нестабильное состояние, это могло закончиться тем, что я просто сожгу её своим внутренним огнем или сломаю ее напором. Не думаю, что насилие над телом при полной ясности ума было бы приятно хоть одному из нас.

Лирата, осознав эту ловушку нашего положения, тоже поникла. Жар возбуждения схлынул с её кожи, сменившись привычной бледностью альбиноса. Плечи опустились, она снова попыталась отстраниться, пряча лицо.

Я не позволил. Чуть крепче прижал её к себе, обхватив руками, как щит. Моя ладонь легла ей на затылок, удерживая голову у меня на груди.

— Всё хорошо, — прошептал я ей в макушку, чувствуя запах её волос. Голос звучал хрипло и чужеродно. — Тише. Я рядом. Тебе не нужно ничего говорить. Просто дыши.

Мы стояли посреди кладовой, покачиваясь в такт редким шагам стражи в коридоре, и пытались собрать себя по частям после самого опасного поцелуя в нашей жизни.