Свет мой, зеркальце, сожги... (гет)

Боль стала моей формой существования. Пятьсот лет в клетке размером с глаз ворона. Здесь нет времени, есть только пульсирующий жар моего собственного безумия. Мой огонь больше не греет — он выжигает меня изнутри, плавит кости, превращая кожу в вязкую лаву. Золотые жилы магмы текут по рукам, волосы сплетены из жидкого золота, а глаза слепят двумя белыми солнцами. Это мое наказание. Моя вечность. Проклятие дома ван Мор.

Я ненавижу этот род до скрежета зубов. Ненавижу их черное серебро, их мертвый трон, их кровь. Меня держит лишь эта ненависть, потому что все остальное давно сгорело дотла.

Пространство рвется беззвучно. Зов. Сосуд покидает бархатный футляр.

Первая мысль — преступная, постыдная радость. Наконец-то. Воздух! Настоящий воздух, пахнущий пылью, старым деревом и чем-то сладковато-цветочным. Я жду этого годами, десятилетиями, цепляясь за каждую секунду свободы как утопающий за обломок мачты. И я презираю себя за это ожидание. За то, что мой разум, выгорая внутри броши, на самом деле жаждет рабства просто ради глотка реальности.

Выныриваю из серебра прямо посреди заброшенной кладовой. Запах страха был ожидаемым. Первым делом хозяин всегда видят именно его — чудовище. Он знает меня только таким: ходячим пожаром, обугленным кошмаром. Он даже не догадывается, что под этой коркой застывшей лавы всё еще бьется человеческое сердце.

Однако, к удивлению передо мной незнакомая фигура. Она стоит в трех шагах. Хрупкая девушка в сером платье служанки. Дешевая ткань висит мешком на острых плечах. Альбинос. Белая кожа, белые брови, бледные, почти прозрачные глаза будто без зрачков. В Империи Полуночи таких топят при рождении или прячут в подвалах для утех палачей. Она одета как грязь под ногами, но ведет себя странно. Эта спина слишком прямая. Этот поворот головы слишком горд для прислуги.

Она смотрит на меня. В расширенных белых глазах плещется первобытный ужас. На воротничке ее платья скалится черная брошь-птица. Моя брошь. Знак моего дома, оскверненный тьмой.

Её взгляд падает на мою грудь — туда, где зияет пустота вырванного сердца, замененного ониксом. Черный ворон скалится на неё серебряным клювом.

Мое терпение лопается вместе с остатками самоконтроля. Свобода опьяняет. Хозяйка сосуда слаба, напугана и совершенно одна. Идеальный момент, чтобы разорвать цепь — показать ей, кто здесь смерть. Я делаю шаг вперед. Магма стекает с кончиков пальцев тяжелыми каплями, прожигая дыры в каменном полу.

Девчонка вздрагивает всем телом. В ее белых глазах плещется страх. Она выставляет вперед ладонь — жалкий, смешной жест защиты.

— Стой! Не подходи!

Рабская метка вспыхивает ледяным железом прямо в позвоночнике. Мышцы каменеют. Огонь внутри захлебывается собственным бешенством. Я останавливаюсь так резко, что инерция бросает меня еще на полшага вперед, но ноги уже отказываются подчиняться живому телу. Они подчиняются слову.

Проклятые боги. Я смотрю на свою замершую руку, сжатую в кулак всего в дюйме от того места, где должно быть её горло. Беснуюсь молча, до скрипа новенькой, непривычной к движению эмали на зубах. Она дергает носом, явно не понимая механики происходящего. Ее испуг сменяется животным недоумением.

— Кто ты? — выдыхает она.

Слова царапают гортань раскаленным песком. Приказ «не подходи» звучит фоном, но протокол древнего контракта требует идентификации слуги. Я стискиваю зубы так, что слышится хруст.

— Служу… — выдавливаю через силу. Коротко, как удар хлыста. Без имени. Этому альбиносу не пристало знать, как звали архимага Рассвета.

Она отступает на полшага, продолжая разглядывать меня, словно диковинную зверушку в королевском зверинце. Губы шевелятся беззвучно, потом шепот становится чуть громче — размышления вслух:

— Элементаль?.. Дух огня?..

Прямого приказа отвечать не было. Я молчу. Позволяю ей строить любые теории. Пусть думает, что поймала стихийного духа. Так проще. Если она поймет, что нашла в своей побрякушке человека с памятью, планом мести и навыками фехтования уровня магистра — моя нынешняя хрупкая свобода закончится быстрее, чем прогорит фитиль. К тому же, элементаль хотя бы предсказуем. А вот бывший архимаг, которого пять веков пытали собственным огнем — абсолютно нет.

Я жду. Пульс метки медленно стихает, возвращая контроль над периферийными мышцами. Она смотрит на меня долго, слишком долго для человека, который только что призвал огненного демона. В ее бледных глазах нет ни религиозного трепета, ни безумия — лишь тяжелая усталость.

Наконец она опускает руку.

— Что ты умеешь?

Слово «Убивать» само срывается с языка. Сухое, честное, идеальное. Это всё, что от меня осталось после пятисот лет в горниле собственной ярости.

Пауза. Секундная тишина, звенящая напряжением. Метка сжимает невидимые тиски на моем горле. Проклятие не терпит полуправды перед хозяйкой.

— Исцелять, — цежу я сквозь стиснутые зубы. Голос звучит ровно. А затем челюсти сводит судорогой ненависти, и следующие слова приходится буквально выплевывать: — Защищать.

Она вздрагивает всем телом. Не от страха за свою жизнь — от тембра моего голоса. Будто коснулась раскаленного железа.

Девчонка отступает еще на шаг, прижимаясь спиной к стеллажу со старыми манекенами. На мгновение ее белесое лицо теряет всякую защиту. Она горько усмехается уголком бескровных губ и шепчет:

— Значит, ты тоже не умеешь любить...

Что простите? Мой разум солдата отказывается обрабатывать фразу. Какая любовь? Мы стоим посреди пыльной кладовой, между нами лужа остывающей магмы, а она ищет во мне сопливого менестреля? Я открываю рот, чтобы спросить, в своем ли она уме, но альбиноска уже моргает, прогоняя наваждение. Взгляд снова становится пустым и сосредоточенным. Та фраза не была вопросом, однако она всё же задала следующий:

— У тебя есть имя?

Хриплый смешок вырывается из груди раньше, чем я успеваю его подавить. Давно у меня никто не интересовался формальностями.

— Есть.

Ее белые брови сходятся к переносице. Прямота этой девчонки начинает раздражать почти так же сильно, как собственное бессилие.

— Назови его.

Я морщусь, словно разжевал кусок битого стекла. Произносить свое имя вслух — значит признать этот контракт реальным. Признать, что Каэлан Игнис-Дор мертв, а на его пепелище копошится раб.

— Эш.

Да, то самое прозвище, которым меня дразнили младшие послушники в Цитадели. То, которое орали враги, когда мои клинки входили в их плоть. Оно давно стало единственным, что у меня осталось. К моему глубокому облегчению, девушка не требует полного имени. Лишь задумчиво кивает, будто ставит галочку в списке покупок.

— Скажи, тебе больно?

Инстинкт кричит промолчать. Солдат не жалуется. Огненный дух не чувствует боли. Но проклятие работает тоньше простого подчинения — оно заставляет отвечать правду, если вопрос задан прямо. Ложь хозяину физически невозможна, она просто застревает в легких сухим кашлем.

Выдыхаю. Воздух пахнет пылью и гарью.

— Всегда.

Это признание лишает меня остатков брони. Сказав это вслух впервые за пятьсот лет, я чувствую себя обнаженным сильнее, чем без одежды. Боль внутри броши — это абстрактный ад. Боль здесь — напоминание о том, что я все еще способен чувствовать, прежде чем сгорю окончательно.

Девчонка смотрит на меня снизу вверх, и в ее бледных глазах плещется нечто, от чего по моей лавовой коже пробегает холодная дрожь. Жалость.

Кто она такая? Жалкая служка, копающаяся в грязном белье моих врагов, смеет жалеть архимага Рассвета? Я не просил у нее милосердия. Мой взгляд должен был испепелить ее на месте, заставить отступить к стене, но проклятие держит мышцы лица каменными. Она просто стоит и смотрит так, будто видит перед собой не чудовище из магмы, а подбитую птицу.

Она облизывает пересохшие губы. В кладовой пахнет серой и старым деревом. И тут она произносит фразу, которая заставляет мой разум — древний, выжженный, но всё еще острый — споткнуться:

— Я могу тебе помочь?

Я забываю, как дышать. Воздух застревает в горле раскаленной пробкой. Девчонка определенно сошла с ума. Или это какая-то изощренная пытка ван Моров, о которой я не знаю? Предложить помощь существу, которое является живым воплощением первобытного огня... Это звучит как бред умалишенного.

И тогда происходит невозможное. Впервые за столетия рабства слова срываются с моего языка сами. Не дожидаясь, пока их вырвет наружу судорогой проклятия. Чистый, незамутненный приказной формой порыв:

— Освободи.

Хрустальный звон метки в позвоночнике запаздывает на долю секунды, подтверждая сказанное уже постфактум. Я сам этого захотел. Сам озвучил свою единственную мольбу той, кто сейчас имеет надо мной абсолютную власть.

Ее лицо меняется. Брови сходятся к переносице, между ними залегает едва заметная белая складочка.

— Как?

Вопрос выбивает из меня остатки воздуха. Как. Логичный вопрос. План побега всегда должен быть у раба, верно? У меня было пятьсот лет тишины. Пятьсот лет непрерывной агонии, чтобы изучить каждый атом этой броши, каждую руну подчинения. Чтобы придумать способ разрушить оковы. Но боль делает страшные вещи с памятью: она стирает стратегию, оставляя только инстинкт выживания. Спустя первый десяток лет она стала настолько плотной, что думать было физически невозможно. Я научился лишь быть этой болью...

Разочарование оседает на языке пеплом. Стыд жжет горло сильнее собственного пламени. Я обязан ответить. Проклятие требует честности, даже если эта честность выставляет меня беспомощным идиотом.

— Не знаю.

Тихий звук разрезает гнетущую тишину. Смех. Сначала неуверенный, потом чуть громче. Серебряный, легкий смех альбиноски. Она смеется надо мной. Я буквально вижу со стороны свое отражение в ее зрачках: покрытая потрескавшейся лавой морда древнего зверя, золотые жилы пульсируют от жара, и во всей этой монументальной фигуре — абсолютно растерянное выражение. Потерянное.

Это отрезвляет лучше ведра ледяной воды. Хватит. Пятисотлетняя привычка держать лицо срабатывает быстрее мысли. Растерянность схлопывается, уступая место арктическому льду. Я выпрямляюсь во весь рост, позволяя золотым глазам опасно сузиться. Вспоминаю этот взгляд — под ним когда-то замолкали великие магистры Света, им же я останавливал орды Тьмы. Взгляд, от которого должна стыть кровь.

Но девчонка его игнорирует. Она просто вытирает выступившие от смеха слезы тыльной стороной ладони, всё еще тихо посмеиваясь.

Это выводит из себя. Внутри снова закипает ярость, черная и густая, но… другая. Не та слепая, животная ненависть к роду ван Мор. Злость раненого хищника, которому указали на его слабость. Уже не такая сильная. Я злюсь скорее по привычке, потому что злость — единственное топливо, которое осталось в моем баке после пяти веков пустоты.

Тишина давит на барабанные перепонки. Во время нее я просто смотрю на девчонку, позволяя себе роскошь — не думать о вечности. Боль агонии, которая обычно пульсирует в такт сердцу, здесь, в реальном мире, почти отступила. Она свернулась где-то глубоко под диафрагмой глухим, тяжелым углем. Лишь редкие спазмы вдоль позвоночника да капли застывшей магмы у босых ног напоминают о том, что моя клетка никуда не делась.

Я чувствую сквозняк из приоткрытой двери кладовой. Чувствую запах пыли и старой бумаги. Я дышу. Боги, я действительно дышу. Любопытство — чувство, похороненное пятьсот лет назад вместе с Каэланом-человеком — робко поднимает голову.

Она выглядит чужеродно для этих стен. В Империи Полуночи альбиносов либо приносят в жертву на алтаре Костяного Шпиля в первый месяц жизни, либо держат в цепях как диковинных зверей для утех знати. Ее кожа слишком белая, глаза слишком прозрачные. Яркая до боли в глазах посреди этого мрака. Странно, что ее оставили в живых. Может, она просто чья-то игрушка? Дорогая фарфоровая кукла, которую забыли в коробке. Вот она и бегает по пыльным кладовым в поисках темноты, чтобы спрятаться от хозяев.

Затянувшуюся паузу разрывает ее голос. Тихий, шелестящий:

— Мне пора идти… Меня, наверное, уже ищут.

И то верно. Сколько мы тут стоим? Пару минут? Час? Я отвык считать реальные секунды; каждая минута вне клетки кажется мне преступно недостаточной, украденной. Хочется растянуть этот миг еще хоть немного, запомнить ощущение твердого камня под ногами вместо жидкого серебра.

Девушка продолжает, нервно теребя край рукава. Она говорит осторожно, будто боится спугнуть дикого зверя:

— Тебе… тебе нельзя оставаться тут. Если увидят придворные маги или инквизиция… Ты можешь скрыться? Как раньше? Ты же был в этом украшении, верно?

Ее палец указывает на брошь-ворона, зажатую в другой руке.

Меня прошибает ледяной пот. Паника сдавливает горло тугой удавкой. «Скрыться». Вернуться туда. Снова услышать рев пламени внутри собственного черепа. Нет. Только не сейчас, когда легкие впервые за полтысячелетия наполнились чем-то кроме пепла.

Я делаю шаг вперед, намереваясь схватить ее за плечи, встряхнуть, умолять взглядом, сделать хоть что-нибудь, чтобы отсрочить возвращение. Но тело отказывается подчиняться моей панике. Приказ «Не подходи», выкрикнутый ею в самом начале, все еще висит на моем позвоночнике стальным крюком. Мышцы каменеют. Вместо шага получается лишь судорожный рывок вперед, от которого я едва не падаю. Рука вытягивается сама собой, пальцы замирают в дюйме от ее плеча.

С губ срывается хрип, больше похожий на скрежет камней:

— Не надо!

Если есть хоть шанс… Крохотная надежда на то, что она не станет. Что она испугается и просто убежит, оставив меня здесь. Да к черту! Боги, пусть она бежит. Пусть натравит на меня стражу. Пусть убьет меня прямо сейчас ржавым кухонным ножом, если захочет. Я даже не буду её убивать за это промедление, только бы не возвращаться в кипящее серебро!

Она вздрагивает от моего рыка, но страха во взгляде нет. Лишь растерянность. Она переводит взгляд с моего лица на ворона в своей ладони. Проклятая птичка тускло поблескивает в полумраке. Еще секунда, и эта бледная дура сообразит, что делать с опасной игрушкой. И тогда ад начнется заново.

Я заставляю себя разжать сведенные челюсти. Беру себя в руки, вернее — пытаюсь собрать расколотую волю в кулак. Говорить эти слова физически больно. Это хуже огня. Это капитуляция перед той, кого я должен презирать.

— Я могу спрятаться, — мой голос звучит низко и надтреснуто. — И не внутри клетки… Если…

Я сглатываю вязкую слюну. Каждое следующее слово приходится выталкивать из себя через сопротивление, словно пробивая стену собственным лбом.

— …если хозяйка позволит.

Девушка, кажется, даже не замечает ту боль, с которой я выплевываю слова «хозяйка» и «позволит» в одном предложении. Или списывает это на остаточное эхо магии — треск остывающей лавы звучит достаточно убедительно для непосвященных.

Она задумчиво смотрит на меня, переводя взгляд с моего лица на брошь-ворона в своей руке.

— Как?

Как. Логичный вопрос существа, привыкшего решать проблемы словами. В моей голове проносятся варианты со скоростью лесного пожара. Есть два пути, и если быть честным перед самим собой — оба мне отвратительны. Но они бесконечно лучше перспективы возвращения в кипящее серебро.

Показывать ей свое настоящее лицо? Исключено. Я видел себя в отражениях ее бледных глаз: чудовище из мифов, элементаль разрушения. Куда она его спрячет? В шкаф среди платьев? Прислуга во дворце Малефиса не может прятать у себя в комнате мужчину дольше пяти минут. Меня найдут по запаху гари и паленого дерева.

Остается один вариант. Тот, что продиктован самой природой проклятия. Метка связывает сосуд и сущность, но форма этой сущности… вариативна.

Я не раздумываю больше. Хватит. Решение принимается на уровне инстинктов, быстрее, чем успевает проснуться гордость. Я стряхиваю с рук остатки вязкой магмы. Она осыпается на пол тяжелыми каплями застывшего базальта. Тело расплавляется за долю секунды — кожа, мышцы, кости текут вниз темной рекой, сворачиваясь в иную форму.

Девчонка делает резкий шаг вперед, прижимая ладонь к открытому в беззвучном ужасе рту. Ее глаза расширяются еще сильнее, хотя казалось бы — куда уж. Но она замирает на полушаге, когда там, где только что стоял демон, расправляет крылья черный коршун.

Птица тяжело опускается на каменный пол. Мои когти — сейчас птичьи, острые как хирургические иглы — впиваются в островки остывающего угля и лавы, чтобы удержать равновесие. Перья цвета воронова крыла отливают маслянистым багрянцем в тусклом свете кладовой. Я смотрю на нее снизу вверх желтым глазом хищника. Размеренно дышу, вздымая грудку.

Она медленно опускает руку. Первобытный испуг сменяется жадным, почти научным интересом ребенка, нашедшего редкую бабочку. Она склоняет голову набок, рассматривая переливы на моих крыльях. Но затем ее взгляд снова падает на серебряную брошь, которую она всё еще сжимает в пальцах.

Я вновь напрягаюсь до предела. Сейчас она сложит дважды два. Прикажет вернуть человеческий облик или, того хуже, вернет в клетку просто ради безопасности. Я готовлюсь к новой порции боли, которая скрутит мои уже птичьи легкие спазмом подчинения, и мысленно проклинаю собственную слабость. Жду удара хлыста метки.

Но девушка лишь растерянно моргает. Она задает вопрос в пустоту, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Почему не ворон?

Вопрос повисает в воздухе, смешиваясь с запахом серы. Я перестаю дышать. Она удивлена не фактом трансформации. Ей любопытна эстетика. Альбиноску беспокоит отсутствие связи между символом дома и моим обликом.

Я жду, не в силах ответить на этот вопрос. Секунды растягиваются в пытку, но боль не приходит. Метка внутри птичьего тела ощущается иначе — она пульсирует глухо, где-то под перьями на груди. Она требует ответа, но ошейник из древнего проклятия, видимо, достаточно разумен или просто ограничен законами мироздания: он отличает осознанное упрямство от физической невозможности разжать клюв и выдать связную речь.

«А что если…» — мысль робко вспыхивает в голове, пока я балансирую на когтистых лапах. Если форма меняет правила игры? Если птица может позволить себе чуть больше свободы, чем человек?

Размышления обрываются одним коротким, до тошноты привычным импульсом:

— Ко мне.

Слова бьют прямо по нервным окончаниям крыльев. Судорога прошивает тело от кончиков маховых перьев до хвоста. Гравитация становится моим личным врагом. Я срываюсь с места против собственной воли. Один взмах, второй — траектория рассчитана идеально, чтобы приземлиться ровно на то место, куда она указала. На ее вытянутую руку.

Когти смыкаются на предплечье. Девушка тихо охает от неожиданности и инстинктивно подается назад, но удерживает равновесие. К моему глубокому, мстительному удовольствию, альбиноска слегка покачнулась под весом. Не такая уж ты и сильная, бледная немочь.

Она смотрит на свою руку, потом поднимает взгляд на меня. В прозрачных глазах плещется недоумение.

— Ты все еще слушаешься? Даже так?

Я киплю от негодования. Мои желтые глаза должны сейчас гореть чистой яростью, потому что девчонка вдруг прыскает в кулак. Короткий, звенящий смешок.

— Прости, — бросает она, словно извиняясь перед соседской кошкой за слишком громкий хлопок двери. А затем совершает нечто возмутительное.

Ее пальцы зарываются в перья у меня на затылке. Возмутительно нагло. По-хозяйски. Но чертовски приятно. Магма под кожей мгновенно остывает до терпимого тепла. Инстинкты берут верх над гордостью архимага. Сначала я замираю, каменею, позволяя этому непристойному акту снисхождения продолжаться. Затем невольно льну к теплу ладони, подставляясь под пальцы.

Через секунду опомнившись, я издаю возмущенный клекот. Жаль, что я не могу навредить ей физически — приказ блокирует агрессию эффективнее любых цепей. Приходится в пустую клацать острым черным клювом в миллиметре от ее носа, имитируя угрозу.

Она лишь снова смеется, легко щелкая меня по клюву указательным пальцем.

— Ведите себя прилично, мистер дух. Я попробую оправдать ваше появление перед отцом.

Мои птичьи мозги дают сбой. Перед отцом? Я удивленно поворачиваю голову, наклоняя ее почти горизонтально, пытаясь заглянуть ей в лицо снизу вверх. Хочу спросить, какого демона она творит, но горло выдает лишь тихий скрипучий свист.

Тем временем девушка заканчивает свои манипуляции. Она сжимает брошь-ворона в руке. Но вместо того чтобы спрятать опасный артефакт в карман, она делает кое-что похуже. Уверенным движением закаленной интриганки она крепит серебряного ворона в своих белых волосах, заколов выбившуюся прядь чуть выше уха. На фоне белизны металл практически сливается с локоном. Со стороны кажется, будто это просто редкая костяная заколка. Идеальная маскировка для предмета, который не должен привлекать внимание.

Не давая мне времени осмыслить масштаб катастрофы, она перехватывает мою тушу поудобнее (придерживая мои лапы своими тонкими пальцами, чтобы когти не рвали ей кожу) и решительно толкает тяжелую дверь кладовой плечом.

Дубовая дверь закрывается за нами с глухим стуком, отрезая последнее напоминание о пыли и забвении. Я перестраиваю зрение. Человеческий взгляд остался где-то в лаве, сейчас мир дробится на тысячи оттенков серого, багрового и ядовито-желтого — цвета магмы под кожей встречных.

Коридоры Цитадели Костяного Шпиля не меняются веками. Архитектура здесь давит: низкие сводчатые потолки из черного базальта, намеренно сужающиеся кверху, чтобы вызвать у посетителя подсознательный трепет перед величием короны. Стены лишены окон — свет проникает сюда только через редкие магические светильники-сферы, пульсирующие тусклым, болезненным фиолетовым светом. Под ногами вместо ковров — отполированный миллионами шагов камень, вероятно холодный даже сквозь тонкую подошву ее туфель.

Девушка идет ровно, расправив плечи. Она не таится. Не крадется вдоль стен, как подобает служанке или воришке, нашедшему опасную игрушку. Ее шаги по камню звучат уверенно, почти ритмично.

Я, восседая на ее предплечье, внимательно сканирую пространство вокруг. Жду окрика стражи, звона алебард, запаха паники. Но ничего этого нет. Мы проходим мимо двух гвардейцев в вороненых доспехах, стоящих у поворота к казармам. Они синхронно бьют кулаком по груди в приветственном жесте… направленном прямо на нее. Девушка едва заметно кивает им в ответ, продолжая идти своей дорогой. Солдаты смотрят ей вслед без тени подозрения. Лишь один из них задерживает взгляд на черной птице на ёё руке чуть дольше положенного, прежде чем вернуться к своему посту.

Мы сворачиваем в главную галерею. Здесь потолок взмывает на высоту десяти человеческих ростов, поддерживаемый колоннами, выточенными из цельных костей левиафанов. В нишах стоят статуи предков ван Моров — черные мраморные истуканы с пустыми глазницами. Каждый её шаг отдается гулким эхом.

Я снова замечаю взгляды. Редкие, случайные, но абсолютно противоречивые. Вот горничная, несущая стопку белья, шарахается в сторону, прижимаясь к стене, и мелко крестится скрюченными пальцами — чистый, животный страх. А вот мажордом — толстый мужчина с цепью на шее — при виде альбиноски склоняется в глубоком поклоне, обнажая желтоватую лысину, и остается так стоять, пока мы не проходим мимо — раболепное почтение. Проходящий мимо инквизитор в красной маске лишь скользит по ней взглядом, полным такой концентрированной брезгливости, будто увидел слизня на своем парадном плаще.

Что за странный коктейль из эмоций? Страх, ненависть, благоговение. Так смотрят не на прислугу. На прислугу вообще не смотрят, она — часть интерьера. Так смотрят на ядовитое насекомое, которое боятся раздавить, потому что оно принадлежит хозяину дома.

Она точно служанка? Я непроизвольно раздраженно дергаю хвостом, крепче впиваясь когтями в плотную ткань рукава. Окидываю взглядом девушку еще раз, сканируя каждую деталь. Серое платьишко из грубой шерсти, лишенное каких-либо украшений. Вытертые манжеты. Пятно засохшего жира на подоле. Кожа на запястьях, там, где заканчиваются рукава, бледная до синевы, но чистая — значит, она все же иногда моется. Никаких колец, никаких татуировок принадлежности к дому. Обычная серая мышь. Если бы не этот невозможный цвет волос и абсолютная уверенность осанки...

Мы пересекаем внутренний двор-колодец. Неба здесь нет — только переплетение чугунных решеток высоко наверху, сквозь которые просачивается тусклый багровый отсвет мертвой звезды Сорокопут. Посреди двора зияет «Поющая яма» — круглая арена для кровавых ритуалов, сейчас засыпанная свежим песком. Запах свежей крови и озона ударяет в ноздри даже сквозь расстояние. Девушка проходит мимо ямы, даже не сбавив шага, хотя песок внизу темнеет от недавней жертвы. Для нее это просто элемент ландшафта, как клумба.

Впереди возвышается Башня Полуночи — личный шпиль короля. Переход туда преграждает пост Черной Стражи. Четверо воинов в глухих шлемах-черепах. Это уже не простые гвардейцы, это палачи Короны.

К моему удивлению, стража никак не реагирует на девушку. Совсем никак.

Черные фигуры в шлемах-черепах синхронно склоняют головы — жест глубокого почтения, обычно приберегаемый для верховных иерархов или самого короля. Тот, что стоял в центре, отступает в сторону, освобождая проход и глухо ударяя древком глефы о камень в знак приветствия. Они смотрят сквозь нее, словно она часть тени, отбрасываемой башней. Но затем их взгляды цепляются за меня.

К слову об этом… Я только сейчас осознаю физическую реальность происходящего. Она всё это время держала мою птичью тушу на предплечье. Мои когти глубоко впились в плотную шерсть ее рукава, наверняка оставляя следы на бледной коже под ней. Тяжелый я, должно быть. И к своему стыду, поздно понял, что балансировать на сгибе локтя неудобно нам обоим. Если бы мы встретили инквизитора рангом повыше, он заметил бы дрожь ее мышц от напряжения. Она заслужила каплю благодарности просто за то, что позволила мне побыть вне клетки хотя бы на пару минут дольше положенного минимума.

Я осторожно перебираюсь выше. Соскальзываю с руки, взмахиваю крыльями раз, другой, чтобы погасить инерцию, и устраиваюсь на ее плече. Лапы смыкаются на ткани платья чуть ниже ключицы. Девушка чуть замедляет шаг, позволяя мне найти равновесие, и поворачивает голову. Уголок ее губ дергается вверх в улыбке — настолько искренней и светлой, что на секунду я теряюсь. В Империи Полуночи никто так не улыбается. Улыбки здесь либо хищные, либо безумные. Эта же похожа на трещину во льду замерзшего озера.

— Спасибо, — тихо шепчет она, обращаясь ко мне.

А затем отворачивается, делая шаг вперед, в полумрак Башни Полуночи. И тут до моего птичьего мозга доходит, куда именно мы идем.

Знакомые двери. До боли знакомые резные створки из черного дерева, обитые по периметру полосами холодной стали. Кабинет моего прошлого хозяина. Нынешнего короля темной империи — Малефиса ван Мор.

Из моей глотки вырывается возмущенно-яростный звук — скрежещущий клекот пополам с вороньим карканьем. Крылья сами собой распахиваются, задевая стену коридора и сбивая со стеллажа чью-то бронзовую чернильницу. Каждая клетка моего существа требует развернуться и улететь. Пробить потолок, сгореть в багровом свете Сорокопута, но только не входить туда добровольно. Это логово льва, а я пришел сюда в виде попугая на плече у дрессировщика.

Девушка останавливается, почувствовав вибрацию моего панического ужаса. Она кладет ладонь мне на спину, прямо между лопаток, где сходятся перья.

— Тише, — шепчет она так успокаивающе, что пламя внутри на мгновение перестает биться о ребра. — Все будет хорошо. Ты тут был раньше?

Вопрос застает врасплох. Я замираю, моргая желтыми глазами. Киваю. Резко, отрывисто. Да. Именно отсюда старый король призвал меня в последний раз перед заточением. Отсюда тянется невидимая нить нашего проклятого контракта.

Ее лицо мрачнеет. Бледные брови сходятся к переносице.

— Отец тебя узнает?

Что? Отец? Боги, кем она себя возомнила? Дочерью младшего писаря?

Ответ необходим. Проклятие сжимает горло ледяным кольцом, требуя правды. Я резко мотаю головой из стороны в сторону. Нет. В виде птицы меня раньше не видел никто. По крайней мере, в этом времени. Увидев это, девушка удовлетворенно кивает. Напряжение покидает ее плечи, она расправляет их, словно сбросив невидимый груз. Хмурость исчезает без следа, возвращая ту самую невозможную, сияющую улыбку.

— Тогда все пройдет хорошо, — уверенно заявляет она, будто мы идем просить прибавки к жалованью, а не совать голову в пасть василиску. — Не о чем переживать.

Она толкает тяжелую дверь кабинета бедром, даже не постучавшись. Запах дорогого табака, остывшей крови и старой бумаги ударяет в ноздри.

Я не уверен, что эта альбиноска вообще понимает, во что ввязалась и чьи законы дерзнула нарушить, приведя духа огня в кабинет Темного Короля. Но выбора у меня нет. Цепь есть цепь. Я стараюсь стать незаметным: прижимаю крылья плотнее к телу, втягиваю шею и превращаюсь в лохматое, злое изваяние на плече хрупкой самоубийцы. Насколько это вообще возможно — быть чертовой гигантской черной птицей рядом с девушкой, которая светится в темноте ярче любой ритуальной свечи.

Король был зол. Я это видел — мне было до боли знакомо это выражение лица, застывшее на дне его темных глаз. Именно с таким взглядом он заставлял меня испепелять целые залы приемов, пытать толпу заговорщиков в подземельях или истязать самого себя голыми руками, когда магия требовала крови, а жертв под рукой не оказывалось.

Инстинкт выживания сработал быстрее разума. Я сжался, пытаясь стать меньше, путая свои жесткие черные перья в ее белоснежных волосах и наверняка царапая когтями кожу шеи. Но тут же одернул себя. Где моя гордость? Архимаг Рассвета не прячется за женской шеей от взгляда тирана. Плечи расправились сами собой, принимая вес собственного достоинства, но внутри я оставался натянутой струной.

Голос Малефиса вывел меня из оцепенения. Он звучал ровно, без крика, и казался страшнее любого рыка:

— Что это за дрянь на твоем плече?

Я ожидал увидеть свою смерть. Ожидал почувствовать знакомый ледяной укус метки, которая вырвет мое пламя наружу по приказу короля, чтобы превратить эту комнату в пепел вместе со мной.

— Это Эш, — коротко и просто ответила девушка, легонько поглаживая меня пальцем по голове. — Правда красивый?

Она сумасшедшая. Точно. Теперь я уверен окончательно. Красивый? Не спорю, форма и впрямь загляденье: лощеные антрацитовые перья, хищный изгиб клюва, взгляд цвета расплавленного золота, способный прожечь камень. Но мы стоим перед Темным Королем! Нельзя же вот так говорить в лицо своему монарху? Где обязательный земной поклон? Где дрожь в голосе? Где хотя бы намек на страх перед человеком, утопившим континент в крови ради власти?

Я уже почти собрал вязь защитного заклинания в уме. Если сейчас в нее полетит темное копье или шар нестабильного хаоса, я успею перехватить удар. Контракт обязывает защищать хозяйку.

Но… ничего не произошло. Малефис лишь устало выдохнул сквозь зубы, медленно откинувшись на спинку кресла из резной кости. Его тяжелый взгляд скользнул по мне, мазнул равнодушно и прошел мимо. Он видел лишь черную птицу. Обычного ворона-переростка. Ни капли узнавания. Ни тени подозрения. Боги, неважно какие — светлые, которых больше нет, или темные, которым он служит — я молился всем им сразу, чтобы так оставалось впредь.

— Под твою ответственность, — бросил король. Это было сказано настолько равнодушным, мертвым тоном, что воздух в кабинете показался мне холоднее льда. Словно речь шла не о духе огня, а о потерянной домашней крысе.

Девчонка лишь улыбнулась. Радостно, широко и настолько светло, что мне показалось — эта вспышка чистого счастья сейчас физически ослепит сидящего в полумраке монарха. Но тот никак не отреагировал. Он опустил глаза обратно к стопке бумаг на столе, полностью игнорируя наше присутствие, словно мы стали невидимыми тенями на стене.

— Спасибо, па! — прощебетала альбиноска. Она подпрыгнула на месте от избытка чувств.

Я едва удержал равновесие, судорожно впиваясь когтями в ткань платья, чудом не свалившись с плеча прямо на стол перед королем. Этот маневр вызвал у Малефиса очередной глухой, вибрирующий вздох усталости.

— Вся в мать… — тихо проронил он, не отрываясь от чтения какого-то донесения. В этих двух словах было столько тоскливой нежности, сколько я не слышал в этом дворце за все пятьсот лет. — Иди уже.

Альбиноска буквально выпорхнула из королевского кабинета, едва не сбив дверной косяк. Дверь захлопнулась, отрезая нас от запаха старой крови и табака. Мы оказались в пустом коридоре. Девушка снова пошла ровным шагом, тихонько напевая себе под нос какой-то незамысловатый мотив.

А я сидел на ее плече, чувствуя, как впервые за столетия расслабляются мышцы спины, и всё пытался осмыслить, что это вообще было. Сумасшедший дом. Королевский кабинет оказался местом большей нелогичности, чем кипящая пустота в моей груди.

Девушка весело щебечет, перепархивая через очередной зал с высокими сводами. Ее шаги эхом отражаются от мрамора, но сама она звучит как весенний ручей — неуместно и звонко.

— Видишь? — Она легонько качает головой, отчего я едва не теряю равновесие на ее плече. — Я же говорила. Все прошло хорошо.

Я пытался осмыслить хоть часть тех слов, что она произносила, уже совсем не обращая внимания на пролетавшие мимо нас коридоры. Мой разум хищника сейчас работал вхолостую, пытаясь сложить картину из осколков разбитого витража. Мозаика отказывалась собираться.

— Отец, конечно, та еще зануда, — продолжала она, словно мы только что вышли не из кабинета тирана, а от скучного учителя этикета, — но пока я ему служу, мне позволено даже больше, чем брату.

Она дочь короля. Факт оседал в голове тяжелым свинцом. Дочь Малефиса ван Мор. Но почему тогда выглядит так бедно? Где шелка цвета венозной крови? Где парча, закаленная сталь доспехов, подобающая принцессе Империи Полуночи? Почему на ней серое платье, которое постыдилась бы надеть и прачка? И главное — почему король вообще оставил в живых ходячую слабость в ее лице? В этом мире альбиносов либо приносят в жертву в первый день рождения, либо держат в цепях для утех. Как она «служит» отцу? Вопросы копились, сталкивались друг с другом и взрывались внутри черепа новыми вспышками недоумения. Ответов не было.

Через непродолжительное время — пара поворотов, подъем по винтовой лестнице, запах воска и сухих трав — девушка буквально влетела в высокие двустворчатые двери. Вероятно, бывшие ее покоями. Пространство здесь дышало иным воздухом: более теплым, пахнущим старой бумагой и полынью, а не гниющей плотью остального дворца.

К ней тут же подошла служанка, и я с холодным удивлением отметил, что та выглядит лучше, чем сама принцесса. На прислуге было темно-синее платье из добротного сукна, чистый белый передник, волосы убраны под аккуратный чепец. Выглядеть опрятнее наследницы престола — это какой-то новый уровень дворцовой иерархии.

Моя нынешняя хозяйка лишь отмахнулась от поклона женщины.

— Я хочу побыть одна, Мирра. Меня не трогать, пока не позову. Даже если придет Ксавьер или отец передумает насчет ужина.

Служанка молча склонилась в глубоком поклоне, прижав руки к груди. Ни единого вопроса, ни тени недовольства. Лишь безупречная выучка. Она попятилась к выходу, закрыла за собой тяжелые створки, и звук задвигаемого засова прозвучал оглушительно.

Мы остались одни. Только вот теперь я сидел на резном столбике балдахина огромной кровати, совершенно не зная, что думать. Пятьсот лет боли научили меня понимать врагов, союзников, предателей и фанатиков. Но логика этой бледной девчонки была сродни безумию древних богов. Служить отцу-тирану ради привилегий быть незаметной? Ходить в лохмотьях, имея доступ к королевской сокровищнице? Держать на плече проклятого духа и называть его «красивым»?

Огонь внутри ворочался беспокойно. Он привык выжигать ложь дотла, но здесь лжи не было. Была только абсолютная, сбивающая с толку искренность сумасшедшего человека.

Девушка оставила меня одного на какое-то время, бросив через плечо короткое: «Не подглядывай, я быстро».

Я лишь недоуменно склонил голову набок. Вот еще. Ей вряд ли исполнилось хоть полсотни лет — сущий ребенок. Разве там есть, за чем вообще подглядывать? Я прикрыл глаза пленкой третьего века, притворяясь спящим и погрузился в свои мысли. Пятьсот лет одиночества научили ценить тишину.

Прошло около десяти минут, когда засов снова щелкнул. Из-за ширмы вышла уже… совсем другая девушка.

Хаос белоснежных волос был собран в строгий, тяжелый узел на затылке. Черная брошь-ворон тускло поблескивала среди локонов у виска, словно следила за мной стеклянным глазом. На ней было аккуратное, закрытое платье из темно-серого шелка — вероятно, ночное. Никаких кричащих разрезов или корсетов Империи Полуночи. Только мягкая ткань, стекающая к полу.

Я только сейчас задумался о ходе времени. В моей клетке нет ни дня, ни ночи. Девушка упоминала ужин, значит, скоро вечер? Багровая звезда Сорокопут должна была опуститься к самым решеткам двора.

Увидев меня на балдахине, она замерла. А затем ее лицо буквально просияло. Она всплеснула руками, совершенно забыв о королевской осанке:

— Ты здесь! Ох, Эш, я так боялась, что ты исчезнешь...

Она шагнула ко мне, но остановилась на полпути. Радость на ее лице сменилась неловкостью. Альбиноска сцепила пальцы перед собой, нервно теребя край рукава.

— Прости. Я, наверное… утомляю тебя своей болтовней. Тебе ведь это неприятно слушать?

Она смотрела на меня с такой робкой надеждой, будто ждала ответа. Видя, что птица лишь молча склонила голову набок — а что еще мне оставалось? Клекотать ей ритм речи? — она нахмурилась. Ее бледные брови сошлись к переносице. Она явно пыталась решить сложную логическую задачу.

Девушка медленно выдохнула, подбирая слова с точностью сапёра, идущего по минному полю:

— Разрешаю тебе принять тот облик, который является для тебя истинным. Или… любой другой, какой пожелаешь сам.

Мне не нужно было других слов. Возможность задать вопросы прямо, без ограничений пернатой твари, перевешивала пока что опасность сказать что-то не то.

Решение принято. Я оттолкнулся от балдахина сильнее, чем требовалось. Перелетел через всю комнату и тяжело приземлился ровно по центру пушистого ковра. Вспышка золотого света ударила по стенам, на мгновение ослепив даже меня самого.

Перья птицы взорвались в воздухе мириадами черных искр и начали плавиться. Плоть текла, как раскаленная бронза, собираясь в новую форму. Узоры стекающей лавы формировали широкие плечи, высокую грудь, руки с пальцами, способными дробить камень. Золотые жилы магмы вспыхнули под пепельно-серой кожей. Когда световой шторм утих, посреди комнаты стоял уже привычный для нее образ «элементаля». Существо, которое она называла красивым, теперь возвышалось над ней, дыша жаром кузнечного горна.

Девушка чуть вздрогнула от ударившей по глазам вспышки, инстинктивно прикрыв лицо ладонью, но всё же с неослабевающим интересом наблюдала за моей трансформацией. Она не отступила, не вскрикнула — лишь приоткрыла рот, глядя, как чернота перьев впитывается в кожу, становясь пеплом.

Когда световой шторм утих и я выпрямился во весь свой немалый рост, она опустила руку. Ее белые глаза бегло осмотрели меня: от пульсирующих золотых жил на груди до когтистых стоп, оставляющих темные подпалины на ворсе ковра.

— Это больно? — тихо спросила она, хотя ответ должен был быть очевиден любому идиоту, видящему мое состояние.

Я позволил каменному выражению лица дрогнуть в короткой усмешке.

— Нет.

И решив для себя, что честность сейчас обойдется дешевле, чем вечные недомолвки, добавил, внимательно следя за ее реакцией:

— Вне клетки — не больно.

Девушка замерла. Ее рука дернулась вверх — чисто рефлекторное движение пальцев к серебряному крылу ворона, заколотому в волосах. Она нахмурилась, осознав этот жест, словно дотронулась до чего-то грязного или опасного. Но вместо того чтобы сорвать брошь, она лишь медленно выдохнула через нос, принимая новую реальность.

Ее любопытство оказалось сильнее страха. Она сделала крошечный шаг вперед, склонив голову набок.

— Кто ты такой?

— Архимаг, — голос прозвучал низко и хрипло, горло еще не до конца привыкло к человеческой речи после столетий молчания.

— Почему оказался в… «клетке»? — она запнулась на слове, явно понимая всю его унизительность.

— Шантаж. Предательство.

— Ты всегда был таким? — ее взгляд скользнул по лавовым узорам моего тела.

— Человеком, — коротко ответил я, позволяя ей самой додумать разницу между тем, кем я родился, и тем, во что превратило меня проклятие.

— Откуда ты знаешь моего отца?

— Он мой хозяин. Бывший, — последнее слово я выплюнул вместе с облачком черного дыма.

Она моргнула. Информация ложилась на ее восприятие тяжелыми камнями. Мой разум мог обрабатывать это мгновенно, для нее же мир только что перевернулся.

Я отвечал ровно тот минимум, чтобы оставаться в рамках правды. Никаких имен предателей. Никакого описания резни Рассвета. Ни слова о том, чьим именно сыном является Малефис. Ровно столько, чтобы утолить ее жажду знаний, но так, чтобы моя обнаженная душа не стала оружием в руках этой непредсказуемой девчонки. Слишком много правды убьет быстрее, чем самая искусная ложь.

Видя, что девушка молчит, осмысливая услышанное и позволяя информации улечься в ее голове, я все же решился. Пятьсот лет изоляции научили меня ценить информацию больше, чем гордость. Если сейчас замолчать, она может закрыться снова, и тогда мне придется десятилетиями гадать о правилах игры в этом сумасшедшем доме.

Нужно начать с какого-то легкого вопроса, который не вызовет подозрений и вернет ей ощущение контроля над ситуацией.

— Как… — голос предательски скрипнул, пришлось прочистить горло от пепла. Я заставил себя смотреть чуть мимо ее лица, на стену. — Как я могу к вам обращаться?

Это прозвучало почти буднично, сухо. Мне действительно не было никакого дела до ее имени или титулов. Это была лишь проверка: готова ли она отвечать на мои вопросы так же, как я отвечаю на ее?

Девушка удивленно моргнула, словно ожидала чего угодно — но не ответного вопроса.

— Лирата ван Мор, — ответила она. Но тут же смутилась собственного официоза, опустив взгляд на свои руки. Вздохнула, расслабляя плечи. — Но… можно просто Лира.

Я коротко кивнул, принимая правила этой странной беседы. И задал следующий вопрос, терзавший меня уже долгое время, пока мы шли по коридорам:

— Что от меня требуется?

Лира нахмурилась. Ее бледные брови сошлись к переносице, а голова склонилась набок под углом, невозможным для обычного человека. Она явно пыталась найти подвох в моих словах, сверяя их со своим пониманием мира.

— А что от тебя требовал мой отец? — спросила она вместо ответа.

Ее любопытство граничило с безрассудством. Она спрашивает об этом так легко, будто интересуется меню вчерашнего ужина.

Я начал сухо перечислять, глядя поверх ее головы. Слова падали в тишину комнаты, как камни в глубокий колодец:

— Убивать. Пытать. Умирать.

Девушка резко, судорожно выдохнула. В ее абсолютно белых глазах мелькнул ужас.

— Умирать?

Я просто кивнул. Безэмоционально. Да. Хозяин имеет право забрать мою жизнь одним словом, точно так же, как имеет право выдернуть меня из небытия обратно в эту гниющую оболочку. Приказ есть приказ. Магия контракта не делает различий между «принеси воды» и «разорви себе грудную клетку».

Пусть слышит. Пусть знает. Пусть эта светлая душа во тьме поймет, какая бездна безумия плещется за фасадом ее драгоценного папаши. Он не просто тиран. Он тот, кто держит на коротком поводке саму смерть и заставляет ее плясать ради забавы.

Лирата вновь замолчала. Она нахмурилась, переваривая мои слова о смерти, потом медленно кивнула самой себе, словно принимая какое-то тяжелое решение, и сделала шаг ко мне.

Робко. Совсем маленькими шажками, глядя на меня снизу вверх с тем самым детским любопытством. Я не двигался с места, позволяя ей сокращать дистанцию. Но когда ее пальцы оказались в опасной близости от моей руки — раскаленной, покрытой коркой остывающей магмы, готовой обжечь любого смертного при малейшем касании, — я резко отступил назад.

— Не стоит, — коротко бросил я.

Она тут же замерла. Опустила руку вдоль тела, и я увидел, как по ее лицу скользнула тень разочарования. Боги, какой же она еще ребенок. Смотрит на ходячее стихийное бедствие так, будто это диковинный зверек в королевском зоопарке, которого хочется погладить за ухом.

В целом, даже если бы она коснулась меня, ничего страшного бы не произошло для нее. Проклятие обязывает защищать хозяйку ценой собственной шкуры; инстинкт самосохранения заставил бы меня мгновенно сократить выброс тепла, остудить кожу до едва теплого состояния. Но именно этого я и хотел избежать. Позволить ей прикоснуться добровольно? Нет. Расстояние между нами должно быть физическим, а не только метафорическим.

Дальше Лирата опустилась в ближайшее кресло, обитое темным бархатом. Поджала под себя ноги, совсем не по-королевски, превратившись из принцессы Империи Полуночи в обычную девчонку, сбежавшую с уроков. Она обхватила колени руками и тихо спросила:

— Тебе бывает одиноко?

Я уже начал привыкать к тому, как устроены ее мысли. К этому потоку сознания, который прыгает словно мячик. Я чуть склонил голову, подтверждая очевидное. Да. Я обязан быть честным, пока вопрос задан прямо, а то, что я одинок настолько же глубоко, насколько связан цепями контракта, было правдой абсолютной и выжженной во мне каленым железом.

Девушка вновь грустно окинула меня взглядом, задержавшись на золотых жилах, пульсирующих в такт моему сердцу. А после улыбнулась. На этот раз не той светлой, ослепляющей улыбкой, а горькой усмешкой. Уголки губ дрогнули вниз. Я на секунду испытал укол жалости по отношению к этому цветку, попавшему в грязное болото придворных интриг. Ей здесь не место.

Но ее следующие слова вымели из головы все посторонние мысли, натянувшие нервы до звона:

— Я знаю, что ты можешь сделать для меня, Эш.

Вот оно.

Мое тело среагировало быстрее разума. Мышцы спины свело судорогой готовности. Новое задание. Новая кровь. Новый виток боли, который потребует проклятая метка. Я застыл, вперив тяжелый взгляд ей в глаза, пытаясь прочесть хоть что-то в этой белой бездне зрачков. Пытка? Казнь? Шантаж?

Сделал шаг вперед. Механический, выверенный шаг хищника, загоняющего добычу. Но замер на полпути. Не унижайся. Терпи. Мысленно уговаривал я себя, хотя разум метался в панике, перебирая варианты: хочет увидеть процесс моей смерти вблизи? Приказать принести ей голову какого-нибудь глупого ухажера, которому она симпатизирует тайком от отца?

Но когда она ответила, разрывая гнетущую тишину комнаты, я понял, насколько ошибался. Насколько сильно мой тысячелетний опыт убийств исказил восприятие реальности. Точно. Она же сумасшедшая...

— Ты будешь мне другом, Эш?

Вопрос повис в воздухе, смешиваясь с запахом гари и старой бумаги. Другом. Слово ударило по сознанию тупым предметом. Оно не имело веса приказа. Оно вообще не вписывалось в парадигму «хозяин-раб». Метка внутри меня молчала, потому что просьба не была приказом. Она оставляла выбор. И именно эта почти забытая свобода выбора пугала меня.

Я молчал. Долго. Видимо, слишком долго для ее терпения.

Девчонка опустила голову, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. Плечи дрогнули — она явно ждала ответа, смеха или хотя бы рыка. Не дождавшись, она вздернула подбородок. В ее глазах блеснул опасный огонек упрямства, а голос прозвучал чуть холоднее, чем прежде:

— Я в любом случае помогу тебе. Подобные узы… рабство. Это неправильно и не поощряется даже в Темной империи. Должен быть суд. Казнь. Кровь. Но не бесконечная пытка.

Я смотрел на нее, пытаясь сопоставить звуки с смыслом, но слова отказывались складываться в логическую цепочку. Что от меня требуется? Какая помощь? Какие суды? Она говорит о моем освобождении?

С горечью и леденящей паникой я осознал страшную истину. Сколько бы я ни тешил себя иллюзией того, что остался прежним Каэланом — что всё еще могу хотеть, мечтать, надеяться, строить планы мести, — это всё ложь. Проклятие выжгло во мне личность, оставив лишь каркас реакций. Сейчас, не слыша четкого приказа, направляющего мою волю, я буквально разваливался на части, не в силах собрать мысли воедино.

Другом? Помочь? Что она несет?

Что мне ответить? Как реагировать? Мой разум, мои чувства настолько атрофировались за столетия слепого подчинения, что свобода воли парализовала их лучше любых оков. Минуту назад я мог обманывать себя иллюзией целостности. Пока был приказ «убей», «защити» или «стой», я знал, чему сопротивляться. Моя ненависть была компасом. Но сейчас компас сломался. Стрелка металась между полюсами «Убей ее» и «Защити». И эта неопределенность причиняла физическую боль.

Видя, что я никак не реагирую на ее слова — просто стою посреди комнаты пылающим факелом, неспособным даже моргнуть, — Лирата отвернулась. Ее плечи поникли. Она коротко кивнула самой себе, принимая мое молчание за отказ. За очередное подтверждение своей ненужности этому миру.

— Спокойной ночи, Эш, — тихо бросила она через плечо.

Она подошла к кровати, откинула тяжелое одеяло и забралась внутрь, свернувшись под ним клубком. Ткань скрыла ее белоснежные волосы, оставив на виду только бледную щеку.

А я остался стоять неподвижным столбом жара. Мои ноги словно вросли в каменный пол. Приказа спать не было. Приказа уйти обратно в брошь тоже. Метка требовала присутствия рядом с хозяйкой, но не диктовала позу.

Так я и простоял до самого рассвета: живой маяк, освещающий спящую принцессу своим собственным погребальным огнем.

Ночь была тяжелой. Время для меня потеряло смысл, превратившись в вязкую смолу. Я стоял неподвижно, но мой разум не спал — он жег сам себя изнутри, пытаясь переварить чужеродное понятие «друг».

Я слышал, как нервно сопела девушка там, за балдахином кровати. Как она ворочалась с боку на бок, сбивая шелковые простыни. Слушал, как спустя час ее дыхание наконец выравнивается, становясь глубоким и ровным. И думал. Мне потребовалась вся эта бесконечная ночь, чтобы прийти к одному простому решению. Раньше, пятьсот лет назад, это заняло бы секунды. Сейчас я потратил часы.

Когда первые лучи мертвого багрового Сорокопута начали пробиваться сквозь решетки окон, окрашивая комнату в цвета запекшейся крови, Лирата начала просыпаться. Я не шевелился. Она потянулась под одеялом, разминая затекшее тело, и замерла. Видимо, уловила всполохи моего огня периферийным зрением или почувствовала кожей поднимающееся от пола тепло.

Затем я услышал тихий, горький вздох. Звук абсолютной безнадежности.

Лирата села на кровати, откинув волосы с лица. Она мазнула по мне взглядом — быстрым, скользящим, полным той самой боли, которую я видел вчера вечером перед тем, как она отвернулась. В этом взгляде было разочарование. Она уже записала меня в список своих неудач. Решила, что древний дух оказался слишком диким, слишком сломленным, чтобы понять человеческую потребность в тепле.

Ее босые ноги коснулись ковра. Девушка встала, кутаясь в тонкую шаль, лежавшую в изножье. Когда ее рука уже коснулась резной ручки двери, ведущей, вероятно, в умывальню, я все же разомкнул губы. Голос после ночи молчания прозвучал хрипло:

— Буду.

Она застыла. Пальцы так и не сомкнулись на медном кольце ручки. Медленно, словно боясь спугнуть звук, Лирата развернулась. Посмотрела на меня снизу вверх. Я уже повернулся к ней всем корпусом, разрывая свою ночную неподвижность, и наши взгляды встретились. Ее глаза спросонья были мутными, расфокусированными; она явно пыталась осознать услышанное сквозь пелену сна.

Видя, что она не совсем понимает контекст моей короткой фразы, я повторил. Четко. Так, как отдают присягу:

— Я буду тебе другом, Лира.

Про себя я жестко дополнил эту мысль: что бы это ни значило. Если альтернатива — вернуться в брошь, если цена этого слова — возможность стоять на твердом полу вместо кипящего серебра, я готов стать хоть ручным питомцем, шутом. Думать о том, чем закончилась моя прежняя дружба с Корвином, какой нож вошел мне в спину тогда… Не хотелось. Боль от предательства еще сочилась гноем где-то в глубине души, и прикасаться к ней сейчас было опасно.

Но выбора же не было, да? Просто девочка не умеет отдавать приказы. Она просит то, что должна требовать. Это вероятно делает ее слабой в глазах двора, но смертельно опасной в моих — непредсказуемой. Если ей хочется видеть себя хорошей, светлой и правильной, я дам ей эту иллюзию. Поддержу этот самообман. Посмотрим, насколько хватит ее «дружбы» по отношению к «рабу», когда новизна ощущений пройдет, а разум начнет задавать неудобные вопросы.

Девушка улыбнулась. Искренней, чистой, почти болезненно яркой улыбкой на бледном лице. Я вновь залюбовался отблесками моего собственного золотого света в этих абсолютно белых глазах — они ловили магму моих вен и отражали ее мягким сиянием.

Но после Лирата нахмурилась. Ее брови сошлись к переносице, а взгляд стал отстраненным — она явно решала для себя какую-то сложную внутреннюю задачу, взвешивая мои слова на невидимых весах. И ответила:

— Спасибо. Я ценю это.

А затем просто развернулась и скрылась за дверью умывальни, оставив меня одного посреди комнаты.

И я почувствовал себя предателем. Или обманщиком. С чего вдруг? Я же ничего ей не обещал по-настоящему. «Друг» — понятие расплывчатое, эфемерное. Каждый понимает его по-своему: для нее это теплое плечо, для меня пятьсот лет назад это был соратник с мечом у горла. Мы говорим на разных языках даже одними словами. Но все же… яд разочарования показался мне горше пепла моей клетки.

Девушка вновь прервала эти опасные размышления своим появлением. Она легко выскользнула из двери. Волосы влажно темнели на висках, капельки воды стекали по её фарфоровой коже вниз, исчезая под воротом ночной рубашки. Я чуть залюбовался перламутровыми переливами влаги на альбиносной коже — такой хрупкой, что казалось, тронь — и она рассыплется ледяной крошкой.

Я сделал шаг вперед сам того не осознавая. Ноги понесли тело быстрее, чем разум успел возмутиться этой странности. Лирата распахнула в удивлении глаза, но не отстранилась. Не вскрикнула. Лишь замерла, глядя, как я поднимаю руку.

Моя ладонь была раскалена — золото жил светилось сквозь кожу опасным жаром. Я провел ею над её локонами, всего в дюйме от прядей. Влага мгновенно обратилась в пар с тихим шипением; теплый воздух прошелся по комнате. Следующим движением пальцев я бросил простенькое бытовое заклинание укладки — ту самую вязь, которой когда-то приводил в порядок собственные волосы перед выходом в Зал Совета. Магия мягко легла на белые пряди, заставляя их лечь мягкой, аккуратной волной вместо растрепанных со сна колтунов.

Лирата осторожно подняла руки. Аккуратно потрогав результат моей работы кончиками пальцев у виска, она медленно опустила их. А затем перевела на меня взгляд.

Ее глаза сияли. Буквально. Отраженный свет смешивался с моим внутренним огнем, создавая иллюзию, будто внутри этой хрупкой девчонки тоже бушует пламя.

И в этот момент я ощутил тепло в груди. Глубоко, там, где должна быть душа или то, что от нее осталось. Это было не физическое тепло лавы, рвущейся наружу. Это было нечто иное. Почти забытое, атрофированное чувство, которое я не мог классифицировать. Оно щекотало ребра изнутри, грозясь перерасти во что-то большее. Я не помнил, как оно называется и что именно значило, но инстинкт подсказывал точно: это что-то хорошее. Что-то, ради чего стоило терпеть эту ночь.

Я сделал шаг назад, разрывая контакт наших взглядов. Девушка почти разочарованно выдохнула — тихо, на грани слуха, словно воздух выпустили из проколотого шарика, — но тут же взяла себя в руки. Плечи расправились, подбородок едва заметно приподнялся. Было странно наблюдать в ней такие резкие перемены. Только что передо мной стоял хрупкий, потерянный ребенок, которому я сушил волосы, и вот секунда спустя — юная леди, хозяйка покоев, осознающая свой статус. Я позволил себе тихонько хмыкнуть уголком губ.

Она окинула меня быстрым взглядом с ног до головы и произнесла обманчиво-строгим тоном:

— Мне нужно привести себя в порядок для утренней аудиенции. Мирра вряд ли оценит постороннего мужчину в моих покоях.

Я видел это по её хитрым глазам — она вовсе не сердилась. Ей нравилось играть в эту взрослость.

Я хмыкнул уже громче, качнув головой. Скажет тоже. Меня сейчас за мужчину примет только слепец или безумец, каким она, вероятно, все же является. Существо из магмы и ненависти мало похоже на кавалера для юных дев.

И все же кивнув ей в знак согласия, я оттолкнулся от пола. Мышцы привычно свело короткой судорогой трансформации. Перья взметнулись черным вихрем, застилая обзор на долю секунды, а когда прах осел, я уже сидел на высокой резной спинке кресла, сложив крылья. Лира всё еще смотрела на место, где я только что стоял, удивленно-восторженно приоткрыв рот. И как ей не надоедает? За тысячу лет зрелище того, как плоть течет жидким золотом, успело мне порядком приесться.

Девушка улыбнулась моей новой форме — коротко, солнечно — и, подойдя к кровати, дернула за неприметный шелковый шнурок звонка, спрятанный в складках балдахина. Не прошло и минуты — будто служанка стояла под дверью, считая наши вздохи, — как створки беззвучно распахнулись. В комнату вошла уже знакомая мне Мирра со стопкой отглаженного белья.

Решив не смущать девушку своим пристальным вниманием — да и самому не очень-то (ведь правда же?) хотелось смотреть на это угловатое, детское тело, которое природа обделила всеми женскими округлостями, — я отвернул голову. Резко, всем корпусом повернулся в сторону окна, разглядывая утреннее небо сквозь толстую решетку.

Небо было непривычным.

Багровое марево Сорокопута заливало шпили Цитадели мертвенным светом. Плотные свинцовые облака висели так низко, что казалось, их можно коснуться рукой, выпачкав пальцы в копоти. Я помню его другим. Моя память, погребенная под слоями лавы, редко давала сбои в таких вещах. Тогда небосвод был пронзительно-синим, глубоким, цвета сапфиров южных морей. А над горизонтом вставали два светила: холодное серебро Луны и яростное золото Солнца. Их лучи переплетались, создавая причудливые узоры теней, которые никогда не повторялись дважды. Воздух тогда пах озоном после грозы и цветущими вишнями, а не жженым мясом и страхом. Сейчас же даже ветер снаружи вонял гарью крови.

За спиной раздался ритмичный шорох ткани о ткань. Звук переодевания смешивался с короткими, ворчливыми причитаниями служанки:

— Ох, ваше высочество, ну разве ж можно босиком по камню… Застудитесь совсем, косточки-то прозрачные… Вот сюда рукавчик проденьте, аккуратнее, там крючок острый… Матерь Тени, опять пятно масляное посадили на манжету, чем вы вчера писали? Его величество гневаться будет, он чистоту любит…

Лирата отвечала ей лишь редкими «угу» и «спасибо, Мирра», полностью поглощенная процессом затягивания корсета. Она дышала часто и мелко, пока служанка туго стягивала шнуровку на спине, превращая почти мальчишескую фигуру во что-то отдаленно напоминающее женский силуэт принцессы Империи Полуночи.

Когда шорох ткани и бормотание Мирры стихли, сигнализируя о завершении утреннего туалета, Лирата отошла от зеркала. Она двигалась плавно, почти бесшумно в мягких туфлях без каблуков. Я следил за ней немигающим птичьим взглядом, отмечая, как тусклый свет играет на серебряной броши в ее волосах.

Она остановилась прямо перед моим креслом. Протянула руку — медленно, давая мне время отстраниться, если я захочу. Я остался неподвижен. Ее пальцы были холодными после умывания, контрастирующими с жаром, который я источал даже в спокойном состоянии. Девчонка чуть касалась моих черных перьев на загривке, проводя от основания шеи к макушке. Жест был до абсурда интимным, словно она гладила любимую кошку, а не древнее оружие массового поражения.

— Мирра, принеси мою повседневную накидку, — голос Лиры звучал ровно, но в нем появились новые, металлические нотки.

— Госпожа, ну что вы! — тут же запричитала служанка, всплеснув руками. Платье, которое она держала, едва не упало на пол. — Не место этой твари рядом с вами! Когти острые, клюв… Вон, посмотрите, обивку кресла уже поцарапал! Прикажите ему вернуться в клетку, негоже леди таскать на плече падальщика!

Лирата лишь коротко, раздраженно отмахнулась, даже не удостоив верную служанку взглядом.

— Эш пойдет со мной.

Я счел это достаточным разрешением. Легко оттолкнулся когтистыми лапами от дерева. Воздух ударил под крылья тугой волной. Один взмах, второй — я перелетел через комнату и тяжело опустился ей на правое плечо. Благо, оно было обтянуто плотной тканью платья, а не оголено, как принято у знатных леди Империи (которые выставляют напоказ бледную кожу, чтобы подчеркнуть отсутствие физического труда). Мои когти сомкнулись на плотном сукне; ткань натянулась, но выдержала мой вес.

Мирра недовольно поджала губы, сморщив нос так, будто учуяла запах гниения. Она присела в глубоком, подчеркнуто медленном поклоне, предназначенном вовсе не принцессе, а выражающему крайнюю степень неодобрения ситуации.

— Как угодно, ваше высочество.

Лира грациозно вышла из комнаты. Я чувствовал, как напряглись мышцы под моей левой лапой. Она заново привыкала к непривычному весу моего тела, слегка пошатнувшись на первом шаге через порог. Но альбиноска была удивительной: спустя минуту ритмичного цокота по камню она уже шла так, будто меня там не было. Плечо оставалось идеально ровным, дыхание — размеренным.

Мы миновали несколько коридоров, и я вновь отмечал странную двойственную реакцию слуг. Те, кто стоял ниже по иерархии — младшие пажи, кухонная прислуга, — жались к стенам, крестились или прятали лица в воротники, глядя на нас со смесью ужаса и любопытства. Черный коршун на плече белой принцессы выглядел дурным знамением. Зато стража и мажордомы склонялись в почтительных поклонах, провожая Лирату взглядами, полными благоговейного трепета. Они видели не белую ошибку природы, а кровь ван Моров. И то, что эта "ошибка" спокойно носит на себе существо, похоже совсем их не волновало.

На моих глазах, шаг за шагом, происходила трансформация. Если из комнаты выходила маленькая леди, прячущаяся в складках платья, то сейчас вдоль этих мрачных стен шла почти королева. Каждый шаг становился тверже. Хватка пальцев, которые пару минут назад неуверенно гладили мои перья, теперь лежала на бедре расслабленно, по-хозяйски. Спина выпрямилась, стирая память о сгорбленной фигуре в кладовой. Она впитывала этот страх и уважение окружающих, превращая его в свою броню.

Тяжелые двустворчатые двери черного дерева в конце галереи распахнулись перед нами сами собой — стоящие по бокам гвардейцы синхронно рванули латные рукавицы к груди в воинском приветствии. Мы вошли внутрь.

Я увидел помещение, вероятно служившее малой столовой. Никакой помпезности главного тронного зала: овальный стол из темного дуба, рассчитанный персон на десять, удобные стулья с высокими спинками. За столом уже сидел один человек. Возможно, старший брат Лираты лениво крутил в длинных пальцах ножку хрустального бокала с чем-то темно-рубиновым. Увидев сестру, он приподнял бровь, переводя взгляд с нее на мое черное изваяние у нее на плече. Уголок его губ дрогнул в усмешке, но глаза остались серьезными.

Я напрягся, готовый к чему угодно. Мужчина откинулся на спинку стула, отставив бокал. В отличие от Лираты, в нем не было ни капли мягкости — только хищная грация молодого волка. Острые скулы, тяжелый, раздвоенный подбородок и глаза цвета старой бронзы — почти точная копия отца, если бы не отсутствие той гнетущей ауры безумия, что всегда окружала Малефиса.

Он окинул меня оценивающим взглядом и язвительно протянул:

— Неужели сестрица наконец нашла подходящую её силе жертву для Ночи Очищения?

Ночь Очищения. Я помнил этот проходной ритуальный праздник. Формально он знаменовал очищение крови Империи от примесей, но по факту был лишь поводом для знати похвастаться новыми пыточными инструментами и пролить немного чужой алой жидкости без приказа короля. Для принцессы предлагать в качестве жертвы животное — действительно унизительно. Это низводило ее статус до уровня младшего послушника-инквизитора.

Я чуть клацнул длинным клювом в агрессивно-защитном жесте, едва сдерживаясь, чтобы не выдохнуть струю пламени прямо над ухом хозяйки. Лирату это, кажется, ничуть не смутило. Она мягко, успокаивающе погладила меня пальцами по голове, там, где перо переходило в жесткий ворс. Ее прикосновение было прохладным, отрезвляющим. Но я совершенно не понимал, почему она так спокойно реагирует на эту издевку. Почему не приказывает мне разорвать ему горло за оскорбление короны?

Но то, что она ответила брату, а главное — каким тоном, заставило меня взглянуть на этого ребенка совсем по-другому.

Холодным, таким же язвительным тоном, с высокомерными, стальными нотками истинной ван Мор, она произнесла почти скучающе, лениво рассматривая свои ногти:

— Боюсь, в следующий раз тебе придется выращивать новые глазные яблоки, братец. Ведь эти я уже пообещала скормить моему Эши в качестве десерта после мессы.

От такого обращения меня чуть повело в сторону, когти впились глубже в сукно платья. «Моему Эши». Звучало как клеймо. Непривычно. Унизительно. Но терпимо.

Я удивленно моргнул, переводя взгляд с брата на сестру. О чем она? Мне выклевать ему глаза буквально? И откуда взялся этот тон ледяной королевы, способной отправить под нож целые провинции просто потому, что ей не понравился цвет скатерти?

Вопреки моим ожиданиям, её брат не разозлился. Угроза собственной слепоты вызвала у него лишь приступ веселья. Его смех не был настолько же чистым и звонким, как у Лиры накануне — скорее, он походил на хриплое воронье карканье, эхом отражающееся от дубовых панелей стен.

— Узнаю свою сестренку, — отсмеявшись, он качнул головой. На его лице проступило искреннее любопытство. — Так где ты нашла такое чудо? В сокровищнице папеньки или вытащила из дымохода?

Перемена Лираты была разительной и резкой, словно щелчок пальцев. Холодная, режущая маска наследницы Тьмы слетела с её лица вмиг, обнажая суть. Губы вновь расползлись в той самой искренней, детской улыбке, которую я видел утром. Я все никак не мог отследить эту грань её метаморфозы — ту точку перехода от убийцы обратно к ребенку.

Она шагнула в комнату полностью, отпустив дверную ручку, и ответила радостно, тепло, будто я просто случайно прилетел к ней во время прогулки по саду, а не сидел на плече древним проклятием:

— Он теперь мой друг!

Эта фраза прозвучала с такой неподдельной, звенящей гордостью, что я чуть не поперхнулся воздухом. Мои золотые жилы вспыхнули от смущения и злости на самого себя. Снова. Чертов ребенок одним предложением разрушила всю мою оборону цинизма.

Её брат перевел теплый взгляд с сестры на меня. Улыбка исчезла с его губ, сменившись серьезным вниманием старшего мужчины в семье. Он кивнул Лире, принимая её слова, но затем строго, по-отечески пожурил:

— Приглядывай за ним внимательнее, Рата. Друзья из пепла имеют привычку обжигать ладони тому, кто держит их слишком крепко.

Лирата лишь легкомысленно отмахнулась от замечания брата, словно он напомнил ей застегнуть пуговицу, а не предостерег об огненном демоне на её плече.

Странная формулировка. Слишком поэтичная для этого места и слишком точная. Она царапнула мой разум осколком забытой памяти. Но мои размышления прервал звук открывшейся двери.

В помещение вошел Малефис ван Мор.

Старший сын коротко склонил голову в безупречном приветствии наследника. Лирата же ограничилась лишь едва заметным кивком головы, всё еще ярко сияя своей неуместной утренней улыбкой, будто мы находились не в логове чудовища, а на пикнике в летнем саду. Эта детская непосредственность рядом с источником моего проклятия выглядела пугающе.

Я напрягся до хруста в птичьих суставах. Мне вовсе не было в радость находиться в одном помещении с человеком, что причинил столько зла моему роду и мне лично. Воздух вокруг него всегда казался густым, тяжелым, пахнущим озоном перед грозой и старым пергаментом. Каждая клетка моего существа кричала о необходимости ударить первым, пока горит мост между нами.

Но Лирата чувствовала себя комфортно и расслабленно. Она плавно переместилась к столу и аккуратно пересадила меня со своего плеча на резную спинку соседнего кресла. Мои когти тихо клацнули по темному дереву. Ткань платья осталась цела — я умел контролировать силу захвата.

Следом вошли слуги. Молча, почти бесшумно ступая по коврам, они начали расставлять приборы: серебряные тарелки с чеканкой черепов, хрустальные бокалы, ножи с черными обсидиановыми лезвиями. Когда все блюда оказались на столе и слуги отступили в тень гобеленов, Лира коротко взглянула на меня через плечо. Ее губы едва заметно шевельнулись:

— Будешь что-то есть?

Есть?

Вопрос выбил меня из колеи сильнее, чем появление короля. В груди вновь заворочалось то самое теплое, забытое чувство, чуть приправленное горьким сожалением. Я окинул взглядом стол. Жареный фазан, кроваво-красные ягоды, темные вина… Пищеварительная система птицы вряд ли справится с местной кухней, да и магма внутри меня питается совсем иными субстанциями. Но прежде чем я успел осмыслить эту ситуацию полностью и дать ответ, заговорил ее отец.

Малефис сел во главе стола. Он даже не посмотрел на дочь — его тяжелый, давящий взгляд был направлен прямо на меня. Голос короля прозвучал жестко, режуще, как сталь по стеклу:

— Птице не место за столом. Убери это отсюда.

Я инстинктивно расправил крылья, готовясь либо атаковать, либо сорваться с места. Метка на позвоночнике ледяной иглой напомнила, что хозяйку приказ не касался, значит, рвать короля на куски нельзя. Однако к своему глубочайшему, мрачному удивлению, я был с ним даже согласен. Вся эта сцена — принцесса приносящая духа огня на завтрак — была абсурдной насмешкой над законами Империи Полуночи. Мы оба здесь чужеродные элементы. И если король хочет убрать хотя бы одного из нас с глаз долой, пусть так и будет. Это избавит меня от необходимости притворяться чучелом ради прихоти ребенка.

Но у Лираты было свое мнение на этот счет. Я уже почти устал удивляться её метаморфозам — она вдруг обиженно, совсем по-детски надула губки, сморщив переносицу. В ее глазах блеснули те самые слезы, которыми дети манипулируют родителями.

— Он будет со мной, па.

Король перевел взгляд с меня на дочь. Его массивные брови сошлись к переносице, перечеркнув лоб глубокой складкой. Он подался вперед, опираясь локтями о стол, и начал говорить тем самым тоном терпеливого наставника, который обычно предшествует отрубанию головы:

— Лирата, тебе стоит научиться слушать старших. Это создание может быть опасно. Оно не…

Но договорить он не успел. Девчонка нагло перебила его, повысив голос ровно настолько, чтобы это считалось нарушением этикета, но еще не открытым бунтом. Её лицо мгновенно изменилось: вместо обиды проступило капризное упрямство. Она начала буквально лепетать какую-то высокопарную чушь. Во всяком случае, для меня это звучало как абсолютный бред сумасшедшего поэта.

— Но папочка! Чтобы бриллиант по-настоящему сиял, ему необходимо иметь свою ночь! Свою глубокую, бархатную темноту для контраста. Разве ты не понимаешь? Эши станет идеальным дополнением к моему платью сегодня днем. Представь только: белый шелк, серебряная нить и черный коршун на плече. Это же так… драматично!

Так меня еще не унижали за всю мою долгую жизнь.

Я что, побрякушка? Аксессуар? Она решила пустить меня на воротник? Обить моими перьями свои тряпки, потому что «так модно»? Огонь внутри меня взвился до самого горла, требуя испепелить эту идиотскую вышитую салфетку перед ней прямо сейчас. Мое птичье тело напряглось, когти впились в дерево спинки кресла с такой силой, что полетела щепка.

Мое возмущение прервал смех. Её брат сидел, откинувшись на стуле, и переводил взгляд то на перекошенную птичью морду, то на сестру-переговорщицу. Видя наш уже общий, абсолютно идентичный возмущенный взгляд, направленный на него лично — мой полный ярости желтый огонь и её надутые губы, — принц всё же рассмеялся в полный голос. Хлопнул ладонью по столу.

Усталый, тяжелый вздох со стороны короля показался мне самым разумным звуком, который я слышал за этот день. Малефис прикрыл глаза рукой, словно у него внезапно началась мигрень.

— Ты невыносима, — глухо произнес он из-под ладони. — Забирай своего… коршуна. Слуги принесут мясо. Если он начнет гадить или клевать глазурь с фарфора — вылетишь из зала вместе с ним.

Лирата просияла. Никакой обиды не осталось и в помине. Она обошла стол, легко коснулась плеча брата («Не подглядывай в мои тарелки, обжора») и села в кресло рядом со мной.

Как так получилось, что тьма этого человека кажется мне правильной, логичной и справедливой? Что холодный прагматизм Малефиса вызывает во мне больше понимания, чем этот слепящий, режущий глаза свет его дочери? Возможно, настоящая Тьма просто честна в своей жестокости. А вот этот детский Свет был куда более изощренным и непредсказуемым оружием.

Один из слуг — видимо, старший лакей, привыкший к причудам королевской семьи, — быстро сориентировавшись в ситуации, положил передо мной небольшое фарфоровое блюдце с чистой водой и тяжелую серебряную тарелку. Сверху лежали аккуратные, еще теплые кусочки сырого мяса. Судя по запаху — печень какого-то крупного зверя. Что же, стоит попробовать. Организм птицы принимал такую пищу куда охотнее, чем моя человеческая сущность.

Завтрак далее проходил в почти звенящей тишине. Я ел аккуратно, методично отрывая куски плоти острым клювом, не пачкая ни перья, ни столешницу кровавыми разводами. Меня казалось перестали замечать вовсе: слуги скользили вдоль стен тенями, принц молча поглощал свою порцию фазана, а король медленно пил вино, глядя в одну точку где-то за окном. Лишь Лирата иногда бросала на меня короткие взгляды поверх края своего бокала. Быстрые, оценивающие, которые я никак не мог расшифровать: то ли проверяет, не подавился ли я, то ли любуется результатом своей выходки.

Когда все насытились, а тарелки опустели, я чуть расслабился. Мышцы спины, сведенные напряжением от присутствия Малефиса, наконец отпустило. Я начал изучать присутствующих уже не как потенциальную угрозу, а как наблюдатель.

Мне почти не доводилось вот так, в спокойной обстановке осматривать короля вблизи. Обычно я видел его либо сквозь пелену боевого безумия, либо снизу вверх, ожидая удара плетью. Сейчас же я отмечал детали: глубокие морщины у рта, седые нити в темных волосах, желтизну белков глаз от недосыпа. Он выглядел уставшим правителем огромной империи, а не простым маньяком. Да и его сын привлекал мое внимание. В них обоих была одна порода хищников, но если отец был старым матерым волком, то сын пока оставался лишь поджарым гончим, рвущимся вперед.

Я никогда не думал о том, какие отношения могут быть в семье тирана. Как они делят пространство? О чем говорят за столом? Я в принципе не задумывался, что у него есть семья, помимо сына-наследника. Где жена? Вроде, я слышал обрывки разговоров прислуги, что она то-ли тяжело болеет, то-ли давно умерла… Поймав эту мысль, я совсем иначе посмотрел на девушку, сидящую рядом. Вся в мать, да? Интересно, какая женщина вообще решилась лечь в постель к кровавому королю? И было ли это добровольным поступком или очередным политическим браком, закончившимся сломленной психикой?

Звякнули приборы о тарелку — король небрежно бросил салфетку слева от себя. Звук вывел меня из размышлений. Малефис заговорил тихо, ровным голосом, который обычно предвещал землетрясения:

— Сегодня будет важный день. День Благодарения Тени. Я жду от своей крови соответствующего поведения. Никакой самодеятельности, никаких истерик в храме.

Последняя фраза сопровождалась тяжелым взглядом отца, направленным прямо на дочь. Лирата отреагировала на это абсолютно индифферентно. Она продолжала скучающе рассматривать свой маникюр, водя ногтем по лунке, словно речь шла о погоде.

— Ксавьер, — продолжил король, переведя взгляд на старшего сына. — Жду тебя через полчаса у себя в кабинете с докладом о состоянии западной границы. Лирата… Не опаздывай.

После чего он встал. Ни прощаний, ни кивков. Просто развернулся и вышел из зала жесткой, чеканной походкой военного, которому надоела пустая болтовня.

Ксавьер поднялся следом за отцом, одернул камзол. Но прежде чем скрыться в дверях, он подошел к сестре сбоку. Его ладонь со свистом опустилась ей на макушку и взлохматила идеально уложенные белые пряди, превращая прическу «юной леди» в воронье гнездо.

— Удачи с твоим питомцем, Рата, — ухмыльнулся принц.

Возмущенный писк Лираты потонул в предупреждающем щелчке моего клюва всего в дюйме от пальцев наследника. Тот рассмеялся, ловко увернувшись от гипотетического удара, и тоже скрылся в дверях.

Девушка еще немного посидела, шумно сопя и спешно приводя волосы в порядок обеими руками. Я сидел на спинке кресла и не переставал удивляться тому, как мужчины этой семьи стойко игнорируют новое украшение в женских волосах. Для них даже черный коршун на плече сестры стал такой же обыденностью, как утренний туман над рекой.

Вскоре поднялась и она. Я вновь занял свое место на её правом плече — ткань платья приняла мой вес без единого звука. Двери малой столовой закрылись за нами, отрезая остатки тепла, и мы вновь вышли в бесконечную, давящую тьму коридоров Империи Полуночи.

День Благодарения Тени. Название отдавалось в памяти глухим, тревожным набатом. Что-то я слышал об этом событии — массовые жертвоприношения на площади перед Костяным Шпилем, обязательные для всей знати… Но мысли никак не собирались в кучу.

Решив проявить наглость, раз уж меня официально объявили домашним питомцем и личным аксессуаром принцессы, я легонько боднул девушку клювом в щеку. Не агрессивно, скорее требовательно, как собака, толкающая хозяина носом под локоть.

Слуга, проходивший мимо нас по коридору с ворохом чистых скатерок, споткнулся на ровном месте. Фарфоровая посуда в его руках жалобно звякнула. Он побелел так стремительно, словно увидел призрака своего прадеда, смотря на меня со священным ужасом во взгляде. Видимо, птица, проявляющая инициативу к королевской особе, ломала все законы мироздания в его картине мира. Я так и не понял причину такого поведения — для меня это был просто способ привлечь внимание.

Девушка же, кажется, правильно интерпретировала мой жест или просто была привычна читать эмоции животных. Она мягко улыбнулась мне уголком губ и начала беззаботно щебетать, совершенно игнорируя шок прислуги:

— Мне очень неловко, что пришлось подписать тебя на участие в таком скучном мероприятии. Эти церемонии всегда тянутся вечность, жрецы бубнят одно и то же. Но я обещаю, что от тебя не потребуется ничего сложного, если ты согласишься быть там со мной.

Какая глупость.

Если я соглашусь? Она действительно настолько наивна, что не понимает природу рабской метки, выжженной на моей душе, или притворяется ради собственного спокойствия? Мой контракт не предполагает вариантов «хочу» или «не хочу». Есть только её воля.

Я вновь толкнул ее клювом в щеку, уже чуть настойчивее. Это было проще, чем пытаться карканьем объяснить ей концепцию абсолютного подчинения. К тому же, касаться её кожи когтями я всё еще опасался.

Она поняла этот жест по-своему.

— Спасибо, — продолжила говорить Лирата, принимая мое раздражение за согласие. — Я прошу лишь посидеть на моём доспехе во время смотра гвардии и, может быть, сделать один небольшой кружок над строем почетного караула. Это ведь не будет сложно, верно?

Я попытался представить этого ребенка, который едва достает макушкой мне до груди, закованную в тяжелую вороненную сталь полных лат. Представил, как она пытается удержать равновесие в седле под весом металла. И рассмеялся бы в голос прямо ей в лицо, если бы птицы умели смеяться. От абсурдности ситуации хотелось либо испепелить ближайший гобелен, либо закрыть глаза крылом.

Она же восприняла мою неподвижную птичью позу как задумчивость. Чуть погладила меня кончиками пальцев по оперению спины, у основания шеи. Тепло её рук сквозь перья казалось почти приятным. Я, кажется, начал привыкать к этой ласке с её стороны — тело само подавалось навстречу пальцам, расслабляя напряженные мышцы.

За всем этим нелепым односторонним «разговором», где мои ответы заменялись тычками, я совершенно потерял счет времени и пространству. Мысли о Дне Благодарения отошли на второй план, уступив место анализу странностей самой хозяйки. Поэтому я не заметил, как мы миновали последние тяжелые двери зала и вышли на улицу.

Резкая смена температуры ударила по телу. После душного тепла внутренних помещений холодный утренний воздух Империи Полуночи казался ледяным лезвием. Здесь пахло гарью, мокрым камнем и сладковатым запахом гниющих благовоний из храмовых курильниц. Низкое свинцовое небо давило на плечи многотонной плитой, а багровый свет Сорокопута окрашивал брусчатку площади в цвет свежей раны.

Лирата шла сквозь двор легкой, почти танцующей походкой. Для неё это было привычное пространство — центр её маленького мира внутри огромной клетки Империи.

Реакция окружающих уже была предсказуемо двоякой. Чернь — кухонная прислуга, младшие конюхи, рабы-уборщики — шарахалась от нас в стороны, прижимаясь к стенам или ныряя в переулки. Они видели белую кожу принцессы и черную птицу на её плече, что сулило лишь беду. Но стража, офицеры гвардии и инквизиторы высшего ранга склонялись в глубоких, почтительных поклонах. В их глазах не было страха; там был холодный расчет: если девчонка настолько безумна, чтобы носить на себе падальщика как брошь, значит, трон под Малефисом стоит крепче, чем казалось.

Я очень удивился, когда понял, что она направляется не к главной площади с храмом, а в сторону тренировочной площадки за казармами. Там, на посыпанном желтым песком ристалище, шли бои. Вероятно, тренировочные — стройные квадраты пехоты сходились в учебных схватках, но обилие настоящей, густой крови на песке заставляло меня сомневаться в природе происходящего. Здесь калечили по-настоящему.

Я внимательно следил за обстановкой, поворачивая голову на все сто восемьдесят градусов, отслеживая реакцию воинов на вторжение альбиноски. Но те даже не повернули голов. Бойцы тьмы двигались механически, словно марионетки без нитей. Я слышал краем уха разговоры о том, что войны тьмы проходят ритуалы подавления боли — они чувствуют рассечение плоти, но нервный импульс просто гаснет, не вызывая реакции. Увидеть этому подтверждение вот так, на открытой площадке, в мирное то время, было дикостью для меня. Воин со вспоротым животом продолжал методично колоть тренировочным копьем манекен, пока кровь заливала его сапоги. Мое хищное нутро инстинктивно считало это запахом слабости, но разум понимал — это абсолютная дисциплина.

Лирата же, кажется, даже не замечала всего этого кровавого балета. Она прошла мимо корчащегося на носилках солдата, которому лекарь прямо на месте отпиливал раздробленную ногу, даже не поморщившись. Мне приходилось напоминать себе, что она — принцесса Темной империи. Для неё чужая агония — это просто фоновый шум, вроде стука дождя по стеклу.

Тут девушка остановилась. Повернула голову ко мне и спросила — вот так открыто, при всех этих вооруженных людях:

— Сможешь подождать меня тут?

Я не был уверен, стоит ли птице кивать ей в ответ или нет. Это выглядело бы слишком... по-человечески. Поэтому я просто оттолкнулся когтями от её плеча и перелетел на ближайшую каменную ограду тренировочного кольца. Метка позволила этот маневр без единого спазма. Лира улыбнулась мне так светло, что на секунду показалось — посреди этого ада действительно спустился ангел. Отблески светила играли в её белых радужках, делая глаза похожими на два лунных камня.

После этого она развернулась и уверенно направилась к ближайшей стойке с оружием. Видя это, моё удивление только росло. Что эта хрупкая фарфоровая кукла собралась делать? Играть в рыцаря?

Её выбор пал на двустороннюю алебарду с лезвиями-полумесяцами на обоих концах — тяжелое, хищное оружие имперской гвардии, требующее недюжинной силы кистей и идеального чувства баланса. Удовлетворенно крутанув его в руках так, что воздух засвистел, рассекаемый полумесяцами, Лирата перехватила древко поудобнее. Было видно, что она держит это железо в руках далеко не в первый раз. Движения были отточенными, экономными — ни одного лишнего взмаха.

За это время бои на песке закончились. Воины — те самые ветераны со шрамами, которых я видел истекающими кровью минуту назад — молча отступили к краю площадки. Они выстроились в неровный полукруг, тяжело дыша, но сохраняя строй. Лейтенант, судя по количеству нашивок на его кожаном камзоле, шагнул вперед и коротко поклонился, прижав кулак к груди:

— Миледи. Мы готовы.

Девушка удовлетворенно кивнула, словно проверяла прочность инвентаря перед уборкой урожая.

— Постарайтесь выжить, — бросила она будничным тоном, каким просят передать соль за столом.

В этот момент я чуть не взлетел огненным вихрем прямо с ограды. Мои инстинкты архимага взвылли об опасности: десятки клинков против одной тонкой фигуры. Лишь то, что рабская метка молчала, абсолютно никак не реагируя на угрозу для хозяйки, остановило меня. Она не считала это опасностью.

И началось безумие.

На девушку одним за другим обрушились клинки. Это не был хаотичный навал толпы — гвардия Империи Полуночи работала парами и тройками, заходя с разных углов, используя тактику «волчьей стаи». По их оружию всё еще стекала чужая кровь из предыдущих спаррингов, делая сталь скользкой и тяжелой.

Лирата двигалась как вода, встретившая камень. Если бы у танца смерти был визуальный облик, он выглядел бы именно так. Древко алебарды порхало в её белых руках, превращаясь в стальной щит и копье одновременно. Я смотрел на это с все растущим, леденящим удивлением, пытаясь понять, как мой тысячелетний опыт мог настолько ослепить меня. Как я мог не заметить в ней такую подготовку?

Она отражала атаки будто в вальсе.

Тяжелый фальшион гвардейца летит ей в висок. Вместо того чтобы блокировать (древко просто вырвало бы из рук), она делает плавный шаг в сторону, пропуская инерцию удара мимо себя, и легким касанием клюва алебарды меняет траекторию вражеского меча так, что воин проваливается вперед, открывая бок соседу.

Вторая волна атакующих пытается зайти снизу. Острое навершие алебарды бьет вниз, выбивая коленную чашечку солдату. Хруст кости тонет в лязге стали, но крик пресекается на полуслове — девушка тут же дергает древко на себя, уходя от секиры сверху.

В анализе начинался настоящий ужас этого зрелища. Там, где траектория позволяла пробить череп или выпустить кишки, она лишь отталкивала. Когда огромный детина занес над ней цвайхандер, вкладывая всю массу тела в удар, Лирата приняла лезвие на плоскость своего оружия, жестко заблокировала его и... вместо того чтобы вонзить нижний крюк алебарды ему под ребра, она просто крутанулась вокруг своей оси, используя силу его же замаха, и швырнула здоровяка спиной в кучу тренировочных манекенов.

Там, где могла убить — отводила. Там, где ранила — не добивала. Она играла с ними. Скупо, методично, ломая им пальцы, отсушивая руки ударами древка по латным перчаткам, заставляя захлебываться песком, но никогда не позволяя стали коснуться жизненно важных органов. Кровь пачкала её платье, но девчонка даже не сбила дыхание.

Я сидел на ледяном камне, чувствуя, как мое пламя внутри притихает в благоговейном страхе. Этот ребенок, который утром плакал из-за птицы и лепетал про платья, сейчас раскатывал по песку элитных головорезов, держа в руках вес больше собственного. И самое страшное было в её глазах — они оставались пустыми. В них не было азарта битвы, только холодная констатация фактов. «Вы слишком медленные» — читалось там.

Но всё закончилось внезапно.

Когда один из солдат — совсем молодой парень, которому она только что выбила плечо ударом древка — упал к её ногам, я ожидал, что она, как и раньше, просто перешагнет через тело, продолжая танец. Но Лирата замерла на полушаге. И остальные, словно по невидимой команде или щелчку пальцев некроманта, замерли с ней. Звон стали оборвался так резко, что в ушах зазвенело от тишины. Песок медленно оседал вокруг лежащего тела.

Я не совсем понял, что произошло. Почему они остановились? Это какой-то особый сигнал?

Лирата опустилась перед упавшим на одно колено. Её белое платье тут же впитало багровую влагу с земли. Я видел, как она втянула носом воздух над мужчиной — глубоко, трепеща ноздрями, словно хищник над добычей. Затем опустила руку. Тонкий пальчик без малейшего отвращения — скорее с исследовательским любопытством ученого — просунулся в одну из резаных ран на бедре гвардейца, которую сама же и нанесла минуту назад. Она зацепила густой темный сгусток, поднесла ко рту, лизнула кончиком языка...

И я успел заметить, как её глаза на долю секунды стали абсолютно черными. Белизна исчезла полностью, зрачок расширился, поглотив радужку. Вакуум бездны смотрел на меня сквозь лицо принцессы.

Она резко встала, стряхнув с пальца остатки крови движением, каким сбрасывают капли воды. Посмотрела поверх голов бойцов на лейтенанта — единственного, кто не участвовал в этой «бойне», а стоял у стойки с оружием. Коротко кивнула ему.

Выбранного ею солдата — того самого раненого парня — сразу подняли двое его товарищей. Подняли за руки и за ноги, грубо, но бережно, и куда-то потащили прочь с плаца. Он не сопротивлялся. Наоборот, его губы растянулись в блаженной, идиотской улыбке, пока кровь продолжала хлестать из пробитого бедра.

По рядам пронеслись радостные возгласы, хлопки по плечам, поздравления. Бойцы выглядели счастливыми. Они передавали друг другу фляги, смеялись. Я слышал обрывки фраз: «Благословение», «Жертва»... и совершенно ничего не понимал. Что это за ритуал такой, где жертва уходит своими ногами, радуясь дыре в ноге?

После этого девушка небрежно воткнула тяжелую алебарду навершием в песок прямо там, где стояла, даже не позаботившись о стойке. Дерево глухо стукнуло. Она вытерла испачканную ладонь о собственное платье, оставив широкий багровый мазок на ткани, после чего посмотрела на меня.

У меня буквально кровь застыла в жилах, обратившись в лед. Пламя внутри панически дернулось, пытаясь прожечь ребра и улететь прочь.

На её платье были видны брызги чужой жизни. На руке, которой она махнула мне, всё еще остался размазанный след крови того солдата. Но глаза... Те самые глаза, что были столь холодны и мертвы минуту назад, те, что заволокло непроглядной тьмой от вкуса чужой боли — теперь вновь тепло и светло улыбались мне. Искренне, по-детски. Она снова выглядела ангелом, спустившимся с небес на землю, чтобы осветить этот ад.

Но я больше не мог видеть в ней свет. Иллюзия разбилась вдребезги, осыпавшись стеклянным крошевом.

Теперь я знал. Понял окончательно, почему её не убили при рождении альбиносом. Почему отец смотрит на неё со смесью страха и гордости. Почему брат позволяет ей всё.

Не проклятая принцесса. Не сумасшедшая девчонка.

Жрица Крови. Носительница редчайшего дара Империи Полуночи. Та, чья бледность — не болезнь, а знак избранности Тенью. Только её боги пьют не слезы праведников, а жизнь своих верных псов.

Но у меня не было выбора.

Проклятая метка на позвоночнике начала едва ощутимо пульсировать холодом, напоминая о привязке к сосуду. Я медленно, с опаской оттолкнулся от ограды. Перелетел ей на плечо, стараясь приземлиться как можно тише. Осторожно подобрал лапы, балансируя так, чтобы ни один коготь не коснулся ни капли чужой крови на её ткани или белых волосах. От запаха железа и соли в горле встал комок первобытного отвращения.

Девушка, кажется, уловила эту перемену — резкое похолодание воздуха вокруг нас, напряжение каждой мышцы птичьего тела. Её плечи чуть поникли, а улыбка дрогнула и стала неуверенной. Она выглядела почти расстроенной тем, что напугала своего «питомца».

Плевать. Какое мне дело вообще до того, что чувствует безумная вампирша? Пусть хоть разрыдается сейчас посреди плаца — я лишь плотнее прижму крылья, чтобы не испачкаться в её слезах, которые наверняка состоят из чужой боли.

Её магия — не дар. Это проклятие самой природы. Такие, как она, мертвы внутри еще с рождения, их души выжигает собственная сила при первом же вдохе. Её стихия — это не Тьма и не Свет давно забытых предков. Это чистый Хаос, густая эссенция боли, облаченная в цвет венозной крови.

Я видел, как убивали Жрицу Крови во время войны за Рассвет. Видел, как они сражаются, когда сбрасывают маску. По щелчку её пальцев целый легион бронированных рыцарей замирает, словно марионетки с обрезанными нитями. А затем... лопаются изнутри. Их доспехи рвутся, как тонкая бумага, потому что кровь в жилах вскипает и разрывает плоть под давлением. Они не управляют кровью — они становятся твоей жизнью.

И вот теперь я сижу на плече одной из таких демониц. Моему клюву самое место сейчас пробивать черепа жрецов Темного Культа, а не поддерживать безопасность этого чудовища. Мне совершенно не должно быть дела до этого проклятого взгляда снизу вверх. Этого растерянно-виноватого выражения лица. До того как большие белые глаза смотрят на меня с таким искренним непониманием: «Я сделала что-то не так?».

Она не может ничего чувствовать. В ней нет эмпатии. Она лишь ходячий труп, обтянутый фарфоровой кожей. Высшая нежить. Так ведь?

Но память — предательская, гнилая человеческая память архимага — подбрасывала другие образы, сопротивляясь логике самосохранения.

Вчерашний вечер. Холодный камень кладовой. Сегодняшнее утро. Её неуклюжую попытку шутить. Риск обжечь пальцы просто ради того, чтобы коснуться.

Зачем она играла? Зачем этот маскарад, эти разговоры про дружбу, эта забота? Разве монстру нужна компания? Разве палачу нужен друг, который будет держать полотенце для вытирания меча?

Если бы она хотела моей силы — она бы приказала. Если бы хотела убить — уже бы сделала это. Но теперь я её видел без маски. Без прикрас. С алебардой в руках и вкусом смерти на губах.

Мы покинули плац в тягостном, гнетущем молчании.

Внутри меня шла лихорадочная, настороженная работа мысли. Мой разум — привыкший выстраивать стратегии на десятилетия вперед и просчитывать вероятности до пятого знака после запятой — сейчас буксовал, как машина в зыбучих песках. Я пытался заново пересобрать образ Лираты ван Мор, но детали не сходились.

Сцена первая: Кладовая. Жалкая, забитая девчонка в лохмотьях. Искренний страх передо мной. Вывод: жертва обстоятельств, сломленная игрушка отца.

Сцена вторая: Кабинет короля. Холодная уверенность. Умение торговаться с тираном языком ультиматумов. Вывод: опасный политический игрок, прячущийся за маской дурочки.

Сцена третья: Плац. Жрица Крови. Абсолютная власть над жизнью и смертью. Садистская нежность к чужой боли. Вывод: чудовище высшего порядка.

Какое из этих лиц настоящее? Или все они — ложь? Проклятые боги, она играет со мной так же легко, как меняет платья. Но зачем? Зачем тратить столько усилий на раба? Если бы хотела пытать меня — метка позволила бы ей делать это годами без всяких театральных постановок.

Я украдкой скосил желтый глаз на её профиль. Она идет, глядя строго перед собой, но я чувствую дрожь её плеча под своими лапами. Не физическую — эмоциональную. Она ждет оценки. Словно ребенок, принёсший отцу дохлую крысу в подарок и надеющийся на похвалу. От осознания этого контраста между монстром внутри и хрупкой оболочкой снаружи мне захотелось вонзить клюв прямо в её висок.

— Эш?

Её голос прозвучал неуверенно, почти робко. Впервые за сегодня в нём не было ни приказных ноток, ни звонкого веселья. Это был голос... человека. Того самого ребенка из кладовой.

Она чуть повернула голову, стараясь заглянуть мне в глаза, при этом рискуя свернуть себе шею. Белые пряди мазнули по моим перьям.

— Что-то не так?

Вопрос повис в воздухе. Простой, бытовой вопрос. «Не пережарила ли я мясо?» «Удобно ли тебе сидеть?». Только задан он существом, которое только что выпило чужую кровь ради удовольствия своих солдат и оставило парня калекой ради какого-то темного ритуала.

Мой инстинкт кричал одно: Беги. Лги. Прячь свою истинную форму. Перед тобой высший хищник, который проверяет почву.

Но проклятие требовало честности. А человеческий остаток моей души понимал: если я сейчас солгу или промолчу, этот едва тлеющий уголёк доверия, который мы каким-то чудом разожгли вчера ночью, погаснет навсегда. И тогда останется только раб и хозяйка. Вечная агония броши покажется раем по сравнению с осознанием того, чем я могу стать рядом с ней.

Я медленно моргнул. Раз. Второй. Перевел взгляд с её окровавленной руки обратно на лицо.

Я ничего не мог ей сейчас ответить. Птицы не умеют разговаривать.

Я просто смотрел на неё своим птичьим, немигающим взглядом. Желтые глаза с вертикальными зрачками пытались пробиться сквозь белую маску её лица, пытаясь разобраться в том, как мне дальше себя вести. Рвать глотки по щелчку пальцев? Играть в домашнего питомца? Или ждать удара кинжалом под ребра?

Мы дошли до её покоев — тех самых комнат, где пахло полынью и старой бумагой. Как только тяжелая дверь закрылась за нами, отсекая звуки дворца, я резво оттолкнулся от её плеча. Перелетел на высокую спинку кресла у камина. Твердая древесина под когтями казалась куда безопаснее, чем тонкая ткань её платья.

Услышав горький, разочарованный вздох Лираты, я скосил глаз вбок. Мирра тут же засуетилась, всплеснув руками:

— Ох, ваше высочество! Ну что же вы так неаккуратно! Это ведь шелк из южных провинций, он пятна почти не берет, но теперь придется замачивать в уксусе... И перья! Госпожа, он же весь белый испачкает!

Лира вовсе не обращала внимания на причитания служанки. Она стояла посреди комнаты, всё еще держа одну руку чуть на отлете, чтобы не касаться окровавленной ладонью бедра. Её взгляд был прикован ко мне. А мой — к ней.

Это было похоже на дуэль клинков, только вместо стали мы использовали волю. Я ждал. Ждал, когда она сорвется, закричит, потребует объяснений или попытается применить свою жуткую магию, чтобы заглянуть мне в разум. Но она просто дышала. Ровно, глубоко, хотя пульсирующая жилка на её бледной шее выдавала крайнюю степень внутреннего напряжения.

Где-то спустя пару минут такого немого, тяжелого контакта воздух в комнате стал густым от невысказанных слов. Лирата медленно моргнула, словно просыпаясь. Голос её прозвучал тихо, но властно, заставив даже меня вздрогнуть от неожиданного металла в тоне:

— Оставь меня, Мирра.

Служанка осеклась на полуслове, недовольно поджав губы при виде кровавого пятна, которое уже начало впитываться в дорогой подол. Однако спорить с хозяйкой не привыкла. Еще один тяжелый вздох, полный вселенской скорби о загубленном гардеробе, и шуршание юбок удалилось в сторону двери. Звякнул замок.

И вот мы снова наедине. Только треск дров в камине нарушал тишину.

Я не торопился принимать облик элементаля. Оставаться птицей сейчас было безопаснее и, что уж скрывать, удобнее для наблюдения. Я сидел на спинке кресла, нахохлившись, и всем своим видом демонстрировал оскорбленное достоинство.

Лирата просто стояла посреди комнаты и смотрела на меня. Молча. Не приказывая сменить форму, не требуя ответов. Просто смотрела своими огромными белыми глазами, в которых плескалась тихая, глубокая грусть.

И это молчание злило меня до белого каления. Сильнее, чем любые крики Малефиса. Она смеет обижаться? После того как я только что увидел её истинное лицо — чудовище, упивающееся чужой агонией? Какое право имеет эта лицемерная девчонка смотреть на меня взглядом побитого щенка? Внутри всё кипело от негодования. Хотелось рявкнуть ей прямо в лицо, напомнить, кто из нас здесь проклятый архимаг, а кто — кровавая жрица, но клюв мог выдать лишь раздраженный клекот.

Наконец она опустила взгляд, уставившись на багровое пятно у подола своего платья. Её плечи поникли окончательно. Голос прозвучал глухо, лишенный всяких эмоций:

— Значит, я ошиблась.

Она просто развернулась и ушла в умывальню. Секундой позже оттуда послышался шум льющейся воды — резкий, холодный звук, бьющий по нервам.

Я остался сидеть в полнейшем недоумении. Ошиблась? В чем именно? Я пытался строить варианты, перебирая их в уме один за другим, но все они казались абсурдными.

Ошиблась во мне? Думала, что птица не способна осудить её за ритуалы?

Ошиблась в своих силах? Решила, что сможет напугать меня своей жестокостью?

Или... она думала, что я пойму? Что приму эту сторону её натуры так же легко, как приняла мою лавовую кожу?

Лираты не было долго. Очень долго. Может, полчаса, может, час. Время снова начало растягиваться в пытку. Я успел обдумать всё, что только можно: от планов побега через дымоход до философских трактатов о природе безумия альбиносов. Плеск воды прекратился давно, но она не выходила. Готовится? Медитирует перед бойней?

Но вот дверь скрипнула. Она вышла, и воздух в комнате мгновенно похолодел градусов на десять.

Волосы были заплетены в странного вида, сложную косу, уложенную вокруг головы венцом — явно ритуальную конструкцию, переплетенную тонкими серебряными нитями. На лице красовался знакомый до боли макияж Жрицы Крови: густые черные линии сурьмы, тянущиеся от висков к скулам, и алый пигмент, нанесенный треугольником на губы и переносицу. Но теперь это был не детский грим для игры в «страшную принцессу». Это была маска Верховного Жреца. Холодная, симметричная, пугающая своей правильностью.

Она не посмотрела на меня. Прошла мимо кресла к стойке с доспехами, стоящей в углу. Как я их не заметил? Начала методично доставать части облегченного латного панциря — нагрудник, наручи, сегментированную юбку. Сталь лязгнула о дерево.

Я понимал, что самой надеть такую сбрую невероятно трудно — нужно заводить руки назад, затягивать ремни под невозможными углами. Служанку она не звала. Просто одевалась сама. Если пальцы не дотягивались до застежки на лопатках, она пробовала снова. Скрежет суставов, тяжелое дыхание, напряжение каждой мышцы белой спины. Видно, что физически она могла это сделать, но годами привыкла к тому, что Мирра всегда помогала расправить складки или затянуть пряжку. Сейчас она делала это назло себе, наказывая себя за ошибку, которую допустила со мной.

Я смотрел на всё это, сидя неподвижно, и думал. К черту. Логика выживания трещала по швам. Это всё равно ребенок. Пусть увешанный сталью и пахнущий кровью, но ребенок. Я видел это наивное, глупое упрямство в том, как она дергала неподатливый ремень. Поджатые губы, дрожащий подбородок. Взгляд, который она бросила исподлобья на свое отражение в начищенном металле — расстроенный почти до слез.

И то самое чувство тепла, что я ощущал ещё утром, когда сушил ей волосы — оно вдруг отозвалось острой, физической болью в грудине. Словно кто-то вонзил раскаленный кинжал между ребер. Я не понимал природу этой боли. Почему я чувствую, что предал ее? Я ведь ничего не обещал. Лишь слова, ни единой клятвы верности. Я просто стоял рядом. Разве этого достаточно, чтобы чувствовать вину за то, что оказался недостаточно слепым?

Хватит. Этот самоанализ сводил с ума больше, чем пятьсот лет в броши.

Я обернулся элементалем бесшумно. Вспышка золота сменилась привычным жаром. Магма стекает по коже, но я сознательно чуть гашу внутренний огонь. Температура падает, лава остывает быстрее положенного, образуя неприятную, темную корку, которая тут же начинает сковывать движения, делая суставы тугими. Тяжелая цена за самоконтроль.

Я подошел к ней сзади. От меня веяло сухим жаром кузницы. Мои когтистые, тяжелые ладони легли поверх её тонких пальцев, останавливая попытки справиться с последней застежкой на плече. Я мягко, но настойчиво отвел её руку в сторону и сам защелкнул фиксатор одним движением.

Она замерла. Спина стала каменной. А затем медленно, очень медленно обернулась.

Наши взгляды вновь встретились. И я потерялся. Вся моя тысячелетняя броня цинизма, вся ненависть к роду ван Мор рассыпалась в пепел. Я утонул в той робкой, отчаянной надежде, что светилась в глубине её абсолютно белых глаз. Надежде, которой там быть не должно.

Я методично застегивал ненавистную мне броню. Пальцы, привыкшие держать рукоять меча или сплетать вязь заклинаний, сейчас работали с холодной механикой портного. Я знал эти стыки керамитовых пластин, знал узоры имперской ковки на наплечниках. Знал уязвимые зоны — подмышечные впадины, сгиб локтя, место соединения горжета и нагрудника.

И злился. До зубного скрежета, до желания расплавить этот доспех прямо на её теле, я злился на себя. Так работает проклятая метка? Заставляет служить хозяйке даже тогда, когда разум кричит об опасности? Нет. Это было бы слишком просто. Она не мешала мне ненавидеть Малефиса ранее, каждая клетка моего тела пылала жаждой его смерти в кабинете. Метка ограничивает действия, но она не влияет на рассудок.

Может быть, дар Жрицы Крови как-то исказил воздействие контракта? Подмешала свою магию подчинения в мою? Но нет. Я бы заметил такую грубую подмену воли, верно? Магия крови липкая, тяжелая, она оставляет привкус ржавчины во рту. На секунду я замер, вслушиваясь в свои эмоции, сканируя собственный разум внутренним оком мага. Ничего. Чисто. Холодная ярость принадлежит только мне.

Во всяком случае, я не могу сейчас найти ни капли чужого вмешательства в свой гнев.

Лирата молчала всё это время. Она вертелась в моих руках, словно тряпичная кукла, абсолютно податливая и хрупкая. Весь её образ сейчас кричал мне об опасности: кровавые руны на лице, сталь брони, запах озона от моей кожи. Любой здравомыслящий человек бежал бы прочь. Но глаза… её глаза казались мне бездонным небом за окном башни. Чистым озером, полным самых разных чувств, которые никак не вязались с образом. Боль, страх, упрямство, надежда и ещё десятки эмоций, которым я не знал названия.

Я заговорил первым, прерывая гнетущую тишину, нарушаемую лишь лязгом стали:

— Что будет с тем парнем?

Она чуть вздрогнула от звука моего голоса — низкого, хриплого рычания элементаля, — но ответила прямо, глядя куда-то сквозь меня:

— Он станет моей жертвой для ритуального танца посвящения гвардии.

— Почему он? — продолжал спрашивать я, затягивая ремень на её талии туже необходимого. Пусть помнит, что я здесь не слуга.

— Его кровь слаба. У него наследственная болезнь легких, которую лекари залечивают травами. Через год, может, полтора, его не станет.

Я застыл, держа свободный конец ремня в руке. Мои золотые жилы на мгновение потускнели от шока. В каком смысле, не станет? Умрет своей смертью? То есть... она выбирала его осознанно? Искала среди десятков здоровых бойцов именно того, кто уже списан со счетов самой природой?

Видя моё абсолютное недоумение, она чуть повернула голову, встречаясь со мной взглядом. В белых радужках плясали отсветы камина.

— Я могла бы выбрать любого из них. Они все пошли бы с радостью, ты видел их лица. Для них отдать жизнь ради «благословения» командира — высшая честь. Но смысл лишать строй сильного звена? Империи нужны здоровые псы.

Её логика была чудовищно, бесчеловечно рациональной. Никакой жестокости ради жестокости. Просто утилизация брака.

— Зачем тогда весь тот театр? — уточнил я, наконец защелкивая пряжку. — Эта фраза про «постарайтесь выжить», эта игра на плацу?

— Люди уверены, что только в бою кровь чиста, — она коротко пожала плечами, отчего наплечник слегка сполз вниз, и мне пришлось поправлять его снова. — Страх делает жертву слабее. А уважение заставляет их отдавать силу добровольно. Ритуал требует искренности.

Закончив с экипировкой, она отвернулась от меня. Прошла к огню, протягивая ладони к пламени, словно пыталась согреться. Или спрятать лицо.

— Отец просил не опаздывать, — нарушил я гнетущую тишину. Мой голос прозвучал хрипло, с трудом пробиваясь сквозь пламя.

Девушка даже не вздрогнула. Не обернулась. Она стояла спиной ко мне, в профиль её лицо казалось высеченным из алебастра — идеальный овал, перечеркнутый кровавыми линиями ритуала. Она смотрела на огонь. Лишь спустя минуту ожидания, когда я уже подумывал о том, что она решила и вовсе не отвечать мне, погрузившись в свои темные мысли, Лирата начала говорить.

— Мне ведь не нужно знать, кто ты? Верно? — слова падали медленно, словно камни в глубокий колодец. — Просто архимаг. Просто... Эш.

Я молча слушал её, скрестив руки на груди. Магма под кожей пульсировала тяжело, выдавая мое напряжение. Мне было до одури интересно, куда нас заведут эти странные, петляющие тропы её мыслей.

Она же продолжила, всё так же глядя в камин:

— Я же вижу, что ты светлый.

На этом моменте я едва сдержал горькую усмешку. Не трудно было догадаться по моей внешности.

— Я была всегда хорошей ученицей, — её голос стал тише, приобретая нотки заученной лекции. — Знаю историю. И знаю, как такие, как ты...

Тут она запнулась.

— ... светлые, относятся к таким, как я.

Воздух в комнате мгновенно накалился. Я застыл, чувствуя, как ярость поднимается откуда-то из самых глубин моего проклятого естества. Гнев ослеплял, затапливая разум черным дымом. Такие как я? Да что эта соплячка вообще может знать о таких, как я? О тех, чьи семьи вырезали целыми городами во имя чистоты веры?

Последнее я спросил вслух. Это вырвалось само — яростным, змеиным шепотом сквозь стиснутые зубы.

На мгновение я потерял себя. Смотрел на эту жуткую раскраску на её лице, на тяжелую сталь доспеха, но перед глазами стояла другая картина. Фонтаны крови. Багровые реки, которые такие, как она, пускали моим родичам пятьсот лет назад. Моим друзьям. Мои братьям по оружию, которых Жрицы Крови рвали голыми руками, превращая их тела в мясной фарш ради своих танцев.

Но когда она заговорила снова, звук её голоса сработал как ушат ледяной воды. Я очнулся. Моргнул, прогоняя багровую пелену перед глазами. Опомнился, увидел вновь её хрупкий силуэт у огня.

Она сказала лишь одно слово. Тихо. Беззащитно.

— Ничего.

А после добавила, делая крошечный шаг в мою сторону, протягивая ко мне руку ладонью вверх — жест доверия или просьбы посреди этого театра:

— Я ничего не знаю о таких, как ты. Расскажешь мне?

Как она умудряется раз за разом удивлять меня? Выбивать почву из-под ног одним предложением, когда я уже готовлюсь либо атаковать, либо защищаться?

Рассказать? Что именно я могу ей рассказать? О солнце, которое она никогда не видела настоящим? О чистом небе без багрового марева Сорокопута? О городах с золотыми шпилями, что она никогда не сможет увидеть, потому что родилась в этой могиле?

Но эти глаза… Я чувствовал себя последним дураком, пойманным в простейшую ловушку. Разум кричал о том, что передо мной Верховная Жрица Крови, монстр, который только что отправил человека на заклание ради забавы гвардии. Но тело отказывалось подчиняться логике. Я смотрел в эту белую бездну и тонул в ней. Что со мной происходит? Неужели пятьсот лет одиночества настолько одичали мой разум, что я готов цепляться за любую иллюзию тепла, даже если это тепло исходит от палача?

Я ей так ничего и не ответил. Слова застревали в горле раскаленными углями.

Она же осторожно, с легкой опаской дикого зверька, взяла мою руку в свои ладошки. Мою лапу элементаля — широкую, покрытую остывающей коркой магмы, способную дробить камень. Её пальцы были настолько маленькими, бледными и хрупкими по сравнению с моей конечностью, что мне стало совершенно непонятно: как эта девочка вообще могла держать ту тяжелую алебарду? Сколько нечеловеческих сил, сколько часов кровавых тренировок и литров пролитой собственной жизни нужно потратить, чтобы дать этому фарфоровому телу такую сокрушительную мощь?

Я поднял руку, которую она держала, словно величайшую драгоценность. Поднес ближе к ее лицу. И почти невесомо дотронулся кончиками пальцев до волос, убранных в ритуальную косу.

Пальцы двигались тяжело, скрежет суставов под каменной коркой был едва слышен. Застывшая лава ограничивала подвижность, превращая кисть в грубую перчатку. Там, где мои когти касались белых прядей, волосы слегка потрескивали от статики, но не вспыхивали. Я провел костяшкой пальца вдоль сложного плетения, ощущая кожей холод серебряных нитей, вплетенных в косу. Текстура была жесткой, совсем не похожей на шелк её утреннего платья. Это была броня. Такая же, как доспех на плечах. Только для головы.

Странно. Я раньше не замечал таких деталей. Но если быть честным, я и не смотрел вовсе. Да, мне казалось странным, что жрицы на поле боя обходятся без шлемов, предпочитая открытые лица, но то, что они нашли способ заменить сталь ритуальным плетением — бронировать саму голову волосами, как кольчугой, — об этом я даже не размышлял. Мой разум архимага привык искать уязвимости в магических щитах и латах, а не в психологии противника.

Мои мысли прервал тихий, почти шелестящий шепот. Лирата отпустила мою руку, и её ладони тут же скрылись в складках рукавов. Она стояла так близко, что я чувствовал запах травяного мыла, перебивающий металлический дух крови.

— Теперь нам уже точно пора идти, — грустно сказала она.

Я зацепился за эту фразу когтями своего внимания. Нам. Не ей одной, чтобы вести гвардейцев к алтарю. А нам обоим.

Это было странно. Абсурдно. По всем законам логики я должен был сейчас корчиться от ненависти, желая сорвать с неё этот доспех вместе с кожей. Но вместо этого я поймал себя на том, что... рад. Рад тому, что буду рядом. Даже если это означало участие в темном ритуале. Сидеть на плече чудовища оказалось безопаснее и теплее, чем стоять одному посреди холодного коридора.

Кивнув ей — короткий, резкий жест, который почему-то казался уместным, — я отошел на шаг назад. Разрывая наш неправильный в своей сути контакт. Воздух между нами снова стал пустым и холодным.

Трансформация заняла долю секунды. Вспышка золотого света ударила по гобеленам. Перья взметнулись вверх, застилая обзор, а когда тьма осела обратно на стены, на плечо девушки тяжело опустился черный коршун. Массивная птица для ее хрупкой фигурки, но метка молчала, принимая мой выбор формы.

Лира чуть наклонила голову, заглядывая мне прямо в янтарный глаз. На её бледном лице, измазанном кровью и сажей, расцвела робкая улыбка. В ответ я лишь привычно боднул её клювом в щеку, едва касаясь острием кожи.

Улыбка стала открытой, осветив комнату лучше любого магического светильника. Она тихо засмеялась, звук показался совершенно неуместным перед лицом грядущего кровопролития. Её тонкие пальцы осторожно, почти невесомо прошлись по моим перьям на загривке, приглаживая их после обращения.

А затем она развернулась. Выпрямила спину, расправила плечи под тяжестью стали и двинулась к выходу из комнат. Маленькая Жрица и её ручной демон шли танцевать во имя Тени.

Я сидел на плече Лираты, вцепившись когтями в жесткий наплечник её церемониального платья.

Мы вышли не во внутренний дворик с тренировочными манекенами, а через главные ворота Цитадели — во внешний двор, огромную площадь перед Костяным Шпилем. Здесь всё дышало смертью и торжеством.

В Империи Полуночи ночь была вечной, но сейчас здесь царил абсолютный мрак, разрываемый лишь черным пламенем. Оно ревело в гигантских бронзовых жаровнях, расставленных по периметру площади. Этот огонь не давал света — он пожирал его, вытягивая тепло из воздуха так, что у меня, существа из магмы, стыла кровь под коркой застывшей лавы. Дышать стало тяжело; воздух пах озоном и серой.

Склонив голову перед центральным костром, уже ждал выбранный ею солдат. Тот самый парень. Его руки были связаны за спиной простой пеньковой веревкой — знаком высшего доверия Жрице. Он не дрожал. Глаза блестели фанатичным огнем: умереть от руки дочери Короля считалось величайшей честью. Рядом стояли гвардейцы почетного караула, их лица скрывали глухие шлемы-черепа.

А дальше... армия стояла строем. Десять тысяч воинов тьмы. Бесконечные ряды пик, тусклый блеск черной стали. Они молчали. Ни шепота, ни кашля. Это была не просто толпа, это был единый организм, дышащий в унисон со своей госпожой.

Появление короля Малефиса заставило эту массу замереть еще сильнее. Он вышел из тени башни без охраны. Встал на возвышении. Его голос прогремел над площадью, усиленный магией:

— Дети Ночи! Мы чтим традиции нашей Империи. Свет мертв, но мы помним цену победы. Эта жизнь приносится в дар Великой Тени не ради смерти, но ради силы. Отдавая малое, мы получаем всё!

Толпа ударила древками копий о камни в едином ритме. Бум. Бум. Бум. Звук отдавался в моей грудной клетке вибрацией первобытного ужаса.

Лирата сошла с лестницы. Я плотнее вжался в её плечо, чувствуя, как учащается пульс девушки. Она шла к солдату легкой, танцующей походкой. Остановилась в шаге от него. Черное пламя костра позади неё превратило её белоснежные волосы в серебряную корону, а кровавые руны на лице пылали, словно живые змеи.

Она начала танец. И я понял, почему этот ритуал сводил людей с ума.

Это не было боем. Это был акт абсолютного доминирования через уязвимость.

Она подняла руку и медленно провела пальцем по собственному горлу, чуть царапая кожу до крови. Затем указала на шею солдата. Её губы двигались беззвучно, вторя ударам копий (Бум-бум). Солдат сглотнул, но остался стоять ровно. Он видел свою судьбу и принимал её.

Девушка начала обходить его по кругу. Медленно, покачивая бедрами в такт грохоту армии. Каждое её движение было выверено. Когда она оказывалась за его спиной, она делала резкий выпад рукой, рассекая воздух всего в миллиметре от его плеча. Солдат вздрагивал, но не оборачивался. Она играла с ним, как кошка с мышью, вбивая ритм ударов копий прямо ему в подсознание. Бум — взмах. Бум — уклон.

Внезапно она оказалась вплотную. Её ладонь метнулась вперед быстрее удара гадюки. Но вместо того чтобы вонзить пальцы в горло, она жестко схватила его за подбородок, запрокидывая голову назад.

— Смотри на меня, — прошипела она. Не громко, но казалось что её услышал каждый на площади.

Солдат открыл глаза. Алые руны на лице Лираты находились в дюймах от его зрачков. Она начала шептать слова древнего языка — вязкие, тяжелые звуки, которые физически давили на барабанные перепонки.

Её свободная рука легла ему на грудь, прямо над сердцем. Но я увидел странную деталь — по коже Лираты пробежала тонкая изумрудная трещина, тут же исчезнув.

Танец ускорился. Она отпустила его лицо и начала двигаться вокруг него вихрем. Она била его раскрытой ладонью по грудине — прямо в сердце, задавая темп вдоха. Удар — вдох. Удар — выдох. Она ломала его волю, синхронизируя его жизненные функции со своими движениями. Её ногти удлинились, превращаясь в черные обсидиановые лезвия. Одним движением она вспорола его грудину.

Но это не убило его сразу. Она танцевала внутри его боли. Пока кровь заливала камень, она кружилась рядом, окропляя себя его жизнью. Каждый раз, когда колени солдата начинали подгибаться, она касалась его плеча кончиками пальцев, передавая импульс темной энергии. Боль отступала, заменяясь экстатическим трансом. Он смотрел на неё снизу вверх с обожанием умирающего святого, видящего своего бога.

Когда он наконец рухнул, последние капли его жизни впитались в землю. Лирата остановилась. Запыхавшаяся, покрытая чужой кровью с ног до головы, она выглядела воплощением самой Тьмы.

И в этот момент десять тысяч глоток взревели. Это был не крик ярости. Это был звук чистого, дистиллированного воодушевления. Они видели силу. Они чувствовали запах жертвы. Вера в корону только что получила новую порцию наркотика. Горького, кровавого, но невероятно крепкого.

Я не видел лиц солдат, скрытых за глухими забралами шлемов и тенями от пламени, но я знал, чувствовал каждой клеткой своего проклятого естества: каждый из них улыбался в абсолютном безумии экстаза. Их вера только что получила инъекцию чистого опиума.

Я перевел взгляд вниз. Кровь стекала по желобам мостовой — багровые ручьи расходились от застывших фигур Жрицы и её жертвы, собираясь в единый поток у подножия возвышения. Я никогда раньше не задумывался о том, как много её может быть в одном человеке. Или это тоже часть её магии? Иллюзия масштаба, чтобы впечатлить толпу?

Все это время я чудом удерживался на плече Лираты, балансируя между шипастыми наплечниками и риском задеть её крыльями. Но сейчас решил взлететь. Вроде бы приказа «оставаться рядом» не было, а метка молчала, никак не реагируя на мое намерение отдалиться.

Я взмахнул тяжелыми крыльями, оттолкнувшись от её плеча, и к моему удивлению совершенно не заметил сопротивления воздуха. Только сейчас, поднявшись над площадью, я осознал, что за время этого кровавого балета мои собственные перья окрасились багрянцем. Они слиплись под тяжестью чужой жизни.

Когда я летел, капли слетали вниз при каждом махе крыльев. Настоящий дождь из брызг чужого сердца осыпался на гвардейцев внизу. Кто-то поднимал голову, подставляя лицо под эту жуткую морось, кто-то замирал, глядя на черную птицу, несущую благословение смерти. Для них я был частью ритуала. Еще одним монстром принцессы.

Я набрал высоту, разворачиваясь в сторону Лираты, чтобы приземлиться обратно на привычное место. И едва не упал камнем вниз, потеряв ориентацию в пространстве.

Огонь жаровен вспыхнул неестественно алым цветом. Пламя ударило вверх, лизнув низкие свинцовые облака. Все были так поглощены зрелищем внизу, этой симфонией боли и веры, что даже сама Лирата казалась замершей статуей. Она стояла над телом солдата, тяжело дыша, опустив руки вдоль тела, с которых всё еще капало красным.

Но мне, с высоты птичьего полета, было видно то, чего не замечал никто из темных. Угол обзора хищника давал преимущество перед их наземной слепотой.

В одной из глубоких ниш под королевским балконом, там, где тень была слишком густой даже для Империи Полуночи, мой острый глаз уловил движение. Блик. Не отражение черного огня. Слишком резкий, холодный, металлический. Словно солнечный луч отразился от идеально отполированного клинка в мире вечной ночи.

Там кто-то был. Прямо над головой короля. Метка внутри меня дернулась ледяной иглой, сигнализируя об угрозе хозяйке, которая осталась стоять внизу, беззащитная со спины.

Время для меня замедлилось. Разум разогнался до предела, перемалывая варианты со скоростью вычислительной машины древних.

Я понимал физику происходящего: я не успеваю ни предупредить криком — звук просто не долетит сквозь рев толпы и грохот копий, — ни толкнуть её в сторону. Масса Лираты слишком велика для моего птичьего тела даже на такой скорости. Всё, что я мог сделать физически — это ускориться и перехватить атаку своим телом. Стать живым щитом.

Магически... Я мог бы испепелить ту тень в нише еще на стадии взвода арбалета. Сжечь механизм, ослепить стрелка или создать тепловой мираж перед лицом хозяйки. И я мог бы сделать это, даже не выдавая себя полностью — не используя сложную вязь заклятий, оставаясь в образе птицы, просто выплеснув чистую тепловую волну. Но...

Было это проклятое «но». То самое логическое противоречие, которое разрывало мой разум с момента ритуала. Приказа защищать не было. Пока что не было даже прямого нападения. Я не знал, куда именно выстрелит человек в засаде и будет ли он стрелять вовсе. Это всё были лишь догадки, помноженные на интуицию бывшего архимага. Рабская метка на позвоночнике дернулась ледяным спазмом, сигнализируя об угрозе жизни носителя, но... Ей не к чему было меня принуждать. Не было четкой команды воли.

Холодный расчет подсказывал страшное. Я не знал, что будет со мной, если хозяйку убьют. Вдруг кинжал в сердце или болт в горле оборвут связь контракта? Вдруг боль броши исчезнет вместе с её пульсом? Вдруг всё, что мне нужно для свободы — это просто бездействовать? Просто сложить крылья?

Даже если ошейник потянет меня на её защиту вопреки моему желанию — а он тянул, мышцы под перьями сводило судорогой предвкушения трансформации — я точно знал, что могу сопротивляться. Жалкие секунды замешательства магического контура, пока воля борется с инстинктом выживания. Но этих секунд может хватить болту, чтобы пробить её фарфоровую кожу.

Все это пронеслось в моей голове за долю удара сердца. Я презирал себя за эти мысли, за эту попытку торговаться свободой ценой чужой жизни, но решение было принято мгновенно.

Я замер в воздухе, зависнув над строем гвардейцев. Замедлил мах крыльев настолько, насколько позволяла физика падения камнем.

Щелчок.

Выстрел разорвал ритм барабанов. Дальнейшее я видел словно издалека, будто мое сознание разом оказалось на дне глубокого, темного океана, отрезанное от органов чувств стеклом воды.

Вот Лирата резко оборачивается через левое плечо. Инстинкты Жрицы сработали быстрее разума — словно она почувствовала спиной изменение воздушных потоков. Её глаза расширяются во всю радужку. Белые озера чистого ужаса. Я понимаю, что она не успевает защититься. Ни уйти с линии огня, ни выставить щит из крови. Она это тоже понимает. Позвоночник стреляет холодом, мышцы сводит дикой болью сопротивления — контракт пытается выдернуть меня из образа птицы прямо сейчас, требуя принять боевую форму.

Я собираю остатки своей человеческой воли в кулак и камнем лечу вниз. Нет сил контролировать траекторию и сопротивляться гравитации одновременно.

Проходит секунда, растянутая вечностью. Я вижу, как тяжелый арбалетный болт, вероятно зачарованный обсидианом против магии, вонзается Жрице чуть ниже ключицы. Она успела. Успела невероятным образом извернуться под невозможным углом, уводя жизненно важные артерии, принимая сталь в мышечную массу плеча. Хруст ломаемой кости тонет в реве толпы.

И моё тело вспыхивает.

Вопреки моей же воле, вопреки попытке остаться просто птицей. Проклятие взяло верх. Золотое пламя вырвалось наружу, окутывая нас обоих коконом чистой ярости. Одновременно с этим мои крылья — объятые огнем — взмахнули у самой брусчатки, пытаясь поймать воздушный поток и замедлить падение. Слишком поздно.

Удар выбивает дух. Пламя гаснет при столкновении с камнем, рассыпаясь снопом искр. Боль в крыле такая, что мир белеет, но адреналин и приказ метки швыряют меня обратно в воздух. Я бьюсь о землю, перекатываюсь, вскакиваю на ноги посреди обезумевшей толпы.

Крыло висит плетью, сустав вывихнут, кожа на спине горит. Ошейник тянет меня назад, к ней, заставляя встать между Лиратой и любой угрозой. Рык первобытной ярости рвется из горла сам собой — рык бессилия.

Я стою на земле, тяжело дыша, чувствуя запах паленых перьев и собственной плоти. И я презираю себя так остро, как никогда за пятьсот лет. В чем я корил себя больше в этот момент, не знал даже я сам. То ли за то, что оказался слишком слаб и не смог дольше удерживать контроль над формой. То ли за те доли секунды колебаний там, наверху, когда я так и не помог ей по-настоящему.

Воздух мгновенно наполнился запахом озона, гари и свежей крови — моей собственной птичьей крови, смешанной с кровью Лираты.

Короткая потасовка развернулась быстрее, чем толпа внизу успела осознать. Гвардейцы сработали как единый механизм: стоило скрытной атаке провалиться, а первому болту уйти мимо цели, как элитные воины тьмы сомкнули щиты вокруг короля и ринулись к нишам под балконом.

Лирата всё же собралась. Инстинкты Жрицы взяли верх над шоком от пробитого плеча. Она ушла вбок, пропуская второй удар кинжалом одного из прорвавшихся мятежников буквально в волоске от горла. Я видел это краем глаза, лежа на камнях. Боль пульсировала адским огнем, сломанное крыло висело мертвым грузом — кости были раздроблены при падении, и регенерация отказывалась запускаться без прямого приказа хозяйки. Сам я исцелиться тоже не мог: магия требовала концентрации или вербальной формулы, но любое движение причиняло такую муку, что перед глазами плясали белые пятна.

Я был бесполезен. И тогда пришел приказ. Не словами. Мое тело действовало уже само, реагируя на источник угрозы. Мой клюв раскрылся выплевывая вязь боевого заклинания раньше, чем я успел осмыслить траекторию. Сгусток чистого плазменного огня ударил точно в ту самую нишу под балконом. Он настиг стрелка, который уже пытался перезарядить тяжелый арбалет. Пламя охватило человека целиком, сжигая плоть за долю секунды вместе с зачарованным деревом ложа. Труп упал вниз бесформенным черным комком.

Гвардейцы закончили работу молча и эффективно. Попытавшиеся сбежать мятежники были схвачены сетями из стальных нитей, обезоружены и споро уведены куда-то вглубь дворца, в казематы инквизиции. Площадь снова затихла, слышалось лишь тяжелое дыхание тысяч людей да треск черного пламени.

Я лежал на мостовой, пытаясь унять дрожь. Перья слиплись от грязи и крови. Краем сознания я отметил странную деталь, которая сейчас показалась абсурдной: к Лирате никто так и не подошел с предложением помощи. Ни один целитель не бросился к ней со стороны храма. Даже король... Малефис стоял на своем возвышении, его фигура излучала ледяное спокойствие. Он даже не посмотрел в сторону дочери. Его взгляд скользил по рядам гвардии, раздавая беззвучные приказы капитанам оцепления и проверке периметра. Рана собственного ребенка интересовала его меньше, чем сохранность ритуального оружия.

Лирата будто и не заметила это равнодушие. Или проигнорировала. Отдернув окровавленную ладонь от раны — кровь хлынула сильнее, пачкая белый шелк рукава, — она медленно повернула голову, обводя площадь взглядом. Её лицо было бледнее мела, только алые руны пылали лихорадочным огнем. Болт всё еще торчал из её плеча, глубоко засев в мышце.

Её зрачки расширились, фокусируясь. Она нашла мой взгляд. Я смотрел на неё снизу вверх, лежа грязным, побитым коршуном посреди площади.

Она увидела меня. Увидела мое состояние. В её белых глазах ужас плеснулся ярче, чем когда болт летел ей в грудь. Губы дрогнули, рот приоткрылся в беззвучном вскрике. Забыв про торчащее древко, забыв про гвардейцев и отца, она сделала резкий шаг ко мне. Затем перешла на бег. Быстрый, рваный шаг хромающего хищника, которому больно наступать на собственную лапу, но он обязан добраться до детеныша

Я чувствовал себя жалким. Когда она подбежала ко мне и взяла на руки, я инстинктивно вздрогнул — не от страха, а от рефлекторного желания защититься.

Я ожидал чего угодно: приказа встать, холодного презрения или просто того, что она отбросит меня в сторону. Но удивление выбило из меня остатки воздуха, когда её тонкие пальцы коснулись моего крыла.

Она начала шептать. Тихо, почти беззвучно, одними губами. Заклятие было незнакомым моему слуху — оно звучало не как приказ темной магии, а скорее как колыбельная, сплетенная из шелеста ветра и треска льда. Я дернулся, когда кости с сухим, отчетливым хрустом начали вставать на места. Сустав плеча встал в пазуху так резко, что по телу прошла судорога. Кровь словно втягивалась обратно в плоть под давлением невидимых бинтов. Боль исчезла мгновенно, сменившись странным покоем.

Через несколько секунд я уже был полностью исцелен. Перья снова стали гладкими, когти острыми. Я моргнул, фокусируя янтарные глаза на лице девушки. Она глупо, счастливо улыбалась, глядя на меня сверху вниз, и продолжала шептать что-то успокаивающее, убаюкивающее. Говорила, что всё хорошо, спрашивала, в порядке ли я, осторожно поглаживая перья на груди здоровой рукой.

Но я не мог перестать смотреть. Мой взгляд намертво прилип к торчащему из её правого плеча арбалетному болту. Древко смотрело назад, окровавленное оперение едва заметно дрожало в такт её дыханию. И чем дольше я смотрел, тем страшнее мне становилось. Она, казалось, его и вовсе не замечает. Словно это часть её доспеха. Или обычная заноза.

Когда Лирата наконец проследила за направлением моего взгляда — видимо, почувствовав тяжесть моих глаз, — она чуть усмехнулась. Уголок её рта дернулся вверх, но веселья в этом не было ни грамма. Грустно, так тихо, чтобы никто не услышал кроме меня сквозь шум толпы, она прошептала:

— Прости... Мне жаль, что я была столь невнимательна.

Услышав это «мне жаль», я дернулся в её руках, как от удара плетью. О чем она сожалеет? Что у неё нет глаз на затылке? Что она отвлеклась на этот кровавый ритуал вместо того, чтобы сканировать тени? Что охрана дворца допустила лазутчиков на столь важное мероприятие? Её извинение ударило больнее, чем падение с высоты. Оно обесценивало всё. Для неё это была просто досадная оплошность. Неловкость.

Я был разбит. Физически истощенный магическим откатом и морально раздавленный этим абсурдом. Видя мое состояние — вероятно, приняв птичье напряжение за шок от боли — девушка нахмурилась. В её глазах промелькнуло беспокойство. Она подняла меня на руки выше, перехватывая поудобнее, прижимая к своей груди поверх залитого кровью платья. Осторожно, будто я был сделан из тончайшего фарфора и мог рассыпаться прямо у неё на глазах.

Я не сопротивлялся. Сил не было даже на то, чтобы каркнуть.

Она встала во весь рост. Окинула оживленную площадь равнодушным взглядом Жрицы — толпа внизу уже начинала расходиться, обсуждая финал ритуала, совершенно проигнорировав факт нападения. Затем Лирата молча развернулась и ушла внутрь дворца, неся мое птичье тело так, словно это самое дорогое сокровище в её жизни.

А я всё смотрел на её плечо. Смотрел на то, как тяжелая темная капля срывается с древка болта и падает на белый мрамор пола, расплываясь идеальным кругом. И пытался понять, почему же мне так плохо. Почему внутри всё скручивает узлом ненависти и отчаяния.

Я ведь ничего не сделал, верно? Ничего. Болт предназначался ей. Магия сожгла человека ради неё. Так почему же чувство такое, будто я её предал?

Она шла через коридоры дворца быстрым, рваным шагом. Я чувствовал каждый её вздох, видел боковым зрением то и дело бросаемые на меня встревоженные взгляды. Белые глаза искали в моих золотых омутах признаки боли или паники.

Я не реагировал. Мои когти безвольно лежали на сгибе её локтя. Все мои мысли были заняты вязким, удушливым самоанализом, который стремительно перетекал в самобичевание. Граница между этими двумя состояниями была столь тонка, что различить их для меня сейчас не представлялось возможным. Мой разум превратился в сломанный клинок: он всё еще пытался анализировать ситуацию — «Ритуал Жрицы требует эмоциональной отдачи... Боль солдата питает гвардию...» — но поверх этого слоя логики нарастала корка ледяной ненависти к самому себе.

Отстраненно, словно наблюдая за кем-то другим со стороны, я отметил, как мы вернулись в её покои. Услышал испуганный вздох Мирры в дверях, резкий окрик Лираты, приказывающий служанке немедленно убраться прочь и закрыть дверь с той стороны. Звук задвигаемого засова прозвучал как удар гильотины.

Девушка осторожно положила меня на край огромной кровати. Совершенно не беспокоясь о том, что мои перья, пропитанные грязью площади и её же кровью, испортят дорогой темно-бордовый шелк простыней. Она села рядом, склонившись надо мной. Её дыхание было тяжелым, прерывистым из-за раны в плече, которую она всё так же игнорировала.

Услышал её шепот. Судя по ощущениям легкой вибрации воздуха, она пыталась диагностировать мое состояние, сканируя птичье тело слабым потоком магии. Но физически я был в порядке. Кости срослись, крыло функционировало. Лишь чуть жгла рабская метка под кожей спины — привычный зуд проклятия. Я мог бы исцелить её в ответ, просто направив немного своего внутреннего огня, чтобы успокоить контур контракта...

Но я этого не делал.

Почему? Вопрос возник сам собой, холодный и ясный посреди хаоса мыслей. А почему я должен был? Приказа же не было. Она до сих пор мне ничего не приказывала напрямую, верно? Ни слова с момента падения.

Краем сознания я отмечал, что она пытается со мной говорить. Голос дрожит от усталости и страха. Спрашивает, как я себя чувствую, просит отозваться, касается клюва пальцем. Я никак не реагировал. Птица внутри меня свернулась клубком, отказываясь выдавать хоть каплю эмоций. Это было пассивное сопротивление. Последняя грань моего «я», которая ещё могла сказать «нет».

И тогда... до моего человеческого разума наконец добрался её крик. Срывающийся, полный неподдельного ужаса:

— Ответь же мне, Эш!

Я вздрогнул всем телом. Волна трансформации накрыла меня внезапно, почти с облегчением. Золотая вспышка света стерла облик птицы. Магма хлынула по венам, формируя человеческий силуэт прямо на краю кровати.

Я наблюдал за этим процессом словно издалека, отделившись от собственного тела. И понимал страшную, омерзительную правду: эта волна физического удовольствия от того, что она наконец-то начала приказывать, была ненормальной. Я должен был злиться. Должен был сопротивляться этой насильственной смене формы. Но не мог. Тело хотело подчиняться больше, чем жаждало свободы.

Правда обрушилась на меня бетонной плитой: я не хотел быть свободным. Не сейчас. Свобода означала ответственность, боль выбора как там, на площади. Бездействие означало пустоту. Сейчас я не хотел ничего. Вообще ничего. И это абсолютное равнодушие к собственной судьбе уже даже не пугало. Оно казалось единственно верным выходом.

Когда моё тело окончательно обрело гуманоидную форму элементаля — тяжелую, покрытую потрескавшейся лавой кожу, — губы сами собой приоткрылись. Челюсть двигалась механически, без участия воли. Из горла вырвался низкий, рычащий звук, складываясь в идеальную формулу:

— Со мной всё в порядке, хозяйка.

Эти слова легли на язык легко. Как никогда просто было произнести их вслух, не чувствуя привычного сопротивления связок или жжения в горле.

Я знал, что мне должно быть отвратительно называть так эту соплячку. Существо младше и слабее меня во много раз. Ту, чьё тело я мог бы разорвать одним усилием воли, если бы захотел.

Но мне было всё равно. И сейчас я понимал это как никогда ясно. Пустота внутри была абсолютной. Словно кто-то вычерпал из меня всю магму до самого дна, оставив лишь холодный обсидиановый панцирь.

Я видел, как расширились её глаза — сначала в непонимании, затем в чистом, животном страхе. Чего она боялась? Того, что покорный пёс вдруг перестал вилять хвостом? Я не могу причинить ей вреда. Стоит ей только пожелать, стоит приказу сорваться с губ — и я сделаю всё. Идеально. Безупречно. Лишь так, как она захочет. Она может чего-то хотеть. А я... а я нет. В этом вакууме желаний был покой. И это осознание пугало даже меня самого, но сил испугаться по-настоящему уже не осталось.

Поток моих мыслей вновь прервал звук её голоса. Тихий, дрожащий:

— Я же вижу, что нет.

И вновь — отсутствие приказа. Вопросительное утверждение. Что мне на это ответить? Нужно ли отвечать? Рабская метка молчала, никак не реагируя, а значит, ответа не требовалось. Вот и весь выбор: говорить или молчать. Я выбрал тишину. Просто смотрел на неё сверху вниз своими золотыми глазами, в которых больше не отражалось ничего, кроме бликов камина.

Я видел, как её рука поднялась и потянулась к моей «коже». Не опасаясь жара, который должен был исходить от элементаля. Я погасил внутреннее пламя без малейшего сопротивления. Лишь краем сознания отметил физическое ощущение дискомфорта: лицо неприятно стянуло, когда жидкая лава застыла сухим, шершавым камнем, сковывая мимику.

Её прикосновение... Холодная ладошка коснулась моей щеки. Отозвалось эхом где-то в грудине — там, где у людей находится сердце, а у меня пульсировал сгусток первородного огня. Но это был лишь физический отклик плоти на контраст температур. Эмоционально — ничего. Ни злости, ни тепла. Пустота.

Но то, что она сказала после, заставило меня вздрогнуть и впервые за долгое время посмотреть ей прямо в глаза осмысленно.

— Ты не обязан меня защищать.

Поймав мой взгляд, уже не пустой и остекленевший, а наполненный тяжелым, вязким непониманием, она продолжила говорить. Её голос больше не дрожал — он звучал тихо, но твердо, как сталь под бархатом.

— Ты не обязан. Если ты чего-то не хочешь, ты не должен этого делать. Это ведь правильно, так? Я знаю... я видела, что ты не хотел меня спасать там, на площади.

Услышав это из её уст, произнесенное вслух с пугающей обыденностью, я дернулся назад, отстраняясь от её руки. Резко, почти грубо. Словно меня ударили плетью по открытой ране. Мои когти со скрежетом впились в резное изголовье кровати, кроша темное дерево.

Я смотрел на неё сверху вниз, нависая над ней всей массой своего проклятого тела, и абсолютно не понимал происходящего. Если она знает, если видит мое предательство насквозь, то почему реагирует так спокойно? Почему в её глазах нет гнева или страха перед взбунтовавшимся оружием?

Думать было физически сложно. Мысли ворочались в голове тяжелыми камнями, цепляясь друг за друга острыми краями. Но вопрос вырвался сам собой, прежде чем разум успел выстроить защиту:

— Тогда... почему?

Голос прозвучал хрипло, чуждо. Я сам не знал, что именно имел в виду этим оборванным вопросом. «Почему ты меня исцелила?» «Почему не злишься?» «Почему всё еще смотришь на меня так?» Или же: «Почему мне так больно от твоего спокойствия?» Я даже не знал, зачем вообще открыл рот. Приказа говорить не было...

— Приказа не было... — добавил я следом, тут же осекшись. Слова прозвучали жалко. Будто оправдываясь перед ней. Или перед самим собой. Пытаясь вернуть мир в понятную черно-белую систему координат контракта.

Её слова выдернули меня со дна того колодца апатии, куда я загнал себя сам. Плотина равнодушия рухнула. Боль вернулась мгновенно, обрушившись ледяным водопадом. Я снова чувствовал презрение к себе, ощущал себя слабым, сломленным идиотом, который ищет поводок, когда его отпустили на волю.

Я не хотел чувствовать. Я не хотел выбирать. Выбор принес лишь падение с высоты и хруст костей. Бездействие обещало покой. Но следом пришла мысль — странная, холодная, но пугающая своей безупречной логикой. Она вонзилась в сознание раскаленной иглой.

Если я знаю, чего я не хочу... значит, есть то, чего я хочу?

Я смотрел на неё и одновременно внутрь себя, пытаясь разобраться в хаосе вновь обрушившихся чувств. Гнев на собственную слабость боролся с липким страхом свободы. Желание исчезнуть сталкивалось с желанием коснуться её плеча и проверить, насколько глубоко засел тот болт.

Лирата же смотрела на меня в ответ. Не снизу вверх, хотя я возвышался над ней. Мягким, понимающим и бесконечно грустным взглядом, который резал мою проклятую душу на части эффективнее любого заговоренного клинка. В этом взгляде не было ни капли той тьмы, которую я видел на плацу. Только свет. И усталость.

Она чуть наклонила голову набок, изучая моё лицо, словно видела его впервые. А затем задала вопрос, который уничтожил последние остатки моей защиты:

— Тебе и правда нужен мой приказ?

Слова вырвались из моего горла быстрее, чем разум успел осмыслить их или проанализировать последствия. Это был не ответ архимага и даже не рычание элементаля. Это был крик отчаяния, мольба о пощаде у края пропасти.

— Да!

Собственный голос ударил по барабанным перепонкам. Я сам испугался этого звука. Этого признания. Неужели это то, чего я действительно хочу? Добровольно накинуть себе петлю на шею после того, как она почти что дала мне ключ от клетки?

Но я уже не успел задуматься над этим. Время словно замедлилось, растягивая мгновение агонии в вечность.

Я лишь увидел, как потемнел её взгляд. Как белки глаз перестали быть пустыми провалами, наполнившись тяжелым свинцом разочарования. Уголок её губ дрогнул вниз — мимолетная трещина на фарфоровой маске. Я с содроганием увидел в её глазах ту самую эмоцию, которой боялся больше смерти: жалость. И понимание того, что я только что предал саму возможность своего освобождения ради теплого хомута.

В этот миг мне хотелось обернуть время вспять. Сжечь себя изнутри до состояния первородной лавы. Вновь оказаться там, на площади. Но больше не выбирать. Больше не сомневаться. Принять этот треклятый болт в собственную грудь вместо неё. Выжечь тех ублюдков дотла просто потому, что я так решил, а не потому, что меня дернуло за ниточку проклятие.

Но было поздно. Выбор сделан. Я мог лишь стоять истуканом, смотреть на последствия своих собственных решений и пытаться их исправить словами, которые теперь казались пылью на языке.

Однако прежде чем я успел выдавить из себя хоть звук — извинение, любую ложь, чтобы вернуть всё назад, — Лирата уже встала.

Движение было плавным, почти змеиным. Она поднялась с кровати одним текучим движением раненой хищницы. Отстранилась от меня, разрывая наше маленькое пространство. Забирая, казалось, с собой всё тепло, что было в этой комнате, во дворце, во всем этом проклятом мире. Оставляя меня в абсолютном, звенящем холоде одиночества.

Я не успел даже дернуться в её сторону. Тело отказывалось подчиняться панике — метка молчала, ведь приказа «подойди» не последовало. А без него я превратился в соляной столп.

Она сделала шаг к двери. Обернулась через плечо. И сказала голосом, который я слышал ранее. Голосом Верховной Жрицы Крови. Холодным, режущим стеклом тоном, которым она говорила с отцом, с гвардейцами, с кем угодно... но никогда — со мной.

— Просто будь собой, Эш. Пожалуйста.

Мой разум пропустил удар. Я моргнул, пытаясь осмыслить услышанное, но тело уже сработало быстрее: развернулось деревянно, механически, провожая её взглядом. Звякнула задвижка умывальни. Щелчок замка прозвучал как удар крышки гроба.

И только тогда лед внутри меня начал трескаться.

Моя воля рассыпалась в прах вместе с остатками самообладания. Я так и остался сидеть на краю огромной кровати — сгорбленная фигура из застывшего камня и потухшей лавы. Смотрел прямо перед собой, абсолютно неподвижный, и понимал страшную вещь.

Мне разрешили чувствовать боль.

Это был приказ хозяйки. Самый первый настоящий приказ, который не требовал убивать, защищать или менять форму. Он требовал быть.

И я стал.

Ад броши показался мне детской игрой. Там была агония плоти — чистая, понятная, выжигавшая нервы до состояния пепла. Здесь же... Каждая клетка моего тела вспыхнула осознанием. Боль пришла не снаружи — она вырвалась изнутри. Эмоциональная, острая, ядовитая. Боль предательства самого себя. Унижение от собственной слабости. Липкий ужас от того, что свобода оказалась пыткой. Презрение к тому, кто скулил у ног девчонки, прося поводок.

Я переживал личный апокалипсис. Мой внутренний огонь, всегда служивший защитой, теперь жрал меня заживо за то, что я посмел усомниться в своей природе. Лава под кожей начала стремительно остывать, лишенная подпитки моей волей. Камень крошился. Броня элементаля осыпалась серым пеплом на шелковые простыни, обнажая исковерканную магмой человеческую плоть.

Силы оставили меня разом. Сидеть ровно стало невозможно — позвоночник отказался держать вес рухнувшего мира. Я упал на колени на холодный мрамор пола, тяжело опершись руками о ковер. Меня скрутило жестокой судорогой, выворачивая внутренности, хотя физического яда в крови не было. Это рвало душу.

Я не мог кричать. Горло свело спазмом. Весь ворох эмоций — ярость, стыд, отчаяние, благодарность и черная пустота — обрушился на меня лавиной разом, погребая под собой остатки рассудка. Время перестало существовать. Были только тьма и звук собственного сорванного дыхания.

В какой-то момент — секунду или вечность спустя — слух уловил движение.

Щелк.

Задвижка умывальни отошла в сторону.

Тело среагировало раньше мозга. Я дернулся всем телом, словно меня пронзили арбалетным болтом, инстинктивно пытаясь принять хоть какую-то позу покорности. Но ноги подкосились окончательно. В итоге я просто тяжело привалился спиной к резному основанию кровати, сидя при этом на полу, среди кучек остывшего пепла. Поднял голову.

Из полумрака умывальни вышла она.

Белый грим Жрицы исчез, смытый водой. Черты лица снова стали мягкими, почти детскими, если бы не кровавые потеки на шее и плече, которые она небрежно прикрыла обрывком ткани. Часть тяжелого доспеха валялась на полу ванной. Она выглядела смертельно уставшей и совершенно обычной.

Её глаза нашли меня. Распахнулись в неверии и мгновенном испуге. Она явно ожидала увидеть либо истукана, либо монстра, готового броситься. Вместо этого она увидела разбитого человека на коленях.

И в этот миг, глядя на её лицо, освещенное теплым светом камина, я почувствовал нечто такое, чего не знал более пятисот лет. Что-то оборвалось внутри с тихим хрустальным звоном, вымывая всю грязь, весь пепел и всю ненависть. Лавовое озеро в груди замерзло, превращаясь в прозрачное стекло.

Мое сознание, балансирующее на грани распада, вдруг прояснилось с пугающей, звенящей ясностью. Одно-единственное чувство удержало меня от окончательного падения в безумие. Оно заполнило вакуум, оставшийся после смерти раба. Глядя на неё, стоящую в дверном проеме, я понял это так же четко, как знал структуру заклинаний.

Я влюбился.

Не как раб любит хозяйку. Не как пес любит руку, кормящую его. Как калека любит солнце, которого ему нельзя касаться. Безнадежно, абсолютно и навсегда.

Лирата застыла, словно наткнувшись на невидимую стену. Её рука метнулась ко рту, приоткрытому в изумлении и неверии. На мгновение с её лица слетела вся маска Верховной Жрицы — осталась лишь растерянная белая девочка, которая случайно обожгла руку о свечу и теперь не понимает, почему та так сильно болит.

Мой разум, только что раздробленный вдребезги, начал медленно, со скрипом собираться обратно воедино. Лавина эмоций схлынула, оставив после себя звенящую пустоту и кристальную ясность безумия. Я видел всё: как дрожат её пальцы, как расширяются зрачки, поглощая остатки белого цвета радужки.

Я увидел это в её глазах — она не ожидала такой реакции. Она думала, что «будь собой» для меня означает просто стать прежним. Принять форму элементаля, вздохнуть полной магмы грудью. Она не рассчитывала увидеть... это. Человеческую сломленность. И уж точно не ожидала увидеть ту абсолютную, выжженную дотла преданность, которую я сейчас излучал каждым дюймом своей серой кожи.

Она сделала крошечный шаг вперед. Движение было неуверенным, почти робким — совершенно невозможным для той, кто ранее отправила человека на смерть одним кивком. Но затем она замерла на месте, опустив руку. Пальцы безвольно разжались. В её взгляде промелькнул страх — тот самый, который я видел у солдата на площади перед тем, как он принял удар. Страх перед непонятным чудом.

Я почувствовал укол разочарования. Холодной иглой под ребра. Почему она остановилась? Разве я так пугаю её? Мысли путались, пытаясь проанализировать логику альбиноски, но времени на это не осталось.

Слух уловил другой звук. Чуждый этой комнате, где секунду назад была только тишина и наше общее дыхание.

Шаги. Тяжелые, уверенные шаги по мрамору коридора. Совсем рядом со входной дверью. А затем — сухой, резкий щелчок отпираемого замка снаружи.

Моя реакция была молниеносной. Инстинкты архимага сработали быстрее, чем успела оформиться паника брошенного любовника. Секунда — и мир сузился до точки входа. Когти впились в ворс ковра. Мышцы ног напряглись, готовые бросить тело наперерез угрозе. Трансформация прошла болезненно-быстро: кожа снова покрылась лавой, гася уязвимое человеческое тепло. Золото глаз вспыхнуло ярче.

Дверь открывается.

И я уже вновь птичьими глазами вижу того, кто посмел нарушить наше единение. Того, чья аура пахнет холодным расчетом и сталью.

В её покои вошел Ксавьер ван Мор.

Лирата растерянно моргнула, словно просыпаясь от долгого сна. Взгляд её белых глаз метнулся от моего лица к двери, а затем остановился на вошедшем брате. В этой паузе читалась абсолютная дезориентация — секунду назад она держала в руках мою разбитую душу, а теперь перед ней стоял наследник трона с бутылкой вина.

Ксавьер окинул взглядом разгромленную комнату: пепел на полу, перевернутый стул, капли крови, ведущие из спальни в умывальню. Его губы дрогнули в усмешке.

— Неплохо повеселилась, сестренка? — протянул он, закрывая дверь плечом. — Хотя «изящной» твою работу не назовешь. Получить арбалетный болт в плечо прямо посреди церемонии... Это надо уметь. Настоящий талант неуклюжести.

Лирата фыркнула так громко и презрительно, что я вздрогнул. Она прижала ладонь к раненому плечу под тканью платья — жест чисто рефлекторный, защитный.

— Заткнись, Ксав. Если бы ты хоть раз попробовал удержать равновесие после того, как тебя чуть не испепелили, посмотрела бы я на твою грацию.

Она шипела беззлобно. Это была привычная пикировка хищников из одного помета, пытающихся сбросить напряжение. Я всё еще сидел на полу среди остывающего пепла, чувствуя себя обнаженным нервом. Мне потребовалось усилие воли, чтобы взлететь. Свист рассекаемого воздуха, и тяжелые когти впились в резное дерево спинки ближайшего кресла. Оттуда обзор был лучше.

Я настороженно следил за принцем. То, как легко он вошел сюда, игнорируя личные границы сестры, раздражало почти так же сильно, как его присутствие разрушало ту хрупкую интимность, что только что едва не убила меня.

Но Ксавьер лишь устало улыбнулся на притворную злость сестры. Похоже, такие перепалки были их способом справляться с давлением короны. Не глядя, он достал из-за спины темную бутыль без этикетки — судя по цвету стекла, выдержанный виноградный спирт из южных провинций. По-хозяйски прошел к одной из тумб, звякнув содержимым кармана камзола. Достал два тяжелых хрустальных бокала, налил густой рубиновой жидкости до краев.

Один бокал он тут же залпом опрокинул в себя, даже не поморщившись. Выдохнул, прижав кулак ко рту, и тяжело оперся бедром о край кровати.

— Отец зол, — просто сказал он, голос стал глуше. Алкоголь уже начал действовать, снимая слой придворного льда.

Лирата наконец отмерла. Движения снова стали текучими, кошачьими. Она подошла к столику, взяла свой бокал, но пить пока не стала. Лишь пожала здоровым плечом, окончательно возвращая себе маску холодной отстраненности. Однако я заметил, как она время от времени бросает на меня короткие взгляды краем глаза. Словно проверяет, здесь ли я.

Ксавьер тоже проследил за направлением её взгляда. Его ухмылка стала шире, приобретая уже знакомый мне издевательский оттенок.

— Осторожнее, Рата. Смотришь на своего питомца такими глазами — люди могут подумать, что он кусает тебя по ночам.

Лирата резко вскинула голову, обжигая брата холодным серебром взгляда.

— У него есть имя, Ксавьер. И если ты еще раз назовешь Эша питомцем, я заставлю тебя сожрать собственную портупею.

Я издал возмущенный звук — низкий, горловой клекот, который невозможно спутать с обычным вороньим карканьем. Звук полного согласия с хозяйкой. Мои желтые глаза опасно сузились, буравя принца.

Ксавьер запрокинул голову и расхохотался — искренне, раскатисто, сбрасывая остатки напряжения.

— Боги, да вы идеальная пара! Принцесса и её ручная молния.

Но смех оборвался так же внезапно, как и начался. Принц выпрямился, отставив пустой бокал. Лицо потеряло всякое веселье, став жестким и сосредоточенным. Наследник уступил место главе службы безопасности Империи.

— Хватит шуток, — отрезал он. Голос зазвенел сталью. — Дело кажется серьезное. В этот раз действительно что-то случилось.

Лирата подняла одну бровь, изящную и белую на бледном лице. Она всё еще не совсем понимала причину беспокойства брата. Её мысли явно были заняты другим.

Я тоже мог лишь строить догадки. Ксавьер точно говорил о нападении, но я не заметил особого ажиотажа или паники среди гвардии внизу, когда мы уходили. Площадь была слишком спокойна для попытки государственного переворота. Неужели они уже успели кого-то допросить из пленных? Сломать их так быстро?

Ксавьер соизволил объяснить свои слова. Он устало потер переносицу, словно этот день выжал из него все соки.

— Когда я выходил из темниц, куда уже увели мятежников... Отец привычно куда-то ушел, бросив мне через плечо «подготовь мне пленников тщательно».

Принц пожал плечами, делая глоток из вновь наполненного бокала. В его голосе проскользнуло легкое раздражение:

— Я не придал этому значения. Отец часто сам занимается дознанием в нижних уровнях, подальше от лишних глаз. И надо признать, у него это действительно хорошо получается. Но сегодня...

И тут до меня начало доходить. Кровь застыла в жилах, превращая внутренности в лед. Кажется, я знаю, с чего мог переполошиться король.

Следующие слова принца лишь подтвердили мои худшие опасения.

— Он ворвался в допросную минут двадцать назад, — продолжил Ксавьер тише. — В ярости. Лита, ты даже не представляешь... Он буквально источал тьму. Воздух стал густым, как смола, свечи гасли сами собой. Он почти не контролировал силу. Он кричал на них, брызжа слюной. Спрашивал о ком-то. «Где он?! Где она?!» — Ксавьер нахмурился, вспоминая сцену. — Повторял одно и то же. Они клялись, что ничего не знают, мне показалось, говорили правду.

Я не дышал. Мои птичьи когти впились в дерево спинки кресла так глубоко, что полетели щепки. Он. Она. Брошь. Меня искали.

— Я не совсем понял, о чем он, — принц тряхнул головой, прогоняя морок страха перед отцом. — Но судя по всему, на площади был лишь отвлекающий отряд. Хотя это странно... они попались нам слишком легко. Будто специально дали себя схватить. Отец приказал мне проверить каждый лаз, каждую вентиляционную шахту дворца, но это безумие. Никто не мог проникнуть внутрь во время церемонии незамеченным.

Ксавьер на секунду замолчал, тяжело опустившись в кресло напротив сестры. Он выглядел растерянным. Принц видел истерику отца, но не понимал её механики.

Лирата же, кажется, поняла всё так же быстро, как и я. Краска схлынула с её лица, оставив ту самую мертвенную бледность альбиноса. Она смотрела на брата широко раскрытыми глазами, осознавая масштаб катастрофы.

Затем она медленно повернула голову. Наши взгляды встретились. Золотой огонь моих глаз столкнулся с белой пустотой её зрачков.

В них больше не было ни нежности, ни смущения. Только чистый, концентрированный ужас. Паника животного, чей детеныш оказался на открытом пространстве прямо под взглядом хищника.

Меня ищут.

Малефис ван Мор не успокоится, пока не выжжет каленым железом правду из камня. А правда заключалась в том, что древний архимаг сидел на спинке кресла в спальне его дочери, а сама она вместо того, чтобы сдать угрозу службе безопасности, пыталась лечить ему душу.

На секунду в моей голове мелькнула паническая, обжигающая мысль. Что она расскажет.

Вот сейчас, сию секунду, Лирата повернет голову к брату. Её белые губы разомкнутся, и она назовет причину беспокойства отца. Просто вытянет из волос серебряную брошь — ту самую, что так изящно маскировала белизной своих прядей — равнодушным жестом бросит её на покрывало или вовсе передаст с рук на руки Ксавьеру. «Смотри, братец, кого я нашла в кладовой».

Паника поднялась к горлу удушливой волной, перехватывая дыхание. Холодный пот выступил на перьях. Я боялся этого больше всего на свете. Не смерти. Не возвращения в клетку. А именно этого предательства. Сейчас. Когда я только начал чувствовать тепло, когда вновь почти осознал себя цельным существом, когда желания начали робко просыпаться, руша ту стену из ненависти и льда, которую я возводил столетиями агонии.

Но следом за страхом пришло другое чувство. Такое же острое и кристально чистое, как лезвие обсидиана. Стыд.

Как я могу так думать о ней?

Я вперился взглядом в её глаза, не мигая. Детские, наивные, сейчас огромные от первобытного ужаса. Но это был не страх жертвы. Это была паника матери, потерявшей ребенка в толпе. Она смотрела на меня так, будто мир сузился до нас двоих, и единственное, что имело значение — успею ли я спрятаться прежде, чем тень отца накроет комнату. Она боялась не за себя. За меня.

Она не предаст. Никогда. Эта уверенность пронзила меня насквозь, вымораживая липкий ужас. Я знал это с самого начала, какая-то древняя часть меня видела эту святую простоту всегда, но только сейчас разум позволил себе принять этот факт. В мире вечной ночи эта девочка оказалась единственным источником света, который не обжигал.

Надо собраться. Мысли прояснились, сбрасывая оковы эмоций. Если Ксавьер догадается, что она знает больше, чем говорит, ей придется оправдываться. Придется лгать отцу. А ложь звучит фальшиво, когда тебя трясет от страха за птицу на плече. Мне нужно было снять с неё этот груз.

Я оттолкнулся когтистыми лапами от резного дерева кресла. Взмах крыльев разрезал спертый воздух спальни — резко, шумно. Перелет занял долю секунды. Я тяжело опустился на её здоровое плечо, привычно цепляясь когтями за ткань платья чуть ниже ключицы, чтобы не соскользнуть. И тут же, едва касаясь, боднул клювом её щеку. Мягко, ободряюще. «Я здесь. Всё хорошо».

Кажется, она поняла. Изумительно быстро для существа, находящегося на грани истерики. Мышцы её лица расслабились. Паника во взгляде схлопнулась, сменившись легким удивлением и каплей раздражения — эмоциями, которые и должны быть у капризной принцессы, чей питомец решил полетать прямо над ухом. Она подняла руку, тонкие пальцы зарылись в мои жесткие черные перья, поглаживая шею.

Но наслаждаться этой лаской у меня не было времени. Нужно было думать о том, как нам быть дальше. Брошь всё еще в её волосах. Король ищет артефакт. Рано или поздно он поймет, что мятежники ничего не знают.

Ксавьер, услышавший шум моего перемещения, раздраженно обернулся. Его взгляд скользнул по сестре... и он закатил глаза. На его лице отразилась вся скорбь мира, вынужденного терпеть причуды избалованной девчонки. Для него картина была предельно ясна: белая дурочка просто успокаивает своего зверька после пережитого стресса. Гладит собачку, которая боится грома.

Это хорошо. Пусть думает так. Чем меньше принц понимает мотивы сестры, тем дольше мы проживем. Он видел в этом лишь инфантилизм, а не государственную измену.

— Хватит нянчиться с падалью, Рата, — буркнул Ксавьер, делая новый глоток. У него кажется уже начинала кружиться голова от алкоголя и усталости. — Говорят тебе, отец рвет и мечет. Если ты забыла: сегодня День Благодарения Тени. Если папа сорвет злость на гвардии из-за того, что кто-то испортил ему спектакль, завтра некому будет охранять дворец. Так что приводи себя в порядок. Нам обоим пора идти вниз, изображать любящих детей, пока старик не выкинул что-нибудь совсем безумное.

Девушка коротко кивнула, принимая слова брата как руководство к действию. Она окинула себя быстрым взглядом — привычным жестом женщины, проверяющей свою боеготовность перед выходом в свет. Видимо, решив, что выглядит сносно для пережившей покушение наследницы, она плавно поднялась на ноги и направилась к двери.

Мое мнение было диаметрально противоположным.

На ней была лишь тонкая ритуальная туника из шелка, больше похожая на ночную сорочку, едва доходящая до середины бедра. Снизу — только часть железной юбки доспеха, оставляющая открытыми стройные, но сейчас бледные от потери крови ноги. Идти в таком виде через весь замок, где за каждым углом дежурят гвардейцы? Это просто неприлично.

Я позволил себе чуть ущипнуть её клювом за мочку уха — легкий, почти игривый укус, который должен был привлечь внимание лучше любого карканья. Издал тихий, вибрирующий звук, полный птичьего неодобрения.

Лирата резко повернула голову ко мне, удивленно вскинув брови. Её белые глаза встретились с моими золотыми. Я же, не разрывая зрительного контакта, аккуратно взял в клюв край той самой полупрозрачной ткани её одеяния. Чуть оттянул его вбок, демонстрируя открывающийся вид на ключицу, а затем резко отпустил. Шелк щелкнул по воздуху, возвращаясь на место.

Она проследила за движением ткани, опустила взгляд на свое тело... и тихо, истерично хмыкнула. Прикрыв рот ладонью, она покачала головой. Кажется, абсурдность ситуации начала пробиваться сквозь слой королевского воспитания. Дочь короля, которой советы по этикету дает коршун.

Ксавьер, всё это время наблюдавший за нашей пантомимой со своего кресла, фыркнул. Сначала тихо, сдерживая смех, но потом расхохотался уже в полный голос, запрокинув голову.

— Как бы ни прискорбно это было признавать, — выдавил он сквозь смех, вытирая выступившие слезы, — но в этот раз я вынужден согласиться с птичкой. Ты выглядишь так, будто собралась соблазнять стражу прямо на посту, сестренка.

Лирата мгновенно вспыхнула. Белоснежная кожа покраснела пятнами гнева. Она перевела на него испепеляющий взгляд, готовясь выдать тираду о мужском шовинизме и правилах приличия. Мужчина лишь поднял руки вверх в универсальном жесте капитуляции, сдаваясь под напором её ярости.

— Ладно-ладно! — примирительно сказал он, всё еще посмеиваясь. — Эши дело говорит, — добавил принц, явно наслаждаясь тем, что смог вывести сестру из равновесия одним предложением.

Я издал возмущенный, скрипучий звук, дернув хвостом. Недовольный тем, как он коверкает мое имя, превращая древнее звучание «Эш» в какую-то дворовую кличку.

Ксавьер же в ответ на мой протест совсем по-мальчишески улыбнулся, обнажая ровные зубы. В его глазах плясали озорные, издевательские огоньки. Он встал, отставив пустой бокал, и сделал шаг в мою сторону, протягивая руку раскрытой ладонью вверх — жест, которым обычно подзывают собаку или ручного сокола.

— Переоденься, Рата, — бросил он через плечо, не отрывая от меня взгляда. — А я пока познакомлюсь с твоим зверьком поближе, хорошо? Узнаю, чем таким особенным он заслужил право спать в твоей кровати.

Девушка мгновенно залилась краской — густой, заметной даже на её фарфоровой коже. Она бросила на меня быстрый, испуганно-смущенный взгляд из-под ресниц. Видимо, в красках представила себе картину: мужчина, дремлющий на атласном покрывале рядом с ней.

Я не удержался. Моё воображение оказалось куда более живым и опасным.

Фантазия ударила по нервам разрядом чистого тока.

Комната та же, но воздух теплый, пахнущий полынью и сном. Я лежу на боку поверх смятого шелка простыней. Кожа цвета темного угля контрастирует с белизной белья. Золотые прожилки пульсируют медленно, успокаиваясь после... всего. Лирата спит, свернувшись клубком у моей груди, положив ладонь мне на сердце. Её белые волосы рассыпались по моим плечам, щекоча ключицы. Я чувствую вес её тела, тепло её дыхания на своей коже и абсолютную, невозможную нежность, от которой хочется то ли смеяться, то ли выть. Я обнимаю её одной рукой, защищая от всего мира...

Я чуть дернул головой, резко возвращаясь в реальность. Наваждение было слишком ярким, почти осязаемым. Сердце колотилось где-то в горле. Чтобы сбить его, я вновь легонько толкнул Лирату клювом в плечо, напоминая о реальности и необходимости найти приличную одежду.

Я проигнорировал вытянутую руку принца. Вместо того чтобы садиться на перчатку, как послушный охотничий сокол, я оттолкнулся от её плеча мощно, используя крылья. Перелетел через комнату и тяжело опустился на уже полюбившееся мне кресло. Забрался на самую высокую точку — резную спинку — и демонстративно отвернулся. Уставился в узкое окно, разглядывая багровое небо Сорокопута. Пусть знает: я не ручной зверь. Я здесь только ради неё.

Девушка тихо охнула, кивнула и, так и не подняв на брата глаз, почти бегом направилась к двери умывальни.

Ксавьер проводил её взглядом, хмыкнул еще раз, оценив скорость её исчезновения. Звук закрывшейся тяжелой деревянной панели прозвучал отрезвляюще громко.

Лирата выдохнула с той стороны двери. Дальше послышались её тихие, поспешные шаги по каменному полу ванной и звук задвигаемого засова. Мы остались одни.

Ксавьер чуть постоял на месте, видимо провожая сестру. Затем его подошвы беззвучно шагнули по ковру. Он подошел ко мне — не топая, как гвардеец, а скользя плавно, хищно.

Я не двигался, лишь следил за ним периферийным зрением. Мышцы крыльев и лап напряглись до предела, превращая птицу в сжатую пружину. Я вовсе не горел желанием знакомиться с наследником престола ближе, чем с двух метров, и уж точно не хотел делать этого без хозяйки в комнате. От него пахло вином, сталью и властью — опасная смесь.

Мужчина будто бы специально сокращал дистанцию до максимально провокационной. Он обошел кресло и встал сбоку от меня, так близко, что я мог видеть лишь край его сапога и бархат штанины. Его лицо находилось вне моего поля зрения, заставляя чувствовать себя добычей перед львом.

Когда его рука медленно потянулась к моим перьям на шее — жест был издевательски-ласковым, словно он хотел почесать меня за ухом, — мое терпение лопнуло.

Я возмущенно клацнул клювом прямо перед его пальцами. Резкий, сухой звук смыкающихся черных челюстей разрезал тишину. Я не коснулся кожи — остановился в миллиметре, демонстрируя контроль. Мог бы и прокусить палец до кости, метка позволила бы защитить личное пространство, но начинать знакомство с крови будущего короля? Это дурной тон. Даже в Темной империи есть свои правила приличия.

— Острые зубки, — голос Ксавьера раздался прямо над моей головой. Он не отдернул руку, продолжая держать её ровно там, где я её «предупредил». Смех в его голосе стал тише, сменившись интересом исследователя. — А говоришь просто птица. Птицы так не скалятся. Они либо боятся, либо улетают. Ты же... контролируешь ярость. Интересно.

Я знал, что не выгляжу как обычная птица. Мои пропорции были слишком хищными, взгляд — слишком осмысленным для коршуна, а перья отдавали запахом озона и гари. Да и смысла притворяться сейчас не было. За столетия в броши я забыл, как должны вести себя дикие создания. Инстинкты птицы остались, но они всегда уступали человеческому разуму.

Повернув голову на гибкой шее, я встретился с ним взглядом. В его глазах цвета старой бронзы не было угрозы монарха, почуявшего измену. Лишь холодный, научный интерес анатома к редкому образцу и легкая настороженность охотника перед незнакомым зверем.

Он медленно опустил руку, так и не коснувшись моих перьев. Сделал шаг назад, засунув руки в карманы камзола, и начал говорить вслух, будто бы я действительно мог ему ответить человеческой речью.

— Занятная ты тварь, Эши, — протянул он, растягивая гласные моего имени намеренно издевательски. — Птичка... Слишком умная даже для падальщика. Рата притащила тебя домой, спрятала от отца, лечит твои крылышки... — он цокнул языком. — Обычно она приносит только дохлых мышей или раненых птенцов. А тут целый коршун. Или кто ты там под этой сажей? Неужели сестренка наконец завела себе ручного демона?

Я молча смотрел на него сверху вниз. Раздражение горячей волной поднималось внутри, хотелось вспыхнуть золотым пламенем прямо здесь, испепелить этот самодовольный бархатный камзол вместе с его носителем. Но я старательно игнорировал все выпады. Пусть думает, что общается с дрессированным попугаем. Чем меньше он поймет, тем дольше проживет.

Тон Ксавьера резко изменился. Он перестал улыбаться. Насмешка исчезла из глаз, сменившись тяжелым, взрослым пониманием. Принц отвернулся от меня, переведя взгляд на багровое небо за окном. Теперь он говорил не со мной. Просто думал вслух.

— Отец нестабилен, птичка. Ты был там внизу, ты должен был видеть это. Эта тьма... Она больше не просто инструмент власти. Она сжирает его разум заживо. Народ терпит голод и казни ради великой цели, но трон шатается. Еще один такой «День Благодарения», где гвардия чуть не перерезала друг друга из-за сорванного спектакля, и мятеж вспыхнет уже во внутренних покоях.

Он замолчал, тяжело вздохнув. Затем вновь перевел глаза на меня. Взгляд стал сосредоточенным, внимательным. Вес наследника трона давил физически — шутовство слетело окончательно. Сейчас напротив меня стоял правитель целой нации, оценивающий угрозу своему будущему.

— Мне плевать, где сестра откопала такую занятную падаль, — произнес он тихо, чеканя каждое слово. Голос лишился эмоций, став похожим на скрежет стали. — Мне абсолютно всё равно, почему птица ведет себя столь разумно. И мне начхать, почему от твоих перьев несет пеплом сожженных тел. Всё это неважно.

Ксавьер сделал плавный, скользящий шаг вперед. Игнорируя мой возмущенный клекот, он поднес свое лицо почти вплотную к моей голове. Сократив дистанцию до интимной, опасной. Его дыхание коснулось моего клюва. Заглядывая мне прямо в золотые зрачки, почти касаясь своим носом черной костяной перегородки, он продолжил:

— До тех пор, пока я уверен в одном. Что ты не причинишь вреда моей сестре.

Его голос упал до шепота, но в нём зазвенел металл приказа.

— Она ведь такая... наивная, верно? Видит хорошее даже в монстрах. Доверяет тем, кто хочет её использовать. — Он чуть прищурился, словно увидел ответ в глубине моего разума. — Ты тоже это видишь. Так что, птичка? Несешь ли ты зло в своих темных лапах? Станешь ли очередным клинком, который вонзится ей в спину?

Я не успел ответить никаким образом. Ни издать предупреждающий звук, ни мотнуть головой, отрицая обвинения.

Щелкнул замок ванной комнаты. Тяжелая дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену. На пороге стояла Лирата. Лицо чистое, макияж смыт, волосы собраны в простой хвост. И самое главное — на ней теперь была надета плотная черная туника гвардейского кроя, перехваченная широким кожаным поясом. Выглядела она собранной, готовой к бою и смертельно уставшей.

Ксавьер медленно отстранился, разрывая ту опасную близость, что установилась между нами. Его лицо снова стало непроницаемой маской наследника, но в уголках губ затаилась тень удовлетворения — он получил ответы на свои вопросы.

Я же не спешил двигаться или менять позу застывшего изваяния. Мышцы всё ещё были напряжены до звона, готовясь либо к удару когтями, либо к трансформации и огню.

Лирата почувствовала это напряжение, искрившее в воздухе подобно разрядам перед грозой. Она быстрым, почти скользящим шагом двинулась в мою сторону, инстинктивно вклиниваясь между мной и братом.

Ксавьер проследил за её движением насмешливым взглядом, направленным куда-то сквозь меня. Он видел игру, но правила этой игры понимал лишь отчасти.

Оттолкнувшись когтистыми лапами от резного дерева кресла, я взлетел. Тяжелый взмах крыльев поднял в воздух остатки пепла с ковра. Я опустился на плечо девушки, привычно перебирая когтями по плотной ткани её новой туники, чтобы найти баланс. А затем демонстративно, нагло зарылся клювом в её белые волосы у самого виска, пряча голову под крыло со стороны её брата.

Она замерла. Я почувствовал, как сбилось её дыхание. Раньше я никогда не позволял себе такой фамильярности — обычно сидел строго на плече или цеплялся за рукав. Это было слишком... интимно для публичной демонстрации. Но именно этого я и хотел: показать принцу, что мы связаны чем-то большим, чем просто он видит. Что она моя.

Её рука неуверенно поднялась и мягко коснулась моих перьев на загривке, поглаживая успокаивающе. Для неё это был жест заботы о раненом существе. Для меня — подтверждение того, что всё хорошо.

Я скосил глаз вбок. Ксавьер смотрел на эту сцену. Он чуть прищурился, кивнув каким-то своим мыслям. Уголки его губ дрогнули вверх, превращая хищный оскал в легкую усмешку. Наследник сделал выводы: птичка ревнива, а сестра находится под защитой чего-то очень зубастого. Взгляд принца смягчился, вновь приобретая те мальчишеские, беззаботные нотки, которые так бесили Лирату.

— Ну ты даешь, Рата, — хмыкнул он, качая головой. — Даже коршуна умудрилась захомутать.

Лирата резко повернула голову к брату, прожигая его возмущенным серебром взгляда. Она явно хотела спросить, какого демона он тут устроил, пока она переодевалась.

Тот лишь театрально вскинул руки в жесте капитуляции и примирительно улыбнулся:

— Эй, я же должен заботиться о младшей сестренке, верно? Проверяю, кого ты приводишь в дом. Безопасность прежде всего.

Лирата посмотрела на него так, будто хотела испепелить уже самостоятельно, без всякой магии огня. Но видя, что мои когти расслабились, а голова всё еще прячется в её волосах (признак полного спокойствия), она устало выдохнула. Весь гнев сменился бесконечной усталостью.

— Нам пора идти, — пробурчала она, поправляя пояс.

Ксавьер первым направился в сторону тяжелой дубовой двери, ведущей в коридор. Теперь он двигался пружинисто, полностью игнорируя моё присутствие в комнате — угроза была оценена, занесена в ментальный реестр и временно отложена. Принц переключился обратно в режим светского льва.

Лирата бросила на меня быстрый, вопросительный взгляд через плечо. В нём читалось немое: «Все хорошо?». Я чуть сильнее вжался клювом в её висок, давая понять, что ничего плохого не случилось.

Не дождавшись иного ответа, девушка шагнула следом за братом. Мы вышли в коридоры дворца, где пахло гарью, тревогой и приближающейся бурей.

Мы вышли в коридоры, и тяжелая дубовая дверь отрезала нас от относительной безопасности её покоев. Тишина здесь была иной — не звенящей пустотой спальни, а плотным, давящим безмолвием растревоженного улья.

Ксавьер шел впереди широким, размашистым шагом наследника, которому принадлежит каждый камень под ногами. Лирата двигалась следом, на полшага позади и чуть левее. Я сидел на её плече неподвижной черной горгульей, чувствуя, как дрожат мышцы девушки от сдерживаемого напряжения.

Между братом и сестрой висело облако недосказанности, густое и едкое, как дым дешевых свечей. Ксавьер изредка бросал на неё быстрые взгляды через плечо. В его глазах плясали ехидные огоньки: он явно смаковал то, как легко вывел её из себя там, в комнате, и то, с какой яростью она пыталась скрыть своё беспокойство обо мне.

Лирата отвечала ему ледяным молчанием. Её губы были плотно сжаты в тонкую белую линию, а взгляд устремлен строго в затылок брата. Она шла так прямо, что казалось, вместо позвоночника у неё вставили древко копья. Но я чувствовал, как судорожно сжимаются и разжимаются её пальцы за спиной — привычка нервничать, которую она отрицала. Оба молчали, но воздух между ними искрил статикой готовящейся ссоры.

Слуги, попадавшиеся нам навстречу, шарахались к стенам. Это было не обычное почтение. Это был страх. Они бежали по своим делам — кто со стопками чистых бинтов, кто с ведрами песка (вероятно, для допросных), — но их глаза были расширены от ужаса. По замку уже расползся слух о том, что Король сорвал злость на ком-то внизу, и теперь вся прислуга старалась стать невидимками.

Охрана была усилена вдвое. На каждом перекрестке галерей стояли гвардейцы Черной Стражи. Не обычные караульные, а палачи Короны в глухих шлемах-черепах. При нашем приближении они синхронно били кулаком по кирасе, отдавая честь принцу, но их алые линзы визоров неотрывно следили за белой фигурой Лираты. Будто бы для них дочь короля сейчас была такой же потенциальной угрозой, как и любой мятежник. Один из стражников слишком долго смотрел на меня, оценивая угрозу. Я ответил ему долгим взглядом желтых глаз, медленно моргнув третьим веком. Он поспешно отвел оптику, делая шаг назад.

Мы начали спускаться вниз. Широкая парадная лестница осталась правее. Ксавьер свернул в узкий боковой проход, освещенный лишь тусклыми магическими сферами, утопленными в ниши. Камень стен здесь сочился сыростью, а температура падала с каждым пролетом.

Я знал эти коридоры. Слишком хорошо. Раньше это место пахло кровью и паленой кожей гораздо сильнее, чем сейчас. Мрамор сменялся грубо тесаным камнем, предназначенным выдерживать пытки самых упорных еретиков. Ковры исчезли, обнажая истертые ступени.

Эхо наших шагов изменилось, становясь гулким и влажным. Мы спустились на уровни ниже тронного зала, миновали кухни и казармы младших чинов. Впереди показались тяжелые кованые решетки, перекрывающие боковые ответвления. За ними царила абсолютная темнота, разгоняемая лишь редкими факелами.

Это были Темницы Костяного Шпиля. Лабиринт боли, лежащий в самом сердце Империи Полуночи. И судя по тому, что мы продолжали спускаться мимо общих камер, где уже слышался звон цепей и стоны раненых мятежников, наш путь лежал еще глубже — в личные подземелья Малефиса ван Мор. Туда, откуда редко возвращаются даже те, кого просто решили проверить.

Мы дошли до нижних ярусов. Тьма здесь была иной — не просто отсутствием света, а густой, осязаемой субстанцией. Она казалась живой. Ксавьер говорил, что король больше не сдерживает свою силу, и сейчас я видел это собственными глазами.

Тени плясали по стенам в диком, хаотичном танце. Они не подчинялись законам физики: вытягивались из-под факелов слишком длинными щупальцами, вихрились у решеток камер, извивались на потолке, ведомые чужой, неконтролируемой злобой. Воздух стал тяжелым, давящим на грудь, пахнущим озоном, железом и старым безумием.

Мы остановились перед одной из тяжелых дверей в конце коридора «особых» допросных. За ней слышались звуки, от которых стыла кровь даже в моих лавовых жилах. Не крики боли — к этому я привык. Хриплое, надрывное дыхание. Лающий кашель человека, чьи легкие наполнены собственной кровью. Звяканье цепи о каменный пол в перерывах между приступами рвоты.

Ксавьер лишь коротко кивнул стражникам у двери — те молча расступились. Принц толкнул тяжелую створку плечом. Не стучась, мы вошли внутрь.

В камере стоял запах смерти. Пленник был распят на стене, растянут так, что суставы едва не выходили из сумок. Живого места на нем не было: кожа свисала лохмотьями, обнажая мясо, ребра были переломаны, но он всё еще дышал. Это была не работа палача. Это был труд безумца с топором. Я помнил Малефиса другим — холодным, расчетливым хирургом пыток, который знал анатомию лучше любого лекаря и резал ровно столько, сколько нужно для информации. Сейчас же... король работал грязно. Бессмысленно жестоко.

Но когда мои золотые глаза встретились со взглядом короля, застывшим над телом жертвы, я понял всё. В глазах Малефиса ван Мор плескалось чистое, незамутненное безумие. Зрачки то расширялись во всю радужку, превращая глаза в черные провалы, то сужались в точки хищника. Он баюкал свою левую руку, словно она болела, хотя ранений на ней не было — тьма внутри него буквально жрала его плоть заживо, пытаясь вырваться наружу.

Лирата напряглась всем телом. Я почувствовал, как её мышцы под моими когтями превратились в сталь. Прежде чем я успел хоть как-то отреагировать — взмахнуть крылом или предостерегающе каркнуть, чтобы остановить эту самоубийственную глупость, — девушка быстро шагнула вперед.

Она пересекла комнату за два шага и положила свою хрупкую ладонь отцу на плечо. Прямо поверх черной брони. Она была ниже его на целую голову, и ей пришлось высоко задрать руку вверх, почти обнимая его сзади. Мне пришлось крепче вцепиться когтями в ткань её туники, чтобы не свалиться от этого резкого рывка.

Секунда прошла в абсолютной тишине, нарушаемой только хрипами пленника. Король дернулся, инстинктивно сбрасывая чужое прикосновение, готовый испепелить наглеца на месте. Но пальцы коснулись его кожи.

Взгляд Малефиса начал проясняться. Медленно, тяжело, будто выныривая из глубокой трясины. Багровая дымка вокруг его фигуры чуть поблекла. Он моргнул, фокусируя зрение. Посмотрел сначала вниз, на белую макушку дочери, затем перевел взгляд вбок — на меня. На черную птицу, сидящую на плече той, кого он должен был принести в жертву много лет назад. Его губы дрогнули в подобии удивления. Потом он перевел взгляд на сына, стоявшего чуть позади.

Король выдохнул. Из его легких вышел воздух с таким звуком, будто спустили паровой клапан огромного котла. Совсем по-человечески устало плечи опустились, сгорбившись под невидимым грузом.

Ксавьер, видя, что отец пришел в себя и вспышка ярости миновала, подошел ближе. Теперь он двигался уверенно, занимая позицию защитника семьи. Положил руку на рукоять меча — скорее рефлекторно, чем угрожая.

— Что происходит, отец? — спросил принц ровным голосом. Тем самым тоном, которым спрашивают о задержке ужина, хотя комната выглядела как бойня мясника.

Малефис медленно повернул голову. Он смотрел на них долго, переводя тяжелый взгляд с лица сына на бледный профиль дочери. Затем заставил себя посмотреть на изуродованное тело у стены. Его лицо исказилось гримасой отвращения — не к пленнику, а к самому себе. К своим рукам.

Я вслед за королем посмотрел на мятежника. Это было жалкое зрелище. Перед нами лежал не воин, бросивший вызов Империи. Это был сломленный кусок мяса, чья воля утонула в океане боли. От него не осталось ничего человеческого — только влажные хрипы и стекленеющий взгляд, смотрящий в никуда. Мятеж закончился для него в этой камере, превратившись в банальную скотобойню.

Никого, кроме меня, казалось, не заботило состояние этого человека. Лирата лишь мазнула по истерзанному телу коротким взглядом белых глаз — для неё это была просто очередная деталь интерьера темницы, привычная и скучная. Ксавьер же и вовсе не удостоил пленника своим вниманием; его взгляд был прикован исключительно к отцу, анализируя каждое движение короля на предмет угрозы.

Малефис чуть прикрыл лицо ладонями, растирая переносицу длинными пальцами. Жест выглядел до боли обыденно, словно он снимал усталость после долгого чтения государственных бумаг, а не боролся с демонами внутри собственного черепа.

Затем король опустил руки. Он перевел тяжелый, давящий взгляд на условно живой кусок мяса, который мог думать еще час назад. Пленник слабо дернулся в своих путах, издав булькающий звук, но взгляда монарха не выдержал — обмяк окончательно.

— Украдена одна вещь, — голос Малефиса звучал глухо, пробиваясь сквозь маску изнеможения. Слова падали тяжело, как камни в воду. — Важная. Ценная.

Он говорил, не глядя на своих детей. Его глаза были устремлены куда-то сквозь стену камеры, внутрь себя. Я видел в этом взгляде то, чего не замечал раньше: чудовищную, физическую борьбу. Король бился с очередным приступом безумия прямо сейчас, здесь, стоя перед нами. Тьма рвалась наружу, требуя крови, распада, хаоса, но воля Малефиса держала её за горло. И я понимал страшное: именно наше присутствие удерживало его на плаву. Лишь его дети были его якорями в этой буре.

Я никогда не видел его таким. Или просто не хотел замечать. Всю свою жизнь в плену — я видел в нём только монстра, воплощение абсолютного зла. Но сейчас смог заглянуть внутрь чудовища. Увидеть там искалеченного старика, запертого в клетке собственной силы.

Мне не стало его жаль. Ни капли сочувствия не шевельнулось в моей груди. Хоть я и видел сейчас, что в нём есть чуть больше человечности, чем мне казалось ранее, я просто не мог найти в себе сил сопереживать тому, кто стал синонимом страданий моего народа. Моя ненависть оказалась сильнее.

Тем временем Малефис продолжил, заставляя себя сосредоточиться:

— Этот артефакт... — он сглотнул, кадык дернулся на горле. — В нем заключен один из Древних.

Лирата бросила на меня короткий удивленный взгляд. Даже Ксавьер вытянулся, осознавая масштаб сказанного. Для них «Древний» — это не просто маг или дух. Это фундаментальная сила мироздания.

Король же пересказывал им историю. О том, что его отцу — их деду — во время Великой Войны удалось захватить одного из Светлых Архонтов. Не убить. Заточить в цепи так глубоко, что сама суть существа оказалась заперта в материальном сосуде. Подчинить его волю, дабы он служил роду ван Мор верным цепным псом против своих же братьев.

— Именно благодаря этому, — продолжал Малефис, наконец посмотрев на сына, ища в его глазах понимание, — нам удалось быстро переломить сопротивление противника. Когда армии Света увидели, как один из их Братьев сражается на стороне Тьмы, когда они поняли, что мы осквернили самое чистое... их воля пала.

Я слушал эту речь, сидя неподвижной черной статуей на плече принцессы. Внутри меня просыпалось нечто большее, чем просто гнев. Ненависть закипала лавой, обжигая внутренности. Злость на этот проклятый род, играющий с силами, которых не понимают. Стыд — горький, ядовитый стыд за то, что моя собственная раса когда-то допустила подобное падение. И бессильная ярость жертвы, запертой в клетке рядом с охотником, который хвастается шкурой убитого льва. Они победили тогда, превратив мой свет в оружие пыток.

На минуту в комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Слышно было лишь хриплое дыхание пленника на стене да треск факела в коридоре. Тьма за спиной короля казалась живой, она жадно впитывала эмоции своего хозяина.

Первым заговорил Ксавьер. Принц умел отсекать эмоции ради фактов — это делало его идеальным наследником для умирающей империи.

— Как он выглядит? — голос Ксавьера звучал ровно, но я уловил напряжение в плечах. — И где хранился?

Король медленно моргнул, словно просыпаясь от транса. Он опустил взгляд на свои руки — ладони слегка подрагивали.

— Украшение, — глухо ответил Малефис. — В виде ворона. Черное серебро и обсидиан. Оно всегда хранилось в моем кабинете. Спрятанное так глубоко, что никто бы не догадался искать там. Тайник пуст.

Он поднял голову, обводя детей тяжелым взглядом. Его глаза снова начали затягиваться багровой пеленой безумия — рассказ о потере контроля злил его сильнее физической боли.

— А теперь они здесь, — прошипел король, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Мятежники врываются во внешние дворы. Огонь вспыхивает прямо посреди ритуала Благодарения! Мой праздник осквернен!

Малефис сделал шаг вперед, нависая над дочерью. Его внимание переключилось. Король внимательно посмотрел на меня. Прямо в мои золотые птичьи глаза.

Мое сердце пропустило удар. Кровь застыла в жилах ледяной коркой. Узнал? Неужели узнал сквозь перья проклятую метку? Я замер, превратившись в чучело, боясь даже вдохнуть. Если он поймет...

Но после секундной паузы Малефис перевел тяжелый взгляд на Лирату. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде читалось раздражение учителя, чей ученик испортил важный чертеж.

— Именно огонь этого существа чуть не поджег тебя, — процедил король, ткнув пальцем в сторону Лираты, а затем мазнув им по мне. — Ты стояла слишком близко. Пламя Светлого объяло перья птицы. Еще секунды и он мог спалить тебе волосы.

Лирата напряглась всем телом. Её рука под моими когтями стала деревянной.

Я видел, как задумчиво сощурился Ксавьер. Его взгляд метнулся от сестры ко мне, потом обратно к отцу. В глазах принца зажегся огонек аналитика. Сложить дважды два для него труда не составляло: странная птица принцессы + пропавший артефакт из кабинета отца + мятежники, ищущие кого-то конкретного + описание магии Света. Но пока он молчал, переваривая информацию.

Король же не замечал этих переглядываний. Он был полностью поглощен масштабами катастрофы. Он прошел мимо дочери к столу допросной, оперся о него руками, тяжело дыша.

— Если он... — выдохнул он, глядя в стену. — Если поводок попадет в руки мятежников... если они заставят его служить себе... Корона падет. Империя рухнет в одночасье. Они выпустят Древнего, и тогда наступит конец. Нам всем.

Ксавьер вновь посмотрел прямо на меня, оторвавшись от созерцания отца. Я поймал его взгляд поверх белоснежных волос Лираты. В глазах принца больше не было праздного любопытства или насмешки избалованного аристократа. Там был холодный, режущий расчет человека, который только что сложил все части головоломки и увидел перед собой готовый механизм.

Я видел, что он догадался. Мои перья на загривке встали дыбом. Я чуть нахохлился, приподнимая крылья. Инстинкт требовал ударить первым — вспышкой золота испепелить эту самодовольную ухмылку, разорвать когтями горло наследника, пока он стоит так близко. Метка молчала, угрозы хозяйке прямой не было, а значит, я мог действовать по своему усмотрению.

Но принц лишь усмехнулся краем губ — коротко, понимающе. И едва заметно покачал головой из стороны в сторону.

«Даже не думай».

Я удивленно наклонил голову вбок. Даже так? Он знает, кто я, но совершенно не боится сидящего на сестре архимага? Это либо запредельная самоуверенность, либо... понимание того, что мне есть что терять.

Ксавьер перевел взгляд на сгорбленную спину короля. Его лицо снова стало непроницаемой маской государственного деятеля.

— Мы вернем украденное, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. Тем самым тоном, которым отдают приказы о массовых казнях. — Если вор еще во дворце — мы перевернем каждый камень. Вырежем половину гвардии, если потребуется.

Малефис, стоявший к нам спиной, медленно кивнул. Движение было тяжелым, механическим. Королю сейчас было плевать на мятежников, на Древнего и даже на детей. Он боролся с собственным отражением в луже крови у стены.

Ксавьер развернулся на пятках. Не тратя времени на церемонии, он шагнул к Лирате и жестко схватил её за предплечье. Девушка дернулась от неожиданности, едва не потеряв равновесие, и возмущенно вскинула на него глаза, но слова протеста застряли у неё в горле. Принц буквально вытолкал её из допросной камеры в коридор, захлопнув тяжелую дверь перед носом стражи.

В темном каменном мешке перехода он не сбавил шага. Ксавьер потащил сестру прочь от запаха смерти, крепко держа её руку мертвой хваткой. Она семенила следом, пытаясь подстроиться под его быстрый темп, спотыкаясь о неровности пола. Я сидел на её плече, чувствуя, как дрожит её тело — уже не от страха, а от бешенства.

Он затолкнул нас в одну из пустующих подсобных комнат — судя по запаху пыли и старой ткани, здесь хранили сменные портьеры для тронного зала. Резко развернулся и закрыл дверь изнутри, повернув массивный ключ в замке. Звук поворачиваемого механизма прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.

Ксавьер прислонился спиной к двери, скрестив руки на груди. Он тяжело дышал после быстрого шага по коридорам, но глаза его блестели лихорадочным азартом.

— Итак, — начал он без предисловий, глядя прямо на сестру. — Какого демона ты не сказала что рылась в тайнике отца?

Лирата вырвала руку из его хватки. Она отступила на шаг назад, прижимая сумку с доспехами к груди. Её лицо побелело еще сильнее обычного, став почти прозрачным.

— Это не твое дело, Ксав, — отрезала она. Голос дрожал от сдерживаемых слез и ярости. — Я не трогала его вещи.

Ксавьер вздохнул, словно разговаривал с несговорчивым ребенком. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.

— Не будь идиоткой, Рата. Если ты и впрямь выкрала его...

Он резко сократил оставшееся расстояние. Движение было слишком быстрым для человека — смазанный рывок тренированного убийцы. Лирата даже не успела вскинуть руки для защиты или отпрыгнуть. Принц оказался вплотную к ней, нависая сверху как хищная башня.

В этот момент рабская метка сработала. Ледяная игла абсолютного приказа прошила мой позвоночник, вбивая осознание угрозы прямо в мозг. Хозяйка в опасности.

Я не раздумывал. Ни секунды. Инстинкты смешались с рефлексами. Вспышка золотого пламени ударила по пыльной комнате. Я сорвался с плеча девушки черной молнией.

Мой клюв целился ему в левый глаз, когти лап — в яремную вену, а крылья наотмашь били по запястьям, пытаясь отбросить руки принца прежде, чем он успеет коснуться сестры. Это был крик моей души, воплощенный в стали и магме. Убить. Ослепить. Разорвать.

Лирата лишь коротко, испуганно выдохнула, делая неловкий шаг назад и спотыкаясь о свернутый гобелен. Она не ожидала такой вспышки насилия от того, кто минуту назад прятал голову у неё под ухом.

Ксавьер отреагировал пугающе спокойно. Он не стал блокировать мою атаку руками — это было бы глупо против существа моего веса и температуры. Он просто резко дернул головой в сторону, уходя от траектории клюва, и взмахнул предплечьем, используя инерцию моего броска.

Удар пришелся мне в бок. Тяжелый, жесткий, усиленный внутренней магией. Меня смело в сторону, впечатав в стену рядом с дверью так, что с потолка посыпалась труха. Воздух выбило из легких.

Принц тут же развернулся ко мне, уже полностью готовый к бою. Его правая рука поднялась на уровень груди, пальцы сложились в сложную фигуру. По коже зазмеились темные трещины, между которыми пульсировала фиолетовая тьма — вязь атакующего заклинания высокого порядка. Он собирался выжечь всю комнату одним импульсом.

У меня не осталось выбора. Сопротивляться контракту бесполезно, когда угроза жизни хозяйки реальна. Но стоять и принимать удар я не собирался.

Я вложил всю доступную мощь в контратаку. Из моей груди вырвался не звук, а чистая звуковая волна вперемешку с потоком раскаленного воздуха и плазмы. Огненный импульс ударил принца в грудь ровно в тот момент, когда срывалось его собственное заклятие.

Сработало. Концентрация Ксавьера сбилась. Темная вязь рассыпалась искрами, обжигая его собственные пальцы. Заклинание детонировало внутри его ладони крошечным направленным взрывом.

Принца отшвырнуло назад. Он пролетел через половину комнаты и врезался спиной в каменную кладку стены. Посыпалась известка. Ксавьер рухнул на пол бесформенной грудой, проскользив по пыли еще пару локтей.

Я приземлился посреди комнаты. Перья стояли дыбом, золотые глаза горели безумием берсерка. Мышцы ныли от удара, одно крыло висело плетью, но проклятие требовало продолжения. Трансформация обратно в элементаля прошла болезненно быстро — суставы затрещали, кожа начала плавиться. Я шагнул вперед, готовясь превратить брата принцессы в пепел за то, что он посмел поднять на неё руку.

Но Ксавьер не пытался встать.

Он медленно сел, привалившись спиной к стене. Сплюнул на пол кровь и зубную эмаль. Поднял взгляд на меня... и улыбнулся. Широкой, абсолютно безумной улыбкой победителя. Той самой, которой улыбаются люди, чьи планы сработали идеально.

Его плечи тряслись — то ли от боли, то ли от смеха. Он смотрел на мои когти, на лавовую кожу, на трансформацию, которая должна была убить обычного человека. И выглядел при этом совершенно счастливым. Словно всё шло именно так, как он задумывал с самого начала.

Лирата отмирает на долю секунды позже. Звук удара тела брата о камень вырывает её из ступора. Она делает резкий вдох, и в этом звуке смешиваются испуг за Ксавьера и ужас от моей вспышки ярости.

— Прекратите! — её голос звенит от напряжения, срываясь на высокую ноту.

Она бросается вперед, вклиниваясь между мной и поверженным принцем. Раскинув руки в стороны, она встает живым щитом. Её хрупкая фигура кажется нелепой преградой перед существом из чистой магмы, но я замираю на полушаге. Проклятая метка воет, требуя добить врага, пока он уязвим, но рука хозяйки выставлена вперед — это останавливает мой порыв.

Ксавьер всё так же сидит у стены, опираясь на неё локтем. Он медленно поворачивает голову, переводя взгляд с разбитых костяшек на мою пылающую золотом морду. Улыбка не сходит с его лица. Напротив, она становится шире, обнажая зубы в почти радостном оскале. Он смотрит прямо мне в глаза, игнорируя Лирату, и произносит фразу, которая заставляет лаву в моих жилах на мгновение замерзнуть:

— Наконец-то нашел тебя.

Мы с Лиратой замираем в абсолютной синхронности. Непонимание ледяной иглой пронзает воздух. Что значит «нашел»?

Принц морщится от боли, пытаясь подняться. Неловко упирается ладонью в пол, отталкиваясь. Видно досталось ему знатно: дыхание сбилось, по подбородку течет кровь из рассеченной губы, а левое плечо висит под неправильным углом — похоже, ключица всё-таки хрустнула при ударе о стену. Но безумный блеск в глазах никуда не делся.

Он делает шаг по направлению к нам, намереваясь сократить дистанцию. Моя реакция мгновенна. Я резко разворачиваюсь всем корпусом, задвигая девушку себе за спину одним движением плеча. Лирата тихо вскрикивает от неожиданности, спотыкаясь о мои лапы, но тут же хватается за мое плечо, чтобы не упасть. Теперь между наследником престола и ею стоит архимаг Рассвета. Принимающий угрожающую позу: голова опущена, взгляд нацелен точно в переносицу принца, плечи полуразведены для баланса, от кожи исходит такой жар, что пыль на полу начинает скручиваться.

Ксавьер замирает на полушаге. Он поднимает руки вверх в универсальном жесте капитуляции, показывая открытые ладони.

— Спокойнее, огонёк. Я просто хочу посмотреть.

Он разглядывает элементаля без тени страха. Его взгляд скользит по застывшей корке камня, по золотым венам магмы, пульсирующим в такт моему сердцу, по опасным когтям, оставившим глубокие борозды в каменном полу.

— Невероятно, — бормочет принц скорее самому себе, чем нам. В его голосе слышится чистый академический восторг. — Такая сила... И такая скорость реакции. Ты даже быстрее отца.

Затем он переводит взгляд чуть в сторону. Мимо моего плеча. На белую макушку Лираты, которая осторожно выглядывает из-за моей спины, вцепившись в руку мертвой хваткой. Страх в её глазах борется с любопытством.

Ксавьер усмехается уже иначе — мягче, снисходительнее. Он окидывает нас обоих взглядом: чудовище из огня и девочку-альбиноса, прячущуюся за ним.

— Слушай, сестренка, — говорит он всё тем же спокойным тоном, будто обсуждает погоду. — Ты хоть понимаешь, что умудрилась заполучить?

Он обводит рукой пространство вокруг меня, подразумевая всю ту мощь, что заперта в этой форме.

— Это не питомец, Рата. Это древний боевой конструкт. Архимаг первородного пламени. Оружие массового поражения.

После этих слов он снова оглядывает нас обоих долгим, изучающим взглядом. Оценивающим. Как ювелир оценивает редчайший бриллиант, случайно попавший в грязь. Уголки его губ ползут вверх в привычной издевательской ухмылке.

— И судя по тому, что я всё ещё дышу, и он не сжег дотла этот этаж... — Ксавьер выдерживает паузу, наслаждаясь моментом. — ...ты умудрилась его ещё и приручить.

Я молчал, тяжело дыша. Жар медленно отступал от кожи, возвращая ей привычный серый, пепельный оттенок, но мышцы всё ещё ныли после трансформации и удара о стену. Я остался в форме элементаля — это требовало меньше концентрации, чем поддержание человеческого облика, когда инстинкты кричат «Убей».

Лирата стояла между нами, её спина была неестественно прямой. Она переводила взгляд с моего перекошенного яростью лица на бледного, прислонившегося к стене брата. В её глазах читалось абсолютное непонимание происходящего.

Ксавьер прочистил горло, морщась от боли в ключице. Видимо, поняв, что допросы и угрозы сейчас приведут лишь к тому, что я превращу эту комнату в филиал вулкана, он решил сменить тактику. Он оттолкнулся от стены, выпрямляясь во весь свой немалый рост, и устало потер переносицу.

— Ладно, — хрипло начал он, игнорируя мой угрожающий низкий рык. — Раз уж мы все здесь и никто никого сегодня не убьет... Поговорим как взрослые люди. Ну, или почти.

Он прошелся по комнате, машинально переступив через опрокинутый стул. Его движения потеряли ту змеиную грацию, которую он демонстрировал минуту назад. Сейчас он выглядел просто смертельно уставшим политиком.

— Вы даже не представляете, насколько всё плохо за этими стенами, — Ксавьер обвел рукой каменную кладку комнаты. — Империя трещит по швам, Рата. И дело не только в том нападении на площади. Земли у границ уже почти не принадлежат короне. Карты врут. Преданность народа осталась лишь на бумаге в отчетах казначейства. На деле же мятежи вспыхивают каждую неделю. Они жгут наши гарнизоны. И они ищут...

Тут он остановился и посмотрел прямо на Лирату. Взгляд принца стал тяжелым, пронзительным.

— Они ищут то, что делает нас Домом ван Мор. Древнее оружие. Семейную легенду, которой пугали детей перед сном. Огненный клинок. Кинжал Рассвета, выкованный из сердца павшего бога.

Я дернул ухом.

— Никто не знал, как он выглядит на самом деле, — продолжил Ксавьер, обращаясь теперь скорее ко мне, признавая во мне равного собеседника. — Что из себя представляет эта реликвия и чем конкретно она ценна для отца. Но он помешан на его защите. А я... — Ксавьер хрипло рассмеялся, звук больше походил на карканье ворона. — Я искал его долгие годы. Думал использовать как рычаг давления на старика, чтобы заставить его отречься, пока он окончательно не выжег себе мозги этой тьмой. Но я перерыл кабинет сверху донизу сотни раз. Тайные ниши, фальшивые переплеты книг... пусто.

Принц снова рассмеялся, качая головой. В этом смехе было столько горькой иронии, что Лирата невольно вздрогнула.

— Черт возьми... Я строил планы дворцовых интриг, подкупал стражу, изучал чертежи фундамента... Но я не думал, что древний артефакт сможет найти моя маленькая сестренка. Да еще как! Утащить прямо из-под носа отца и таскать в виде питомца!

Лирата слушала его молча. Её пальцы, всё еще сжимающие мою руку, побелели от напряжения. Она нахмурилась, и этот жест был так похож на выражение лица Малефиса, что мне стало не по себе. Когда Ксавьер замолчал, обрывая свой истеричный смех, она глубоко вздохнула. Воздух со свистом вырвался сквозь стиснутые зубы.

— Я нашла его не в кабинете, — тихо сказала она, глядя брату прямо в глаза. Ни капли раскаяния, только констатация факта. — И не в тайнике. Оно лежало в одной из ниш в стене коридора третьего этажа. Рядом с чучелом медведя. Мое платье случайно зацепилось за выступ камня, шов треснул... пришлось лезть внутрь, чтобы вытащить нитку. Там оно и лежало. Просто на полке.

В камере повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском моего огня.

Я резко обернулся к ней всем корпусом. Так просто? Платье зацепилось? Моя брошь, источник беспокойства всё это время пылилась на полке рядом с трофейным чучелом, около которого принцесса решила починить подол?

Мое крайнее изумление отразилось и в глазах Ксавьера. Принц моргнул, словно пытаясь сбросить наваждение. Его челюсть чуть отвисла, а улыбка медленно сползла с лица, сменившись выражением глубокого когнитивного диссонанса. Он смотрел на сестру, потом перевел взгляд на меня, затем снова на неё.

Нахмурился. Глубокие складки залегли у его губ.

— Погоди, — голос Ксавьера потерял всю свою бархатность, став острым, как стекло. — Ты хочешь сказать... Отец спрятал Печать... в коридоре?

Девушка чуть моргнула, и я увидел, как на её бледных щеках проступил легкий румяц смущения. Словно её поймали за тем, что она съела варенье прямо из банки, а не совершила акт государственной измены мирового масштаба.

Я перевел взгляд на принца. Когда наши глаза встретились, в янтарной бездне моего взгляда и стальном блеске его зрачков читался один и тот же немой вопрос: «Как так?» Какого демона подобная ценность — ключ к власти, артефакт, ради которого Малефис готов сжечь столицу — оказалась буквально в самом доступном месте? В коридоре для слуг?

Мой разум лихорадочно перебирал варианты. Это не могло быть простой халатностью. Не после стольких лет паранойи короля.

Заговор? — пронеслась мысль. Подстава со стороны двора? Кто-то выкрал брошь из кабинета, подбросил её принцессе, надеясь, что девчонка попадется отцу и лишится головы? Но тогда похититель не понимал истинной ценности «заколки»... Или наоборот, понимал слишком хорошо и хотел, чтобы именно Лирата стала новым носителем?

Судя по тому, как дрогнули желваки на скулах Ксавьера, он думал о том же самом. Принц видел доску на три хода вперед. Если реликвия валялась в стене, значит, либо его отец стал беспечен до безумия, либо кто-то намеренно открыл эту нишу перед Лиратой.

Но через секунду принц тряхнул головой, словно отгоняя лишние мысли. Время теорий прошло. Сейчас важнее было то, что происходит в этой комнате. Его взгляд изменился. Острый, оценивающий взор хищника переместился с сестры на меня. Он смотрел на меня уже не как на досадную помеху или забавного зверька. Теперь он смотрел на меня как на переменную в сложном уравнении. На оружие, которое сестра только что достала из коробки и положила на стол.

Он вновь заговорил, обращаясь исключительно к Лирате, полностью исключая меня из диалога, будто я был просто очень умным мечом:

— Насколько ты его контролируешь, Рата?

Девушка удивленно моргнула, переводя взгляд с брата на меня, потом обратно. Я замер. Мои мышцы напряглись, превращаясь в литую сталь. Я понял, к чему клонит принц. Он проверяет предохранитель. Ему плевать на чувства; ему важно знать, нажмется ли курок, если сестра потянет за веревочку.

Лирата нахмурилась, пытаясь осознать суть вопроса. Для неё это всё еще были отношения между ней и птицей. Она посмотрела на свои руки, затем на меня, склонив голову набок, словно решая сложную геометрическую задачу. Наконец она пожала плечами — легко, беззаботно, совершенно обыденно. Так, будто у неё спрашивали мнение насчет меню сегодняшнего ужина или погоды за окном.

— Ну... — протянула она задумчиво. — Думаю, процентов на девяносто пять?

В камере повисла тишина. Звук капающей где-то воды показался оглушительным. Девяносто пять процентов. Контроль над древним оружием массового поражения измерялся ею так же небрежно, как степень прожарки мяса.

Ксавьер хмурится, переводя взгляд с меня на сестру. Видимо, его внутренний калькулятор тоже дал сбой при попытке вычислить «шкалу контроля» Лираты. Она никогда не вписывалась в логические таблицы.

Принц пару секунд молчит, анализируя её реакцию, после чего медленно кивает своим мыслям и произносит:

— Хорошо. Ты же поможешь мне, Рата?

Лирата вздрагивает так, словно он её ударил. Её пальцы, всё еще сжимающие мою лапу, белеют от напряжения. Она смотрит на брата снизу вверх — она ниже его почти на голову — и её голос звучит тихо, но твердо, как хруст тонкого льда:

— Почему ты говоришь только со мной? Если бы тебе нужна была моя помощь, братец, ты бы не спрашивал разрешения. Ты бы просто сказал что нужно.

Ксавьер замирает. Он моргает, словно сестра сказала фразу на незнакомом языке. Его мозг, привыкший просчитывать интриги, явно завис на ошибке: "Эмпатия не найдена". Он переводит удивленный, почти обиженный взгляд на меня, затем снова хмуро смотрит на Лирату.

— Потому что это бессмысленно, — отрезает принц тоном учителя, объясняющего арифметику глупому ребенку. В его голосе нет злобы, лишь холодная констатация факта.

Он делает шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасной. Я инстинктивно напрягаюсь, готовясь выпустить когти, но он просто стоит рядом со мной, глядя прямо в золотые глаза.

— Смотри внимательно, сестренка. Это не рыцарь в сияющих доспехах. И не твой грустный питомец. Это Архимаг Рассвета, запертый в теле из магмы. У него есть инстинкты выживания, ненависть к нашей фамилии и рефлексы убийцы. Но у него нет собственного мнения.

Ксавьер выпрямляется, обводя рукой полумрак архива.

— Мнение предполагает выбор между вариантами. А какой у него выбор? Служить или быть уничтоженным? Единственное, чего он хочет — это прекратить агонию. Мы для него — просто переменные в уравнении боли. Дашь ему цель — он выполнит. Не дашь — будет сидеть здесь, пока ржавчина не проест эти стены насквозь. Смысл у него спрашивать разрешение? Оружие не спрашивают, хочет ли оно выстрелить.

Эти слова бьют под дых точнее любого физического удара. Они звучат настолько обыденно, настолько... правильно, что становится тошно. Ксавьер озвучил ту самую правду, которую я гнал от себя последние сутки.

Я понимал ход мыслей принца. Каждую букву этой холодной логики. И к своему собственному, испепеляющему сожалению, был вынужден признать: он прав. Абсолютно прав.

Я уже стал оружием. Функцией. Даже для самого себя. Моя воля сузилась до двух точек: выполнить контракт (защитить хозяйку) или сгореть дотла в бесполезном сопротивлении. Всё остальное — воспоминания о небе с двумя солнцами, желание вдохнуть запах озона без примеси крови, эта странная тяга к теплу её руки — всё это было просто фоновым шумом сломанного механизма. Моё мнение умерло вместе с Каэланом Игнис-Дором в той проигранной войне. Остался только Эш. Пленник. Инструмент.

Мои глаза тускло блеснули, когда я опустил голову, пряча янтарь. Желания… они стали непозволительной роскошью.

Но будто вторя моим мыслям, разрывая вязкую тишину склепа, раздался крик Лираты.

— У него есть имя!

Она рванулась вперед, вставая между мной и братом, раскинув руки. Тонкая фигурка принцессы против наследника империи. Смешно, если не знать, что за ней стоит существо, способное расплавить этот зал.

— Заткнись, Ксавьер! Просто заткнись! — её голос сорвался на визг, полный паники и ярости. — Он живой! Он чувствует! Разве ты не видишь?! Ему тоже больно!

Она обернулась ко мне через плечо, ища подтверждения. В её белых глазах стояли слезы — редкое зрелище для дочери Короля Тьмы. Она не понимала. Она отказывалась понимать, почему самый близкий ей человек говорит обо мне как о мебели.

Ксавьер вздохнул. Устало, тяжело, как взрослый, чей ребенок устроил истерику в магазине. Он потер переносицу пальцами здоровой руки.

— Да, Рата. Больно. Ненависть — это тоже боль. Ярость — это очень эффективная форма боли. Но наличие нервных окончаний не делает нож живым. Наличие души не отменяет того факта, что сейчас ты держишь руку на рукояти.

Ксавьер не повышал голоса, но его слова прозвучали как удар хлыста в мертвой тишине. Он чуть склонил голову набок, и тени от магических сфер сделали его лицо похожим на маску демона.

— Вопрос остается прежним: ты поможешь? — ровно произнес он, глядя только на сестру. — Или мне всё же придется взять этот клинок самому?

Я вздрогнул всем телом. Ледяная игла абсолютного ужаса пронзила позвоночник вопреки всякой логике. На долю секунды я представил это: она просто делает шаг назад. Кивает брату. Отдает приказ «Возьми». И моя вечность заканчивается тем, что меня перековывают в оружие уже другие руки.

Но эта секунда была мимолетна. Наваждение страха схлопнулось так же быстро, как и возникло, когда я обратил внимание на саму девушку. Я видел её напряженную до предела спину, дрожь плеч под тонкой тканью платья и ту самую опасную бледность, которая всегда предвещала взрыв. Злость в её глазах была направлена не на меня. Она защищала меня. Это было настолько иррационально, что выбивало почву из-под ног сильнее, чем любые пытки короля.

Я сделал шаг вперед. Мои когти тихо клацнули по каменному полу, отсекая пространство между ней и братом. Подошел почти вплотную, нависая своей массой элементаля над её хрупкой фигурой, и положил тяжелую руку ей на плечо. Не приказа ради, а просто чтобы заземлить. Чтобы напомнить: я здесь. Все хорошо.

Она обернулась. Посмотрела на меня снизу вверх сквозь пелену сдерживаемых слез. И улыбнулась. Слабо, вымученно, но искренне. В этой кривой улыбке было столько тепла, что оно казалось физически ощутимым на моей раскаленной коже. Для меня в этот момент весь мир сузился до этого белого лица и двух прозрачных глаз. Всё остальное — мятежи, короли, древние духи — превратилось в белый шум.

Этот интимный, неправильный миг прервал Ксавьер. Принц театрально вскинул руки к низкому потолку склепа, изображая крайнюю степень возмущения.

— Да брось ты! — фыркнул он с нескрываемым раздражением. — Нет, сестрица, серьезно? Неужели ты привязалась как побитая собачонка к первой же послушной руке? Небось сама и приказала ему быть столь… ласковым.

Последнее слово принц выплюнул с таким откровенным, брезгливым отвращением, будто говорил о слизняке, прилипшем к его сапогу. Словно нежность — это дефект механизма, ржавчина на идеальном клинке.

Я взглянул на него, нахмурившись. Моя рука на плече Лираты непроизвольно сжалась чуть крепче, защитный инстинкт сработал раньше разума. Его слова сильно задели девушку — я увидел, как дрогнула её челюсть, как она попыталась спрятать боль за маской королевского высокомерия. Но сейчас был самый неподходящий момент для драм. Мы стояли посреди арсенала безумца, а снаружи нас ждала толпа фанатиков.

Я открыл рот, чтобы сказать хоть что-то. Что я сам принял решение подойти. Что никто не тянул меня за невидимые нити контракта. Но слова застряли в горле. Что я мог предъявить этому холодному аналитику? Свои чувства? Свою память? Это лишь мои утверждения. Приказы работают тоньше. Если бы король приказал мне защищать дочь любой ценой, делал бы я делал это, но не считая своим собственным желанием. Нет, проклятие работало не столь изящно. Я мог только молчать и надеяться, что моё присутствие говорит само за себя.

Но когда эти мысли прокрались мне в голову, отравляя текущий момент, отмахиваться от них стало невероятно трудно. Яд сомнения, посеянный Ксавьером, начал действовать.

А вдруг?

Я ведь точно уверен в том, что моя память верна, верно? А если нет? Пятьсот лет подчинения... Магия крови ван Моров могла переписывать личности, стирать эпохи. Я не знал, что будет, если мне прикажут забыть. Просто команда «Забудь», брошенная голосом Жрицы Крови — и тысячелетний разум рассыплется песком.

И тут пришел самый страшный вопрос, холодный и скользкий.

Что будет, если мне прикажут… любить?

Бред. Абсурд. Любовь нельзя вбить приказом, как и умение держать меч. Это невозможно. Это химия души, а не функция метки.

Но мой собственный разум услужливо подбросил поленья в костер паранойи. Всплыла фраза, которую Лирата сказала мне там, в пыльной кладовой. Её тихий, грустный шепот: «Значит, ты тоже не умеешь любить?»

Слово «тоже» резануло сознание острой гранью.

К кому она это применяла? К монстрам? К королю? К тем, кто способен только брать, но не отдавать? Или… или она говорила о себе самой? О той части себя, которую сломал отец, воспитывая Жрицу Крови?

Неужели она действительно смогла залезть ко мне в душу настолько глубоко? Изменить не просто форму, но суть? Насколько вообще простирается власть хозяйки над контрактом? Где заканчиваюсь «Я-Эш-раб» и начинаюсь «Я-Каэлан-человек»? И что я, черт возьми, подразумеваю под своей личностью, когда только пару часов назад ощущал её полный распад так явно? Когда просил подчинить меня, потому что выбирать оказалось больнее, чем умирать?

Мне было физически невозможно об этом думать. Словно кто-то выкручивал суставы моей человеческой памяти, пытаясь отделить правду от внушенного бреда. Но еще больнее был взгляд Ксавьера — холодный, изучающий, с искоркой триумфа в янтарных глазах. Он смотрел прямо на меня, и я понимал: он знал, какой эффект произвели его слова. Он вбил клин между нами, просто чтобы посмотреть, как глубоко лезвие войдет в дерево.

Лирата же застыла каменным изваянием. Она смотрела на меня своим невозможно виноватым взглядом, чуть склонив голову набок, словно побитый зверь, ожидающий удара. Я видел, как подрагивают её ресницы, как она едва сдерживается, чтобы не схватить меня за руку снова. И я совершенно не мог разобраться в причине этой вины. За то, что брат такой ублюдок? За то, что втянула меня в это? Или... за то, что слова брата могли оказаться правдой?

Да и к черту всё это. Какая разница сейчас? Если исходить из догадок о том, что творится у неё или у него в голове, можно запутаться окончательно и остаться гнить в этих подземельях. Факты же говорят мне совершенно о другом.

Этого достаточно.

Я перевел тяжелый, давящий взгляд золотых глаз на улыбающегося принца. Решив оборвать эту игру в психолога раз и навсегда, я должен был взять инициативу в свои руки. Скрестил руки на груди, принимая позу, более свойственную человеку, чем демону.

— Что конкретно от меня требуется? — вопрос прозвучал ровно, но воздух в комнате ощутимо нагрелся. Тот же самый вопрос, что я задавал Лирате вчера, но сейчас ответ на него я ждал с казалось бы даже большим напряжением.

Ксавьер нахмурился, явно не ожидая такого прямого перехода к делу. Он смерил меня взглядом, затем сестру, которая всё так же молчала. Принц закатил глаза к потолку, будто спрашивая небеса за что ему досталась такая идиотская семейка.

— Ничего сложного, огонек, — фыркнул принц, махнув рукой в сторону выхода. Его тон стал деловым, почти скучающим, словно он обсуждал график полива розариев. — Всё то же самое, что ты вероятно жаждал сделать сам последние… сколько там лет? Убить нашего отца.

Я отстраненно отметил, как работает человеческое тело в моменты шока. Лирата даже не вздрогнула на слова брата об отцеубийстве. Она лишь чуть опустила голову, и этот жест сказал мне о ней больше, чем все их семейные сцены вместе взятые. Для неё желание Ксавьера занять трон любой ценой было лишь досадной мелочью, фоновым шумом политики. А сопутствующие потери — отец ли это или просто случайные гвардейцы — казались ей ничего не значащими пустяками по сравнению с тем фактом, что кому то может быть больно.

Она стояла, погруженная в свои мысли, пока мы с принцем обсуждали убийство её родителя так, будто выбирали вино к ужину. Поскольку хозяйка всё ещё молчала и не вмешивалась в наш разговор, я решил вернуть себе роль активного игрока.

— И почему я должен это делать? — мой голос прозвучал ровно, но эхо под каменными сводами придало ему металлический лязг.

Ксавьер хмыкнул, скрестив руки на груди. Он выглядел разочарованным отсутствием у нас энтузиазма.

— Кроме очевидного? — спросил он в ответ, кивнув головой в сторону сестры. Его взгляд стал тяжелым. — Как я уже сказал, империя трещит по швам. Ты, вероятно, даже лучше меня знаешь, насколько тяжел бывает характер короля в дни его… затмения.

Я молча кивнул. О да. Я знал. Образ безумца, который пытает толпу ради веселья, стоял у меня перед глазами слишком ярко. Но за последние сутки пазл начал складываться иначе. Я успел узнать, что Малефис бывает совсем другим. Когда он смотрит на Лирату украдкой. Видел как он устало трет переносицу, отложив государственные бумаги. Может быть, он и не образцовый правитель, но всё же... отец. Пусть эта мысль и вызывала во мне приступ желчи, она была правдивой. Это не оправдывало его в моих глазах — пепел моего народа требовал мести, а не понимания, — но кого вообще волнует мнение инструмента, верно?

Все это пронеслось в моем разуме за долю секунды, пока магма перетекала под кожей, остывая до состояния камня. Пока я формулировал свой следующий вопрос:

— А чем ты будешь лучше?

Эти слова выбили почву из-под ног обоих ван Моров. Даже вечно ухмыляющийся принц впал в легкий ступор: он явно заготовил речь о благе государства, налогах и стабильности, но никак не ожидал удара по своей моральной легитимности.

Лирата подняла на меня глаза с легким удивлением. В них читалось: «Эш, сейчас не время для философии». Но я видел глубже. Я видел страх. Страх того, что я куплюсь на логику Ксавьера и стану оружием в руках очередного тирана.

Не разрывая зрительного контакта с принцем, я осторожно протянул руку и взял ладошку девушки в свою. Огромная лапа элементаля накрыла её кисть полностью. Я чуть сжал пальцы — то ли в жесте поддержки, давая понять, что я здесь ради неё, то ли бессознательно прося подтверждения правильности своих слов. Не знаю, как именно считала этот жест сама девушка — как защиту или как вопрос.

Но мне хватило одного мгновения. Она ответила на мое пожатие, переплела свои тонкие пальцы с моими фалангами и улыбнулась. Легко и светло. Совсем не так, как улыбаются в Империи Полуночи.

В этой улыбке не было ни капли тьмы, только абсолютное доверие. И этого оказалось достаточно, чтобы мои сомнения исчезли. Если моя цель — сохранить вот это, защитить этот крошечный островок света посреди океана боли, то мотивы Ксавьера меня действительно не должны волновать. Главное — результат.

Вновь видя наши переглядывания и сплетенные руки, Ксавьер кажется начал действительно раздражаться. Его маска скучающего интеллектуала дала трещину, обнажив под собой чистое, незамутненное высокомерие старшего брата, чей гениальный план отказываются признавать.

Он вновь театрально взмахнул руками, словно отгоняя назойливую муху.

— Я буду лучше во всём! — воскликнул он с наигранной патетикой. — Как минимум тем, что не стану уподобляться отцу. И вам, кстати говоря. Вы оба так очаровательно наивны, привязывая свое сердце к чему-то столь ненадежному, как человеческая жизнь.

Настал мой черед удивленно поднимать брови. Это было уже слишком даже для дворцовой интриги.

Видя, какую реакцию произвели его слова, принц улыбнулся ехидно, совершенно по-мальчишески, словно только что поставил подножку учителю и тот растянулся на полу перед всем классом.

— Ну конечно... — проговорил он, растягивая гласные с нескрываемым удовольствием. — Откуда тебе знать об этом.

После этого он перевел взгляд на сестру. Лирата стояла пунцовая — смесь смущения от публичного обсуждения их семейных тайн и злости на брата. Её пальцы в моей ладони мелко дрожали. А я… глядя на этот очередной румянец, на то, как она прячет взгляд, я, казалось, совсем перестал понимать происходящее в этой семье. Их логика была мне недоступна.

Ксавьер же продолжил, полностью переключив внимание на неё:

— Ты всё такая же, верно? Вечная защитница заблудших душ. Если ты действительно веришь, что твой ручной «огонек» может испытывать чувства вне действия твоего же приказа, — тут он намеренно выделил слово «приказа», вонзая шпильку прямо в мою паранойю, — расскажи ему правду, Рата. О той цене, что заплатил наш дед за возможность выиграть войну. Расскажи ему о том, что именно ты стала причиной безумия нашего отца.

На последних словах воздух в склепе стал ледяным. Я замер. Не от страха — от внезапного осознания масштаба. Лирата вздрогнула всем телом, её ладонь дернулась в моей руке, пытаясь вырваться, сбежать от этих слов. Она открыла рот, чтобы возразить, но я не позволил. Мои когти чуть впились в её кожу — мягко, но настойчиво. О чем бы ни говорил её брат, какими бы ядами ни плевался, я уже успел понять: у него талант выворачивать факты наизнанку ради эффекта. Я сжал её руку чуть сильнее, транслируя ей свою уверенность. На меня его слова не произвели того сокрушительного удара, на который он рассчитывал.

— В прочем, — Ксавьер прервал зрительный контакт со мной, переведя взгляд на потолок. Он сменил тон на скучающий, аристократичный, будто мы обсуждали курс валют. — это уже тема для совсем другого разговора, верно? Слишком тяжелая для нежных ушек нашей Жрицы.

— Я начну искать артефакт, — закончил он буднично.

Лирата дернулась, делая резкий шаг мне за спину, прячась между моим плечом и стеной. Я напрягся, мышцы инстинктивно приготовились к бою. Что значит «искать»?

Принц вновь усмехнулся, прочитав мои мысли по изменению температуры воздуха. Мне до зуда в пальцах захотелось врезать ему. Но не магией — это было бы слишком просто. Захотелось стереть эту ухмылочку обычным ударом кулака, заставив его замолчать хотя бы на час, пока он будет непрерывно харкать кровью на пол своего драгоценного дворца.

Тем временем, Ксавьер посерьезнел.

— Пока мы допрашиваем заговорщиков из подземелий и перебираем кабине отца по камушку, у вас есть время подумать, — он сделал паузу, обводя взглядом комнату. Затем посмотрел мне прямо в глаза. В упор. — У вас обоих, если это действительно возможно.

Я смотрел в ответ не мигая. Желтые огни моих глаз встретились с тяжелыми глазами принца. Я кивнул ему медленно, принимая правила игры. Время пошло.

— Но учти, — голос Ксавьера снова стал стальным. — Как только до отца дойдет, что официальные поиски броши не дают результатов, начнется настоящая охота. Придется сделать выбор. Кем ты хочешь быть, Эш? Памятником мести или оружием защиты? И от этого выбора будет зависеть то, будем ли мы на одной стороне, сестра, или нет.

Не дожидаясь ответа, он развернулся. Звякнул тяжелый железный засов, снимаясь с петель. Дверь открылась. Принц ушел, оставляя нас одних в гнетущем молчании древнего склепа.

Тяжелая дверь закрылась, отрезая нас от звука удаляющихся шагов Ксавьера и оставив в компании лишь гула вентиляции и запаха старой крови.

Я развернулся к девушке всем корпусом. Мое движение было слишком резким для замкнутого пространства — волна горячего воздуха ударила по стенам, заставив тени плясать на костяных стеллажах.

Мне было физически больно видеть, как она сжалась под моим взглядом. Её плечи поднялись почти к самым ушам, а свободная рука дернулась вверх, словно пытаясь закрыть лицо, но вовремя остановилась. Она боялась не меня — она боялась моего осуждения. Того, что слова брата окажутся правдой, и я увижу в ней монстра.

Но я ничего не мог сказать. Сейчас было не место и не время для выяснения отношений или утешений. Любые слова прозвучали бы фальшиво. Поэтому я просто осторожно поднял руку и положил широкую ладонь ей на скулу. Моя кожа всё еще была горячей из-за трансформации, покрытая коркой остывающей магмы.

Она прижалась щекой к моей руке так доверчиво, с такой отчаянной потребностью в тепле, что у меня перехватило дыхание. В этот момент я просто не смог представить её голос, холодно и равнодушно отдающий приказ о массовых казнях. Не вязалось. Совсем. И где-то на краю сознания шепотом проскользнула мысль: «А разве ты сам только что не готов был убить ради неё?»

Да, верно. Ей не нужно приказывать. Я уже был готов сделать это добровольно. Перегрызть горло Малефису зубами, разорвать гвардейцев голыми руками. И дело было уже не в рамках рабского контракта. Это желание родилось где-то глубже, там, где раньше была только выжженная пустыня ненависти. Во всяком случае, мне очень хотелось верить, что эти чувства — мои собственные. Что Каэлан внутри меня всё еще способен любить, а не просто имитирует функцию «преданность» из страха перед болью.

По каменному коридору снаружи послышались тяжелые шаги стражи. Звук эхом отражался от сводов, приближаясь к нашей двери. Время вышло.

Миг — и пространство рассекает вспышка золотого света. Трансформация прошла болезненно-быстро; кости вытянулись. Я взлетаю, тяжело махая черными крыльями, и опускаюсь ей на плечо. Массивная птица занимает привычное место, чуть обдав девушку волной теплого, сухого воздуха, пахнущего грозой и пеплом. Контраст между холодом подземелья и жаром моего тела должен был быть разительным.

Лирата судорожно выдохнула, прикрыв глаза на секунду, собираясь с силами. Когда она открыла их снова, белого цвета радужки коснулся отблеск решимости. Она коротко кивнула — скорее самой себе, чем мне.

Её пальцы сомкнулись на дверной ручке. С тихим скрежетом металла мы покинули склеп семейных тайн. Лирата шагнула в гулкий коридор следом за братом, прочь из душных подземелий, навстречу буре, которая ждала нас на верхних этажах Цитадели.

Подъем из подземелий всегда ощущается тяжелее, чем спуск. Возможно, дело в давлении — толща камня над головой словно пытается выдавить обратно во тьму всё живое. А может, просто потому, что наверх тянет запах озона и чужого отчаяния.

Лирата шла быстро, почти бежала, стуча по истертому камню. Я сидел у неё на плече, превратившись в тяжелый, теплый воротник, и сканировал пространство вокруг. Из-за приоткрытых дверей боковых камер слышались звуки, которые не спутаешь ни с чем: влажный хруст костей, рваный кашель и монотонное бормотание дознавателей. Кто-то там, внизу, прямо сейчас расставался со своими секретами под пилой инквизитора.

Обычный человек зажмурился бы или ускорил шаг от ужаса. Лирата же лишь чуть плотнее сжала губы, но шага не сбавила. Для неё это был просто шум вентиляции. Фоновая музыка дворца. Мы прошли мимо, не удостоив двери даже мимолетного взгляда.

Моё сознание тем временем работало на пределе возможностей, пытаясь собрать мозаику из слов Ксавьера. «Ты стала причиной безумия отца». Что он имел в виду? Ритуал? Тот факт, что она — Жрица-альбинос? Или было что то ещё?

В любом случае, гадать бессмысленно. Загадки принца — это отравленные кинжалы, они метят в разум, чтобы парализовать волю. Сейчас нам нужен был другой разговор. Самый важный за все эти дни. Нам нужно поговорить с Лиратой. Поговорить честно, насколько это вообще возможно между хозяйкой и проклятым оружием. Захочет ли она этой честности? После того как брат выставил её уязвимость на показ, захочет ли она снять броню окончательно?

Я отметил, что мы идем не к её покоям. Не к той пышной спальне с атласными простынями. Маршрут казался смутно знакомым моей птичьей ипостаси — здесь пахло старой тканью, пылью и забвением. Это были служебные коридоры для прислуги, скрытые за зеркалами парадных залов.

Когда она толкнула одну из пыльных дубовых дверей, ту самую, чье дерево разбухло от влажности, пазл сложился. Скрип несмазанных петель прозвучал в тишине коридора как выстрел.

Это была та самая кладовая. Та самая комната, заваленная старыми манекенами без голов, сломанными рыцарскими доспехами и рулонами гнилой парчи. Место, где моя нынешняя жизнь началась. Здесь где она рассматривала меня, думая, что поймала редкую бабочку.

Лирата вошла внутрь, и облако пыли взметнулось из-под её ног. Она остановилась посреди комнаты, освещенной лишь тусклым светом магической сферы из коридора. Обернулась. Посмотрела на меня, сидящего на плече, потом на свои руки.

Дверь за нами закрылась с глухим стуком, отрезая нас от криков подземелий и шагов стражи. Мы остались одни. Там, где всё началось.

Я решил не медлить. Тянуть этот момент, стоять в гнетущем молчании, было бы пыткой похуже раскаленных клещей инквизитора. Если мы должны выяснить правду — а судя по лицу Лираты, она тоже это понимала — то лучше сделать это, среди пыли и призраков прошлого.

Вспышка золотого света озарила кладовую на долю секунды. Когда зрение прояснилось, я уже стоял на каменном полу, повторяя вчерашнюю сцену с пугающей точностью. Мои ноги утопали в вековой пыли, плечи едва не доставали до низкого потолка. Я даже успел заметить покрытые серым налетом следы копоти у своих стоп — темные отпечатки магмы, которые оставила моя вспышка гнева.

Девушка не вздрогнула от звука трансформации или жара. Она просто подняла на меня взгляд прозрачных глаз. В них больше не было ни вины, ни страха перед братом — только бесконечная, звенящая усталость.

— Почему ты снова… такой? — прошептала она так тихо, что я скорее прочитал это по губам, чем услышал.

Я моргнул. Вопрос сбил с толку своей простотой. Я привык быть таким. Человеческая форма требовала концентрации, которой сейчас почти не осталось.

— А каким ты хочешь, чтобы я был? — спросил я в ответ.

Это прозвучало слишком хрипло даже для моего голоса. Слишком уязвимо. Но вопрос вырвался сам собой, прежде чем разум успел выстроить защиту. Ответ стал для меня неожиданно важным. От него зависело, останусь ли я стоять посреди комнаты или сделаю шаг к ней.

Но следующие её слова заставили меня поморщиться, словно от физической боли.

— Покажи мне снова, какой ты... на самом деле.

Неприятный холодок приказа прошелся вдоль позвоночника ледяной иглой. Это была не просьба. Это была констатация воли хозяйки. Метка дернулась, напоминая о себе тупой пульсацией под лопаткой. Боль еще не пришла, но угроза повисла в воздухе: «Повинуйся».

Я стиснул зубы. Не дожидаясь спазма, который вывернет мои суставы наизнанку болью принудительной смены облика, я сбросил форму сам. Второй раз за полтысячелетия принимая человеческий вид добровольно, ну или почти. Каменная корка осыпалась серой крошкой, лава втянулась под кожу, оставляя лишь привычный серый оттенок смуглой кожи и золотые жилы.

Лирата стояла неподвижно, глядя на трансформацию. На её лице мелькнула тень боли — мимолетная, тут же стертая чувством вины. Она успела увидеть моё раздражение, мою реакцию на принуждение, и ей это явно не понравилось. Она открыла рот, собираясь извиниться:

— Прости...

Я лишь коротко кивнул, отводя глаза к пыльному манекену в углу. Понимал, что она не специально. Невозможно контролировать каждое слово. Тем более, вероятно ее «прости» относилось не к приказу, а к тому дискомфорту, который он причинил нам обоим.

Всё ещё не решаясь подойти ближе — расстояние давало иллюзию безопасности для нас обоих — мягко произнес:

— Я привык.

Кажется, эти слова сделали лишь хуже. Они упали между нами тяжелыми камнями. Лирату будто физически ударили этим коротким признанием. Её плечи окончательно поникли, голова опустилась, скрыв лицо за завесой белых волос. Она сжалась, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать тепло, которое стремительно покидало комнату вместе с моей магмой. Мы вернулись к исходной точке: монстр, смирившийся со своей ролью, и девочка, которая этого не хотела.

Тишина в кладовой стала плотной, осязаемой. Она пахла старой тканью, пылью и моим остывающим телом. Лирата стояла, опустив голову так низко, что белые пряди почти касались её груди. Её хрупкие плечи мелко подрагивали — не от плача, а от того внутреннего холода, который охватывал ее.

Я стоял напротив, чувствуя себя огромным, нелепым и абсолютно неуместным в этой тесной комнате. Человеческая кожа ощущалась странно без привычного жара магмы — уязвимо. Нужно было ломать этот лед, пока он не заморозил нас окончательно.

Я сделал шаг вперед. Старый паркет предательски скрипнул. Лирата вздрогнула, но с места не сдвинулась.

— Я не хотела, — прошептала она, всё еще не поднимая глаз. — Когда сказала это. Я... я просто надеялась увидеть ещё раз, думала, так безопаснее…

Безопаснее. Слово резануло слух. Безопасный хищник — оксюморон, над которым смеялся бы даже Ксавьер. Но для неё моя чудовищная форма была броней. Щитом между ней и миром.

— Что он имел ввиду? — мой голос прозвучал хрипло; человеческие связки отвыкли от речи за века. — Про безумие.

Она резко вскинула голову. В прозрачных глазах блеснуло отчаяние пополам с надеждой.

— Я не при чем! Почему он говорит такие вещи? Я ведь знаю, как ему больно, Эш! Я пыталась забрать его тьму сегодня, пыталась помочь. Она рвет меня изнутри, если я тяну слишком сильно. А он всё равно тонет в ней снова.

Её слова были полны той детской искренности, которая граничила с самоубийственной глупостью. Она пыталась лечить сифилис поцелуем, думая, что дело просто в плохом настроении больного.

Лирата опустила голову, закрывая лицо ладонями. Её плечи затряслись — беззвучно, но отчаянно.

Я подошел к ней вплотную, мягко, но уверенно отводя её руки от лица и заглядывая ей в глаза. Это было странно — чувствовать тепло чужого тела кожей своего человеческого воплощения. Мы никогда не стояли так близко. Её ладони оказались удивительно мягкими на ощупь, почти детскими, лишенными мозолей воина, и я поймал себя на мысли: как я мог не замечать этого раньше?

— Что произошло? — задал я уже конкретный вопрос, удерживая её взгляд. Мне нужно было знать корень этой гнили.

Я видел, как в уголках её глаз скапливаются слезинки, готовые пролиться горячими каплями. Аккуратно, стараясь не спугнуть этот хрупкий момент доверия, я вытер их подушечкой большого пальца.

Лирата начала говорить тихо, почти беззвучно, глядя куда-то сквозь мое плечо. Но я стоял так близко, что слышал каждый вдох, каждую паузу.

— Брат старше меня на двадцать семь лет. И он ещё помнит мать. По-настоящему. Её звали Селеста. Король любил её больше жизни, так сильно, как могут любить только дети рода ван Мор — жадно, собственнически, сжигая всё вокруг объекта своей страсти.

Она чуть споткнулась на этих словах, вновь заливаясь румянцем смущения от такой откровенности передо мной. Но продолжила:

— Когда родилась я... королеве нездоровилось. Роды прошли тяжело. Дочь оказалась слабой, хрупкой, белой как сама смерть. Кормление альбиноса, да еще наделенного даром Крови... оно истощало её физически. Словно болезнь высасывала жизнь через молоко. Сколько бы отец ни бился, сколько бы лучших лекарей Империи ни привозил в замок... ничего не помогало. Магия крови лечит других, но убивает, если носитель слаб.

И в какой-то момент наша мать умерла. Просто не проснулась однажды утром.

Король нашел её первым. Он вошел в покои, ожидая увидеть плачущего младенца или нянек... а увидел, как его дочь. Проклятая белая дочь. Сидит прямо на груди уже остывающей жены. И молчит. Не плачет, не смеется, не зовет. Просто смотрит на отца снизу вверх абсолютно пустым взглядом ребенка, который еще не осознал масштаб потери, но уже чувствует холод.

Лирата всхлипнула, ломая трагическую статику рассказа. Сделала резкий шаг вперед и буквально упала мне на грудь, пряча лицо. Ткань моей туники мгновенно промокла от горячих слез.

Я обнял её, укрывая своими широкими ладонями её спину. Впервые за столетия я чувствовал не вес доспеха или оружия, а просто дрожащую девушку, которой нужен был кто-то сильнее неё.

Дальше её слова звучали глухо, вибрируя где-то у меня над сердцем, с болезненным надрывом:

— Отец так и не смог пережить её смерть. Он начал сходить с ума постепенно. Срываться. Злиться без повода. На всех… кроме дочери. — Она горько усмехнулась в мою грудь. — Ксавьер долго ненавидел меня за это. Ненавидел люто за то, что я осталась жива, а мама — нет. Он смотрел на меня и видел лишь причину её гибели. Принесшую лишь зло в нашу семью.

После... мы смогли научиться жить с этим. Научились быть братом и сестрой, когда отец запирался в кабинете. Но видимо... не совсем. Если брат готов принести меня в жертву ради своей короны, значит, рана так и не зажила.

Девушка замолчала, окончательно выдохшись. Она лишь крепче вцепилась пальцами в мою спину, утыкаясь носом в плечо, ища защиты там, где по логике вещей должна была находиться угроза.

Я не стал ничего ей говорить в ответ. А что я мог сказать? Что она не виновата? Но это были бы лишь пустые слова, которые не уберут шрамы с души и не восполнят потерю детства. Мои речи не подарят ей тепла семьи, которая принимает её такой, какая она есть — странной, белой, пугающей.

Но я мог подарить ей свои чувства. Не имело значения сейчас, были ли они настоящими или навеянными магией проклятой метки, искаженными столетиями одиночества. Есть ли в этом вопросе действительно смысл, если тепло ее ладони ощущалось мною как настоящее?

Я чуть отстранился, разрывая объятие ровно настолько, чтобы дать нам обоим вздохнуть. Лирата вздрогнула в моих руках, словно её лишили единственного источника тепла, но головы так и не подняла, пряча лицо.

Я же переместил руки: одну положил ей на плечо, мягко, но настойчиво удерживая на месте, второй — осторожно приподнял её подбородок за самый край, заставляя посмотреть на меня. Её кожа была прохладной по сравнению с жаром моего тела.

Когда она наконец-то подняла на меня глаза — огромные, белые, полные непролитых слез и абсолютного непонимания, — я уже не раздумывал ни секунды. Осторожно наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться, ударить меня или закрыться. Я растягивал этот миг, почти невесомо коснувшись её губ своими.

Это не был поцелуй страсти или обладания. Это было прикосновение раскаленного угля к замерзшему стеклу. Я не пытался углубить контакт, захватить её рот своим. Лишь хотел обозначить, передать всё то безумие чувств, что смешались внутри: мою ненависть к её отцу, моё восхищение её силой, мою жалость к её одиночеству и ту отчаянную, собственническую нежность, которую я испытывал, когда она гладила мои перья.

Лирата чуть дернулась назад от неожиданности, упершись ладонью мне в грудь. И я не стал её удерживать. Отпустил мгновенно, делая шаг назад, чувствуя себя идиотом. Поспешил. Воспользовался её состоянием? Ударил в самое уязвимое место, пока она открыта после рассказа о смерти матери?

Видя, как расширились её глаза в неверии, как приоткрылся рот в беззвучном «ах», я горько усмехнулся. Криво, зло. Точно. Какая глупость. О чем я думал? Я же для неё — просто оружие. Инструмент. Можно ценить хороший клинок, можно даже гладить его ножны, но ждет ли кто-то ответа от стали? Думают ли люди о том, боится ли кинжал того, что его бросят обратно в сундук?

— Прости, — хрипло выдавил я, отворачиваясь. Жар стыда опалил щеки сильнее магии элементаля. — Забудь.

Я сделал еще шаг назад, собираясь снова превратиться в птицу. Сбежать наверх, на шпиль башни, где ветер выморозит из меня эту нелепую человеческую слабость. Вернуться к тому, что я понимаю лучше всего — ожиданию приказа.

Я не слышал её движений — шаги Лираты были слишком легкими даже для моего обостренного слуха. Но я почувствовал, как она подошла ближе.

Коснулась моего плеча кончиками пальцев, чуть надавливая. Этого было недостаточно, чтобы развернуть меня силой — даже в человеческой форме я был тяжелее и массивнее любого жителя Империи. Но этого хватило, чтобы привлечь внимание. Я развернулся сам.

Следующий миг прошел в смазанном, быстром движении. Я не успел сфокусироваться на её действиях, совершенно не ожидая подвоха или удара после своего отступления. Мой разум всё еще обрабатывал алгоритм побега: «Превратиться. Взлететь. Прочь».

Но вместо атаки я получил столкновение. Я пошатнулся, почти что сбитый с ног инерцией её тела. Девушка буквально влетела в меня всем своим весом, словно собиралась сбить с ног тараном. Ей пришлось чуть приподняться на цыпочках, чтобы дотянуться до моего лица, и я с удивлением — граничащим с шоком — почувствовал, как её губы накрывают мои.

Мягкие, едва теплые, они прижались к моим с такой отчаянной решимостью, что у меня перехватило дыхание. Это была не робкая благодарность за утешение. Это была атака. Требование. Она целовала так, будто пыталась доказать нам обоим, что слова Ксавьера — ложь от первого до последнего звука.

Я застыл где-то на секунду, парализованный этим вторжением. Мое тело отказывалось верить в происходящее. Оружие не целуют. Инструменты не чувствуют дрожи чужих ресниц на своих щеках.

Лирата, кажется, осознав всю дерзость своего порыва, уже начала отстраняться. Её ладони, лежавшие на моей груди, дрогнули, готовясь упереться сильнее, чтобы создать дистанцию. В её глазах наверняка снова мелькнул страх ошибки.

Но я не дал ей вновь разорвать этот контакт.

Рука, которой я недавно вытирал её слёзы, метнулась вверх, зарываясь пальцами в шелк её белых волос на затылке, фиксируя голову. Другая рука обвила талию, прижимая её хрупкое тело к себе так плотно, чтобы между нами не осталось ни дюйма воздуха, ни капли сомнений.

И я ответил ей. Так сильно, как только мог позволить себе. Выплеснул в это касание весь жар магмы, который обычно скрывал под броней камня. Смял её губы своими, вкладывая в поцелуй всё то, чего не умел говорить: обещание защиты, признание её правоты и ответ на вопрос, которого она пока не задала. Да, я живой. И мне далеко не всё равно.

Мир сузился до точки соприкосновения наших губ, запаха полыни и звона крови в ушах. Контракт не реагировал. Боль не пришла. Метка просто... молчала, уступая место чему-то гораздо более древнему и хаотичному.

Но даже самый сладостный миг не может длиться вечно в мире, где стены имеют уши, а за дверью бродит смерть.

Я чувствовал, как сильно Лирата тянулась ко мне навстречу, словно пытаясь слиться со мной воедино, чтобы спрятаться от боли этого дня. Мои руки будто жили своей собственной жизнью: зарывались в её густые белые волосы на затылке, сжимали тонкую талию так, что ткань платья наверняка трещала, опускались ниже, исследуя изгибы бедер под плотной юбкой. Это было слишком легко. Слишком правильно.

Но в тот момент, когда до моего слуха сквозь гул крови в ушах донёсся её тихий, грудной стон — низкий вибрирующий звук абсолютной капитуляции, — я замер. Когда я понял, что именно я готов сделать с ней прямо здесь, среди пыльных манекенов и гнилой парчи, ледяной ужас отрезвил меня похлеще ведра воды.

Мне пришлось взять себя в руки, буквально заставляя мышцы разжаться. В голове билась одна-единственная паническая мысль, раненым зверем метаясь внутри черепа: «Она ещё ребенок!»

Пусть в разные эпохи возраст совершеннолетия менялся разительно — где-то это двадцать зим, где-то тридцать пять лет, — но по сравнению со мной она была несмышленым птенцом. Я помнил зарю цивилизаций, видел рождение звезд и падение империй. А она... она всё еще дитя, которое потеряло мать буквально вчера, если смотреть на масштаб времени. Она просто искала тепла у единственного существа, которое не пыталось её использовать или оттолкнуть.

С невероятным усилием воли я отстранился. Не сбросил её с себя — лишь немного разорвал контакт, разрывая поцелуй, чтобы дать нам обоим перевести дыхание. Заглянул в её глаза и понял, что поступаю правильно. Её взгляд был затуманен, расфокусирован; она буквально таяла в моих руках, превращаясь в воск, и я совершенно не понимал, чем заслужил такое слепое доверие.

Когда её зрачки чуть сузились, фокусируясь на моем лице и становясь чуть более осмысленными, Лира нахмурилась. Брови сошлись к переносице — верный признак того, что сейчас последует либо вопрос, либо просьба разрушив этот момент окончательно.

— Эш, пожалуйста… — начала она шепотом, протягивая руку к моей щеке.

За долю секунды, до того как она успела произнести вслух то, о чем мы оба будем жалеть, я вновь накрыл её губы своими. Резко, властно, почти грубо, запечатывая рот поцелуем. Но ненадолго. Лишь чтобы заставить её замолчать физически.

Вновь отстранившись всего на дюйм, я поймал её удивленный, обиженный выдох. Но через секунду до девушки дошло. Осознание мелькнуло в прозрачной глубине глаз — вспышка понимания, почему я прервал её на полуслове.

Проклятие. Контракт. Чтобы она ни хотела сказать — «продолжи», «не останавливайся» или «возьми меня», — любое выраженное словами желание хозяйки для раба закон. А я был связан узами крепче стали. Я был бы обязан подчиниться. Выполнить приказ. И учитывая моё собственное нестабильное состояние, это могло закончиться тем, что я просто сожгу её своим внутренним огнем или сломаю ее напором. Не думаю, что насилие над телом при полной ясности ума было бы приятно хоть одному из нас.

Лирата, осознав эту ловушку нашего положения, тоже поникла. Жар возбуждения схлынул с её кожи, сменившись привычной бледностью альбиноса. Плечи опустились, она снова попыталась отстраниться, пряча лицо.

Я не позволил. Чуть крепче прижал её к себе, обхватив руками, как щит. Моя ладонь легла ей на затылок, удерживая голову у меня на груди.

— Всё хорошо, — прошептал я ей в макушку, чувствуя запах её волос. Голос звучал хрипло и чужеродно. — Тише. Я рядом. Тебе не нужно ничего говорить. Просто дыши.

Мы стояли посреди кладовой, покачиваясь в такт редким шагам стражи в коридоре, и пытались собрать себя по частям после самого опасного поцелуя в нашей жизни.

Я мог бы стоять так вечность, просто вдыхая запах её волос и чувствуя, как выравнивается её дыхание рядом с моим сердцем. Но к сожалению, времени у нас было преступно мало.

Не имея сил отстраниться окончательно, я нашел взглядом хоть что-то приличное из мебели поблизости — массивный дубовый сундук, задвинутый в самый темный угол. Слегка подхватив Лирату под бедра, я шагнул туда и сел, тяжело выдохнув от веса собственных мыслей, после чего усадил девушку себе на колени. Она устроилась боком, обняв меня одной рукой за шею, чтобы удержать равновесие, и даже не подумала сопротивляться или отстраняться.

Нам всё ещё нужно было многое обсудить.

К сожалению, этот разговор тоже нужно было начать мне. Лирата была слишком подавлена свалившейся на нее ношей. Я спросил для начала то, что интересовало меня больше всего:

— Что ты сама знаешь о моей броши? И... о той войне?

Лирата нахмурилась, собирая мысли. Её пальцы машинально перебирали складки моего рукава.

— Не многое, — честно призналась она. — Вернее, об артефакте почти ничего. В истории же я разбираюсь отлично. Знаю, что была Великая Война. По официальной версии причиной стала агрессия со стороны Светлых. Они пытались уничтожить Темную веру, делили мир лишь на абсолютное зло и слепое добро. Поскольку договориться не вышло, пришлось защищаться.

Я внимательно слушал её, принимая к сведению ту версию событий, которую скармливали детям Империи в школах. Пропаганда всегда одинакова: мы были вынуждены, они напали первыми.

Когда девушка замолчала и чуть виновато заглянула мне в глаза снизу вверх — словно извиняясь за скудость своих знаний по части проклятой реликвии, — я начал говорить сам.

Я не собирался ей врать или как-то иначе переворачивать факты ради своей выгоды. Лишь рассказать то, как видел это сам сквозь пламя и пепел тех лет.

— Раньше мир был совсем другим, — мой голос звучал низко и глухо, эхом отражаясь от стен кладовой. — Темные и светлые тогда еще могли жить по соседству. Пусть единодушия не было, обычным гражданам это ничуть не мешало дружить, торговать, пить вместе в тавернах. Единственное, что было невозможно физически — это брак. Союзы случались, конечно. Любовь слепа. Но такие семьи никогда не поощрялись ни одной из Церквей — лишь по одной причине. Они никогда не приносили потомства.

Лирата напряглась, прислушиваясь.

— Противоположная магия родителей буквально выжигала ядро магии в ребенке, — продолжил я, осторожно подбирая слова. — И даже если зачатие происходило чудом — на свет рождалась лишь пустая оболочка. Кукла без души.

На этих словах Лирата внимательно посмотрела на меня, а затем чуть поникла, осознавая суть слов. Чтобы немного отвлечь её от грустных мыслей и вернуть контакт, я легонько коснулся губами её виска, прямо над белой прядью, и почувствовал, как она расслабилась. Только после этого я продолжил рассказ:

— Но однажды... Был праздник Равноденствия. Единственный день в году, когда обе Церкви проводят… проводили молитву одновременно, а не порознь, пытаясь перекричать друг друга. Два верховных жреца — Патриарх Рассвета и Архиепископ Полуночи — стояли на разных концах Великой Площади. Они произнесли слова проповеди. Я сам не слышал, очевидцы давно мертвы, но тогда все утверждали одно: говорили они столь едино, будто сами боги спустились в их тела.

Было произнесено Великое Пророчество. О союзе. О паре, чья связь подарит миру дитя — ни света, ни тьмы. Нечто среднее. Плод двух миров, который станет мостом и принесет людям вечный мир.

Тут я чуть прервался, нахмурившись. История до сих пор казалась мне фальшивой пьесой, написанной плохим драматургом. Но Лира смотрела на меня так, что лгать было нельзя.

— Я не могу утверждать, кто именно начал конфликт, — признал я, глядя поверх её головы во мрак комнаты. — Историю пишут победители, Рата. Но суть в том, что... ни один из королей не захотел принимать чужую власть над собой. Даже если это была эфемерная власть абсурдного пророчества о «дитя гармонии». Никто не хотел быть вторым номером в династии будущего мессии.

Я лишь знаю, что началась война. Не за территории, ресурсы или торговые пути. На полное уничтожение. Каждый правитель хотел лишь стереть противника с лица земли, чтобы само слово «Свет» или «Тьма» исчезло из лексикона врага навсегда.

Я не собирался ей расписывать весь ужас той войны. Не потому, что щадил её чувства — для Жрицы Крови понятие жестокости весьма условно и измеряется лишь количеством пролитой жидкости на алтаре. Просто некоторые вещи нельзя облечь в слова, чтобы они не отравили разум слушающего.

Пока я собирался с мыслями, подбирая наименее травмирующие формулировки, Лирата нарушила тишину первой. Она чуть отстранилась, заглядывая мне в лицо снизу вверх своими прозрачными, как стекло, глазами:

— Отец говорил... ты помог нам победить.

Я застыл от этих слов, сказанных вслух так просто. Воздух в кладовой стал густым и тяжелым. Девушка, видя мою реакцию — то, как окаменели мои плечи и потемнел взгляд, — чуть потупилась. Её белые ресницы дрогнули, отбрасывая тени на щеки.

— Извини... — прошептала она едва слышно, словно боясь, что звук её голоса меня сломает.

Мне стало невыносимо стыдно за свою резкость. Я притянул её поближе, укрывая своим плечом. В конце концов, она же ни в чем не виновата. Это была лишь моя ошибка. Моя слепота.

Как бы больно ни было вскрывать старые раны, но лгать ей сейчас казалось кощунством.

— Да, — выдохнул я. Голос прозвучал чужим. — На тот момент меня звали иначе.

Я почувствовал, как девушка оживилась в моих руках, выпрямившись. Любопытство пересилило страх обидеть. Она смотрела на меня во все глаза, ожидая продолжения. Я позволил себе короткую, горькую усмешку уголком губ.

— Вряд ли сейчас моё имя можно встретить хоть в одной хронике Империи. Уверен, из истории меня стерли подчистую. Как враги, которым я был слишком опасен, так и... друзья, которых я предал.

— Каэлан Игнис-Дор, — произнес я вслух впервые за столетия. Имя легло на язык пеплом. — Архимаг Церкви Рассвета.

Тут я горько усмехнулся уже в полный голос, настолько дико и непривычно это звучало здесь, во мраке темной империи.

— На тот момент я считался лучшим клинком Братства. От моего меча гибли целые полки, земля плавилась под ногами вражеских гвардейцев. И как ни прискорбно это признавать... Лишь твои предшественницы. Жрицы Крови вашего рода, могли помешать мне выиграть эту войну одним щелчком пальцев.

Лирата вздрогнула всем телом, попытавшись отстраниться. История о том, как её семья ломала волю Светлых героев, явно вызывала у неё физическое отторжение. Но я не дал ей разорвать контакт. Чуть приподнявшись, я наклонил голову и быстро, почти невесомо коснулся губами её теплой щеки, оставляя след своего жара. Когда девушка снова расслабилась, уткнувшись носом мне в шею, я продолжил:

— Однако... я ошибся.

Я издал сухой смешок, больше похожий на карканье ворона.

— Казалось бы, всего одна ошибка одного человека, глупая доверчивость к «старому другу»... Но цена оказалась непомерной. Меня заковали. Сковав тело цепями, подавив волю болью, а затем привязав саму душу к первому попавшемуся предмету, который оказался у предателя под рукой.

Я замолчал, медленно подняв руку. Мои пальцы коснулись серебряного клюва броши-ворона, всё еще спрятанной в её белых волосах. Метка отозвалась привычным холодом по позвоночнику.

— Контракт обязывает меня служить любому носителю знака моего Рода. Вероятно, твой дед или его маги не успели вплести в заклинание что-то большее, чем базовую формулировку «служить роду», а после изменить структуру узла уже не представлялось возможным без риска убить артефакт. Иначе я совершенно не понимаю, почему меня не привязали непосредственно к крови ван Моров ещё крепче...

Я тряхнул головой, прогоняя эти бесполезные инженерные мысли конструктора проклятий. Что сделано, то сделано.

— Мой разум оставался ясным. Или же мне так лишь казалось тогда, сквозь пелену боли. Но исход один. Моего народа нет. Они были сожжены заживо в огне их собственного светила. Предавшего свой дом.

Когда я договорил, в комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то капает вода с потолка. Лирата совсем поникла в моих руках. Её дыхание стало частым, поверхностным — она переваривала масштаб трагедии. То, что её благополучие стоит на костях целого мира, выжженного ради победы её предков.

Мне было отвратительно вываливать на неё этот груз вины. Я видел, как тяжело ей дышится. Но к сожалению, замалчивать такие вещи было чревато. Если мы хотим идти дальше вместе — даже если "дальше" означает только сегодняшний вечер — между нами не должно быть этой пропасти недосказанности.

Я тряхнул головой, отгоняя тяжелые воспоминания, как стаю назойливых мух. Прошлое — это пепел. Копаться в нем сейчас было непозволительной роскошью.

— Но сейчас это всё уже не важно, — слова легли легко, и я с облегчением отметил, что сердце под ребрами начало биться почти ровно, а не рваным ритмом. Да, именно так. Не важно.

Лирата вновь заглянула мне в глаза снизу вверх с немым вопросом: «А что тогда важно?». Я позволил себе тень улыбки — кусочек чистой, незамутненной радости, утопая в её кристальном взгляде, который, казалось, видел меня насквозь. Но через пару секунд мой тон вновь стал серьезным, возвращая нас из личного пространства обратно в реальность склепа.

— Как бы то ни было, прошлое не вернуть. А в настоящем... — я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Нам… тебе, Лира, нужно решить, что стоит делать дальше. И чего делать категорически не стоит.

Девушка нахмурилась в ответ на мои слова, переводя взгляд на свои руки, лежащие на моей груди. Она чуть заметно кивнула, принимая правила игры. Она выпрямилась, перенимая инициативу в разговоре.

— Я не совсем понимаю его рвение, — начала она задумчиво, глядя куда-то сквозь стену. — Ксавьер... он всегда был таким. Чуть упрямым, резким. Слегка высокомерным балованным мальчишкой. Это никогда не казалось проблемой внутри семьи, да и объяснялось легко...

На этом моменте Лирата горько усмехнулась, звук получился надломленным. Её плечи снова поникли. Я чуть погладил её по волосам большим пальцем, успокаивая этот нервный тремор. Девушка благодарно потерлась щекой о мою ладонь, словно большая кошка, и продолжила:

— В нашей семье друг друга не ценят. Вернее... не так, как это описывают в книгах менестрелей или пересказывают слуги в коридорах. Я ведь знаю истинное положение дел. Отец уже не исцелится. После смерти матери он утратил свой контроль, ту единственную частичку чувств и души, что отдал ей, и которые ушли за грань вместе с ней.

Я нахмурился, слушая её слова, но не перебивал. Лишь запомнил эту деталь на будущее. Мне нужно узнать, метафора ли это об "ушедшей душе", или же её мать действительно была кем-то вроде энергетического якоря для Малефиса. Тем временем девушка продолжила говорить, её голос становился тверже:

— И смерть для отца действительно станет освобождением. Для всех нас. Но... Ксавьер. Он не будем лучшим королем. Его вообще не волнуют люди внизу. Его не волнует Империя как государство. Он может быть даже сам уверен, что будет править справедливо и мудро, избавив мир от отцовской тьмы... Но в нём никогда не было того стержня. Той абсолютной стали, которая позволяет выдерживать груз подобной ответственности годами. Он сломается. Или превратится в такого же монстра, просто прикрываясь красивыми лозунгами о свободе.

Она замолчала, тяжело дыша. Выдала всю свою боль и разочарование в брате одним выдохом. Теперь картина становилась яснее. План Ксавьера — это не спасение народа. Это попытка доказать отцу, что он лучше. Игра самолюбий, где фигурами служат живые люди. Включая её саму.

Её маленькие ладони всё еще лежали на моей груди, но хватка ослабла — она словно обмякла, выплеснув яд разочарования в брате.

Я молчал, давая ей время. Мой разум работал с пугающей скоростью, просчитывая варианты. План Ксавьера был… элегантным. С точки зрения стратегии. Ударить по королю, заставить его сорваться, выставить безумцем перед гвардией и народом, а затем выступить спасителем со «зверем» на поводке.

Проблема была в одном: мы оба были лишь фигурами на доске. И если для принца это была партия в шахматы, то для нас — вопрос выживания.

— Он не понимает, во что играет, — наконец произнес я. Голос прозвучал ровно, но от него веяло холодом подземелий. — Если король действительно безумен настолько, как говорит твой брат, то с попытка его свержения может обернуться против нас самих. Ксавьер либо умрет, либо получит пепелище вместо трона.

Лирата подняла голову. В её глазах больше не было слез — только холодный расчет. Она впитывала мою аналитику так же жадно, как недавно впитывала тепло.

— Значит, мы должны ему помешать? — спросила она прямо. Без истерики. Жрица Крови принимала тактическое решение.

— Мы должны изменить условия игры, — поправил я её. — Помешать плану Ксавьера открыто — значит подписать себе приговор. Он уже думает что настроил тебя против отца. Если ты сейчас встанешь между ним и короной, он просто назовет тебя предательницей вслед за ним. Тебя запрут в башне, а меня снова закуют в серебро.

Я чуть наклонился к ней, понижая голос до шепота. Запах полыни ударил в ноздри, отрезвляя.

— Но и играть по его правилам нельзя. Если мы просто выйдем вечером и позволим отцу напасть на тебя, умрем мы оба. Либо от его руки, либо когда я попытаюсь тебя защитить и потеряю контроль над силой.

Лирата нахмурилась, кусая губу. Я видел работу мысли в её голове. Она взвешивала риски.

— Что тогда? — выдохнула она. — Сидеть здесь, ждать пока они перебьют друг друга?

— Нет. Мы используем его план.

Она вскинула на меня удивленный взгляд.

— Ты хочешь помочь ему захватить трон?

— Я хочу выжить, — жестко отрезал я. — И сохранить тебе жизнь. Для этого нам нужен хаос, который планирует Ксавьер, но результат должен быть иным.

Пол часа спустя, сидя на стопке старых, изъеденных молью гобеленов, я смотрел, как она борется со сном. День выдался тяжелым для нас обоих, но для неё — смертельно изматывающим. Лирата прислонилась затылком к холодной кладовой стене, пытаясь держать глаза открытыми, но веки всё равно предательски опускались.

Пора было заканчивать этот импровизированный военный совет. Я чуть подался вперед. Мои губы, всё еще хранящие жар магмы где-то глубоко внутри, едва ощутимо коснулись её макушки, скользнули ниже и замерли у виска. Поцелуй вышел почти невесомым.

— Нам лучше вернуться в твои покои, — мой голос прозвучал хрипло, вибрируя от сдерживаемой нежности. — Здесь небезопасно оставаться надолго.

Лирата вздрогнула, выныривая из омута сна. Она моргнула пару раз, прогоняя пелену, и её взгляд наконец стал осмысленным. Но радость от моего присутствия тут же сменилась глухим разочарованием. Её плечи поникли.

— Там... ты снова...?

Вопрос повис в воздухе недосказанным, но я понял всё без слов. «Снова станешь птицей?» Ей нравилось это хрупкое подобие нормальности между нами. Мне, если честно, тоже. Но реальность дворца не прощает сентиментальности.

Я усмехнулся краем губ, чувствуя привычное раздражение от всей этой ситуации.

— Не думаю, что кто-либо оценит наличие постороннего мужчины в покоях принцессы глубокой ночью, — сухо ответил я, возвращая себе маску язвительного наставника. Голос звучал ровно, скрывая бурю внутри. — Особенно если этот мужчина выглядит так, будто только что выбрался из пыточной.

Она обиженно надула губки, став похожей на капризного ребенка. Вскинула голову, глядя мне прямо в лицо:

— Ты не посторонний!

Её искреннее возмущение вызвало у меня сухой смешок. Мы знакомы меньше двух суток, но за эти часы пережили больше, чем иные люди за десятилетия. Слово «чужой» к нам уже действительно сейчас не подходило. Я лишь хмыкнул в ответ, решив оставить эту тему.

Мягко улыбнувшись, я наклонился и быстро чмокнул её в висок. Дождавшись, когда девушка медленно, опираясь о стену, поднимется на ноги, я отступил на шаг. Вспышка трансформации ударила по глазам золотым светом — резкая, болезненная вспышка перестройки. Воздух затрещал от жара. Миг — и вместо высокого мужчины на плече принцессы устроился огромный черный коршун.

Я переступил когтистыми лапами, устраиваясь поудобнее, стараясь не давить слишком сильно. Затем аккуратно, бережно ткнулся клювом ей в щеку, словно извиняясь за необходимость вновь становиться вещью.

Лирата выдохнула. Напряжение покинуло её плечи, сменившись облегчением. Она подняла руку и осторожно погладила жесткие черные перья на моей голове. На её лице расцвела теплая, благодарная улыбка.

Не говоря ни слова, она толкнула тяжелую дверь кладовой плечом и вышла в темный коридор. Крепко прижимая меня к себе, словно самую большую драгоценность Империи Полуночи.

Мы шли по гулким коридорам, и каждый шаг Лираты отдавался в моем птичьем теле мелкой дрожью. Я сидел на её плече, чувствуя себя одновременно и хищной тварью, и нелепым украшением. Золотые жилы магмы под перьями пульсировали медленно, успокаиваясь после вспышки трансформации.

Девушка шла быстро, почти бежала, желая скорее вновь скрыться за дверями. Я же смотрел поверх её головы на бесконечные тени дворца и думал о том, как странно порой поворачивается жизнь.

Еще недавно — кажется, пару вечностей назад — я бы убил Малефиса ван Мора при любой удачной возможности. Выследил бы в тронном зале, дождался момента слабости и вырвал глотку голыми руками или сжег дотла вместе с его дурацким троном из костей. Это желание никуда не делось; ненависть всё так же клокотала лавой под ребрами, напоминая, кто именно ломал меня в этой серебряной клетке. Но теперь... появилась оговорка. Одна маленькая, белая, невозможно легкомысленная оговорка. Пока она приказывает мне жить, я буду жить. Даже если это означает служить тому, кого я ненавижу больше всего на свете. От одной мысли об этом моя гордость корчилась в агонии, но тепло её ладони, лежащей рядом с моими когтями, странным образом стоило этого унижения.

А потом пришли сомнения, холодные и острые, как осколки обсидиана броши.

Как?

Как мы вообще оказались в той пыльной кладовой? Если верить Лирате — чистая случайность. Споткнулась, зацепилась платьем, нашла старую безделушку. Для обычного человека — совпадение. Для дочери Короля Тьмы, выросшей в этих стенах — вопиющая халатность. Или ложь.

Что, если нет?

Связано ли недавнее нападение мятежников с тем, что артефакт оказался снаружи? Брошь валялась в дальних кладовых, куда годами никто не заходил. Чтобы достать её оттуда, нужно было точно знать, где искать. А знали об этом только те, кто прятал меня там изначально: сам Малефис.

Мог ли тот, кто стащил брошь, всё еще быть во дворце?

— Пришли, — выдохнула Лирата, прерывая мои размышления.

Она толкнула тяжелую дверь своих покоев. Комната встретила нас запахом сухих трав и суеты. У туалетного столика копошилась Мирра. Судя по разбросанным лентам и перевернутому флакону духов, она то ли пыталась найти нужный наряд, то ли просто вымещала злость на вещах принцессы, которая посмела исчезнуть на полдня.

Увидев нас, служанка замерла с открытым ртом. Картина «Принцесса возвращается с ручным демоном» явно не входила в её должностную инструкцию.

Лирата раздраженно выдохнула. Звук получился похожим на шипение рассерженной кошки.

— Мира! Сколько раз говорить...

Служанка вздрогнула, опомнилась и тут же склонилась в глубоком поклоне, пряча взгляд. Но когда она снова выпрямилась, её глаза метнулись ко мне. В них не было страха перед монстром — была лишь профессиональная, сухая неприязнь экономки, увидевшей грязь на парадном платье. Она смотрела на коршуна как на досадное насекомое, которое госпожа притащила с улицы.

— Оставь нас, — бросила Лирата, проходя вглубь комнаты. — Мне нужно переодеться.

Мирра еще раз стрельнула глазами в мою сторону — настороженно, оценивающе, словно пытаясь понять, плюну я огнем или нет — и молча выскользнула за дверь, плотно прикрыв её за собой.

Мы остались одни. Снова. Лирата тяжело опустилась на пуф перед зеркалом, глядя на свое отражение. На фоне белоснежной кожи кровь на манжете выглядела особенно дико. Её била мелкая дрожь отходняка от адреналина. Она подняла руку и коснулась моей броши у себя на волосах, проверяя.

Я переступил лапами, наклоняясь ниже, и осторожно клюнул её в макушку. Мягко. Успокаивающе. Мы дома. Кажется.

Я дождался, пока щелкнет замок за спиной Мирры. Только когда звук шагов служанки затих в глубине анфилады, я позволил себе пошевелиться. Сполз с её плеча — движение вышло неловким, крылья всё еще плохо слушались после трансформации. Перелетел на спинку массивного кресла у камина. Дерево протестующе скрипнуло под моим весом.

Лирата осталась стоять посреди комнаты. Она выглядела растерянной и какой-то потерянной. Этот день выжал из неё все соки. Сейчас адреналин схлынул, оставив только пустую усталость. Она явно не понимала, как ей себя вести. В роли хозяйки артефакта она была решительна и дерзка. Но сейчас, оставшись со мной наедине в спальне, она снова стала той самой белой девочкой, которая прячется от всего мира.

Это меня немного развеселило. Я переступил лапами по дереву, издав сухой, каркающий смешок. Пусть привыкает. Кем бы мы ни стали друг для друга, простых путей нам не видать.

Она заметила мой взгляд в зеркале своего туалетного столика и чуть смутилась, словно я застал её за чем-то неприличным. Порывистым движением стянула с волос ленту, рассыпая белые волосы по спине, а затем скрылась за дверью умывальни. Слышно было, как полилась вода.

Я остался один.

Повернул голову к узкому стрельчатому окну. Отсюда открывался вид на внутренний двор Цитадели. Там, внизу, факелы стражи казались просто роем красных светлячков. Багровая звезда Сорокопута висела над шпилями, заливая мир своим больным светом.

Мысли вернулись. Те самые, тяжелые. Сможем ли мы вообще хоть что-то сделать? План был изящен в своей простоте: использовать брата, чтобы добраться до отца. Но он трещал по швам. Мы оба пешки, которые считают себя игроками.

Ксавьер уверен, что контролирует древнюю силу через кровь. Малефис уверен, что держит всё под контролем... А если они знают о нас больше, чем показывают? Что, если кража броши — это не случайность и не инициатива какого-то воришки, а часть игры самого Короля? Что, если старый паук просто позволяет мухе биться в паутине, затягивая петлю всё туже?

Сможем ли мы переиграть их? Я, чья воля пятьсот лет была чужой собственностью, и девчонка, которую всю жизнь держали поодаль? Я слишком долго сидел в темноте. Я разучился доверять совпадениям.

Дверь умывальни открылась. Лирата вышла уже без следов крови, одетая в простую ночную сорочку. Выглядела она уставшей донельзя. Она остановилась посреди комнаты, глядя то на разобранную постель, то на кресло, где сидел я. Словно выбирала между двух зол.

Я не обернулся. Продолжал смотреть в окно, делая вид, что полностью поглощен созерцанием тьмы. Пусть сама сделает этот шаг. Это её территория, её правила.

Она подошла неслышно. Встала на цыпочки, пытаясь дотянуться до моего клюва. Её тонкие пальцы осторожно коснулись моих жестких перьев на загривке. Легкая дрожь прошла по её руке.

— Хотела бы я, чтобы всё было проще... — прошептала она так тихо, что слова едва пробились сквозь шум огня в камине.

Внутри меня что-то болезненно сжалось. Я тоже хотел бы этого. Чтобы можно было просто сбросить облик птицы, лечь рядом и забыть, кто чей хозяин. Но моя жизнь никогда не была простой.

Вместо слов я чуть приподнялся на лапах и мягко толкнул её ладонь своим клювом. Раз, другой. Не больно, но настойчиво. «Спать». Намек был прозрачнее стекла. День выдался слишком длинным даже для меня, чего уж говорить о хрупкой девушке.

Лирата замерла. Затем медленно убрала руку. Я услышал её тихий вздох. Когда она обернулась, на её губах играла грустная, понимающая улыбка.

Не говоря ни слова, она забралась на огромную кровать, зарылась лицом в подушки и натянула одеяло до подбородка. Через мгновение комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь треском поленьев и моим дыханием.

Ночь тянулась медленно, вязко. Я сидел на балке под самым потолком покоев Лираты — идеальное место для наблюдателя: обзор полный, тень скрывает силуэт, а восходящие потоки теплого воздуха от камина приятно греют перья.

Внизу, на огромной кровати, разметавшись по скомканным простыням, спала она. Лирата сбросила одеяло во сне — жара от моего присутствия и камина было слишком много даже для неё. Она что-то бормотала во сне, хмурилась, а потом улыбалась так беззащитно, что у меня внутри всё переворачивалось.

Я ненавидел это чувство. Каждую секунду я боролся с ним. Ксавьер прав? Это просто программа? Пятьсот лет в броши научили мой разум искать логику во всем. «Хозяин слаб. Хозяин нуждается в защите. Защищать нужно любой ценой». Но там, где должна быть сухая формула алгоритма, сейчас пульсировала глухая, иррациональная нежность. Мне хотелось спуститься, лечь рядом на ковер и охранять её сон до рассвета не потому, что «контракт велит», а потому что... иначе она будет одна. Эта мысль неожиданно пугала даже больше, чем перспектива вернуться в серебро.

Под утро, когда багровый свет Сорокопута начал сереть перед рассветом, замок тихо щелкнул. Дверь приоткрылась. Мирра. Конечно. Кто еще посмеет войти в покои принцессы до рассвета?

Служанка сделала шаг внутрь, держа стопку чистого белья. Увидела меня.

Я не двигался. Просто смотрел на нее со своего насеста желтым глазом, в котором отражался тусклый свет углей. Ни звука, ни движения крыльев. Но был взгляд. Взгляд Архимага Рассвета, который пять веков назад сжигал армии одним взмахом руки. Сейчас в нем была лишь холодная оценка хищника: «Попробуй только разбуди её или сделай резкое движение».

Мирра замерла. Её глаза расширились от ужаса. Она видела не птицу. Она видела демона, охраняющего детеныша. Служанка побледнела как полотно, выронила белье и начала пятиться спиной к выходу, мелко крестясь. Дверь закрылась почти бесшумно. Больше нас никто не беспокоил.

Предрассветный холод пробрался сквозь витражи. Лирата заворочалась, просыпаясь. Я расправил крылья, чтобы размять затекшие мышцы, и перелетел обратно на спинку кресла как раз в тот момент, когда она села на кровати, протирая лицо.

Дверь распахнулась резко, ударившись о косяк. В комнату ворвался вихрь из шелка и самодовольства.

Ксавьер.

— Подъем, сестренка! — бодро пропел он, хлопнув в ладоши. Его голос резанул слух после часов тишины. Принц выглядел неприлично бодрым, свежим и веселым. На его губах играла та самая гадкая ухмылка человека, чей план сработал идеально.

Лирата дернулась. Она смотрела на него непонимающе, пытаясь проснуться.

— Кса...

— Да-да, это я. А все потому, что твой излишне самостоятельный «друг», — Ксавьер кивнул в мою сторону, театрально закатывая глаза. — Распугал всю прислугу. Бедняжка пыталась принести тебе воды, а твоя ручная зверушка, по её словам, напала на неё, так что бедняжка теперь неделю спать не сможет. Придется отменить утренние ванны. Но не переживай, ты лишь слегка воняешь дымом, сестра. И из-за тебя мы уже опаздываем на завтрак. Отец уже дважды справлялся о тебе.

Он подошел к столику, небрежно плеснул себе вина в кубок и осушил его залпом. Всё его поведение кричало об успехе.

Лирата вскочила, путаясь в простыне. Лицо пошло красными пятнами стыда и злости.

— Ты снова всё перевираешь!

— Обижаешь, — усмехнулся Ксавьер, промокая губы платком. — Они действительно боятся твоего монстра. А я просто пользуюсь ситуацией. Поторопись. Отец любит горячий шоколад, но терпеть не может ждать. Если остынет — виновата будешь ты. И твой ручной огонёк.

Он развернулся, махнув рукой, и вышел, оставив дверь открытой.

Лирата осталась стоять посреди комнаты. Она посмотрела на свои руки, затем на меня. В её глазах стояли злые, бессильные слезы. Чем дольше она держит меня рядом, тем более странной выглядит в глазах двора.

Она опустила голову, пряча лицо. Провела ладонями по лицу, пытаясь успокоиться. Споро одевшись, девушка подошла к креслу. Протянула руку, привычным жестом приглашая меня сесть на предплечье. Тяжесть вернулась на её плечо. Мы вышли в коридор, навстречу дню, который обещал стать гораздо хуже вчерашнего.

Тяжелые двери малой столовой распахнулись перед нами. Я сидел на плече Лираты, чувствуя себя нелепым чучелом, которое зачем-то выставили на всеобщее обозрение. Мы прошли к столу под перекрестьем взглядов. Слуги замерли у стен, гвардейцы у входа напряглись — я чувствовал их страх и готовность броситься в бой.

Малефис уже был здесь. Он восседал во главе стола, мрачный, как грозовая туча. Его пальцы отбивали дробь по столешнице из черного дерева. Рядом с ним, развалившись в кресле так, словно это его собственный трон, сиял Ксавьер. На его губах играла та самая ехидная ухмылка, от которой мне хотелось вырвать ему кадык.

Я почувствовал напряжение Лираты. Она села, аккуратно поправив юбку, чтобы не помять ткань. Чтобы избавить её от необходимости держать меня всё время, я чуть расправил крылья и тяжело перелетел на высокую спинку соседнего стула.

Слуга, стоявший рядом, вздрогнул, но тут же метнулся выполнять немой приказ. Спустя мгновение передо мной появилась простая деревянная миска с чистой водой и несколько кусков сырого мяса на оловянном блюдце.

Лирата удовлетворенно кивнула, заметив, что еда появилась вовремя. Её тонкие пальцы коснулись моего крыла, лежащего на спинке стула рядом с ней, и слегка погладили перья. Легкая, почти незаметная ласка.

Внутри меня полыхнуло раздражение. Не злость, а именно глухое раздражение хищника, которого пытаются приласкать на глазах у стаи. Это было... слишком интимно для публичного места. Особенно когда я поймал взгляд Ксавьера. Принц смотрел прямо на нас, и его усмешка стала шире, приобретая откровенно издевательский оттенок. «Ну-ну, сестренка. Тискай своего зверька. Посмотрим, надолго ли вас хватит».

Я резко переступил лапами по дереву, вырываясь из её пальцев, и отвернул голову, делая вид, что крайне заинтересован узором на гобелене напротив. Пусть думает, что обидел птичку. Так безопаснее.

Завтрак начался в тишине. Слышался только стук столовых приборов да тяжелое дыхание короля. Малефис ел механически, глядя в свою тарелку, но воздух вокруг него искрил напряжением.

— Как продвигается осмотр? — наконец нарушил молчание король, обращаясь к сыну. Голос звучал ровно, но в нем звенела сталь. — Есть новости о воре? Остался ли еще кто-то неучтенный во дворце?

Лирата сидевшая слева от отца, вся подобралась. Плечи окаменели. Она ждала этого момента.

Ксавьер медленно положил вилку. Вытер губы салфеткой. Сделал всё с той преувеличенной аккуратностью, которая бесит больше любого хамства. Затем повернулся к отцу. Взгляд, которым он одарил Лирату, был снисходительным до тошноты. «Видишь? Всё идет по моему плану».

— Поиски идут, отец, — ровным голосом ответил принц. — Допросы ничего не дали. Гвардия удвоена. Досмотр интендантских повозок ужесточен. Никто не входил и не выходил без досмотра.

Малефис издал низкий, вибрирующий звук. Звук разъяренного медведя в клетке. Он с силой ударил кулаком по столу. Серебряные приборы жалобно звякнули и подпрыгнули.

— Медлить нельзя! — рявкнул король, поднимаясь. Его лицо исказилось гневом, который граничил с безумием. — Враг уже почти преуспел! Если мятежники смогут понять, как использовать артефакт, если они найдут способ обойти печать крови...

Он осекся, переводя дух. Его глаза горели фанатичным огнем. Он видел призраков там, где были лишь тени.

Лирата не произнесла ни слова. Она просто встала. Отодвинула стул абсолютно беззвучно. Подошла к отцу сзади и положила свои тонкие руки ему на плечи. Прямо поверх тяжелой парчи камзола.

Малефис дернулся от неожиданности, рык застрял у него в горле. Он обернулся, посмотрел на дочь сверху вниз. Его ярость начала медленно угасать, сменяясь привычной хмурой усталостью. Он накрыл её ладонь своей огромной рукой, покрытой шрамами.

— Знаю, — буркнул он уже тише. Кивнул, принимая её молчаливую поддержку. — Знаю.

Лирата грустно улыбнулась ему — вымученно, одними уголками губ. Уткнулась лбом ему между лопаток, пряча свое лицо, и снова опустилась на стул. Положила руку на стол. Совсем рядом со мной. Мне отчаянно захотелось клюнуть эти тонкие пальцы, просто чтобы вернуть ту уверенную улыбку, которую я видел вчера в кладовой. Но сейчас она была сломлена. Отец принял помощь, но проблему это не решило.

Ксавьер не дал тишине затянуться. Он вновь промокнул губы салфеткой, отложил приборы и сцепил пальцы в замок, всем своим видом изображая искреннюю озабоченность безопасностью короны.

— Отец, — начал он. — Ты сказал «артефакт». Но как он работает? Если мы поймем принцип... может быть, это поможет нам быстрее найти пропажу?

Лирата напряглась так, что я почувствовал дрожь сквозь перья своего крыла. Она знала правила этой игры: Ксавьер никогда не спрашивает просто так.

Малефис медленно перевел взгляд на сына. Его лицо разгладилось, гнев ушел, уступив место задумчивости полководца. Он пожевал губами, обдумывая ответ, и ответил почти шепотом:

— Артефакт призывает мага. Полностью подконтрольного владельцу. Это абсолютный контракт. Исполнитель воли.

Ксавьер картинно нахмурился, играя роль безупречно.

— Подконтрольного... — протянул он. — То есть этот маг... он может просто прятаться от нас? Затаиться где-нибудь в катакомбах или за пределами дворца?

Я видел, как Лирата зло сверкнула глазами в сторону брата. Её нога под столом нервно дернулась.

Но брат лишь обезоруживающе улыбнулся ей той самой улыбкой, которой вероятно извинялся за разбитые в детстве вазы. «Ничего личного, сестренка».

Малефис тяжело выдохнул, словно ему на плечи снова взвалили вес всей Империи. Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза ладонью.

— Спрятаться такое существо не может, — глухо произнес король. — Это огненный элементаль высшего порядка. Чистая ярость. Если бы мятежники смогли его призвать и подчинить... Дворец горел бы уже сейчас. Небесным огнем. От него невозможно скрыться.

Тогда Ксавьер продолжил. Голос его стал тише, в нем зазвучали нотки деланой обеспокоенности, но глаза... Глаза принца смеялись. Он смотрел прямо на Лирату, потом переводил смеющийся взгляд на меня, сидящего на спинке стула.

— Насколько он... подконтролен, отец?

В этом вопросе сквозила фальшивая тревога. Словно он боялся, что зверь сорвется с поводка. Но уголки его губ дрожали от сдерживаемого веселья. Он то и дело стрелял взглядом в сторону злой Лираты, наслаждаясь её напряжением, и на меня — изучающе, как мясник оценивает скот.

Малефис опустил руку. Выдохнул. Прикрыл глаза полностью. На его лице проступила такая вековая усталость, что даже мне стало не по себе.

— Приказ въедается в саму суть души, — проговорил он, обращаясь скорее к сыну, чем к пустоте. — Забирая контроль над нею. Пока действует метка, исполнитель не имеет своей воли. Он даже дышит только тогда, когда велит хозяин.

Слова повисли в воздухе тягостным молчанием. Я застыл на спинке стула, чувствуя, как леденеет каждая капля золота в моих жилах.

Лирата смотрела на отца удивленно, широко распахнув глаза. Я с горечью понял, что до неё только сейчас начала доходить вся горечь нашей ситуации.

Ксавьер же продолжал лучезарно улыбаться, глядя на Лирату. В его взгляде читалось чистое торжество.

Малефис резко встал. Звук отодвигаемого тяжелого кресла ударил как выстрел. Он оборвал расспросы одним властным движением руки.

— Не имеет значения! — рявкнул король, стукнув кулаком по столу так, что бокалы подпрыгнули. — Главное сейчас — найти артефакт. Любой ценой. Каждый камень этого замка должен быть перевернут. Ты понял меня, сын?

Ксавьер тут же сменил выражение лица на маску почтительного послушания. Склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет.

— Как прикажете, ваше величество.

Малефис смерил столовую тяжелым взглядом, задержавшись взглядом на дочери, затем развернулся и широким шагом вышел из малой столовой, оставив после себя запах грозы и неразрешенного напряжения.

Как только дверь закрылась, ехидная ухмылка сползла с лица Ксавьера. Он посмотрел на Лирату долгим, холодным взглядом победителя.

— Приятного аппетита, сестрица, — бросил он издевательски вежливо. — Постарайся не подавиться.

И вышел следом, оставляя нас с ней вдвоем посреди разгромленного завтрака.

Лирата зло выдохнула сквозь стиснутые зубы. Звук получился похожим на шипение рассерженной кошки. Она резко отдернула руку, которой всё еще машинально тянулась к моей броши в её волосах, и посмотрела на меня.

В белых глазах плескалась такая смесь вины, страха и затравленной злости, что у меня внутри всё перевернулось. Проклятое пламя внутри вспыхнуло жаром — не агрессивным, а защитным, обжигающим желанием сжечь здесь всё дотла просто за то, что кто-то посмел заставить её так смотреть.

Я чуть подался вперед со спинки стула и мягко, но настойчиво боднул её клювом в висок. Легкий тычок, почти ласка. «Я здесь», — говорил этот жест. Я рядом. Я вижу их игру.

Она судорожно вздохнула, приходя в себя. Резко встала, стул жалобно скрипнул по паркету. Я тут же расправил крылья, удерживая равновесие, и тяжело перелетел обратно ей на плечо.

Лирата двинулась к выходу из столовой быстрым шагом не говоря мне ничего. А куда мне деваться? Эта мысль была горькой, как полынь. С одной стороны, это давало странное, первобытное успокоение: пока она держит брошь, я всегда буду знать, где она. Врагам до неё не дотянуться. Но другая часть моего сознания — та самая человеческая гордость Каэлана — скреблась изнутри острыми когтями. Добровольно покинуть её я тоже не могу. Это понимание царапало сознание глубже, чем любые цепи. Моя воля принадлежала ей, клетка никуда не делась. Просто теперь прутья были ласковыми, невидимыми.

Мы вышли во внутренний двор. Утренний воздух ударил холодом после душной столовой. Лирата прошла мимо клумб, миновала фонтан и остановилась посреди брусчатки. Замерла. Подняла голову вверх, глядя на низкое свинцовое небо. Искала там солнце, о котором я говорил?

Я переступил лапами, устраиваясь удобнее. Её запах — лаванда, страх и моя магма — успокаивали. Мне хотелось сделать больше. Подняться выше, укрыть её крыльями от этого равнодушного неба, защитить от всего мира. Вместо этого я лишь снова легонько боднул её клювом в затылок. Поддержка. Не сдавайся.

И вдруг она развернулась.

Резко. Так неожиданно, что инерция едва не сбросила меня с плеча. Пришлось взмахнуть крыльями, отчаянно цепляясь когтями за ткань, чтобы не рухнуть на камни двора. Возмущенный клекот вырвался сам собой.

Что пришло ей в голову?

Лирата сорвалась с места. Она понеслась по коридорам дворца быстрым, нервным шагом, распугивая попадавшихся навстречу служанок. Мы пронеслись через галерею предков, свернули в восточное крыло. Куда мы летим? Зачем эта спешка?

Мой разум перебирал варианты. К отцу? Мы только с ним виделись. К страже? Бессмысленно.

Она шла целенаправленно. Коридоры сменялись лестницами, спуск становился всё круче. Запах сырости и камня усилился.

Что ты задумала, маленькая самоубийца?

Но изменить маршрут я не мог. Мои когти впивались в её плечо, оставляя метки на плотной ткани. Я был лишь пассажиром в этом безумном забеге в неизвестность. Моё золото пульсировало в венах в такт её сердцу — быстро, испуганно, решительно.

Тяжелые двери Архива со скрежетом разошлись в стороны, выпуская в коридор запахи пыли, старой бумаги и застывшего времени. Лирата вошла внутрь так стремительно, что едва не снесла стоявшую у входа этажерку с фолиантами по геральдике.

Архивариус — сгорбленный старик, больше похожий на часть книжного шкафа, чем на человека, — испуганно пискнул из-за своей конторки:

— Ваше высочество! Чем я могу...

Лирата остановилась так резко, что я чуть не клюнул её в макушку, чтобы удержать равновесие. Она медленно повернула голову к старику. В её глазах всё еще плескалась паника от разговора с отцом, но поверх неё уже проступала та самая сталь, которую она демонстрировала Ксавьеру.

— Оставьте меня одну, — отрезала она. Голос звенел льдом. — Закройте дверь с той стороны. И если кто-то войдет до моего разрешения... молитесь, чтобы я убила вас быстро.

Старик побледнел как полотно, став одного цвета со своими манжетами. Он залепетал что-то невнятное про правила безопасности, попятился и буквально вывалился обратно в коридор, захлопнув за собой тяжелую створку. Звук задвигаемого засова прозвучал как приговор.

Я сидел на спинке кресла, куда перелетел при входе, и смотрел на нее во все глаза.

Вот оно что. Вот чего мне не хватало в этой картине.

Всё это время я видел в ней лишь жертву. Белую ворону, загнанную в угол хищниками покрупнее. Хрупкую игрушку брата, прячущуюся в кладовых от жестокости отца. Но сейчас передо мной стояла другая Лирата. Та, которая только что одним движением брови вышвырнула главного архивариуса Империи из его же владений. Она дышала тяжело, грудь вздымалась под серым шелком, но смотрела она прямо, не отводя взгляда. Впервые за всё время нашего знакомства она выглядела не жертвой обстоятельств, а человеком, который эти обстоятельства создает.

Она была похожа на своего брата. Тот же опасный блеск в глазах, та же уверенность в праве брать то, что хочется. Только если Ксавьер брал силой и интригами, Лирата делала это через абсолютную, непробиваемую убежденность в своем праве быть здесь. Она буквально отвоевывала пространство вокруг себя своим присутствием.

Я переступил лапами по дереву, издав недовольный скрип когтей о лак.

Она проигнорировала меня. Прошла вдоль стеллажей, проводя пальцами по корешкам книг, пока не дошла до секции «Древние Ритуалы и Печати». Остановилась. Повернулась ко мне.

— Ксавьер, — начала она тихо, и этот шепот в гулкой тишине библиотеки ударил по нервам сильнее крика. — Если он использует тебя, то сможет утопить империю в крови.

Это был не вопрос. Это было утверждение. Она сложила два и два: паника Малефиса + знание о природе элементаля = надвигающаяся катастрофа.

Я промолчал, просто глядя на неё желтым глазом. Моё собственное сердце пропустило удар. Что она собирается искать? Здесь? Среди пыльных фолиантов?

— Мы найдем ответ, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза. В этом взгляде больше не было ни капли детской растерянности. Только стальная решимость женщины, идущей спасать свой дом. — Мы оба найдем. Обещаю.

И она отвернулась к полкам, погружаясь в поиски, оставив меня сидеть на кресле оглушенным этим преображением.

Лирата двигалась вдоль стеллажей с методичностью гильотины. Она не читала названия на корешках — она сканировала их взглядом, выхватывая ключевые слова из полумрака: «Связующие узы», «Кровавые печати», «Элементальная магия».

Если книга казалась ей неподходящей после беглого осмотра оглавления, она летела обратно на полку. Если же страницы шелестели под её пальцами дольше секунды — тяжелый фолиант падал в растущую стопку на дубовом столе.

Я наблюдал за ней со спинки кресла. Золотой глаз птицы следил за каждым движением, отмечая детали, которые сама она упускала: как дрожат кончики её пальцев от усталости, как прядь белых волос прилипла к вспотевшему виску, как яростно сжимаются и разжимаются её челюсти. Стопка книг уже достигла угрожающих размеров, грозя похоронить под собой столешницу.

Мое терпение начало трещать по швам. Птичье тело было неудобным для долгого сидения, когти скользили по лакированному дереву. Я перевел взгляд на массивную дверь архива. Дерево. Петли. Засов. Затем снова посмотрел на Лирату. На хрупкую белую спину перед книжными шкафами.

Решение пришло мгновенно, обжигая разум вспышкой магии трансформации. Вспышка света ударила по привыкшим к полумраку глазам. Воздух затрещал, уплотняясь. Мои кости удлинились, перья втянулись под кожу, сменяясь гладкой плотью. Через секунду босые ноги коснулись холодного каменного пола. Боль перестройки была привычной данностью; куда хуже был холод камня, впившийся в ступни.

Лирата вздрогнула от звука падения чего-то тяжелого — это мое человеческое тело просто рухнуло вниз, когда инстинкт удержания равновесия исчез вместе с крыльями. Она обернулась. Увидела меня, тяжело опирающегося о край стола. В первый момент в её глазах мелькнул испуг, но он тут же сменился облегчением.

Она смотрела на мою трансформацию так, словно я принес ей чашку чая во время очередного приступа простуды. Я молча подошел к столу. Мои руки были созданы для разрушения крепостей, а не для перелистывания хрупкого пергамента, но сейчас они бережно сняли верхний фолиант, который девушка пыталась стащить двумя руками, рискуя вывихнуть запястье.

Я встал рядом. Мы начали работать вдвоем. Один листает, второй проверяет указатели ритуалов. Тишину нарушал только шелест страниц и наше дыхание. Часы тянулись вязко, оплывающий воск свечей отбрасывал наши тени на потолок.

В какой-то момент Лирата остановилась. Отложила книгу в сторону — ту самую, где описывался призыв водяных элементалей через слезы. Бред.

— Ничего, — глухо сказала она, потирая покрасневшие глаза. — Всё не то. Призывы стихийных духов, контракты фамилиаров... Это всё мусор.

Я выпрямился, разминая затекшую шею. Во мне заговорило раздражение древнего существа, которого заставляют играть в детские загадки.

— Что именно ты хочешь найти? — мой голос прозвучал хрипло. — Конкретно. Как отменить печать? Этого здесь нет, Лирата. Малефис не настолько глуп, чтобы оставлять инструкции по самоубийству в публичной библиотеке.

Она подняла на меня взгляд. И улыбнулась. Устало, но искренне. Так улыбаются люди, нашедшие сообщника там, где ожидали встретить тюремщика.

— Нет, — тихо ответила она. — Не отменить. Хоть что-то! Любая магия, любой ритуал, который хотя бы отдаленно похож. Если привязка была на крови, если контракт строится на подчинении сути... я могу попробовать перенаправить канал. Разорвать связь с брошью и замкнуть контур.

Её слова повисли в спертом воздухе библиотеки.

Я замер. Время внутри меня словно схлопнулось.

Она хочет... что?

Подчинить меня полностью? Окончательно вырвать из-под власти рода, чтобы единственным хозяином стала она?

Инстинкты кричали об опасности. Полное подчинение — это абсолютный рабский контракт. То, от чего я бежал пятьсот лет. Клетка без единого просвета. Вечность служения одной воле. Её воле.

Но потом я посмотрел на неё. На эту девчонку, которая часами сидит в пыли, пытаясь спасти своего личного демона от участи вещи. Которая боится брата больше, чем моего огня. Которая назвала меня «не посторонним».

Страх никуда не делся. Но ненависть к этому страху оказалась сильнее. Если клетка неизбежна, пусть лучше прутья будут сделаны из её рук.

Девушка не заметила моего внутреннего конфликта. Она была слишком поглощена чтением следующей книги, которую я положил перед ней. Она наклонилась ниже, водя пальцем по строкам заклинания стабилизации пламени, бормоча себе под нос:

— Нет, это тоже не то... Слишком грубая работа...

А я остался стоять над ней, глядя на склоненную белую голову, и впервые подумал, что вечность может оказаться не такой уж длинной, если смотреть на неё сверху вниз.

День утонул в бумажной пыли и запахе старой кожи. Время потеряло смысл; свечи оплывали одна за другой, а мы всё перебирали фолианты. Лирата работала как одержимая — её бледные пальцы мелькали между страницами с пугающей скоростью. Она уже не просто читала, она сканировала текст, выхватывая нужные формулы.

Пару раз тяжелая дверь Архива содрогалась от удара снаружи. Кто-то дергал ручку, пытаясь войти.

Внутри меня каждый раз натягивалась струна из чистого золота. Мышцы сводило привычным спазмом трансформации: я чувствовал, как под кожей вспыхивает магма, готовая прорвать плоть и превратить меня обратно в коршуна за долю секунды. Стоит лишь щелкнуть замку... стоит двери приоткрыться... Но засов держал. Снаружи тяжело вздыхали, ругались и уходили. Я оставался человеком, но плечи ныли от напряжения так, словно я весь день таскал камни.

К полудню свет из высоких окон стал тусклым, затянутым серой дымкой. Свечи почти догорели. Лирата сидела на полу, обложившись книгами со всех сторон, грызя кончик гусиного пера. Её глаза лихорадочно блестели, но смотрели сквозь строчки — разум девушки уплыл куда-то далеко, просчитывая комбинации заклинаний.

Я стоял у стола, массируя переносицу. Запах прогорклого воска бил в ноздри.

— Тебе нужно поесть, — мой голос прозвучал глухо, пробиваясь через шелест страниц. Мягко, но настойчиво. Я знал этот взгляд фанатика. Если она свалится от истощения сейчас, Ксавьер выиграет без боя.

Лирата даже не подняла головы. Отмахнулась свободной рукой, продолжая водить пальцем по схеме призыва земляного элементаля.

— Сейчас, Эш, помолчи. Тут интересная структура узлов, если заменить базовый круг на...

И тут это случилось. Она произнесла моё имя ровно тем тоном, которым отдают приказы мебели. Без вопросительной интонации. Без просьбы. Просто констатировала факт моего присутствия, отдавая ментальный приоритет своим мыслям. Словно назвала предмет интерьера.

Я замер. Воздух в легких застыл колючим комом.

Приказ ударил по нервам физической судорогой. Метка внутри моей души — тот самый невидимый клей, который пятьсот лет удерживал мою суть в броши, — болезненно сжалась. Рефлекс был мгновенным. Тело само качнулось вперед, готовое исполнить любой импульс её воли.

Умом я понимал всё. Она не смотрела на меня. Она была пьяна азартом поиска, захлебывалась идеями. Для неё слово «помолчи» сейчас значило не больше, чем «этот стул» или «эта свеча». Она просто озвучила мысль вслух, забывшись.

Но древняя гордость взвилась внутри разъяренной гадюкой.

Злость привычной, раскаленной волной поднялась из самой глубины груди, стремясь выплеснуться наружу огнем. Мне стоило чудовищных усилий не позволить пламени лизнуть мои ладони. Золотые жилы под кожей опасно пульсировали, грозя выдать нас обоих столбом дыма.

Я подавил вспышку в зародыше. Резко втянул носом воздух, гася внутренний пожар усилием воли. Пальцы медленно разжались, впиваясь когтями в собственные ладони до крови — человеческая боль отрезвляла лучше ледяной воды.

Осадок остался. Горький привкус пепла на языке.

Она забылась. А я чуть не сорвался. Эта тонкая грань между партнерством и рабством оказалась острее любого клинка. И стоять на ней было невыносимо больно.

«Помолчи»

Это прозвучало как само собой разумеющееся. Фраза-приказ, брошенная через плечо в тот момент. Она даже не осознала веса этих слов. Просто заткнула мешающий фон.

Слова застряли у меня в глотке раскаленным углем. Я открыл рот, чтобы рыкнуть, выплеснуть злость, но из легких вышел только беззвучный сип. Горло сдавило невидимым обручем.

Язык онемел. Связки отказались повиноваться. Это была чистая механика контракта: хозяин сказал, и функция речи отключилась за ненадобностью. Как отнимают игрушку у ребенка.

Прошел еще час.

Мы работали бок о бок в абсолютной тишине, нарушаемой лишь шелестом пергамента и треском свечей. Лирата методично перекладывала книги слева направо, что-то бормоча себе под нос — теперь ей приходилось говорить самой с собой вслух, так как её спутник замолчал.

Я подавал ей тома. Тяжелые, покрытые плесенью или пылью кодексы, которые девушка едва могла приподнять одной рукой. Мои руки двигались механически, точно выверенно. Бери. Передавай. Отодвигай свечу, чтобы воск не капнул на текст. Переворачивай страницу, когда её палец замирал на середине строки.

Раньше мы обменивались короткими фразами: «Смотри здесь», «Держи свет», «Это чушь, бери следующую». Сейчас этот канал связи был выжжен приказом.

И это оказалось хуже любой физической боли. Боль можно перетерпеть, к ней привыкаешь. Но эта глухая, ватная пустота там, где должен быть голос, сводила с ума каждую секунду.

Это не было критично важно в моменте поиска. Нам действительно не нужно было обсуждать теорию призыва прямо сейчас. Но сам факт того, что она могла это сделать, напоминал о моем статусе лучше любых цепей. Каждый раз, когда она поворачивалась ко мне, ожидая ответа, а встречала лишь мой тяжелый золотой взгляд, внутри всё переворачивалось. Я видел, как понимание медленно проступает на её лице — сначала недоумение, потом испуг, затем стыд. Она видела, как желваки ходят на моих скулах, как сжимаются кулаки, как натягиваются жилы на шее. Она понимала, что сотворила, но снять приказ сама не решалась. Или боялась, что если заговорит со мной снова, то потеряет ту крошечную власть, которую только что обрела.

Для неё прошел час исследований. Для меня — час принудительной изоляции внутри собственного черепа. Каждую секунду этого часа мое сознание билось о прутья приказа. Хотелось крикнуть. Хотелось швырнуть очередную книгу в стену, разбивая стекло витражей. Хотелось напомнить ей, кто такой Каэлан Игнис-Дор.

Но я молча передавал ей очередной пыльный трактат. Улыбка давно сползла с моего лица, сменившись жесткой, неподвижной маской. Если она хочет видеть во мне инструмент — пусть видит. Инструменты не спорят. Они просто лежат в руке, пока рука держит их достаточно крепко.

Тишина давила на барабанные перепонки, становясь густой и осязаемой, как смола. Прошел еще час. Свеча на столе оплыла почти до основания, роняя горячие капли воска прямо на кожаный переплет очередного фолианта.

В какой-то момент Лирата не выдержала напряжения. Она резко оторвалась от чтения, откинувшись назад так, что её лопатки ударились о мои колени. Я стоял над ней, возвышаясь темной тенью.

— Что случилось? — тихо спросила она, вглядываясь в мое лицо. В её голосе проскользнула паника.

Я попытался ответить. Желание было почти физическим рефлексом — успокоить её, сказать «ничего». Губы разомкнулись, легкие наполнились воздухом, связки напряглись…

И ничего. Пустота.

Горло обожгло болью бесполезного усилия. Метка внутри меня лениво шевельнулась: «Вопрос был риторическим или недостаточно четким для отмены предыдущего приказа». Полу-вопрос «что случилось?» не являлся прямым разрешением говорить. Это была просто констатация факта моего молчания.

Видя, что я не тороплюсь отвечать, а лишь смотрю сверху вниз тяжелым, немигающим взглядом хищника, Лирата поникла. Её плечи опустились. Она подалась вперед, внимательно всматриваясь мне в глаза, словно пыталась прочитать мысли без слов. На секунду мне показалось, что она действительно играет со мной — делает вид, что не понимает причины, чтобы проверить границы моей покорности. Но страх в её взгляде выглядел слишком настоящим.

Я понял, что ждать бессмысленно. Вместо этого я медленно поднял руку и указал пальцем себе на горло. Жест получился резким, механическим.

Лирата нахмурилась, проследив за моим движением. Она перебирала в уме всё, что произошло за последние часы, сопоставляя факты. Когда её губы сложились в беззвучное «о», виноватый взгляд метнулся к моему лицу. До неё дошло. Осознание собственной глупости прошило её разрядом тока.

— Ты можешь говорить… — выдохнула она, и это прозвучало скорее как вопрос-утверждение. — Прости…

Последнее слово утонуло в такой искренней, детской печали, что стальной обруч вокруг моего горла разжался мгновенно. Воздух хлынул в легкие свободно, но вместе с ним поднялась волна глухого раздражения. Приказа больше не было. Физической боли тоже. Но злость никуда не делась — она уютно устроилась где-то под ребрами, грея кровь черным пламенем, и сколько бы я ни оправдывал её усталостью, гаснуть она не собиралась.

Я лишь резко кивнул ей. Слишком резко. Голова дернулась вниз-вверх, как у механической куклы. Этот жест должен был быть благодарностью за снятие печати, но вышел актом агрессии. «Да, теперь могу. Спасибо, что заметила».

Девушка окончательно увяла. Она видела, что я вернулся к книгам — сел в кресло напротив, демонстративно придвинул к себе стопку трактатов, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Между нами выросла стена из пергамента.

Прошло минут десять. Я слышал, как она шмыгает носом, сдерживая слезы. Видел боковым зрением, как дрожат страницы в её руках — буквы расплывались перед её глазами. Она больше не могла сосредоточиться, и эта книга сейчас сгорит вместе с библиотекой, если мы продолжим в том же духе.

Стараясь утихомирить свой внутренний огонь, который грозил прожечь дыру в моем собственном сердце, я отложил фолиант. Бесшумно поднялся. Опустился на корточки рядом с её креслом. Мои пальцы мягко сомкнулись на её запястье, чуть сжимая тонкую ладонь.

Лирата вздрогнула. Медленно повернула голову. Посмотрела на меня сверху вниз. В этом взгляде смешалось столько всего: липкий стыд провинившегося ребенка, надежда на прощение и такая бездна нежности, направленной на меня, что мой собственный гнев споткнулся и замер. Сердце пропустило удар, ухнув куда-то вниз. Как она может смотреть так на того, кто только что испепелял её взглядом?

Злость не исчезла, нет. Она просто отступила вглубь, уступив место этой внезапной, острой нежности к ней. Я позволил себе улыбнуться. Вышло криво, едва заметно, совсем не весело. Уголок губ дрогнул и пополз вбок.

— Все хорошо, — произнес я.

Голос казался чужим. Надтреснутым, сухим после долгого вынужденного молчания. Слова вышли совсем не искренними — они были нужны лишь для того, чтобы она перестала плакать и вернулась к работе.

Девушка грустно улыбнулась мне в ответ — зеркальное отражение моей кривой усмешки. Её пальцы судорожно сжали мою ладонь в ответном пожатии. Она кивнула, принимая этот хрупкий мир. И все же вернулась к чтению, положив книгу на подлокотник.

Я больше не напоминал ни о еде, ни о времени. Мой внутренний хронометр отсчитывал удары сердца, но я молчал. Если она хочет сжечь себя в этих архивах дотла — это её выбор. Я буду стоять рядом и подавать дрова. Любая попытка проявить заботу сейчас казалась мне проявлением слабости, признанием того самого рабства, от которого меня затошнило пару часов назад.

Спустя еще какое-то время Лирата осторожно пошевелилась. Кресло скрипнуло кожей. Она медленно встала, разминая затекшую спину, и подошла ко мне.

Я ждал. Не знал чего именно — удара, приказа или извинения. Но когда она оказалась достаточно близко, мои руки сами легли ей на талию, притягивая к себе привычным, собственническим жестом. Я уткнулся лицом в её макушку, пахнущую библиотечной пылью и лавандой, и слегка коснулся губами белых волос. Жест примирения. Признание того, что этот раунд остался за ней.

Она всё еще чувствовала себя виноватой. Отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза снизу вверх. Этот взгляд бьет под дых лучше кулака. Беспомощный, ищущий одобрения. Как у щенка, который боится, что его выгонят на улицу после разбитой вазы.

Видя эту умилительную картину, я чуть оттаял. Уголки губ дернулись вверх помимо моей воли. Гнев окончательно сменился глухим, ворчливым принятием.

— Устала? — голос прозвучал почти мягко.

Лирата слишком быстро качнула головой, отрицая очевидное. Её волосы мазнули меня по щеке.

— Нет, просто… — она запнулась, опуская взгляд на свои пальцы. — Сегодня вечером мне нужно заглянуть к отцу. Он звал перед ужином. И сам ужин тоже пропускать нельзя, иначе брат устроит очередную сцену.

Я лишь коротко кивнул. Логика железная: сначала выдержать гнев безумного короля, потом улыбаться брату, который смотрит на тебя как на пустое место.

Мы принялись за работу молча. Я снимал тяжелые фолианты со стола и возвращал их на полки — моя природная сила позволяла делать это одной рукой, аккуратно вставляя тома в пазы. Лирата следовала за мной со стопкой более тонких книг. Звенящая тишина между нами была густой, осязаемой. Мы работали синхронно, без слов понимая, какую секцию стеллажа закрываем следующей. Это было даже уютно, если бы не тяжесть невысказанного.

И пока мы шли вдоль полок, мой разум продолжал свою разрушительную работу.

Ничего такого ведь не произошло. Подумаешь, ляпнула «помолчи» в порыве азарта. С кем не бывает? Любой совершает ошибки в формулировках.

Но слова Ксавьера эхом отдавались в черепе, накладываясь на её поведение. «Ты привык служить... Твоя метка ищет хозяйку».

А что, если?

Что, если библиотека — это не поиск спасения? Что, если она действительно ищет способ сделать привязку абсолютной? Перенаправить канал, как она сказала. Замкнуть контур только на себя. Чтобы никто — ни отец, ни брат — не мог отдать мне приказ. Чтобы ра принадлежал ей полностью. Безраздельно.

Холод пробежал по позвоночнику. В голове щелкали шестеренки холодного расчета. Ведь это… не критично? По большому счету, какая разница, чья кровь держит поводок, если длина этого поводка всё равно равна нулю? Я всё равно связан. Так в чем проблема, если хозяином станет она, а не случайный носитель броши?

Но принять это знание оказалось физически больно. Потому что где-то глубоко внутри, там, где тлел уголек моего собственного «я», я уже успел поверить. Поверить в ту иллюзию свободы, которую она подарила мне. Иллюзию того, что я могу быть собой. Могу злиться. Могу ревновать. Могу хотеть защитить её не потому, что так велит контракт, а потому что хочу сам.

И отказаться от этих мыслей сейчас, признать, что я снова всего лишь очень сложный инструмент в руках королевской крови… Было похоже на то, как заживо сдирать кожу.

Когда последняя книга заняла свое место, а пыль осела, Лирата повернулась ко мне. Я видел, как она открывает рот, собираясь что-то сказать — наверное, предложить вернуться.

Я не стал дожидаться.

Не хотел слышать очередную фразу, которая могла оказаться приказом. Мое горло до сих пор помнило стальной холод невидимых оков.

Вспышка трансформации ударила по глазам. Воздух затрещал. Золотая вспышка поглотила человеческую форму. Взмах мощных крыльев поднял легкий ветер, взметнув оставшиеся на столе листы пергамента. Черный коршун тяжело опустился ей на плечо. Когти привычно, но бережно сомкнулись на плотной ткани платья.

Девушка грустно улыбнулась этому маневру. Словно поняла всё, о чем я думал последние полчаса, и приняла мою немую просьбу закончить день. Она осторожно подняла руку и коснулась моих перьев самыми кончиками пальцев — ласково, трепетно. Погладила по голове, перебирая жесткие черные перья.

Затем толкнула тяжелую дверь библиотеки плечом. Сидя на её плече я расправил крыло, прикрывая её голову от сквозняка темноты коридора.

Мы шли по коридорам западного крыла. Я сидел на её плече, тяжелый и неподвижный, как часть королевской геральдики, но мои глаза сканировали пространство с птичьей остротой.

Лирата двигалась быстро, почти летела над каменными плитами пола. Её шаги были легкими, едва слышными в гулкой тишине дворца. Слуги, попадавшиеся нам навстречу — горничные с корзинами белья, пажи, спешащие с депешами, стражники у поворотов — реагировали так же, как и всегда. Но сейчас, после часов самокопания в библиотеке, этот привычный фон казался мне набором данных для анализа.

Вот пара служанок замерла у стены, прижавшись к гобелену. Одна из них тихо ойкнула и помолилась, когда мы проходили мимо. На лице Лираты не дрогнул ни один мускул, она даже не повернула головы. Для неё это была просто декорация. Фоновый шум. А я видел всё: как расширились зрачки девушки, как побелели костяшки пальцев, сжимающих корзину. Чистый, животный ужас.

Мы миновали галерею предков. Мраморные лица ван Моров смотрели на нас со стен пустыми глазницами. Здесь реакция изменилась. Двое гвардейцев, стоявших навытяжку у статуи первого Императора, скосили глаза на принцессу. Никакого страха передо мной — они видели вещи и пострашнее. Только холодное, профессиональное отвращение. Презрение. Словно увидели слизняка на парадном кителе. Один чуть заметно сплюнул на пол за секунду до того, как мы вошли в зону его видимости. Они ненавидели саму её кровь, само её существование — бледное пятно на безупречной черноте династии.

Но дальше, ближе к личным покоям короля, палитра эмоций стала сложнее. Проходящий мимо мажордом двора — сухой старик с лицом, похожим на печеное яблоко, — низко поклонился Лирате. И задержал взгляд. В этом взгляде не было ненависти стражи или ужаса прислуги. Там был липкий, холодный страх. Страх перед неизвестным. Перед тем, что ходит рядом с ней.

И тут мозаика начала складываться иначе. Я смотрел на этих людей, цепляясь взглядом за тех, кто испытывал нечто большее, чем базовую брезгливость к альбиносу. Уважение. Опасливое, скрытое, но настоящее уважение.

Чем? Чем могла эта девчонка, прячущаяся в кладовых, заслужить такое?

Я перевел взгляд на профиль идущей девушки. Прямая спина. Подбородок вскинут, несмотря на усталость. Она шла через их презрение и страх так, словно шла сквозь дождь — неприятно, мокро, но неизбежно. Она никогда не жаловалась. Никогда не просила защиты, хотя сама нуждалась в ней больше всех во дворце. Она выживала здесь годами, оставаясь невидимкой, пока Ксавьер купался в лучах славы. Чтобы управлять таким хаосом, каким является двор Малефиса, нужно иметь хребет из закаленной стали. Статус давал ей право приказывать, но выживание дало ей характер. Эти люди чувствовали скрытую угрозу. Не демона на её плече, а ту силу, которая позволила белой вороне дожить до совершеннолетия в гнезде черных стервятников.

От размышлений меня отвлекла знакомая дверь. Массивная, обитая листовым железом, без единого окна. Кабинет Короля Тьмы.

Тяжелый запах крови и старых бумаг ударил в ноздри еще до того, как мы подошли вплотную. Пульс под моей лапой на плече Лираты резко участился. Я почувствовал, как напряглись мышцы её шеи.

Я мысленно встряхнулся, сбрасывая аналитическую отстраненность. Сейчас не время для социологии. Дверь кабинета — это граница. За ней правила меняются ежесекундно. Я плотнее прижал крылья к телу, сливаясь с тканью её платья. Сделал морду кирпичом.

Нужно быть начеку. Никогда не знаешь, как долго безумец будет слепым. Сегодня утром он уже сорвался. Следующая вспышка может испепелить не только мебель, но и единственную дочь, посмевшую явиться в не тот час.

Дверь закрылась за нами с глухим стуком, отрезая коридор от кабинета. Воздух здесь был спертым, тяжелым, пропитанным запахом грозы после магических разрядов, крепкого табака и старого пергамента.

Малефис сидел в своем кресле, похожий на огромную ворону, нахохлившуюся над добычей. Он не обернулся, лишь махнул рукой в сторону кресла для дочери. Лирата сделала шаг вперед, но я чуть сильнее сжал когти на её плече — почти предупреждающе. Она замерла.

— Мы взяли троих, — голос короля прозвучал хрипло, словно он сорвал его на криках. — Двое уличных головорезов с окраин. И один писарь из казначейства.

Лирата сглотнула. Я чувствовал дрожь, прошедшую по её позвоночнику.

Малефис медленно повернул голову. Его глаза, обычно горящие багровым огнем безумия, сейчас были просто пустыми. Выгоревшими.

— Завтра на рассвете, — буднично произнес он. — Тень примет их страх как должное. Их агония должна напитать щиты Цитадели перед праздником.

Слова ударили меня под дых сильнее, чем любое оскорбление Ксавьера. Вся моя светлая суть, всё то немногое человеческое, что осталось во мне после пятисот лет ненависти, закричало о мерзости. Меня передернуло так сильно, что Лирата пошатнулась. Золотые жилы под черными перьями вспыхнули жаром. Хотелось рвануть вниз, ударить клювом в это бледное лицо, выклевать эти спокойные, расчетливые глаза.

Дело было даже не в убийстве. Убийство — это политика. Но превратить смерть в батарейку... Использовать предсмертный ужас трех людей как топливо для охранных чар дворца — это уровень цинизма, который пугал даже меня, древнего духа огня. Это была чистая некромантия.

Я понимал необходимость публичных казней. Да, пусть это звучит цинично, но я это понимал. Страх — отличный цемент. Казнить преступников открыто, демонстрируя неотвратимость наказания — это база политики. Без этого ни одна корона долго не удержится на голове. Если народ решит, что можно плевать в лицо страже и оставаться безнаказанным, начнется резня.

Но как...

Это было не правосудие. Это был вампиризм. Король собирался заставить собственную дочь пить чужую боль, чтобы укрепить стены своего дома.

Лирата стояла спокойная. Смертельно бледная, с плотно сжатыми губами, но её плечи больше не дрожали. Пальцы, только что впивавшиеся в ткань платья, расслабились и легли на колени аккуратной складкой.

Для неё это — обыденность.

Рутина. Такая же часть жизни, как чистка зубов или заправка постели. «Открыть канал», «напитать щиты»... Она произносила эти слова про себя, принимая их как неизбежную плату за право дышать одним воздухом с отцом. В ней не было ни ужаса перед кровью, ни отвращения к боли. Только глухая, вековая усталость жрицы, которая знает: если алтарь требует жертву, жертва будет принесена. Иначе рухнет всё.

И меня снова неприятно, до желчи во рту, обожгло осознанием.

Как бы мне ни хотелось видеть в ней просто девчонку, заблудившуюся в коридорах власти, она плоть от плоти этого безумия. Кровь ван Моров текла в её жилах не просто как генетический код, а как чернила договора. Она была создана для того, чтобы резать ладони о ножи ритуалов и впитывать предсмертные хрипы ради стабильности Империи. Моя светлая иллюзия разбилась о гранит её воспитания.

Я помнил себя раньше. Светлого мага, который лечил чумных детей и считал пытки инструментом трусов. Во мне всё кричало против этой грязи. Каждая частица моей огненной сути требовала выдохнуть плазменным шквалом, расплавить этот стол вместе с бумагами и превратить глаза короля в два выжженных кратера.

Но я остался неподвижен. Сидел на плече изваянием из черного камня и золота. Потому что сейчас любое мое движение выдаст нас обоих. Если я вспыхну гневом, Малефис поймет, что его дочь нашла себе защитника. И завтра утром на площади повесят не троих мятежников, а одного переписчика и одну белую принцессу, решившую поиграть в милосердие.

Малефис удовлетворенно кивнул, приняв её молчание за согласие. Он видел то же, что и я: идеальную наследницу.

— Рад, что ты понимаешь свой долг, — прохрипел он. — Ритуал начнется в шесть утра. Не опаздывай. Твоя слабость дорого обходится казне.

Он махнул рукой, отпуская её. Дверь кабинета закрылась за нами снова, отрезая запах табака. Но теперь воздух в коридоре казался чище.

Мы шли обратно по галерее предков молча. Лирата двигалась механически, глядя прямо перед собой пустыми глазами. Я чувствовал холод, исходящий от её кожи сквозь тонкую сорочку. Она уже мысленно стояла там, на площади, открывая горло своей магии навстречу чужой смерти.

Внутри меня бушевала буря. Ненависть к королю смешивалась с горьким разочарованием в ней. Я хотел обнять её, укрыть крыльями, спрятать от этого мира. Но мои когти лишь сильнее сжимались на её плече, оставляя метки на плотной ткани.

Она обернула власть над жизнью и смертью в рутину. А я... я начал верить, что смогу вытащить её из этого болота. Глупец. Нельзя спасти рыбу от воды, особенно если эта вода состоит из крови.

Мы шли по гулким коридорам, и стук её каблуков казался мне метрономом, отсчитывающим время до рассветной казни. Я сидел на её плече, привычно балансируя когтями, но внутри меня медленно закручивалась тугая спираль из пепла и раскаленной магмы.

Сначала была пустота. Защитная реакция. «Всё нормально», — убеждал я себя. — «Никаких проблем. Ты пятьсот лет ненавидел ван Моров за то, что они делают с людьми. Чего ты ждал от дочери Малефиса? Цветов и утренней поэзии?»

Я ведь прекрасно знал, кто она. С самого начала. Белая принцесса Тени. Жрица Крови. То, что она не падает в обморок при виде пореза — это норма для её биологии. Это как удивляться тому, что у волка есть клыки. Логично. Правильно. Никаких сюрпризов.

Но логика отказывалась гасить пожар под ребрами.

Потому что проблема была не в ней. Проблема была во мне. В моей глупой, эгоистичной попытке видеть в ней просто девушку. Мне отчаянно хотелось верить, что где-то там, под слоями родового безумия и страха перед отцом, прячется обычная Лирата. Та, которая просила меня стать ей другом.

А потом отец сказал «пора», и эта девочка исчезла. Осталась только функция. Инструмент. Идеальный сосуд, который даже не дрогнул, когда его назначили насосом для перекачки чужой агонии в камни дворца.

Если бы у меня была воля... Будь прокляты все древние печати, если бы у меня было право выбора, я бы никогда не присутствовал на таком мероприятии. Я бы обернулся птицей, улетел на самую высокую башню Цитадели и смотрел на восток, ожидая солнца, лишь бы не видеть, как расширяются её зрачки в экстазе поглощения боли. Но воли нет. Нет права выбора. Моя клетка стала чуть просторнее — теперь в ней можно ходить по комнате, — но прутья никуда не делись. Куда идет хозяйка, туда тащится и её ручная зверушка. Даже если место назначения — скотобойня.

Тяжелые двери её покоев закрылись, отрезая нас от мира. Лирата сделала два шага внутрь и остановилась.

— Мира! — её голос прозвучал непривычно жестко. — Оставь меня. И чтобы до ужина тебя здесь не было.

Из-за ширмы вынырнула камеристка. Она снова возилась с платьями или перебирала белье.

Служанка пискнула что-то извиняющееся и выскользнула за дверь быстрее сквозняка.

Лирата тяжело выдохнула, прислонившись спиной к створке. Медленно сползла вниз, садясь прямо на пол. Выглядела она так, словно из неё вынули позвоночник.

Я плавно перетек движением плеч, расправляя затекшие мышцы, и перелетел со своего привычного места на высокую резную спинку стула. Дерево скрипнуло под моими когтями. Теперь между нами было расстояние. Воздух. Иллюзия личного пространства.

Она подняла голову, посмотрела на меня снизу вверх. Видя, что я не спешу обращаться обратно в человека — остаюсь черным изваянием, напряженным и чужим, — девушка неловко заерзала на полу.

— Эш… — позвала она тихо. Голос сел после разговора с отцом. — Мне нужно переодеться.

Я молча кивнул. Механически. Дернул головой вниз-вверх. Затем отвернулся к окну, уставившись на серую муть дворцового утра. Спиной я чувствовал её взгляд, но смотреть не мог. Если я увижу её глаза сейчас, то либо сожгу этот стул дотла, либо брошусь утешать, а оба варианта сейчас смертельны.

И вот тут злость достигла пика. Мысли перестали быть рваными вспышками и сложились в четкую, ядовитую картину.

Ты знал, кто она.

Ты видел таких как она. Ты помнишь запах горелого мяса.

Так почему сейчас тебя трясет? Потому что она назвала это "работой"? Потому что она отнеслась к этому как палач, а не как жертва?

Мне тошно от собственного лицемерия. Я ненавижу эту династию больше жизни. Я хочу, чтобы их трон рухнул, а кости обратились в пыль. Но стоило Лирате проявить черты идеального наследника — холодность, исполнительность, готовность марать руки ради высшей цели — как мой внутренний светлый паладин взвыл от ужаса.

Я хотел спасти девочку от монстра. А оказалось, что спасать надо мир от этой девочки.

И самое страшное: часть меня, та самая темная, выжженная дотла часть Каэлана, которая слишком долго жила местью, смотрела на её спокойствие с мрачной гордостью. «Славный щенок, — шептал внутренний голос. — Хозяйка в папочку. Не скули, когда ведут на убой».

От этого сравнения меня едва не вывернуло наизнанку прямо на бархатную обивку стула.

За спиной зашуршала ткань — Лирата встала, направляясь за ширму. Звякнули застежки платья.

Я слушал каждый шелест ткани, каждый её вздох. Моё пламя скреблось изнутри, требуя развернуться и сжать её в объятиях, пока она сама не превратилась в ту бездушную статую, которой её хочет видеть отец. Но вместо этого я лишь крепче впился когтями в дерево. Контроль. Главное — контроль. Завтра утром будет много огня. Нужно сохранить его для тех, кто действительно заслужил боль.

За ширмой снова зашуршало, но на этот раз звук был иным — более звонким, шелковым. Звякнули серебряные застежки корсажа. Я не обернулся, продолжая гипнотизировать мутное стекло окна, хотя каждое нервное окончание было натянуто в её сторону.

Щелчок замка. Шорох нижних юбок. Тишина.

А затем — мягкие шаги по ковру. Она подошла ко мне со спины совершенно бесшумно. Лирата остановилась почти вплотную, и я почувствовал тепло её тела даже через разделяющее нас пространство.

Её пальцы осторожно коснулись моих жестких перьев на затылке. Не властно, а мягко, едва ощутимо. Словно гладила дикого зверя, который может откусить руку за одно неверное движение. Она провела ладонью вдоль моего крыла, спускаясь к основанию шеи.

— Эш… — голос прозвучал над самым ухом, тихий и виноватый. — Прости меня. Я была… неосмотрительна. Глупа. Это всё из-за паники, я просто…

Она запнулась, подбирая слова, пытаясь залатать дыру между нами извинениями. Пыталась вернуть ту хрупкую идиллию, которая была у нас утром.

Я медленно развернулся на спинке стула. Дерево протестующе скрипнуло. Мои золотые глаза встретились с её белыми. В них плескался такой океан раскаяния, что злость внутри меня окончательно захлебнулась и пошла ко дну, оставив после себя только тяжелую, глухую тоску.

Я чуть склонил голову и мягко припал к её ладони. Уткнулся лбом в теплую кожу, позволяя пальцам зарыться в перья на макушке. Затем приподнялся и легонько ткнулся клювом в центр её ладони — туда, где сходились линии жизни. Жест полного доверия. Признание капитуляции. «Принято».

Мы замерли так на несколько секунд. Слышно было лишь, как потрескивают угли в камине да тяжело вздыхает сквозняк в дымоходе.

Я всё понимал. Каждую букву её оправданий. Да, это была паника. Да, Ксавьер загнал её в угол своим ехидством. Да, метка сработала независимо от наших желаний: хозяин сказал «замолчи», раб выполнил. В этом нет злого умысла. Нет желания унизить. Просто механика выживания во дворце, где одна ошибка стоит головы. Она защищалась, как умела.

Но от этого понимания мне было не менее больно.

Понимание не лечит ожоги. Оно просто объясняет, почему кожа слезает хлопьями. Боль никуда не делась. Та самая боль в горле, которой физически не должно быть, потому что приказа больше нет. Обида существа, которому напомнили его место. Место красивой, опасной вещи.

Мне хотелось отстраниться. Взлететь под потолок, отвернуться, наказать её молчанием за эту вспышку превосходства хозяина над вещью. Но вместо этого я лишь плотнее прижался к её руке, впитывая остатки тепла. Если я оттолкну её сейчас, если позволю этому холоду лечь между нами, завтра утром на площади мы будем стоять уже чужими. А чужие не спасают друг друга от безумия.

Поэтому я стоял, закрыв глаза, принимая её извинения вместе с этой саднящей болью в груди. И ненавидел себя за то, что прощаю ей абсолютно всё.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Ксавьер.

Лирата вздрогнула, инстинктивно отдернув руку от моих перьев и делая шаг назад, словно её застали за чем-то постыдным. Я же не шелохнулся, оставаясь на спинке стула, но всё мое тело превратилось в натянутую струну из обсидиана и золота. Золотые глаза сузились до вертикальных щелок, впиваясь в принца.

От него разило сладковатым, приторным ароматом южных вин с ноткой пряных трав — запах богатства и праздности, который всегда казался мне запахом гниения. Он был чуть пьян, расслаблен, но эта расслабленность была опаснее его холодной ярости. Сейчас он напоминал сытого кота, играющего с полумертвой мышью.

— О, посмотрите на них, — протянул Ксавьер, прислонившись плечом к косяку и картинно всплеснув руками. Его взгляд метнулся от моей головы к руке сестры и обратно. — Идиллия. Прямо картина «Святая мученица и её ручной грифон». Того и гляди, она тебе слезу утрет, огонек.

Лирата вспыхнула мгновенно. Стыд и уязвимость передо мной испарились, смытые привычной волной раздражения на брата. Она вскинула подбородок, выпрямляя спину.

— Убирайся, Ксав.

Ксавьер громко, театрально рассмеялся. Смех эхом отразился от каменных стен.

— Какая страсть! — он оттолкнулся от двери и прошел внутрь, двигаясь плавно, по-хозяйски. Оглядел её наряд: простое дневное платье для ужина было слишком скромным для принцессы. — Не смею мешать вашим трогательным примирениям. Хотя... выглядишь ты так, будто тебя пропустили через мясорубку. Отец опять мучает невинное дитя?

Он подошел ближе, сокращая дистанцию до неприличной. Наклонился к ней, обдавая волной винного перегара. Положил ладонь на спинку кресла прямо рядом с моим хвостом, фактически зажимая меня между собой и сестрой.

Я замер. Каждое волокно моего существа кричало об опасности. Инстинкты требовали либо ударить когтями по этим пальцам, либо выдохнуть струю плазмы ему в лицо. Но я остался неподвижен. Только гребень черных перьев на шее едва заметно приподнялся, а золотые глаза залило жидким металлом ненависти. От него пахло не просто вином. Там был еще один оттенок — терпкий, мускусный аромат чужих духов. Женских. Он провел время после обеда не только в погребах.

— Будь осторожна, сестренка, — голос Ксавьера стал ниже, теряя игривость и приобретая бархатистую угрозу. Его пальцы барабанили по дереву в дюйме от моих когтей. — А то птичка может подумать, что ей позволено кусаться.

Он перевел взгляд на меня. В глазах плясали черти. Он знал. Знал о моем внутреннем конфликте, видел мою боль и сейчас упивался ею, как тем самым южным вином. Для него мы были зверинцем. Диковинными уродцами, которых он выставил в ряд и теперь тычет палкой сквозь прутья решетки.

— Советую привести себя в порядок, Лира, — ухмыльнулся принц, наконец отстраняясь. — Ужин обещает быть жарким. Наш дражайший отец хочет обсудить детали твоего завтрашнего… выступления. И твой внешний вид должен говорить о смирении, а не о том, что ты затеваешь.

Он развернулся и направился к выходу, насвистывая легкомысленную мелодию. Уже взявшись за ручку двери, он замер на секунду, словно вспомнив что-то важное. Обернулся через плечо.

— Да, кстати, сестренка, — протянул Ксавьер с деланой задумчивостью. Его взгляд скользнул по комнате, мазнув по мне, затем снова вернулся к Лирате. — Я тут подумал... Если завтра отец решит провести ритуал по всем правилам, тебе ведь понадобится не только проводник. Нужен якорь. Кто-то чистой крови, кто будет держать канал открытым до конца, пока алтарь не насытится.

Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как её лицо заливает мертвенная бледность.

— Ты же понимаешь, что твоя магия нестабильна? Маленькая белая девочка может надорваться, глотая чужую агонию. Было бы так… прискорбно, если бы моя единственная сестра перегорела прямо посреди площади, оставив корону без защиты. Так что я решил проявить братскую заботу. Я сам буду стоять рядом. Буду твоим якорем. Чтобы ты случайно не захлебнулась.

Лирата задохнулась от возмущения. Её руки сжались в кулаки с такой силой, что ткань платья затрещала по швам.

— Я справлюсь сама! — выплюнула она. Голос дрожал от бессильной ярости.

Ксавьер лишь обезоруживающе улыбнулся, разведя руками.

— Не нужно бахвальства. Мы же семья, Рата. Должны держаться вместе. Особенно когда папа смотрит.

И вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

В покоях повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым дыханием.

Паранойя взорвалась сверхновой.

Это уже не просто издевательства. Это расчетливый удар под ребра. Он знает, что контакт «хозяин-жертва» усиливается физическим касанием и кровью. Если Ксавьер воспользуется ее слабостью во время ритуала, чтобы «удержать» её, его кровь окажется в прямом контакте с её кровью. И тогда…

Тогда контракт даст сбой. Может ли метка запутаться? Без прямой привязки на человека, лишь на род… Если принц намеренно пропустит через себя часть потока (или сделает вид, что пропускает), может ли связь распознать его как старшего партнера. В суматохе публичной казни, когда Лирата будет истощена, один короткий приказ шепотом, — и всё. Артефакт перейдет к нему. А я окажусь в клетке брата, который уж точно не станет гладить меня по перьям и извиняться за резкие слова.

Я резко переступил лапами по спинке стула, выпустив когти глубоко в бархат обивки. Гребень на шее встал дыбом. Всё мое тело гудело от напряжения, готовое вспыхнуть пламенем.

Лирата стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, глаза потемнели от ненависти. Она смотрела на закрытую дверь так, словно хотела прожечь в ней дыру. Но вспышка злости быстро сменилась липким, холодным ужасом. Она поняла то же самое, что и я.

Она медленно повернула голову. Посмотрела на меня. В её белых глазах плескалось отчаяние загнанного зверя. Она видела мою боевую стойку, видела, как искрит воздух вокруг моего клюва.

Мы оказались в цугцванге. Если она откажется от помощи брата, отец заподозрит неладное. Если согласится — рискует потерять единственного союзника внутри замка. То есть меня.

Лирата зло выдохнула сквозь стиснутые зубы. Звук получился похожим на свист хлыста, рассекающего воздух. Она резко развернулась и прошла к туалетному столику, с грохотом опрокинув стоявшую там фарфоровую пудреницу. Белая пыль рассыпалась по темному дереву, как пепел.

— Он не посмеет, — прошипела она в пустоту, глядя на свое отражение. Глаза принцессы горели опасным, почти безумным огнем. — Я его уничтожу. Пусть только попробует подойти ко мне со своей лживой заботой…

Я сидел на спинке стула, чувствуя, как внутри закручивается тугая спираль из черного дыма и раскаленного золота. Её слова били в голове набатом. Это была идеальная ловушка Ксавьера: он предлагал спасение, чтобы вонзить нож под ребра публично, у всех на глазах. Но моя паранойя уже рисовала картины куда страшнее публичного унижения.

Она истощит себя завтра. Будет висеть на волоске от магического выгорания. И когда её контроль ослабнет, одно слово брата — одно касание — и метка дрогнет. А я… я ничего не смогу сделать. Мой контракт завязан на крови. На выживании носителя. Меня просто вырвет из-под её воли.

И самое мерзкое было то, что часть меня, та самая древняя, выжженная дотла часть Каэлана, шептала: «А может, так и лучше? С ним будет понятнее. Он хотя бы честен в своем желании власти».

Эта мысль обожгла горло кислотой. Я слишком долго думал о ней как об истинной дочери дома ван Мор — жестокой, расчетливой жрице, которая сегодня вечером спокойно примеряла платье для ужина перед человеческой бойней. Эти мысли отравили мое восприятие. Доверие дало трещину.

Хватит. Птичье тело стало тесной клеткой. Кости хрустнули, перестраиваясь. Вспышка трансформации ударила по глазам золотым светом. Воздух затрещал от жара.

Я сделал шаг вперед из облака остаточной магии. Босые ноги коснулись холодного паркета. Я подошел к ней сзади абсолютно бесшумно.

Лирата почувствовала тепло моего присутствия лишь тогда, когда тяжелые ладони мягко легли ей на плечи поверх шелка платья. Она вздрогнула всем телом, но не отстранилась. Напряжение, державшее её спину прямо, как струну, мгновенно лопнуло. Девушка шумно выдохнула и вдруг резко, отчаянно откинулась назад, прижимаясь затылком к моей груди. Обхватила меня руки своими, сцепляя пальцы в замок над солнечным сплетением. Жадно, ища опоры.

— Он хочет забрать тебя, — глухо сказала она в ткань моей тоги. Голос сорвался. — Хочет использовать тебя против отца, а потом избавиться от нас обоих.

Её страх был пьянящим, настоящим. Инстинкты требовали сжать её в объятиях до хруста костей, зарыться лицом в волосы и рычать на любого, кто посмеет войти в эту дверь. Я чуть склонил голову, прижавшись щекой к её макушке. От неё всё еще пахло библиотечной пылью и лавандой. Моя злость должна была утихнуть. Должна была раствориться в этой близости.

Но она не ушла. Она просто залегла глубже, смешавшись с чем-то холодным и липким.

Потому что сейчас, стоя здесь, держа её — хрупкую, дрожащую, доверчиво льнущую ко мне после приказа «помолчи», — я чувствовал отголосок того самого ледяного спокойствия. Обида никуда не делась. Приказ ушел, но память тела осталась. Метка молчала, но разум помнил рефлекс подчинения.

— Ты хочешь этого избежать? — мой голос прозвучал низко и хрипло, вибрируя где-то в грудной клетке, к которой она прижималась.

— Да! — выдохнула она, сжимая мои предплечья сильнее. — Эш, если он попытается встать рядом, я… я не знаю, что сделаю. Я боюсь что сорвусь.

Я должен был сказать: «Мы справимся. Я сожгу ему руку, если он посмеет к тебе прикоснуться».

Вместо этого во мне щелкнул предохранитель, смазанный глупой обидой.

— Не сломаешься, — ровно произнес я, отстраняясь. Мои ладони остались на её плечах, но хватка стала жесткой, контролирующей. Я чуть повернул её к себе, заставляя поднять взгляд. Наши глаза встретились. — Потому что ты — дочь дома ван Мор. Ты будешь стоять там, улыбаться этим тварям и впитывать их ужас, пока твои ногти не начнут крошиться. Так работает твоя кровь. Смирись с этим.

Лирата замерла. Тепло её кожи под моими пальцами словно замерзло. Вина, ярость и испуг в её глазах сменились недоумением, которое медленно переходило в обиду.

— Что?..

— Твой брат — ядовитая змея. — продолжил я, и мой тон стал опасно ровным, напоминающим лезвие бритвы. — Но он прав в одном: ты слаба. Ты пытаешься быть человеком там, где нужно быть палачом. Эта сентиментальность убьет тебя раньше, чем отец успеет провести ритуал.

Каждое слово было ударом. Я бил намеренно. Бил потому, что мне было больно самому. Пытался болью выбить из неё ту слабость, которая завтра станет дырой в нашей обороне.

Лирата смотрела на меня широко раскрытыми глазами. По её щеке скатилась одна белая, молчаливая слеза. Она упала на мою грудь и зашипела, испаряясь от внутреннего жара моего проклятия.

Она отшатнулась. Резко высвободила свои руки из моих, делая шаг назад. Теперь между нами снова был воздух. Пропасть.

— Убирайся, — тихо, без слез, совершенно мертвым голосом сказала она.

Это слово прозвучало в звенящей тишине комнаты как удар погребального колокола. Я ожидал криков, пощечин, проклятий — любой человеческой реакции. Но этот опустошенный тон был хуже ненависти. Он означал, что я переступил черту, за которой нет возврата. Что та девочка из кладовой, которая гладила мои перья, только что умерла от моих же слов.

Я открыл рот, чтобы извиниться. Чтобы сказать хоть что-то, что вернет тепло в её глаза. Сделать шаг вперед, сократить дистанцию, которую мы так долго и мучительно сокращали весь день.

Не успел.

Воздух вокруг меня загустел, превращаясь в вязкую смолу. По коже прошел ледяной озноб, не имеющий ничего общего с температурой комнаты. Это было давление метки. Не приказ, который можно перетерпеть напряжением связок. Это был абсолютный зов клетки.

«Место артефакта — в сосуде».

Слова прошили сознание раскаленными иглами. Контракт активировался на полную мощность. Она даже не посмотрела на брошь. Её воля просто вышвырнула меня из реальности одним желанием избавиться от боли, которую я причинил.

Мир начал схлопываться. Края зрения потемнели, сворачиваясь в тугую воронку. Звуки исчезли последними: сначала ушел шелест её платья, потом треск углей в камине. Остался лишь низкий гул втягивающегося воздуха.

В тот момент, когда темнота начала пожирать мое человеческое тело, разум накрыло леденящим, иррациональным облегчением.

Так правильно. Так и должно быть.

Эта вспышка жестокости… это ведь доказывает правоту Ксавьера и мою собственную ничтожность. Я — не человек. Я — раб, древний дух разрушения. Мое место — в темноте, внутри холодного серебра. Какая нежность? Какие объятия? Всё это была ложь. Иллюзия, порожденная болью моего заточения. Я слишком хотел верить в то, что у меня снова есть живое сердце, но стоило появиться вере — и наружу вырвалось чудовище, такое же расчетливое и холодное, как её отец.

Она почувствовала это. И инстинктивно вытолкнула яд. Меня.

Боль пришла в момент перехода. Физическая, разрывающая атомы боль сжатия. Темнота стала абсолютной, густой, лишенной кислорода. Сознание начало дробиться, распадаясь на миллионы острых осколков под давлением древнего приказа.

Последнее, что запечатлелось в гаснущем разуме прежде, чем серебряная клетка захлопнулась окончательно, отсекая меня от реального мира, — были её глаза.

Холодные. Белые. Полные такой глубокой, первобытной детской обиды, какую не подделать никакой актерской игрой. В них не было страха перед демоном. Там было предательство. Ощущение того, что тебя сожрал заживо единственный человек, которому ты позволила подойти вплотную.

Тьма не была пустой. Она имела плотность, вес и температуру расплавленного свинца. Переход из человеческого тела в артефакт всегда был похож на смерть, но сейчас это ощущалось как казнь через утопление в ртути.

Пространство внутри броши сжалось до размера игольного ушка. Серебро — холодное снаружи — здесь кипело. Оно было везде: текло по венам вместо крови, заполняло легкие вместо воздуха, выжигало сетчатку глаз изнутри. Я чувствовал, как моя человеческая форма плавится, теряет очертания. Кожа обратилась жидким металлом, кости стали хрупкими серебряными прутьями клетки, а сознание — лишь сгустком боли, запертым в ювелирной безделушке.

Время потеряло смысл. Секунды растягивались в вязкую вечность. Минута превращалась в столетие гниения заживо. Здесь нет ни дня, ни ночи, только бесконечный цикл сжатия и расширения проклятого металла, который пытался переварить мою суть, ассимилировать её, превратить в чистую функцию подчинения.

Мысли путались всё сильнее. Человеческая логика осыпалась пеплом первой. Сложные конструкции о политике, о планах Ксавьера, о защите Лираты — всё это тонуло в кипящем серебре, становясь недоступным. Разум сопротивлялся дольше, цепляясь за свою природу, пытаясь выдохнуть огнем в вакууме, но серебро гасило пламя быстрее, чем оно успевало родиться.

С каждой секундой распада личности оставалось всё меньше «меня». Память об огне уходила, оставляя лишь фантомное жжение. Память о крыльях сменялась клаустрофобией замкнутого пространства. Остатки гордости Архимага Рассвета бились в истерике, но их голос становился всё тише, пока не превратился в комариный писк.

Лишь одна мысль всплывала на поверхность этого океана агонии снова и снова, холодная и острая, как осколок льда:

«Я раб».

Она пульсировала в такт ударам моего исчезающего сердца. Это правильно. Такова природа вещей. Порядок восстановлен. Глупая, самонадеянная искра жизни, посмевшая назваться Эшем, выгорела дотла от одного единственного слова принцессы. Иллюзия свободы длилась ровно столько, сколько ей позволили. Стоило мне проявить характер, стоило моей тьме коснуться её уязвимости — и меня поставили на место. Втоптали обратно в грязь, где мне и полагается быть.

«Мне нельзя надеяться».

Эта фраза стала мантрой, единственным спасением от окончательного безумия. Нельзя верить рукам, которые тебя обнимают. Нельзя верить теплу чужого тела. Всё это — просто сбой программы. Ошибка в коде контракта. Метка ищет хозяйку, и если для сохранения баланса сосуду нужно причинить боль носителю, чтобы тот отправил духа в заточение — метка сделает это сама, даже вопреки воле.

Лирата поступила верно. Она почувствовала зверя во мне и захлопнула клетку прежде, чем я успел укусить по-настоящему. В этом акте предательства было больше заботы, чем в любых словах извинения. Она защитила себя от меня.

Серебро начало успокаиваться. Буря трансформации стихала. Агония перестала быть острой и превратилась в глухой, фоновый гул. Боль никуда не делась, она просто стала частью структуры металла. Моё "я" растворялось, оседая на дно сознания тяжелым илом.

Остался только холодный блеск полированной поверхности. И абсолютная, звенящая пустота там, где раньше билось сердце. Ждать. Приказ может прийти в любую секунду этой растянутой вечности. А пока… боль.

Серебро не отпускало. Оно стало частью моего скелета, моей нервной системы. Каждая попытка вздохнуть оборачивалась тем, что жидкий металл заполнял легкие, выжигая остатки человеческого тепла. Время здесь текло густо, как смола, запечатывая меня в янтаре абсолютного бессилия.

Боль стала фоновой музыкой — монотонной, сводящей с ума вибрацией, от которой невозможно отключиться. Мысли плавились вместе с плотью. Сложные эмоции сгорали первыми: любовь превратилась в пепел, надежда растворилась в кислоте металла. Остатки моего «я» сжимались в тугой, раскаленный уголек, пытаясь сохранить хотя бы имя.

Я раб.

Это было единственное, что имело значение. Всё остальное — ошибка, глюк в системе контроля. Иллюзия свободы разбилась о её мертвый голос. Я позволил себе поверить в сказку, и серебро сейчас вбивало этот урок прямо в подкорку.

Мне нельзя надеяться.

Эта мысль била набатом, отсчитывая секунды вечности. Служить. Слово пульсировало в пустом черепе, вытравливая последние капли гордости Архимага Рассвета. Служить — это правильно. Это закон. Пепел должен возвращаться в огонь по щелчку пальцев хозяйки.

А потом пришла она.

Вибрация. Зов. Серебряная клетка содрогнулась, реагируя на знакомый код крови. Сначала это была чистая, ослепительная эйфория. Радость затопила агонию. Она позвала! Ей плохо, ей страшно, или Ксавьер перешел границу — неважно. Главное, что я снова нужен. Клетка распадается!

Серебро начало отступать, стекая с кожи горячими, жалящими каплями. Пространство броши расширилось, выпуская меня наружу. Воздух! Первый настоящий вдох за целую вечность пьянил лучше любого вина. Трансформация рванула вверх по позвоночнику вспышкой невыносимого жара — возвращение из смерти в жизнь всегда ощущается как взрыв изнутри.

Но радость умерла так же быстро, как и родилась, захлебнувшись ледяной волной животного ужаса.

Как мне теперь смотреть ей в глаза? Что делать? Извиняться? Стоять столбом? Приказ «убирайся» всё еще висит между нами невидимой стеной. Если я брошусь к ней с объятиями, она увидит фальшь или слабость. Если отстранюсь — подтвержу правоту Ксавьера. Любое мое движение будет неверным.

Реальность окончательно стабилизировалась, позволяя фокусировать зрение. Боль трансформации медленно затихала, оставляя после себя лишь звенящую пустоту в мышцах и запах пепла.

Я открыл глаза.

Моё тело состояло из живого, потрескивающего пламени и застывшей обсидиановой лавы — форма элементаля. Магия рвалась наружу, красная и злая. Но вокруг были не шелковые обои покоев Лираты. Не кровать с балдахином. И даже не библиотека.

Грубые каменные стены. Факелы чадят зеленым дымом. Пол выложен плитами, в которые вплавлены древние руны подавления. Подвал. Казематы Цитадели.

А передо мной…

Сияя самодовольной, до омерзения радостной улыбкой, стоял Ксавьер. Он сидел на краю массивного дубового стола, небрежно покачивая ногой. В его руке поблескивала моя серебряная брошь-ворон. Он подбрасывал её и ловил одной рукой, играясь со мной, как кот с пойманной бабочкой.

— Ну же, Великий Архимаг, — протянул он издевательски сладким голосом. — Не смотри на меня так. Ты пропустил самое интересное внизу. Зато у нас впереди целая ночь для разговоров. Рата просила передать, что ты наказан за грубость. А я... — он повертел брошь в пальцах, глядя, как искажается моё отражение в серебре, — я просто решил забрать свою собственность. Добро пожаловать домой, Эши. Я уверен, мы сработаемся.

Я замер. Мое огненное тело, состоящее из пульсирующей магмы и черного обсидиана, окаменело. Каждая капля лавы застыла на полпути к полу. Мысли ударили в виски с такой силой, что будь я человеком — у меня бы хлынула кровь из носа.

Что произошло? Почему брошь у него?

Секунды растягивались, а боль от перехода медленно отступала, освобождая место для чистого, незамутненного ужаса понимания. Она сама её сняла. Лирата. Просто решила избавиться от надоевшей игрушки, которая показала зубы. Я был прав. Инструмент нельзя оставлять без присмотра, если он начинает думать о себе слишком много. Серебряная агония была заслуженной. Логичной. Справедливой.

Но эти обрывки паники были грубо оборваны первым приказом нового хозяина. Слово прозвучало тихо, почти ласково, но метка внутри моей души взорвалась ледяной плетью абсолютного подчинения:

— На колени.

Тело среагировало быстрее разума. Связки превратились в воду. Опора исчезла из-под ног. Я рухнул вниз тяжело, как подбитый. Огонь погас, оставив лишь жалкую искру где-то глубоко в грудине.

Я стоял на коленях перед ним, опустив голову так низко, что подбородок касался ключиц. Злость, острая как бритва, смешалась с глухой, тянущей обидой. Непонимание того, зачем, скручивалось узлом в животе вместе с разочарованием. Но поверх всего этого лежал слой пепла. Если в моем сердце еще и могла остаться надежда, не тронутая серебряной агонией, то теперь там не осталось ничего. Выжженная земля.

Я сам всё испортил. Это лишь моя вина. Моя гордыня. Моё желание быть кем-то большим, чем просто оружием. Она сделала правильно. Отрезала опухоль, пока та не сожрала её саму.

Ксавьер спрыгнул со стола. Его шаги звучали гулко и уверенно в тишине каземата, эхом отражаясь от каменных сводов. Он обошел меня кругом — массивный сгусток обсидиана и пульсирующей магмы, прикованный к полу чужой волей. Принц остановился прямо передо мной, глядя сверху вниз на мое пылающее нутро.

— Наконец-то ты мой, — мурлыкнул он. — Сестра… она слишком мягкотела для таких, как ты. Ей нравится играть в доброту, гладить тебя по голове и извиняться за резкие слова. Мне же нравится эффективность.

Он щелкнул пальцами. Его губы шевельнулись, озвучивая волю вслух, смакуя каждое слово:

— Возьми нож.

На столе лежал простой столовый нож с костяной ручкой. Моя рука дернулась вперед помимо моей воли. Пальцы сомкнулись на рукояти. Метка требовала исполнения, ликуя от возможности причинить боль носителю ради прихоти хозяина. Я попытался сжать кулак так, чтобы просто держать предмет, но мышцы свело судорогой подчинения.

— Режь свою грудь, — скомандовал Ксавьер, хищно подавшись вперед.

Лезвие поднялось. Острие коснулось моего солнечного сплетения, там, где под слоем раскаленной лавы билось то самое человеческое сердце. Боль была чистой, яркой, режущей. Я видел, как черная корка моего элементального тела расходится, обнажая бушующее золото плазмы. Рана начала затягиваться почти мгновенно — моя регенерация работала против меня, позволяя принцу пытать меня снова и снова, не боясь убить.

Ксавьер захлопал в ладоши. Медленно, издевательски. Звук хлопков болью отдавался в моих обостренных нервах.

— Браво! Видишь? Когда нет этих глупых вздохов, слез и взглядов побитой собаки, мы работаем гораздо продуктивнее. Ты ведь чувствуешь это, Эш? Свободу. Тебе больше не нужно притворяться влюбленным псом. Не нужно сдерживать свой огонь из страха обжечь её нежную кожу. Просто делай то, что велят. Это так... освобождает, правда?

Он наклонился, упираясь руками в собственные колени, чтобы заглянуть мне в глаза. Моё пламя освещало его лицо снизу, делая улыбку демонической.

Принц выпрямился, начав расхаживать по камере, заложив руки за спину. Голос его наполнился деловой энергией.

— Завтра утром, на площади, именно тебе отведена главная роль. Но мы не будешь действовать открыто. Нет-нет. Это было бы слишком грубо.

Он остановился и наставил на меня палец.

— Ты получишь приказ. И твой огонь поглотит Малефиса прежде, чем тот успеет понять, что алтарь сработал против него. Жаль старика, конечно, сентиментален был сверх меры.

Ксавьер самодовольно улыбнулся, потирая подбородок.

— Лирата закричит. Она бросится к отцу. И тут появлюсь я. Мой клинок пронзит твою огненную суть насквозь. Картинно, эффектно. У всех на глазах. Древний Архимаг Рассвета падет от руки спасителя Короны.

Он театрально прижал руку к сердцу, изображая скорбь, но глаза оставались холодными и расчетливыми.

— Все будет выглядеть так, будто это мятежники повторили покушение. Удачное, в этот раз. Они использовали украденный артефакт, монстр вышел из-под контроля, бедная принцесса рыдала над телом отца... А я — о чудо! — успел спасти сестру от обезумевшего чудовища. Идеальный план. Чисто. Элегантно.

Он подошел вплотную ко мне снова. Наклонился к самому моему лицу, хотя жар моего тела должен был опалять ему брови.

— Интересно, поверит ли в этот спектакль милая Лирата? — его голос стал бархатным, полным ядовитого яда. — Будет ли она благодарна брату, вырвавшему её из лап огненного зверя? Или всё-таки заподозрит неладное, когда поймет, что антимагические цепи на этой двери рассчитаны вовсе не на тебя, а на неё? Чтобы моя дорогая сестра случайно не вошла в зал суда, пока папа горит заживо.

Слова ударили сильнее, чем лезвие.

Мое тело всё еще методично выполняло приказ. Рука с ножом двигалась механически, вверх-вниз, со скрежетом вспарывая собственную грудную клетку. Это было похоже на работу сломанного механизма: суставы сгибаются, мышцы сокращаются, но сознание отстранено от процесса. Боль была острой, яркой — вспышка лавы при каждом порезе, когда сталь сталкивалась с магмой внутри меня. Но эта агония казалась почти благословением по сравнению с тем холодным, мертвым вакуумом серебра. Там я был вещью, запертой в темноте. Здесь я хотя бы чувствовал.

Однако осознание того, что Ксавьер только что озвучил, начало просачиваться сквозь пелену боли медленно, как яд. Сначала просто факты: мятежники, площадь, отец. Затем связи между ними. И наконец — масштаб катастрофы.

Это не переворот ради власти. Это идеальное жертвоприношение.

Малефис должен умереть завтра, чтобы очистить трон для «спасителя». Я — ритуальный нож. А Лирата... Лирата должна стать идеальной, сломленной жертвой. Безутешной сестрой, которая примет защиту брата, потому что больше ей не к кому будет прижаться. Он изолировал её от меня, он заберет у неё отца завтра, а вечером закроет двери её покоев на замок, оставив наедине с кошмарами. К тому моменту, когда она поймет правду, сопротивляться будет уже поздно. Она сама попросит его о защите. Сама отдаст ему ключи от Империи.

А я? Меня принесут в жертву дважды. Сначала огню, чтобы убить короля. Потом клинку Ксавьера, чтобы доказать свою смерть и снять подозрения. Идеальное алиби. Призрак Архимага исчезнет вместе с тираном.

Я поднял голову. Мои золотые глаза горели ровным, безжалостным светом сверхновой. В них не было мольбы. Только понимание абсолютного дна, на которое мы все рухнули. Моя рука с ножом замерла на полпути, вонзившись в плоть по самую рукоять.

Ксавьер заметил эту перемену. Он перестал ходить кругами. Остановился, наблюдая за мной с видом гурмана, оценивающего редкое вино. Принц видел, как шестеренки в моей голове становятся на место, выстраивая картину его триумфа. Он наслаждался этим моментом узнавания истины.

Он подошел ближе, игнорируя жар моего элементального тела. Опустился передо мной на корточки, пачкая дорогие брюки в черной копоти и капающей лаве. Его пальцы нежно, почти любовно коснулись рукоятки ножа, торчащей из моей груди. Он чуть провернул её.

Искра боли прошила меня насквозь, заставив глухо зарычать — звук вибрирующего камня и рвущегося пламени. По моему обсидиановому бедру потекла густая струя: багровая человеческая кровь смешивалась с расплавленным золотом внутренней сути. Эта жижа шипела, касаясь ледяных плит пола, прожигая камень насквозь.

Ксавьер наклонил голову набок. Его улыбка стала шире, обнажая зубы в хищном оскале. Он смотрел, как кровь вперемешку с лавой стекает на пол, дымясь и застывая причудливыми черными сталактитами. Ему нравился этот запах паленого. Нравилось видеть, как рушится моя последняя надежда.

— Вот оно, — выдохнул принц почти благоговейно. — Вот это лицо. Когда красивая сказка умирает. Ты ведь всё понял, да, Эши? Твоя маленькая принцесса завтра станет вдовой до свадьбы. А ты станешь пылью.

Он отпустил рукоять ножа и поднялся, вытирая руки о шелковый платок, который достал из рукава. Платок мгновенно пропитался сажей.

— Не смей закрывать рану, — бросил он через плечо, направляясь к тяжелой железной двери каземата. — Пусть огонь тлеет. Мне нравится смотреть, как ты распадаешься на части. До завтра, моя птичка. Нам предстоит долгая ночь. Мы должны быть красивыми для толпы.

Дверь закрылась с лязгом, отрезая свет. Снова темнота. Но теперь я знал, что серебряная брошь показалась бы мне сейчас избавлением. Потому что там была лишь пустота. А здесь — предвкушение собственного аутодафе.

Ксавьер не стал запирать каземат магией — в этом не было нужды. Три приказа висели на моей шее тяжелее любых цепей.

На коленях. Суставы давно превратились в сплошной ожог от соприкосновения с ледяным камнем, покрытым копотью моих же выбросов. Поза абсолютного подчинения стала физической константой мира.

Нож в движении. Рука методично вспарывала мою грудь раз за разом. Сверху вниз. Слева направо. Рисуя ритуальные узоры кровью и лавой.

Раны не закрываются. Это был самый тонкий садизм принца. Обычно моя сущность сопротивляется смерти инстинктивно: края плоти спекаются за секунды, останавливая кровотечение. Но воля Ксавьера блокировала регенерацию. Он заставлял мой огонь гореть впустую, пожирая сам себя изнутри.

Но если принц думал, что этим он как-то унизит меня или просто причинит физическую боль ради самого процесса, он глубоко заблуждался. Да, это было неимоверно больно. Каждый проход лезвия по обнаженной магме вызывал спазм, от которого хотелось выть. Я чувствовал, как обсидиан моего тела трескается, как золото плазмы остывает черными рубцами прямо под сталью.

Но что есть боль бренного сосуда для существа, чью душу дробили пять веков? Моя тюрьма была сделана из серебра и чужих приказов задолго до того, как я попал в этот подвал. По сравнению с веками глухого одиночества в броши, где время измерялось лишь эхом шагов над головой, эта пытка была почти... честной. Прямой. Понятной.

А вот мысли… Мысли бились о стенки черепа, как птицы в клетке. Паника мешала сосредоточиться. Боль искажала восприятие времени. Сколько сейчас? Полночь? Предрассветные сумерки? До церемонии осталось всего несколько часов. Солнце здесь не восходит, ориентироваться можно только по усталости металла.

Я судорожно перебирал варианты. Что я могу?

Перехватить контроль во время призыва завтра. Если я смогу вложить в удар достаточно ненависти к Малефису… Нет. Ксавьер умен. Он даст мне прямой канал связи. «Убей короля». Любое отклонение траектории будет расценено как неповиновение. Метка сожжет меня изнутри раньше, чем пламя коснется его отца.

Позволить плану случиться и пытаться помешать ему после? Бессмысленно. К тому моменту Лирате уже нанесут травму. Она сломается. И она возненавидит меня за то, что я убил её отца, даже если это спасло её саму.

Ярость бессилия обжигала горло сильнее лавы. Я снова вонзил нож в грудь, следуя ритму приказа. Кровь хлынула горячим фонтаном, заливая бедра. Я бессилен. Абсолютно. Архимаг Рассвета, способный испепелять армии, превратился в марионетку, которая сама себе вскрывает грудную клетку по расписанию.

Всё зависело от формулировок. Если Ксавьер правильно поставит слова завтра утром… если выстроит синтаксис приказа так, чтобы в нем не осталось ни одной логической лазейки, которую мог бы использовать дух контракта… Я обречен. Мой разум слишком стар, чтобы найти дыру там, где её нет. Я буду вынужден смотреть, как умирает король, зная, что рука, держащая клинок для удара мне в спину — рука будущего тирана.

Все, что мне оставалось — молиться.

Это было настолько абсурдно, что вызвало бы смех, умей я сейчас дышать полной грудью. Каэлан Игнис-Дор, переживший падение империй и смерть богов, мысленно шептал молитвы всем высшим силам подряд. Светлым, которые отвернулись от этого мира столетия назад. Темным, которым служил сам Малефис. Духам стихий. Древним сущностям спящих вулканов.

Молитва была одна: пусть он ошибется.

Ксавьер самоуверен. Он наслаждается своей гениальностью. Ему мало простого контроля, ему нужен спектакль. Умный человек сделал бы всё тихо. Ксавьер хочет оваций.

Умоляю вас, тени пустоты, боги пепла, духи забытых алтарей… Пусть он допустит ошибку. Хотя бы одну. Крошечную. Неоднозначность в слове. Избыточное действие. Желание покрасоваться перед невидимой аудиторией. Оставьте мне щель размером с игольное ушко.

И тогда, клянусь своим выгорающим сердцем, я просуну туда весь свой огонь.

Ночь растянулась в вязкую, бесконечную пытку. Я потерял счет времени — здесь, в казематах без окон, рассвет ничем не отличался от заката, кроме смены караула за дверью, звуки которой доносились приглушенно. Но мое тело знало правду лучше разума: силы были на исходе.

Проклятый приказ и кровь сделали свое дело. Рука с ножом продолжала двигаться механически — вверх-вниз, влево-вправо, со скрежетом вспарывая обсидиан и магму. Каждый такой «взмах» стоил мне капли сути. Огонь вытекал из меня вместе с багровой жидкостью, шипя на ледяных плитах пола. Истощение подкрадывалось незаметно. Сначала ушла четкость зрения, контуры камеры поплыли. Потом начала отказывать координация — лезвие пару раз соскользнуло слишком глубоко, задевая то, что у людей называется сердцем.

Мысли путались, превращаясь в густой кисель. Боль стала фоновым шумом, но слабость была реальной угрозой. Мне нужно было время. Сутки тишины, чтобы сплавить расколотую суть обратно воедино. Только вот внутренний хронометр, отсчитывающий удары моего угасающего пульса, подсказывал пугающе четко: времени как раз таки и не было.

Тяжелый засов лязгнул. Железная дверь открылась с протяжным скрипом. На пороге стоял Ксавьер.

Он выглядел возмутительно свежим. Парадный камзол цвета застывшей крови сидел идеально, кружевные манжеты белели снежной чистотой — ни одной капли копоти или пепла. Его улыбка сияла торжеством победителя. От этой самодовольной ухмылки у меня свело пальцы рук в инстинктивном желании размозжить его красивое лицо о стену. Но руки всё еще были заняты исполнением приказа. Вверх. Вниз. Влево. Вправо.

Ксавьер окинул взглядом картину: коленопреклоненная фигура элементаля, дымящаяся лужа черной жижи на полу, тускнеющее золото внутри грудной клетки.

— О-о-о, — протянул он театрально, прикрывая рот ладонью. — Какое душераздирающее зрелище. Ты выглядишь почти мертвым, огонёк. Почти жалким.

Он подошел ближе, присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Мое пламя лизало шелк его брюк, но принц даже не поморщился.

— Не смей закрывать рану, птичка, — прошептал он ласково, словно успокаивая ребенка. — И брось железку. Она тебе больше не понадобится.

Нож выпал из моих пальцев. Он звякнул о пол, а рука безвольно повисла вдоль тела. Кровь перестала течь таким потоком, но края раны так и остались зияющей дырой, сочащейся жаром.

— А теперь будь хорошим мальчиком, — мурлыкнул Ксавьер, выпрямляясь и протягивая ко мне руку. — Обернись птицей. Сядь мне на запястье. И постарайся не прожечь дыры в моем новом дублете, он стоит целое состояние.

Боль трансформации вспыхнула с новой силой, но сейчас она принесла облегчение. Человеческая форма требовала слишком много ресурсов, которых у меня не осталось. Вспышка золотого света — и огромный черный коршун тяжело опустился на подставленную королевскую кисть. Когти сомкнулись на плотной ткани, оставляя едва заметные вмятины.

Мы пошли по коридорам. Шаги Ксавьера звучали бодро, эхом отражаясь от стен.

— План прост, мой милый друг, — говорил он на ходу, наслаждаясь звуком собственного голоса. — Сейчас раннее утро. Лирата наверняка молится в своих покоях перед завтраком. Мы должны быть эффектны.

Каждый его шаг подкреплялся новым импульсом воли через контракт, вбивая гвозди в крышку моего гроба:

— Приказ первый: лететь высоко. Выше шпилей Цитадели. Чтобы никто внизу не видел твоего перемещения. Магия сокрытия включена в пакет услуг?

Я глухо каркнул, выражая согласие. Желание плюнуть огнем ему в лицо становилось невыносимым.

— Приказ второй: когда я коснусь плеча Лираты, чтобы привлечь её внимание... — он сделал паузу, предвкушая. — Спустись лавиной чистого огня. Прямо между нами. Взрывной волной сбей обоих с ног. Покажи класс, Эши. Устрой представление. Только… — его голос стал стальным, хватка пальцев на моей лапе сжалась болезненно. — Без глупостей! Ты не должен меня ранить. Ни когтем, ни пером, ни искрой. Твоя траектория должна огибать мою фигуру идеальным полукругом. Это понятно?

Я скрипнул клювом так громко, что звук эхом отразился от потолка. Как же хотелось. Всем своим существом, всей накопленной за ночь ненавистью я хотел промахнуться. Всего на дюйм. Пусть бы огонь слизнул эту надменную улыбку с его лица. Но метка пульсировала холодом запрета. Не ранить.

— Молчишь? Умница, — усмехнулся он. — Приказ третий: убей короля. Если Малефис попытается использовать свою магию — испепели. Если вмешается стража — режь всех подряд. Они знают, на кого работают. Оставь только сестру. Её защитят мои щиты.

Мы вышли на винтовую лестницу, ведущую к личным покоям принцессы. Воздух стал чуть теплее.

— И финал, — прошептал Ксавьер, остановившись перед резной дверью белого дерева. — Когда всё будет кончено, когда отец превратится в угольки, я всажу свой клинок тебе прямо в грудь. По самую рукоять. Приказ четвертый: умереть. Просто осыпься пеплом. Тихо и красиво.

Он наклонился к моему клюву, обдав запахом дорогого парфюма.

— Ты ведь справишься, птичка? — издевательски спросил он. — Не волнуйся, это не надолго. Раз-два, и ты снова в своей уютной серебряной коробочке. Мы оба знаем, что смерть не избавит тебя от удовольствия служить мне. Ну что, готов встретить новый день?

Дверь распахнулась. За ней был свет. Теплый, золотой свет покоев Лираты, пахнущий травами и страхом.

Ксавьер вышел на балкон, который примыкал к комнатам сестры. Поднял свободную руку (на другой сидел я), демонстративно поправляя кружево манжета. Посмотрел на меня глазами, полными ядовитого веселья.

— Вперед, — бросил он.

И разжал пальцы.

Воздух ударил в крылья. Я взмыл вверх одним мощным рывком, подчиняясь приказу лететь выше всех. Камень дворца стремительно проваливался вниз. Сорокопут — бледный, холодное пятно в вечных сумерках Империи — било в спину. Я видел внизу белую фигурку на балконе соседней башни. Навстречу ей падала тень смерти, упакованная в форму послушного монстра.

Ветер на такой высоте был ледяным и разреженным, он рвал мои черные перья в разные стороны. Дышать было тяжело — не из-за нехватки кислорода для птицы, а потому что человеческая часть меня задыхалась от бессильной ярости. С высоты шпиля Цитадели Площадь Висельников казалась расчерченной тушью доской.

Я видел всё.

Как копоть ночного неба сменяется болезненной серостью утра. Как стража выстраивает оцепление из алебард вокруг каменного помоста. Как просыпающийся город выплевывает своих жителей на улицы: зевак, торговцев с лотками горячих пирогов, жрецов Тени в черных робах. Они стекались к площади ручейками, сливаясь в черную реку любопытства. Публичная казнь всегда собирает аншлаг.

Троих пленников вывели под конвоем. Даже отсюда я чувствовал их животный ужас — запах адреналина поднимался вверх вместе с утренним туманом. Двое оборванцев из Нижнего города едва переставляли ноги. Третий — писарь — шел прямо, глядя перед собой пустыми глазами человека, который уже мертв внутри. Их поставили на колени у подножия алтаря. Массивного гранитного блока, покрытого старыми бурыми пятнами.

А затем появилась она.

Двери малого храма распахнулись. Лирата вышла на свет. На ней была надета тяжелая броня Жрицы Крови: черный бархат, прошитый серебряной проволокой, которая должна сдерживать силу носителя. Вырез на груди оставлял сердце открытым для потока магии. Волосы были убраны под ритуальную диадему. Она шла медленно, чеканя шаг, как марионетка, чьи нити натянуты до предела. Я знал этот взгляд. Белые глаза пусты, губы сжаты в тонкую линию. Она пыталась стать камнем еще до того, как прольется первая кровь.

На возвышении, рядом с алтарем, стояли двое. Малефис опирался на свой двуручный меч, воткнутый острием в камень. Он выглядел уставшим, старым, но его поза дышала абсолютной властью. Рядом с ним, чуть позади и левее — идеальное место наследника — стоял Ксавьер. Улыбки на его лице сейчас не было. Только хищное, сосредоточенное внимание охотника, загнавшего дичь в угол.

Малефис поднял руку. Толпа мгновенно затихла, превратившись в единое многоголовое существо.

— Граждане Империи! — голос короля прогремел над площадью, усиленный магией. — Сегодня мы очищаем корни нашего дома!

Пока он говорил свою речь о предательстве, измене и священном огне справедливости, мой разум работал лихорадочно, перебирая варианты со скоростью падающего ножа. Мысли путались от истощения — ночь вытянула из меня слишком много огня через открытую рану.

Не ранить. Приказ висел стальным обручем на горле. Любая искра, соскользнувшая с крыла в сторону принца, превратит меня в пепел быстрее, чем я успею крикнуть.

Убить. Это просто. Один выдох пламени, и старый паук станет горсткой угля. Но это значит проиграть войну. Ксавьер тут же вонзит кинжал мне в спину, спектакль закончен.

Но он ведь сказал… устроить шоу.

Я перевел взгляд на свои когти, сжимающие холодный камень карниза. Кровопотеря лишила меня сил для долгой схватки. Если я ударю в полную мощь сразу, я выгорю за минуту. И тогда клинок Ксавьера найдет мою грудь очень быстро.

Это плохо? Или... может, это к лучшему?

Есть ли хоть шанс, что Малефис меня одолеет? Нет. Горькая правда обжигала горло. Даже сейчас, когда моя суть растеклась на пол темницы, я сильнее мага тени. Король хорош в интригах и управлении массами, но в прямом столкновении чистого разрушения у меня нет равных. Он умрет. Быстро.

Если только...

Лирата.

Мысль вспыхнула в голове ослепительно ярко. Жрица крови. Если её жизни будет угрожать «вышедший из-под контроля» дух, ее инстинкты сработают раньше разума. Она ударит своей силой — болью, замедлением, вязкими тенями некромантии ван Моров. Ей хватит умений связать меня по рукам и ногам, если я дам ей повод.

План начал складываться из осколков безумия. Грязный, рискованный, причиняющий боль нам обоим. Но единственный, где мы все остаемся живы.

Всё зависело от первого приказа. Спустись лавиной огня. Сбей их обоих.

Ксавьер ждет красивый спецэффект. Огненную стену, которая заставит толпу ахнуть. Что ж... он получит свое шоу. Сделаю вид, что контроль потерян. Дам огню поглотить половину помоста. Пусть цепи раскалятся добела. Пусть Малефис побарахтается в панике, пытаясь выставить щит.

Да, у меня мало сил. Да, метка будет гореть огнем за такое неподчинение букве приказа (ведь я должен был сбить их быстро, а не устраивать пожар). Но ради неё я потерплю эту агонию. Главное — не дать ситуации закончиться слишком рано.

Нужно заставить Малефиса защищаться всерьез. Нужно заставить Лиру увидеть во мне угрозу. Чтобы в тот момент, когда Ксавьер бросится «спасать» сестру, она сама перехватила мою лапу или ударила заклинанием, давая мне те драгоценные секунды, чтобы уйти из-под удара клинка.

Я расправил крылья, чувствуя, как ветер подхватывает меня. Метка на душе пульсировала холодным предупреждением: «Только попробуй».

Пусть горит. Ради неё я сожгу себя изнутри дотла.

Толпа внизу взревела. Малефис закончил речь и занес руку над первым приговоренным. Время вышло.

Я сложил крылья и рухнул вниз. Камнем. Прямо в центр алтаря.

Воздух засвистел в перьях, плотный и холодный на такой скорости. Внизу росли каменные плиты площади, испуганные лица стражников, белые пятна лиц Лираты и Ксавьера.

Земля встретила меня ударом.

Я не приземлился — я врезался в гранит алтаря за секунду до того, как пламя должно было коснуться первого мятежника. Ударная волна рванула во все стороны. Гранит треснул, разлетаясь острыми брызгами. Огненный шторм, который я нес в себе, вырвался наружу неуправляемой лавиной. Приказ «сбить с ног» был выполнен слишком буквально: взрывной волной принца и жрицу швырнуло назад, прямо в ряды оцепления. Я услышал хруст ломающихся костей доспехов и сдавленный хрип Ксавьера.

Но шоу только начиналось.

В момент удара о камень трансформация выжгла остатки моей птичьей формы. Плоть рвалась, уступая место чистой стихии. Я поднялся из кратера посреди алтаря уже не птицей, а элементалем. Демоном из преисподней.

Мое тело состояло из переплетенных жил застывшей магмы и черного обсидиана. Пламя больше не пряталось внутри — оно танцевало по моим плечам жадными языками, вырывалось из трещин в броне, плавило воздух вокруг. Глаза горели двумя провалами в бездну. От меня исходил жар доменной печи; ближайшие ряды стражи вспыхнули живыми факелами, даже не успев вскрикнуть. Толпа взвыла единым голосом ужаса, давя друг друга в попытке отступить.

Сквозь рев пламени и крики умирающих я поймал её взгляд.

Лирата пыталась подняться на четвереньки среди обломков. Её диадема слетела, волосы растрепались. Белые глаза расширились от первобытного, животного ужаса. Она смотрела не на короля. Не на толпу. На меня. На то чудовище, которое она обнимала вчера. Для неё это была не защита. Это был конец света.

«Давай же», — мысленно кричал я ей, разворачиваясь спиной. Мои губы были скованы печатью подчинения, но разум умолял сквозь треск огня. — «Ударь меня! Свяжи! Прокляни! Только не стой так!»

Она не ударила. Шок парализовал Жрицу Крови. План трещал по швам.

Я сделал шаг вперед, раскидывая гвардейцев оцепления, как соломенные чучела. Одному хватило касания моего плеча, чтобы его броня расплавилась вместе с ребрами. Другому я просто снес голову взмахом руки. Они пытались достать меня алебардами, арбалетами. Тупая храбрость отчаяния.

Пара арбалетных болтов глухо ударили мне в грудь. Древесина рассыпалась в труху от жара, но стальные наконечники вошли глубоко. Боль была далекой, приглушенной. Настоящая боль сейчас пульсировала под лопаткой — чуть левее сердца, зиял черный, раскаленный провал — незаживающая рана этой ночи. Из нее сочилось золото плазмы, капая на дымящийся камень.

— Отец! Берегись! — голос Ксавьера прорезал шум боя. Хромая, он выполз из-под завала, выставив перед собой клинок. Он целился мне в спину, но медлил. Ему нужно было, чтобы я повернулся к нему лицом для красивой сцены спасения.

Малефис наконец-то вышел из ступора. Король стоял у подножия трона, тяжело опираясь на свой меч. Его лицо исказилось от ярости и усилия. Он поднял руки, сплетая пальцы в сложный узел. Из теней колонн пополз густой, маслянистый мрак. Теневые копья, сотканные из самой смерти, устремились ко мне со всех сторон.

Я зарычал. Низкий вибрирующий звук заставил стекла в соседних домах пойти трещинами. Я перехватил одно копье голой рукой. Тьма попыталась разъесть мою плоть, поглотить огонь своим холодом, но наткнулась на мой свет. Моя суть пожрала чужую магию. Теневое копье осыпалось серым пеплом.

Черт.

Король был слишком слаб.

Его атаки выглядели внушительно, они пугали толпу, но для меня это было комариным укусом. Малефис никогда не был боевым магом моего уровня, но сегодня он будто бы работал вполсилы. Будто... отбывал номер. Будто ему самому было плевать на результат этой схватки. Он смотрел на меня не как на врага, которого нужно уничтожить любой ценой, а как на досадную помеху в расписании.

Потому что сценарий написан не им. Сценарий написал Ксавьер. Зачем отцу тратить силы на настоящего монстра, если сын уже приготовил ритуальный нож? Король играл свою роль в спектакле — роль старого правителя, пытающегося защитить трон. И делал это лениво, экономя энергию для финального акта, где он должен будет картинно пасть.

Осознание этого придало ситуации привкус гнилого мяса.

Ксавьер воспользовался тем, что я отвлекся на отца. Он метнулся вправо, заходя мне за спину. Идеальная позиция. Сейчас последует замах. Спектакль входит в решающую фазу.

Ксавьер замер за моим правым плечом. Я чувствовал его присутствие спиной — запах дорогого вина, неестественное спокойствие и холодный расчет убийцы. Он ждал идеального момента для удара. Того самого театрального выпада в спину чудовищу, который спасет сестру и принесет ему корону.

Я должен был дать ему этот момент. Но чуть позже.

Приказ «Убей короля» всё еще пульсировал ледяной иглой в основании черепа. Это была отличная ширма. Прекрасное оправдание моему безумию. Развернувшись к Малефису всем корпусом, я взревел, распахивая пасть, из которой хлынул поток чистого белого пламени.

Король выставил щит. На удивление крепкий, сотканный из теней и воли. Огонь ударился о него, растекаясь по невидимому куполу. Для толпы это выглядело как эпическая битва титанов. Для меня — как тягучая пытка. Я давил жаром, плавя камень у ног короля, но краем глаза контролировал каждое движение принца.

Ксавьер сделал выпад. Блестящая сталь клинка прочертила дугу в воздухе, метя точно между лопаток, под основание шеи. Идеальный смертельный удар.

Я «случайно» оступился. Нога соскользнула на оплавленном граните. Мой огненный выдох резко ушел вверх, лизнув потолок площади снопом искр, а тело качнулось в сторону, открывая линию атаки... и тут же сместилось обратно.

Клинок прошел сквозь пустоту в дюйме от моего обсидианового плеча. Ксавьер даже не пытался вложить в удар всю силу — он просто обозначил угрозу. Мы оба понимали правила этой игры: если он убьет меня сейчас, шоу закончится Рано. Слишком рано.

Раздраженно рыкнув, я снова переключил внимание на Малефиса. Приказ нужно было исполнять. Я начал плести руками сложный узор, собирая лаву прямо из трещин в брусчатке. Вокруг моих ладоней закрутился раскаленный вихрь. Я собирался ударить по-настоящему, чтобы заставить короля защищаться активнее, занять его руки магией.

Но разум внутри этого горящего ада бился в панике, словно птица в клетке.

«Ну давайте же!»

Огненные плети рассекли воздух, впиваясь в колонны храма. Мрамор взрывался белым крошевом. Гвардейцы, осмелившиеся подойти ближе, превращались в живые факелы. Я тратил силы колоссальными порциями, выбрасывая их в небо бесполезными фейерверками. Каждая секунда такого буйства огня жрала мои резервы, и без того опустошенные за ночь. Метка подчинения начинала нагреваться — дух внутри меня ненавидел тратить мощь на дешевый балаган, и контракт наказывал за эту неэффективность тупой болью в грудине.

«Лирата! Умоляю, очнись! Хоть кто-нибудь!»

Она всё еще стояла там, где упала. Прижалась спиной к обломку стены, обхватив колени руками. Шок сковал её мышцы. Жрица Крови боялась вмешаться в ритуал, суть которого ей была непонятна.

А время утекало. Запах паленого мяса и пепла стал невыносимым. Толпа ревела, требуя крови мятежников, которых я оттеснил огнем к дальнему краю площади, превратив их казнь в побочный ущерб.

Ксавьер снова заходил сбоку. На этот раз он двигался медленнее, хищно улыбаясь. Ему надоело ждать. Он поднял руку, подавая какой-то знак капитану гвардии. Из задних рядов выдвинулись арбалетчики. Они целились не в меня — они брали в вилку Лирату.

Холод липкой змеей пополз по позвоночнику.

Нужно заканчивать первый акт. Сейчас.

Я собрал весь доступный мне огонь в одной точке — прямо перед лицом Малефиса. Формируя сферу абсолютного уничтожения. Король понял, что сейчас будет больно. Его щиты вспыхнули изумрудным светом, он выкрикнул слова древнего языка, пытаясь продавить мою волю своей.

— Умри! — проревел я, вкладывая в приказ контракта остатки голоса. И швырнул шар плазмы ему в грудь.

Одновременно с этим я рухнул на одно колено, делая вид, что отдача от столь мощного заклинания подкосила меня. Я подставлял спину. Широким, открытым жестом. Давая принцу идеальный коридор для «спасительного» удара. Выпади кинжал сейчас — и клинок войдет ровно в черный провал старой раны. Будет больно, но терпимо. Серебряная смерть лучше золотого костра.

Ксавьер шагнул вперед. Его рука пошла назад для замаха. Улыбка стала торжествующей.

И в этот момент тишины, повисшей над площадью перед ударом, раздался крик.

Тонкий, сорванный, полный отчаяния и гнева голос белой вороны:

— Прекрати!

Шар слепящей плазмы сорвался с моих рук, устремляясь к Малефису. В последний миг перед ударом король всё же успел вскинуть обе ладони. Его щит вспыхнул так ярко, что на мгновение ослепил даже меня — чистое белое солнце посреди черного дыма площади. Раздался звук бьющегося стекла и рвущегося металла. Гранитный алтарь позади короля просто испарился, превратившись в облако раскаленной пыли.

Малефис выстоял.

Чудом. Или накопителями, спрятанными под его доспехами, которые поглотили львиную долю удара. Он стоял на коленях, тяжело дыша, опираясь на меч как на костыль. По его подбородку текла кровь из носа, но он был жив. Мой план трещал по швам: я рассчитывал заставить его кататься по земле, чтобы Лирата бросилась «спасать» отца от неконтролируемого духа. А вместо этого… отец выглядел почти достойно. Уставшим, но целым.

Крик Лираты утонул в гуле пламени и реве толпы для всех остальных. Но я слышал его так четко, словно она стояла рядом. Этот тонкий звук пробил броню моего безумия острее любого клинка.

«Прекрати!»

Я закричал в ответ внутри собственного черепа, беззвучно разевая пасть элементаля. «Умоляю, ударь!». Но мой рот был запечатан контрактом. Я мог только рычать и убивать.

Потому что брошь всё еще была у Ксавьера. И пока холодный серебряный кулон висит на цепочке у него на шее, слова сестры оставались лишь шумом ветра для метки подчинения. Она могла умолять, плакать, приказывать сама — магия крови ван Моров игнорировала её голос. Хозяином был принц.

Тишину, повисшую над площадью после столкновения магии, разорвал холодный, звенящий сталью голос Ксавьера:

— Заканчивай, демон.

Приказ прошиб мое тело ледяным колом. Не тем привычным холодом контракта, а абсолютным нулем, вымораживающим саму душу. Это было прямое принуждение. Никаких игр в спецэффекты. Финальная сцена.

Нет.

Мое сознание уперлось в стену. Мысли заметались в панике, ища лазейку.

Новое заклятие начало собираться в руках медленно, неотвратимо, помимо моей воли. Магма потекла из трещин в брусчатке прямо в мои вены, восполняя потраченную силу болью земли. Шар становился всё плотнее, чернее, пульсируя в ладонях голодной бездной.

Заканчивай.

Воздух вокруг похолодел, вытягивая тепло даже из огня.

Убей.

Ветер изменил направление, затягиваясь в воронку моего тела.

Сейчас.

Боль сковала мышцы судорогой. Контракт наказывал за сопротивление воле хозяина. Каждая клетка моего существа кричала, протестуя против этого бессмысленного убийства, которое принесет нам всем только гибель. Я чувствовал, как теряю контроль над собственным огнем. Пламя начинало жрать камень под ногами бесконтрольно, расплавляя площадь хаотичными пятнами. Еще секунда — и я просто взорвусь, уничтожив половину города вместе с королем, потому что тело больше не выдержит давления двух противоположных волей.

Взгляд зацепился за белую фигуру у стены. Время замедлилось.

Лирата больше не пряталась. Она стояла во весь рост, прижимая руки к груди, где под бархатом брони билось её сердце. Её губы снова шевельнулись, но я уже не слышал звука — читал по ним: «Эш… пожалуйста…».

В её глазах не было страха перед монстром. Там был ужас понимания. Мольба о спасении человека, которого она знала. И страх того, что этот человек исчезает навсегда под тяжестью лавы.

Это сломало остатки моей защиты. Сопротивляться приказу, который убивает ту, ради которой ты дышишь — невозможно. Боль стала абсолютной. Серебряная игла приказа пронзила сердце, гася разум. Остался только механизм. Оружие. Архимаг Рассвета умер окончательно, уступив место послушному демону.

Огонь взревел.

Это был не контролируемый поток. Это был крик умирающей вселенной. Вся моя суть, вся ненависть пяти веков рабства, вся боль этой ночи и отчаяние этого утра выплеснулись наружу одним столбом чистого белого света. Я швырнул это в грудь королю, вкладывая достаточно мощи, чтобы испарить не только плоть, но и тень, которую он отбрасывал. Последнее, что я увидел осознанно, прежде чем инстинкт самосохранения погасил зрение, защищая разум от самоубийственного выброса энергии — это расширенные от ужаса глаза Лираты. Затем мир исчез в белой вспышке взрыва.

Взрывная волна раскаленного воздуха ударила в лицо, опрокидывая меня назад. Я покачнулся, чувствуя, как магма внутри резко меняет направление течения — не наружу, а внутрь, схлопываясь обратно в ядро под грудиной. Огонь, бушевавший вокруг секунду назад, разом втянулся в обсидиановую броню моего тела.

Разум прояснялся стремительно, болезненно. Словно с глаз сняли тугую повязку. Приказ больше не давил на затылок холодным обручем абсолютного подчинения. Метка молчала.

Значит, Малефис мертв. Эта мысль должна была принести облегчение, но вместо неё пришел глухой, вязкий ужас пустоты. Что теперь? Я ждал смерти от рук моего пленителя.

Но секунды текли. Я открыл глаза, заметив движение сбоку, и замер. Он всё еще был жив. Лежа на груди, шатаясь, Малефис пытался подняться.

И я ничего не понимал. Инстинкт самосохранения кричал: «Беги! Укройся!» или хотя бы «Защищайся!». Но тело помнило другое. Убить. Приказ висел где-то в глубине костей фантомной болью. Я должен завершить начатое. Должен добить искалеченную фигуру у трона. Почему метка молчит? Почему боль за неповиновение не сжигает легкие?

Тогда я оглянулся. Посмотрел вбок, туда, где должен был стоять торжествующий принц с клинком наперевес.

Ксавьер лежал на мраморе сломанной куклой. Из его глаз медленно вытекала кровь, тени струились под кожей черными венами. Половина лица превратилась в кровавую маску, рука вывернута под неестественным углом. А рядом… огонь медленно, лениво лизал край его камзола. Пламя наступало, пожирая бархат, больше не сдерживаемое приказом «не ранить». Брошь-ворон откатилась чуть дальше, тускло поблескивая серебром в пыли. Она слетела с его шеи при падении. Цепочка порвалась.

Но думать о том, как так вышло, чей импульс воли оказался сильнее в момент взрыва — мой инстинкт выживания или расчет принца — времени не было.

Слова лечебных заклятий вплелись в гул площади. Тихие, прерывистые, полные отчаяния. Лирата стояла на коленях над искалеченной фигурой отца, заливая его грудь своей силой. Её плечи тряслись от беззвучных рыданий.

Я быстрым шагом подошел к ней, опустившись на одно колено с другой стороны от короля. Лирата даже не шелохнулась, поглощенная попытками удержать распадающуюся жизнь в теле отца. Зато сам Малефис дернулся. Из последних сил он попытался закрыть дочь собой, выставив перед ней здоровую руку, но спазм боли скрутил его мышцы, и конечность лишь беспомощно дрогнула.

Я проигнорировал этот жест. Мне было плевать на мотивы этого чудовища. Сейчас он был просто источником боли, который нужно стабилизировать, чтобы спасти ту, что сидела напротив.

Я собрал остатки огня и света, что еще теплились в моем нутре после самоубийственного выброса. Приказ больше не удерживал мою регенерацию заживо; плоть уже начала затягивать черные провалы на груди, возвращая телу плотность. Силы возвращались мучительно медленно, по капле.

Мои ладони зависли над руками Лираты. Я начал вплетать свою суть — дикую, необузданную энергию Архимага Рассвета — в структуру её заклятия Жрицы Крови. Это было сложно, почти невозможно. Мы были противоположностями. Моя сила рвалась испепелить, её — поглотить. Но сейчас нам нужен был штиль.

Я работал осторожно, перековывая разрушительный жар в чистую жизненную энергию, латая разорванные сосуды теневой магии короля золотыми нитями плазмы.

Лирата вздрогнула, почувствовав вторжение. Обернулась. В её глазах мелькнул испуг — она ждала удара когтистой лапой или струи пламени. Но увидев мое сосредоточенное, абсолютно человеческое лицо, она замерла. Я едва заметно качнул головой, показывая жестом, чтобы она не отвлекалась, не разрывала контакт.

Малефис тоже замер. Боль отступила достаточно, чтобы король мог сфокусировать взгляд. Он смотрел то на руки дочери, то на мои золотые пальцы, переплетающиеся с её бледными кистями. Искра понимания — циничного, королевского понимания — вспыхнула в его темных глазах. Если мы оба здесь, если мы оба спасаем его вопреки всему, значит, старый сценарий сгорел вместе с Ксавьером.

Рана перестала кровоточить. Чернота ушла с губ короля, сменившись пепельной бледностью истощения. Боль отступила до терпимого уровня. Я не был целителем, мои грубые швы из первозданного огня выглядели уродливо, но они держали. Моей крошечной доли резерва хватило ровно на то, чтобы отсрочить смерть тирана. На время, достаточное, чтобы решить, что делать с этим миром дальше.

Лирата судорожно выдохнула, когда увидела, что черная рана на груди отца перестала пульсировать лавой и медленно затягивается уродливой коркой застывшего камня. Кровь больше не пузырилась на его губах. Он был жив. Изуродован, истощен до предела, но цеплялся за этот мир.

Она помогла ему подняться, подставив плечо под здоровую руку короля. Её движения были механическими, лишенными всякого изящества — просто работа по перемещению тяжелого груза. Она даже не взглянула в сторону тела брата. Ксавьер лежал там, скрытый от нас клубами жирного черного дыма, который всё еще поднимался от расплавленного мрамора.

Малефис сделал неуверенный шаг в сторону, перенося вес на меч, чтобы осмотреть площадь. В этот момент Лирата отпустила его плечо.

Я не успел среагировать. Не успел отстраниться или принять боевую стойку. Она всем весом упала мне на грудь, обвивая руками шею. Ткнулась лицом в ключицу, содрогаясь в беззвучных рыданиях.

Я замер. Мои руки сами поднялись, сомкнувшись вокруг её спины привычным, защитным жестом. Мир сузился до размеров этого объятия. Я чувствовал каждую слезу, прожигающую холодом мою раскаленную кожу, слышал срывающийся ритм её дыхания. И говорил какие-то глупости — хриплые, надтреснутые звуки, которые едва ли можно было назвать словами:

— Тише… Всё хорошо… Я здесь…

Я не понимал. Мой разум отказывался складывать два и два. За что? Я подвел её. Обманул. Ударил ножом ради прихоти. А она стояла перед телом мертвого брата и дрожащими руками благодарила меня за то, что я всего лишь не убил её отца вовремя. Эта доверчивость жгла сильнее любого пламени. Я заслуживал её ненависти, а получил вот это хрупкое тепло, прижимающееся ко мне в поисках спасения.

Лирата чуть отстранилась. Провела тыльной стороной ладони по лицу, размазывая копоть и слезы. Попыталась улыбнуться, глядя на меня снизу вверх — вымученно, светло.

Но эта улыбка умерла, так и не родившись. Её взгляд скользнул вбок, мимо моего плеча. Туда, где стоял король.

Зрачки Лираты расширились во всю радужку, превращая глаза в две белые бездны первобытного ужаса. Воздух рванулся из её легких.

— Отец, не надо!

Я обернулся мгновенно, рефлексы элементаля сработали быстрее человеческой мысли. Но было поздно. Слишком поздно.

Малефис уже выпрямился. Боль отступила, сменяясь холодной королевской яростью. Он наклонился — одним плавным, хищным движением змеи — и подобрал с земли серебряную брошь-ворона. Цепочка была порвана. Кулон тускло поблескивал в дымном полумраке утра. Король повертел её в пальцах, словно взвешивая, оценивая стоимость трофея.

Я инстинктивно дернулся вперед. Сделал шаг, сокращая дистанцию. Зачем? Выбить артефакт из рук? Закрыть собой Лирату? Умереть самому, прежде чем он снова отдаст приказ? Логики не было. Было только слепое желание остановить происходящее.

Слово прозвучало тихо, без крика. Просто констатация факта, упавшая между нами как топор палача:

— Стой.

Метка отреагировала раньше, чем звук достиг барабанных перепонок. Холодный ошейник приказа захлопнулся на горле моей воли. Суставы свело судорогой подчинения. Шаг прервался на середине. Я впечатался в невидимую стену собственного проклятия, пошатнувшись и едва удержав равновесие. Руки сжались в кулаки помимо моей воли, когти впились в ладони до крови, пытаясь болью перебить ледяной спазм метки.

Я видел, как Лирата бросилась к отцу. Она схватила его за рукав камзола, разворачивая к себе. Голос срывался, слова летели лихорадочным шепотом, полным паники:

— Это недоразумение! Папа, послушай! Он помог нам! Он спас тебя! Эш не виноват, он пытался защитить…

Малефис скользнул по дочери равнодушным взглядом человека, рассматривающего насекомое, севшее на его перчатку. Его внимание было полностью поглощено брошью. Он провел пальцем по крылу ворона, стирая пепел.

— Закончи здесь, — произнес король ровным голосом, кивнув головой в сторону гранитного алтаря. Там, прикованные теневыми путями к кольцам, всё еще ждали своей участи трое пленников. Их лица посерели от ужаса при виде воскресшего демона.

Лирата вздрогнула, словно её ударили. Пальцы соскользнули с рукава отца. Она сделала шаг назад, вставая между королем и мной.

— Нет… — прошептала она. — Не нужно. Прошу тебя.

Но король был непреклонен. Он надел цепочку обратно на шею, пряча брошь под воротник брони. Теперь артефакт висел рядом с его собственным сердцем. Взгляд Малефиса наконец поднялся и встретился с моим. Глаза старого волка блестели. Игра изменилась. Хозяин вернулся домой.

Малефис не удостоил дочь ответом. Он даже не посмотрел в её сторону, продолжая изучать серебряное крыло ворона у себя на груди так, словно примерял новый орден. Для него Лирата сейчас была просто шумовым фоном — досадным писком сломанного механизма, который он только что починил.

Король поднял голову. Его взгляд прошел сквозь меня, холодный и тяжелый, как могильная плита. В этом взгляде не было ни гнева за разрушенный алтарь, ни благодарности за спасенную жизнь. Только чистое, дистиллированное право собственности.

— Внутрь, — произнес он ровным, равнодушным голосом. Тем же тоном, каким отдают приказы лакеям подать вино или закрыть окно.

Мир рухнул с оглушительным звоном.

Её крик разорвал утреннюю тишину площади, перекрыв гул пламени и стоны раненых гвардейцев. Это был звук живого существа, насаженного на раскаленный прут. Звук абсолютного, невыносимого предательства.

— Нет! Папа, пожалуйста! Не надо!

Она бросилась ко мне, пытаясь встать между мной и королем, хватая меня за руки, загораживая собой путь к броши. Её пальцы впивались в мои плечи с такой силой, что ногти оставляли кровавые полумесяцы на обсидиане. Она пыталась удержать призрака. Пыталась спасти того, кого уже не существовало.

Для меня же мир снова схлопнулся.

Звук её голоса мгновенно отсекло ватной стеной. Тепло её рук под моими ладонями исчезло, сменившись леденящим вакуумом. Боль трансформации ударила резко, без предупреждения — вспышка жидкого серебра прямо в центре мозга.

Пространство вокруг выгнулось дугой, сворачиваясь в узкое горлышко воронки. Каменная площадь, дымящийся труп Ксавьера, плачущая белая принцесса — всё это смазалось, потеряло резкость, превратилось в бессмысленные цветные пятна на периферии зрения. Остался только холод. Тот самый мертвящий, сковывающий серебром изнутри.

Приказ прошил мою суть насквозь, выдирая сознание из тела элементаля. Огонь внутри захлебнулся собственным пеплом. Обсидиановая броня пошла трещинами и рассыпалась черной пылью. Золото плазмы втянулось обратно в метку, сжимаясь до размера монеты.

Я не чувствовал, как падаю на колени. Я перестал быть существом, занимающим место в пространстве. Был только бархатный мрак шкатулки, запах старой пыли и глухой, вибрирующий звон пустоты. Снаружи остался лишь силуэт, осыпающийся на каменные плиты мелкой серебристой крошкой, которую тут же слизало порывом ветра.

Тьма броши встретила меня не как наказание, а как долгожданное забытье. Здесь не было приказов, не было запаха паленого мяса и ужаса в глазах Лираты. Только глухая, вибрирующая боль серебра.

И странным образом это больше не печалило.

Сознание плавало в жидком металле, лишенное тела, но мысли текли на удивление ясно, сплетаясь в причудливый узор из агонии и нежности. Это была пытка — знать, что она там, снаружи, одна посреди разрушенной площади, над телом брата. Но эта боль казалась правильной. Справедливой платой.

Она жива.

Эта мысль билась теплым пульсом под серебряной коркой моего отчаяния. Жива. Малефис забрал артефакт, да. Старый паук снова сплел свою сеть, вернул контроль над самым опасным оружием Империи. Я опять стал вещью. Инструментом без права голоса.

Но Ксавьер мертв.

Образ принца, лежащего сломанной куклой с разорванной цепочкой на шее, приносил мрачное, холодное удовлетворение. Больше никаких кинжалов в спину. Больше никакого яда в ухо сестры по ночам. Больше никакой угрозы того, что он заберет её силой, прикрываясь заботой о государстве. Метка наказала меня за этот хаос, втянув обратно, но душа… душа чувствовала себя отмывшейся. Я сделал всё, чтобы спасти обоих. И пусть ценой стала моя боль в клетке, уравнение сошлось: Лирату больше некому травить.

Малефис... С ним сложнее. Мысли о короле вызывали лишь глухое раздражение опытного политика. Он никогда не был настроен против дочери лично — для него она всегда была лишь продолжением его воли, идеальным сосудом. Сейчас, глядя со стороны, я почти мог просчитать его логику. «Единственное правильное решение». Он наверняка уже плетет эту паутину слов для неё. Скажет, что демона нужно было изолировать, пока он не обезумел от крови. Скажет, что спас ей жизнь, вырвав контроль у предателя-брата. И самое страшное — часть её захочет в это поверить. Потому что альтернатива — признать, что отец только что публично убил её последнюю иллюзию семьи — разрушит её окончательно.

Эти холодные расчеты мешались с физической мукой. Серебро медленно переваривало мою суть. Каждая попытка вспомнить тепло её кожи, прижатой к моей груди минуту назад, отзывалась вспышкой ледяной агонии. Боль здесь была иного рода — не разрывающая плоть, а стирающая личность. Она вымывала краски из памяти, пытаясь превратить Каэлана обратно в просто «Артефакт». Душа сопротивлялась, цепляясь за осколки человечности, и от этого трения металл раскалялся добела изнутри.

А поверх этой боли, вопреки всему здравому смыслу и законам проклятой метки, цвели теплые чувства. Нежность. Та самая, иррациональная, глупая привязанность, которая и погубила меня.

Я вспоминал, как она упала мне на грудь, содрогаясь от рыданий. Как доверчиво прижималась, ища защиты у демона, который только что едва не сжег её мир. В этом жесте не было логики власти, не было политики. Была только чистая, слепая вера.

Мысль об этом обжигала сильнее серебра. Я готов был гнить в этой броши вечность, превращаться в пыль, растворяться в серебре до последней искры, если это гарантирует, что белая девочка с глазами цвета зимнего неба будет дышать. Пусть считает монстром. Главное — она стоит там, наверху, целая. Её плечи больше не дрожат под тяжестью чужих рук.

Серебро может забрать мой огонь. Оно может запереть мои воспоминания. Но оно не способно выжечь ту крошечную, пульсирующую точку света в самом центре пепельного сердца, которая шептала одно единственное имя. Моё рабство началось пятьсот лет назад. А любовь случилась только вчера.

И серебро еще не придумали достаточно темным, чтобы погасить такой свет.

Внутри броши время текло иначе, превращаясь в густой, тягучий сироп, где каждая секунда растягивалась на сотню ударов несуществующего сердца. Здесь не было смены дня и ночи, только бесконечный цикл сжатия: серебро остывало, давая иллюзию покоя, а затем вспыхивало ледяной иглой, пронзая саму суть до самых дальних уголков памяти. Каждая такая вспышка боли ранила уже не тело — его давно не существовало — она жалила душу, вымывая остатки тепла.

Призыв отозвался паникой.

Впервые за всё время моего существования в качестве артефакта я не почувствовал радости от того, что меня позвали. Не было предвкушения свободы или хотя бы свежего воздуха. Был лишь холодный спазм страха. Что он придумал теперь? Какую новую пытку для дочери решил разыграть с моей помощью?

Переход был резким. Вспышка золотого света сменилась полумраком знакомого кабинета. Когда моя лава затвердела, принимая форму элементаля, я опустился на деревянный паркет. И испытал странное, тошнотворное чувство дежавю. Всё повторялось с пугающей точностью.

Малефис стоял передо мной. Массивная фигура в тенях, опирающаяся на подлокотник кресла. Я же уже был на коленях. Мое обсидиановое тело само приняло эту позу еще до того, как ноги коснулись пола. Взгляд уперся в узор древесных волокон паркета. Смотреть выше приказа не было.

Я не пытался встать. Инстинкт самосохранения кричал иное, но воля Каэлана была сломлена окончательно. Если есть хоть капля вероятности того, что от моего послушания сейчас зависит настроение короля, а значит — физическое благополучие Лираты там, за дверью, — я буду самым покорным зверем в его коллекции. Любая попытка проявить характер может стоить ей... чего-то. Малефис умеет наказывать тех, кто дорог, даже не прикасаясь к ним.

Прошла минута. Тяжелая, звенящая тишиной.

Две.

Может быть, больше. Время снова начало плавиться.

Король молча рассматривал элементаля на коленях перед ним. Он не двигался, просто смотрел, словно оценивая ущерб, нанесенный его собственности во время бунта. Его тень падала на меня, холодная и густая. Я чувствовал вес этого взгляда кожей из застывшей магмы. Ожидание становилось физически невыносимым. Метка внутри должна была пульсировать в ритме его дыхания, готовясь исполнить волю, но...

Боль серебра отступала.

Она не исчезла совсем — серебряный ошейник всегда со мной — но её острые зубы разжались. Резерв был полон. Время в броши сделало свое дело: агония переплавила выплеснутый огонь обратно в чистую силу. Я чувствовал, как потрескивает плазма под грудной клеткой, готовый вырваться по первому слову.

А приказа всё не было.

Малефис просто стоял и смотрел. В этом молчании было нечто более жуткое, чем любой крик. Ксавьер орал, приказывал, насмехался — он тратил энергию на спектакль. Его отец же экономил каждое движение. Казалось, воздух в кабинете стал плотнее, тяжелее. Я ждал удара плетью контракта. Ждал слова «Убей», «Разрушь» или хотя бы «Встань». Но мой разум сканировал эфир связи между нами и находил лишь глухую стену.

Он держал поводок натянутым, но не тянул за него.

И эта неизвестность пугала сильнее самой мучительной команды. Мысли метались в панике, пытаясь предугадать удар: «Он проверяет, сколько я выдержу без действия, прежде чем начну скулить?»

Я оставался статуей. Идеально послушной, дымящейся от напряжения декорацией. Лишь раз когти на руках чуть глубже впились в паркет, когда король медленно, с видимым усилием, тяжело опустился обратно в свое кресло. Дерево жалобно скрипнуло под его весом.

Тишина продолжалась. Пять минут. Десять. Только треск дров в камине отсчитывал мгновения нашего безумного противостояния воли. Король отдыхал после покушения. А я сходил с ума в ожидании казни, которая никак не могла начаться.

Время тянулось густой, липкой смолой. В кабинете стояла такая тишина, что я слышал, как оседает пепел на моем собственном обсидиановом теле. Малефис не двигался, и это бездействие было страшнее любой пытки. Он просто смотрел, изучая меня, словно редкое насекомое, которое залетело через окно.

В какой-то момент тяжелая дверь кабинета за спиной открылась. Я не дрогнул. Мышцы окаменели в ожидании приказа, которого всё еще не было.

Я услышал её голос — тихий, дрожащий, пытающийся звучать ровно:

— Отец, я…

Слова оборвались. Я физически почувствовал, как она замерла на пороге, увидев картину: король в кресле, а перед ним на коленях — я. Слышал, как Лирата судорожно, прерывисто вздохнула, словно ей перехватило горло.

Я не двигался. Всё мое существо рвалось к ней. Повернуть голову. Сделать шаг. Обнять. Сказать беззвучным криком, что серебро больше не жжет так сильно, что я выдержу. Но изучающий, тяжелый взгляд короля из-под полуопущенных век давил невидимым прессом даже без прямого приказа. Одно движение с моей стороны могло стоить ей... чего угодно. Гнева отца. Проверки метки болью. Я стоял неподвижно, позволяя этому молчанию убивать нас обоих.

Лирата отмерла. Скрипнула половица под её ногой — крошечный, неуверенный шаг вперед.

Малефис наконец заговорил. Но обращался он только к дочери, игнорируя меня так искусно, будто огромного элементаля со светящимися венами здесь просто не существовало вовсе.

— Закончила?

— Да, — голос Лираты прозвучал надломленно, пусто. — Накопители целы. Все, кто был причастен... задержаны. Стража вернулась на посты. Площадь очищают.

Малефис медленно, с видимым усилием старика, кивнул, принимая к сведению слова своей идеальной Жрицы Крови. Его плечи чуть опустились. Затем он выдохнул — по-человечески устало — и позвал:

— Подойди.

Лирата двинулась вперед. Она обходила мою застывшую фигуру по широкой дуге, стараясь не коснуться даже края моего плаща из света и лавы. Подошла к отцу. Тот протянул руку и неловко, почти механически, но всё же мягко коснулся спутанных белых волос дочери. Короткий жест отеческой ласки, лишенный тепла, но имеющий значение для обоих.

А затем его взгляд снова стал жестким, хозяйским. Король встал. Тяжелые шаги приблизились ко мне. Приказ ударил воздух хлыстом:

— Встань.

Я поднялся во весь рост одним плавным движением. Ростом я превосходил короля на полголовы, но чувствовал себя ничтожной мошкой.

На долю секунды мой взгляд встретился с глазами Лираты. Она смотрела на меня через плечо отца с такой смесью вины, тоски и беспомощного ужаса, что мои колени едва вновь не подогнулись. Мир качнулся. Чтобы не упасть прямо сейчас, я прикрыл глаза, разрывая контакт, и заставил себя перевести взгляд на Малефиса. Усилием воли зафиксировал фокус на нем.

Король стоял вплотную. Слишком близко для двух существ, одно из которых хочет убить другое. Он внимательно вглядывался в переплетения золотистой лавы на моем лице, словно читая там историю своего провала.

— Я уже об этом жалею, дочь, — произнес он тихо, скорее самому себе, чем нам.

А потом мир взорвался.

Резким, хищным движением Малефис вскинул руку и всадил её мне прямо в грудь. Кисть вошла в кипящую магму по запястье, не встречая сопротивления плоти — лишь глухой рокот сталкивающихся стихий. Я успел заметить, как внутри моего собственного огня тускло блеснул серебряный глаз ворона, зажатый в кулаке короля. Метка нашла свое место.

Затем пришла боль.

Она была иной, чем агония броши. Это была не заморозка, а принудительная аннигиляция. Контракт схлопывался внутрь себя, вырывая куски моей сути с мясом. Мир покачнулся, теряя цвета. Малефис сделал шаг назад, выдергивая руку обратно. Моя ладонь бессильно мазнула по его рукаву, оставляя черный след гари.

Огонь начал оседать медленно, мучительно. Лавовые реки на коже трескались, осыпаясь на паркет черной, дымящейся крошкой. Трансформация пошла вспять, выворачивая меня наизнанку.

Лирата сделала шаг вперед. Её руки сомкнулись на моих плечах раньше, чем мои ноги окончательно потеряли плотность. Она приняла мой вес, не давая рухнуть навзничь.

Уже человеком, залитым холодным потом, я упал на колени, цепляясь за неё, как утопающий за обломок мачты. Прижался лбом к её груди, пряча лицо, пытаясь унять дрожь распадающегося тела.

Сквозь кровавый туман в голове до меня донесся холодный, отстраненный тон короля, направленный к двери:

— Ужин через час. Не опаздывать.

Звук удаляющихся шагов. Легкий скрип паркета. Щелчок замка.

Малефис вышел, закрыв за собой тяжелую дубовую створку, отрезая нас от мира. Оставляя монстра и его сломанную девочку наедине посреди остывающего пепла.

Тяжелый дубовый замок щелкнул, отрезая кабинет от остального дворца. Звук эхом отразился от стен, падая в звенящую тишину.

Лирата тяжело дышала, её тонкие руки дрожали под весом моего человеческого тела. Я опирался на неё, стоя коленями на холодном паркете, пытаясь собрать себя воедино после того, как меня буквально вытряхнули из собственной сущности.

— Эш? — её голос сорвался. Она чуть отстранилась, заглядывая мне в лицо. Пальцы коснулись моей щеки, стирая копоть и пот. — Ты... ты в порядке? Скажи что-нибудь. Пожалуйста...

Она задавала глупости. Сотню вопросов, которые не имели смысла: «Больно?», «Это всё еще ты?», «Он сделал тебе плохо?». Её губы тряслись, а в глазах стоял такой страх потерять меня снова, что это почти перекрывало мой собственный ужас распада.

Я хотел ответить. Боги, как я хотел. Горло свело жестоким спазмом — последствием перехода из элементаля обратно в хрупкую человеческую оболочку. Легкие горели, требуя кислорода, которого секунду назад было в избытке. Я дернул кадыком, попытался втянуть воздух ртом, но получился только рваный, хриплый всхлип. Глотать воздух получалось с трудом, словно я вновь пил расплавленный металл.

Руки сами собой дернулись вверх. Инстинктивный жест защиты. Проверка целостности грудной клетки.

Там ничего не было.

Ни зияющего черного провала, сочащегося лавой. Ни серебряной броши-ворона, холодной даже сквозь мой жар. Ни единой трещины на медной коже. Только ровная мужская грудь, быстро вздымающаяся от панической нехватки дыхания. Целая. Человеческая.

Я чуть отстранился от Лираты, упершись ладонью в пол, чтобы удержать равновесие. Взгляд метнулся вниз, к собственным рукам. Покрутил кисти перед глазами. Обычные пальцы, без светящихся вен, без каменных наростов.

И тогда пришло осознание, ударившее сильнее королевского кулака.

Я не чувствовал контракта.

Совсем.

Давление исчезло. Та невидимая цепь, которая пятьсот лет висела на душе ядовитой змеей, ушла. Метка всегда была со мной — она пульсировала под ребрами ледяным холодом даже когда Ксавьер молчал, даже когда Малефис спал. Это был фон моей жизни, постоянный привкус пепла во рту. Но сейчас внутри было пусто. Стерильно. Словно кто-то вырезал часть моих внутренностей вместе с проклятием.

Эта мысль принесла облегчение настолько острое, что закружилась голова. Свобода. Настоящая. Воздух пах иначе — не гарью, а просто пылью старого кабинета.

Но следом пришла паника, липкая и парализующая. Что происходит? Почему Малефис так поступил? Король никогда не делает подарков. Брошь была у него, значит, контроль должен быть абсолютным. Если он снял печать добровольно...

Это какой-то трюк? Очередная форма пытки для моего разума? Может, я валяюсь сейчас обугленным трупом на площади, а всё это — предсмертная агония или иллюзия, которую старый паук вплел в мои гаснущие синапсы?

Мои плечи начали мелко дрожать. Не от холода — от адреналинового отката и чистого ужаса непонимания.

Но потом Лирата снова коснулась моего лица. Обеими руками. Обхватила ладонями, заставляя поднять голову и посмотреть на неё.

В её глазах не было страха перед демоном. Там плескалась такая отчаянная мольба и нежность, способная остановить войну. Она смотрела на меня так, будто я — единственный островок реальности посреди бушующего океана безумия. Будто моё существование было важнее падения империй.

Всё стало неважно.

Трюк это или нет, жив я или мертв, есть ли на шее ошейник или петля — если этот момент иллюзорен, я согласен провести в нем вечность.

Я подался вперед, сокращая последние дюймы между нами. Накрыл её губы своими — жадно, вкладывая в поцелуй всю ту боль, благодарность и животный страх, которые разрывали меня изнутри. Тога соскользнула с одного плеча, открывая ключицу.

Лирата ответила мгновенно. Всхлипнув, она обвила мою шею руками, притягивая ближе, прижимаясь всем телом, словно пыталась слиться со мной, стать единым целым, которое уже никто и никогда не сможет разорвать. Мир сузился до этого касания, до запаха её волос и глухого стука наших сердец, пытающихся отбить один ритм.

Воздух в легких наконец закончился. Я отстранился так резко, что Лирата покачнулась, потеряв опору. Мне нужен был кислород. Жадные, рваные глотки резали горло, но голова прояснилась. Она тоже тяжело дышала, её губы покраснели и припухли, а глаза — огромные на бледном лице — смотрели на меня с немым обожанием.

Я попытался спросить: «Что происходит?» Хотел выдавить из себя хоть слово о броши, об отсутствии метки, о том, почему Малефис просто вышвырнул нас сюда. Но слова застряли в горле сухим комом. Голосовые связки всё еще помнили паралич приказов или просто отказывались формировать звуки после трансформации. Вместо вопроса получился лишь хриплый выдох.

Лирата поняла без слов. Она медленно поднялась на ноги, протягивая мне руку. Я встал вслед за ней, чувствуя странную тяжесть в конечностях — тело казалось чужим, слишком мягким и уязвимым без лавы. Её пальцы осторожно сомкнулись на моем запястье. Пальцы чуть дрожали, будто она боялась, что я — призрак, который рассеется от одного неловкого движения.

— Пойдем, — тихо сказала она, сжимая мою ладонь так крепко, словно пыталась привязать меня к себе физически. — Отец не любит ждать.

От упоминания короля по спине пробежал ледяной холод. Паника, загнанная было поцелуем вглубь, снова подняла голову. Куда мы идем? На ужин? В пыточную? Зачем он оставил нам этот час?

Но вместо сопротивления я лишь послушно кивнул. Мышечная память раба оказалась сильнее новообретенной пустоты внутри. Разум кричал, что нужно бежать, прятаться, проверить границы этой свободы, но ноги сами сделали шаг следом за ней.

Мы дошли до тяжелой дубовой двери. Моя рука легла на массивное кольцо ручки. И тут я замер.

Осознание ударило под дых, выбив остатки воздуха.

Я остановился. Посмотрел на свою руку на дереве. Потом перевел взгляд на Лирату, стоящую в полумраке коридора.

Я не обязан идти.

Контракта нет. Метка выжжена или спрятана так глубоко, что её шепот больше не рвет мои нервы. Малефис отпустил поводок. Я могу разжать пальцы, оттолкнуть её... мягко, чтобы не испугать. Шагнуть назад. Исчезнуть. Раствориться в тенях дворца, как дым. Никто не держит цепь.

Взгляд сам собой метнулся к высокому стрельчатому окну. Узкая полоса серого неба. Свобода. Холодная, одинокая, но настоящая.

Лирата заметила это движение. Увидела, куда я смотрю. Уголки её губ дрогнули, складываясь в горькую, понимающую улыбку. Она опустила ресницы, принимая мой немой выбор, прежде чем я успел его сделать. А затем почти прошептала, и звук её голоса полоснул по сердцу тупым ножом:

— Я пойму... если ты не хочешь...

Слова повисли между нами. Она предлагала мне уйти. Прямо сейчас. Давала разрешение бросить её здесь, спасая собственную шкуру. Признавала, что человек имеет право выбирать жизнь вместо клетки.

Наваждение схлынуло. Я тряхнул головой, сбрасывая липкий морок паники.

Да. Я не обязан быть рядом с ней. Не должен защищать ту, чей отец много раз пытался меня уничтожить. Могу раствориться в ночи и никогда больше не чувствовать запаха крови и боли.

Но что это меняет?

Если я уйду прямо сейчас, она останется одна. Снова. Наедине с королем, который потерял свое самое опасное оружие и вряд ли будет в восторге. Он уже показал сегодня, насколько легко ломает шеи тем, кто его разочаровывает. Оставить её сейчас — значит отдать её ему без боя.

Мой страх никуда не делся. Он скручивался узлом внизу живота при мысли о Малефисе. Но теперь к нему примешалось нечто иное. Тяжелое, мрачное предвкушение. Выбор. Мой собственный, осознанный выбор остаться там, где опасно, потому что я так решил.

Я сделал шаг к ней. Рука, лежавшая на кольце, сжалась, поворачивая тяжелый механизм замка. Сухой щелчок дерева прозвучал как точка в этом внутреннем монологе. Страх смешался с решимостью.

Дверь открылась. Мы вышли в гулкую тишину дворцового коридора. Лирата уверенно вела меня вперед, держа за руку, словно ребенка. Куда именно — я не знал. Да и не важно это было. Главное, что наши шаги звучали в унисон.

Мы шли по коридорам, и этот путь казался мне спуском в саму Преисподнюю, вымощенную мрамором.

Каждый встречный — стражник у поворота, паж с охапкой свитков, бледная фрейлина — замирали при нашем появлении. Паника была осязаемой. Она висела в воздухе густым туманом, пахнущим застарелым потом и железом. Люди буквально вжимались в стены, стараясь слиться с гобеленами, лишь бы не попасться на глаза процессии из воскресшего демона и Белой Жрицы. Я чувствовал их липкий, суеверный ужас кожей. Кто-то начинал молиться, кто-то ронял ключи от камер.

Но теперь к этому страху примешивалось благоговение. Древний признал власть Короля Тьмы окончательно. Я больше не был просто опасным зверем. Я стал её личным цербером, одобренным самим Малефисом. И эта мысль заставляла гвардейцев опускать алебарды еще ниже.

Внутри же меня бушевала буря иного рода. Моя сила никуда не делась после трансформации; она свернулась внутри клубком горячего напряжения. Огонь больше не рвался наружу слепой яростью брошенного раба. Теперь он вел себя иначе — словно преданный, но смертельно опасный пес. Он ластился к коже изнутри, щекотал легкие жаром, готовый взорваться плазменной волной при малейшей угрозе моей спутнице. Каждый скрип сапога за углом заставлял мои мышцы каменеть. Пальцы сами собой сгибались, готовясь выпустить когти. Я сканировал тени впереди, оценивая углы атаки, просчитывая пути отхода. Контракта нет, но привычка выживать осталась.

Лирата остановилась внезапно. Напротив тяжелых дубовых дверей, обитых медными полосами. Вошла внутрь без стука. Я шагнул следом, инстинктивно пригнувшись, хотя мой нынешний человеческий рост позволял пройти свободно.

Это были явно королевские покои. Просторная комната, кабинет, примыкающая спальня. Но всё здесь было перевернуто вверх дном небрежным, торопливым обыском. Выдвинутые ящики секретера валялись на полу, бумаги рассыпаны веером, дорогие чернильницы разбиты. Бархатные шторы сорваны с колец. Знакомый запах Ксавьера — терпкие духи и приторное вино — всё еще цеплялся за ткань обивки.

Я удивленно оглядел этот хаос, переводя взгляд на Лирату. Зачем мы пришли в разгромленную комнату?

Она поймала мой взгляд и виновато, криво улыбнулась. Кивнула на монограмму, вышитую на оставшейся целой подушке кресла.

— Это комнаты брата.

Злость вспыхнула во мне разом, горячая и чистая, как напалм. Желание подойти к столу, схватить тяжелое пресс-папье и разнести остатки этой мебели в щепки ударило в голову. Каждая вещь здесь напоминала о кинжале, о приказе, о серебряной агонии.

Но когда я посмотрел в её грустные, чуть покрасневшие глаза, ярость затухла так же резко, как и началась. Эта комната была местом её унижения задолго до моего появления. Её тюрьмой, где брат осквернил каждый угол. Моей злости здесь не место.

Девушка молча прошла мимо опрокинутого столика к широкому платяному шкафу из темного дерева. Дверцы со скрежетом разъехались в стороны. Внутри висел строгий порядок парадных мундиров, камзолов и дорожных плащей — вещи принца, которые сочли недостойными внимания мародеры-инквизиторы.

Лирата окинула взглядом мою фигуру — тога едва прикрывала колени, босые ноги стыли на холодном паркете.

— Здесь должно быть что-то, что тебе подойдет, — тихо сказала она, перебирая плечики с одеждой.

Мысль о том, чтобы надеть вещи Ксавьера, скрутила внутренности тугим узлом отвращения. Одежда мертвеца. Убийцы. Манипулятора, который пытался сделать меня своим рабом. Почти успешно. Мне казалось, что сама ткань пропитана его ядом, и если я коснусь её, то заражусь его самодовольством.

Но пока я стоял, буравя взглядом бархатные складки, Лирата достала простое дорожное одеяние темно-серого цвета — практичный колет без лишних украшений и плотные штаны. Положила стопку на крышку сундука.

Я перевел взгляд на собственное отражение в высоком зеркале шкафа. Оттуда смотрел совершенно чужой человек. Растрепанные черные волосы, лицо, покрытое копотью, искусанные губы и льняная тряпка, обмотанная вокруг бедер на манер тюремной робы. Сгоревший заживо призрак.

Отвращение никуда не ушло. Идея носить кожу врага вызывала тошноту. Но холодный разум взял верх над эмоциями. Если я снова выйду в коридор в таком виде... А превращаться обратно в птицу на глазах у прислуги — значит подтвердить свою нестабильность перед королем. Если я хочу выжить в этом серпентарии, если хочу иметь возможность дышать одним воздухом с ней, мне нужно мимикрировать. Стать частью интерьера.

С тяжелым вздохом я кивнул. Сделал шаг к сундуку и начал одеваться. Руки двигались механически, пока я натягивал чужие штаны и застегивал пуговицы колета, который оказался мне почти впору.

Ткань колета легла на плечи непривычно, но удобно. Я одернул рукава, разминая шею. Тяжелая шерсть и плотный лен ощущались странно после веков огненной сути — одежда казалась одновременно слишком тесной и пугающе уязвимой. В ней нельзя было просто вспыхнуть и сжечь врага.

Закончив возиться с застежками, я поднял голову. И замер.

Лирата стояла у двери, всё еще держа в руках его дорожный плащ, и смотрела на меня.

Смущенно. Пристально. Так, словно видела перед собой совершенно другого человека. Её взгляд скользил по линии моих плеч, которые теперь не бугрились лавой, по твердому подбородку. Она изучала мое человеческое лицо так, будто пыталась найти под ним знакомые золотые глаза.

Уголок моего рта дернулся вверх в кривой, хищной ухмылке. Контракта нет. Страха тоже почти нет. Осталось только желание стереть эту грусть из её глаз.

Я шагнул к ней одним плавным движением, сократив дистанцию до опасной близости. Приподнял её лицо за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза, и накрыл губы своими. На этот раз поцелуй был другим — не отчаянным криком утопающего, а уверенным, собственническим утверждением. Мои руки сомкнулись на её талии, притягивая хрупкое тело вплотную, давая почувствовать разницу между мягким льном её платья и жесткой тканью мужского камзола на моей груди.

Она ответила сразу — лишь секунда понадобилась, чтобы шок сменился ответным жаром. Её пальцы впились в мои волосы, удерживая, не желая отпускать. Но когда дыхание начало заканчиваться, я отстранился первым. Нужно было дышать. И думать.

Мое лицо снова стало серьезным, черты заострились. Я заглянул ей в глаза, пытаясь считать там то, чего она не говорит.

— К чему мне готовиться? — голос звучал хрипло, чужеродно даже для меня самого. Слова давались легко, спазм прошел, но горло всё еще саднило.

Лирата медленно выдохнула, опуская ресницы. Она отошла на полшага, собираясь с мыслями, и запахнула дверцы шкафа.

— Я сама не знаю, — призналась она тихо, и эта честность резанула по нервам. — Отец... он не делился со мной дальнейшими планами.

Её слова повисли в воздухе тяжелой пылью. «Не знает». Значит, мы идем вслепую прямо в пасть зверя, который только что убил собственного сына чужими руками.

Мы вышли в коридор.

Но теперь всё изменилось. Я шел уверенно. Не крался тенью вдоль стен, как побитый пес, ожидающий удара. Мой шаг был твердым, спина прямой. Я держал Лирату под локоть — официально, по этикету благородного дома, выводящего даму к ужину. Огонь внутри ворочался сыто и спокойно.

Коридоры сменялись один за другим — зеленые галереи, залы с портретами предков, винтовые лестницы. Мы молчали, но это молчание не было неловким. Оно было наполнено гулом двух сердец, бьющихся в унисон перед лицом неизвестности.

Когда тяжелые двойные двери малой столовой показались впереди, Лирата чуть замедлила шаг, невольно сжимая мой локоть. Я почувствовал её дрожь.

Малефис уже был там.

Он стоял во главе стола, спиной к нам, глядя в окно на темнеющее небо Империи. Его силуэт выглядел монолитно, непоколебимо. Услышав наши шаги, он не обернулся. Лишь произнес в пространство, не повышая голоса:

— Вы вовремя.

И сделал приглашающий жест рукой к столу. Место Ксавьера — зиял пустой дырой посреди сервировки.

Лирата сделала шаг вперед. Я следовал за ней в полушаге позади и слева — идеальная позиция телохранителя. Мой разум работал на пределе возможностей, сканируя пространство с хищной остротой.

Слуги у стен замерли, боясь дышать. Гвардейцы по периметру зала напряглись: их руки лежали на эфесах, но хватка была неуверенной. Они не знали, как реагировать на демона, который идет под руку с принцессой без оков. Малефис стоял неподвижно, излучая абсолютное спокойствие хищника перед прыжком. Я отслеживал каждое микродвижение его пальцев.

Мы подошли к столу. Приборы были расставлены безупречно. Три места. Лирата направилась к своему стулу во главе стола, рядом с отцом. Я обогнул её, встав со стороны пустого пространства. Отодвинул тяжелый дубовый стул для неё — жест настолько естественный, человеческий, что стоявший неподалеку мажордом едва заметно вздрогнул от когнитивного диссонанса. Демон помогает леди сесть?

Мой взгляд упал на скатерть рядом с её тарелкой. Еще один прибор. Чистая льняная салфетка, серебряный нож, вилка. Для меня. Словно это было самым обычным делом в мире. Будто каждый вторник король ужинает с дочерью и Архимагом Рассвета.

Что же. Раз нам предлагают эту игру, мы будем играть по правилам.

Я плавно обошел стол и сел напротив того места, где еще вчера сидел Ксавьер. Дерево стула скрипнуло под моим весом. Я выпрямил спину, положив руки на край стола ладонями вниз. Поза открытая, но готовая к броску.

Тишина оглушала. Она давила на барабанные перепонки сильнее, чем рев пламени на площади. Слышался только треск дров в огромном камине да тяжелое дыхание гвардейцев.

Слуги пришли в движение, словно получив невидимый сигнал. Бесшумные тени начали подавать блюда. Перед Лиратой поставили суп из кореньев. Перед королем — кровавый бифштекс. Передо мной... жареную птицу. Мелкая, жестокая насмешка или просто случайность шеф-повара? Рядом возник лакей с бутылью темно-рубинового вина. Наполнил мой бокал до половины. Я не шевельнулся, лишь проводил взглядом алую жидкость.

Малефис наконец повернулся к нам. Он медленно опустился в свое кресло, расправляя складки камзола. Окинул меня взглядом — долгим, изучающим, тяжелым. Его глаза скользнули по моему лицу, задержались на секунду, затем прошлись по плечам, оценивая ширину грудной клетки. Это был взгляд мясника, осматривающего удачную покупку. После этого король перевел внимание на свою тарелку.

И начал есть.

Спокойно. Методично. Нож разрезал мясо, вилка подняла кусок ко рту. Ни одного лишнего слова. Никакого допроса. Никаких приказов. Как будто так всё и должно быть. Как будто замена наследника на Светлого — это всего лишь смена декораций между сменой блюд.

Эта невозмутимость сбивала с толку больше, чем возможная агрессия. Вчера утром они ели втроем. Отец и два его ребенка. Теперь вместо сына-предателя сидит чудовище, разрушившее половину дворца сегодня утром. А король ведет себя так, будто обсуждает погоду.

Лирата тоже начала есть. Её ложка тихо звякнула о фарфор. Она старалась держать спину прямо, но плечи были напряжены, а движения выдавали скованность. Она ждала взрыва каждую секунду.

Я же колебался. Инстинкты кричали об опасности. Какова вероятность, что вино в моем бокале содержит паралитический яд мгновенного действия? Или птица приправлена редким токсином, против которого нет защиты? Убийство за едой — классика жанра.

Я прикрыл глаза на долю секунды, концентрируясь. Позволил крошечному потоку огня пройти по венам — не вспышку, а ровный внутренний жар. Достаточно, чтобы ускорить метаболизм до нечеловеческого уровня. Если там яд, он попадет в кровь, но моя суть успеет выжечь молекулы токсинов до того, как они нанесут фатальный урон нервной системе. Это истощит резерв, оставит меня слабым после еды, но лучше слабость, чем смерть.

Я открыл глаза. Поднял тяжелый хрустальный бокал. Посмотрел сквозь рубиновую призму на лицо Малефиса. Тот продолжал жевать, игнорируя меня.

Чуть пригубил вино.

Горло обожгло терпкой сладостью. Жидкость прокатилась по языку, взрываясь нотами темных ягод, дубовой коры и чего-то пряного, незнакомого.

Я замер. Время остановилось.

Как давно это было?

Вкус ударил по рецепторам с силой физического удара. Рот наполнился слюной. Тепло начало разливаться от желудка к груди.

Как давно я чувствовал вкус приготовленной еды?

Память подсовывала образы прошлого: железная пайка легионера — пресный хлеб и соленая вода. Потом века голода в клетке. Затем сырая плоть и металлический привкус собственной крови. Еда всегда была топливом. Набором белков и углеводов для поддержания оболочки. Но сейчас... Сейчас это было искусством. Сложным химическим уравнением наслаждения.

Я сделал глоток побольше. Медленно поставил бокал на стол, глядя на оставшийся на стекле маслянистый след. Лицо осталось непроницаемой маской, но внутри что-то надломилось. Холодный расчет убийцы столкнулся с памятью человека, который слишком долго не жил.

Я медленно отрезал кусочек птицы. Нож двигался плавно, без малейшего скрежета металла о фарфор. Мышечная память — упрямая вещь. Руки помнили сотни званых ужинов в прошлой жизни, когда я был не чудовищем, а гостем или хозяином. Я подцепил мясо вилкой, отправил в рот.

Лирата бросала на меня короткие, настороженные взгляды из-под ресниц каждый раз, когда поднимала голову от своей тарелки. Она ждала рычания. Ждала, что я начну рвать еду руками, как дикий зверь, которого привели в приличное общество ради издевательства? Но манеры были безупречны. Спина прямая, локти не касаются стола, нож и вилка перекладываются с идеальной точностью. Пусть я забыл вкус вина и тепло камина, но забыть то, как быть человеком, оказалось сложнее.

Ужин подходил к концу. Блюда сменялись одно за другим: тушеные овощи, которых я даже не распознал по вкусу, затем запеченная дичь. Яда всё не было. Либо король решил поиграть вдолгую, либо еда была абсолютно чиста. Бокалы успели наполнить вновь — вино теперь было десертным, густым и сладким, бьющим в голову мягким молотом. Слуга поставил перед нами серебряные креманки с чем-то воздушным, белым, украшенным ягодами.

Малефис всё это время почти не ел. Он цедил свое вино маленькими глотками, глядя поверх края бокала на дочь. Его взгляд был тяжелым, оценивающим, лишенным всякой отеческой теплоты. Наконец он отставил пустой хрусталь. Чуть прикрыл глаза, глубоко, со старческим хрипом втягивая воздух через нос, и откинулся на спинку кресла. Дерево протестующе скрипнуло под его весом.

— У вас, вероятно, есть вопросы, — произнес он.

Голос короля прозвучал настолько усталым, надломленным, лишенным привычной стали, что я буквально почувствовал, как замерло само время в столовой. Я перестал дышать. Лирата тоже сидела изваянием, её ложка зависла над десертом.

Этот тон ломал всю картину. Малефис никогда не звучал так. В этом голосе не было триумфа победителя. Была лишь глухая, бесконечная усталость человека, который слишком долго тащит неподъемный груз. И эта интонация пугала. Любое слово сейчас казалось способным взорвать ту хрупкую, стеклянную иллюзию мира, что повисла между нами. Стоит спросить «Зачем?» или «Что ты хочешь?», и стекло пойдет трещинами.

Видя, что никто не желает добровольно шагнуть в эту пропасть, Малефис открыл глаза. Медленно повернул голову. Посмотрел ровно на меня. Сквозь Лирату, словно её стул пустовал. Его темные зрачки впились в мои золотые глаза, выискивая там трещины.

— Неужели мой сын оказался прав? — спросил король тихо. Каждое слово падало камнем в тишину. — И ты всего лишь сломанная игрушка моей дочери, маг?

Я ощутил, как внутри натягивается невидимая струна. Это не был вопрос любопытства. Это была проверка границ. Король бил точно в цель, туда, где больнее всего: по моему статусу здесь. Игрушка. Домашний питомец. Ошибка природы, которую терпят только из сентиментальной слабости Белой принцессы. Слова резанули особенно остро — напоминание о броши, об отсутствии метки, о том, что я больше не машина для убийства. Мальчик для битья. Пустое место.

Я не моргнул. Не дрогнул ни один мускул на лице, хотя внутри всё заледенело от этого точного, хирургического удара по больному месту. Я медленно положил серебряную десертную ложку на край креманки. Звук соприкосновения металла с серебром прозвучал в абсолютной тишине как выстрел.

— Ваш сын всегда был склонен к драматичным и весьма точным формулировкам, — я ответил ровно. Голос звучал спокойно, но под этой гладью скрывался водоворот вычислений.

Малефис едва заметно кивнул, принимая ответ. Он взял ягоду из своей креманки, покатал её между пальцев, прежде чем отправить в рот. Жевал он медленно, давая паузе повиснуть тяжелым занавесом.

— Наследника у меня больше нет, — произнес король буднично, словно сообщал о необходимости починить крышу.

Я напрягся. Мой взгляд метнулся к королю, затем к Лирате. Она сидела бледная, сжимая ножку бокала так, что побелели костяшки.

— Единственный способ остановить огонь, — продолжил Малефис, глядя в пустоту перед собой. — Смерть носителя... контракт схлопывается мгновенно, выжигая канал связи. Ксавьер знал это. Но моя кровь древнее. Смерть сына — приемлемая цена за сохранность трона.

Он сказал это так буднично, будто обсуждал списание прогнивших балок в казармах. Ни капли скорби. Только сухой расчет потерь и выгод. Но я видел: рука короля, лежащая на столе, была сжата в кулак так сильно, что ногти впивались в ладонь до крови. Боль там была. Просто она похоронена настолько глубоко, что превратилась в гранит.

— Место наследника не может занять дочь, — Малефис перевел тяжелый взгляд на Лирату, и та инстинктивно втянула голову в плечи, хоть отец даже не повысил голос. — Кровь ван Моров требует жесткости, которой в ней нет. Нужен защитник. Регент.

Король снова повернулся ко мне. Золотые глаза встретились с черными.

— Это можешь быть ты.

Слово ударило обухом по голове. Я снова замер, пытаясь осмыслить услышанное. Регент? Советник?

— При условии, — добавил Малефис, — что первые пять лет ты будешь моим советником. Моим инструментом. Займешь место рядом с троном. И покажешь мне себя. Не раба, которым был всё это время. Стратега. Палача. Архимага. Если за эти пять лет я увижу, что ты сможешь держать Империю в узде, а не только разрушать... титул регента станет официальным. А после моей смерти...

Король многозначительно замолчал. Он не договорил, но формула власти была прозрачнее стекла. Женись на дочери, правь вместо неё, убери старика с дороги.

Я сидел неподвижно, переваривая предложение. Логика была безупречной. Для Малефиса это идеальный выход: получить верного пса, который держит самую опасную магию в мире, привязать его кровью, контролировать через любовь к девочке и дать мотивацию стараться ради будущего.

Но зачем? Зачем тирану делиться властью с тем, кого он пытался убить два дня назад?

— Зачем? — хрипло спросил я. Напряжение сковало горло. — Зачем вам это?

Малефис долго молчал. Он смотрел на свою дочь, которая пыталась спрятать дрожь губ, делая вид, что очень увлечена десертом. В глазах короля промелькнуло нечто такое... мягкое. Человеческое. То, что никто во дворце никогда не видел.

Уголки его рта дернулись вверх в слабой, грустной улыбке. Так по-человечески, так неуместно для Короля Тьмы, что все подозрения разом вылетели из моей головы. Весь цинизм, вся паранойя разбились об эту простую эмоцию усталого отца.

— Я слишком сильно люблю свою дочь, — произнес Малефис буднично, отрезая кусочек пирога. Будто говорил о выборе вина или погоде за окном. — Она единственное, что осталось от той женщины, которую я потерял. Я готов отдать ей половину мира. А вторая половина... — он наконец посмотрел прямо на меня, и в его взгляде блеснул холодный расчет убийцы, — ...вторая половина нужна мне, чтобы этот мир не раздавил мою девочку.

Я медленно кивнул. Движение получилось механическим, чужим. Горло пересохло настолько, что попытка сглотнуть отозвалась болью.

Тишина обрушилась на столовую снова, но теперь она была иной — тяжелой, звенящей от невысказанных слов и напряжения. Я смотрел в свою тарелку, где остывал десерт, к которому я так и не притронулся по-настоящему. Мозг работал с бешеной скоростью, перебирая варианты, ища подвох в каждом слоге короля.

Пять лет регентства. Место правой руки Малефиса. Смерть Ксавьера ради спасения столицы. Всё это складывалось в одну уродливую, прагматичную картину. Для него это идеальная сделка: купить верность демона ценой короны, которую он всё равно собирался отдать дочери. Но зачем такая спешка? Зачем эта человечность в голосе?

Малефис, словно прочитав мои мысли или просто устав от нашего общества, задумчиво посмотрел в высокое стрельчатое окно. За стеклом окончательно стемнела вечная ночь Империи, расчерченная редкими огнями факелов. Он долго смотрел во тьму, опираясь руками о стол, тяжело поднимая свое массивное тело из кресла. Дерево протестующе скрипнуло.

— На сегодня вы свободны, — произнес он ровным голосом, даже не повернувшись к нам. Его силуэт казался вырезанным из цельного куска мрака. — Завтра утром. Сразу после рассвета. Я жду тебя у себя в кабинете. Нам нужно многое обсудить... маг.

Последнее слово прозвучало как официальное назначение. Не «питомец», не «демон». Инструмент государства.

Он развернулся и вышел. Просто прошел через двери мимо замерших гвардейцев, которые едва успели распахнуть створки перед своим повелителем. Звук его тяжелых шагов затихал в коридоре, пока не растворился в гуле замка совсем.

Мы остались одни.

Я сидел за столом, глядя на закрывшуюся дверь. Рядом сидела девушка, которая полчаса назад целовала меня в коридоре, а сейчас выглядела так, словно её ударили под дых. Воздух всё еще пах вином, жареным мясом и смертью.

Мой разум кричал об опасности. Это ловушка. Очередная клетка, просто позолоченная. Пять лет быть тенью убийцы?

Но другая часть меня — та самая человеческая, замерзшая часть Каэлана — смотрела на пустующее кресло короля. И понимала логику старого волка. Он действительно любит её. Настолько сильно, что готов посадить себе на колени монстра, лишь бы этот монстр грел постель его дочери и защищал её спину.

Я перевел взгляд на свои руки. Человеческие. Без лавы. Без цепей. Завтра мне предстоит войти в кабинет короля уже не рабом. А партнером по самой опасной сделке в моей жизни. Или самым глупым дураком, который добровольно сунул голову в пасть льву.

Лирата тихо выдохнула рядом. Её рука нашла мою под столом и сжала пальцы с отчаянной силой утопающего. Я накрыл её ладонь своей, переплетая пальцы. Ответ пришел сам собой. У меня нет выбора, если я хочу видеть её живой. Клетка никуда не делась. Просто прутья стали чуть прозрачнее, а замок щелкнул со стороны хозяина, а не тюремщика.

— Пойдем, — хрипло сказал я, вставая и обходя стол, чтобы помочь ей подняться. — Тебе нужно отдохнуть.

Она молча вложила свою руку в мой локоть. Мы вышли из столовой, оставив остывающий ужин двух теней и одного чудовища посреди их разрушенной судьбы.

Тот вечер слился в моей памяти в один сплошной мазок теплого света. Лирата, сжимая мою руку так, словно я мог раствориться в тенях коридора, попросила меня остаться. Не как стража. Как мужчину. Наша первая ночь прошла в оглушающей тишине её покоев. Мы просто легли рядом на огромной кровати, не касаясь друг друга кожей — между нами было расстояние вытянутой руки, пропасть из страхов и прошлого. Я долго смотрел в потолок, пока сон не сморил меня под утро, но всё это время я дышал запахом её волос, пытаясь убедить свой разум, что этот кошмар наконец закончился.

Утро встретило меня холодом кабинета Малефиса. Тяжелый разговор за картой Империи. Мои ладони помнили каждую трещинку на дубовой столешнице, а спина — ледяные иглы его взгляда. Боль памяти никуда не делась; она свернулась змеей под ребрами. Но мы работали. Спорили до хрипоты о налогах и гарнизонах. Два хищника, показывающие зубы, потому что оба понимали: нам придется научиться жить в мире ради неё. Ради Жрицы, которая заслужила право не бояться собственной тени.

Через месяц кольцо оказалось на её пальце. Я не торопился, привыкая к новой коже регента, которую пришлось натянуть поверх старых шрамов. Она согласилась тихо, без фанфар, лишь глядя на меня так, будто я подарил ей луну. Двор взвыл. Светлый у трона? Демон-консорт? Но Малефис затыкал недовольных одним движением брови. Его безумие никуда не ушло — приступы паранойи всё еще рвали его сознание, и тогда я был рядом, заземляя бурю своей волей, чтобы он не сжег замок вместе со слугами.

Еще через полгода напряженной, выматывающей работы я стоял над картой Империи. Деревянные фигурки армий отбрасывали тени при свете единственной свечи. Воздух искрил от напряжения.

— Ты идиот, если думаешь оставить Южный тракт без снабжения! — рычал Малефис, ударяя кулаком по столу.

— А ты слепец, если считаешь, что мятежники клюнут на такую дешевую приманку! — огрызался я в ответ.

Это была уже не ненависть хозяина и раба. Это была привычная перепалка двух матерых зверей, которые мерились силой, зная, что ни один не вонзит клыки в горло другому. Слишком многое стояло на кону.

Дверь открылась бесшумно. Лирата вошла осторожно, ступая по ковру мягкими туфлями. Почувствовав её присутствие, мы оба инстинктивно чуть сбавили тон. Мужчины всегда успокаиваются, когда женщина входит в зону их боя.

Я отошел от стола. Подошел к ней, обнимая за талию, пряча лицо в её волосах. Поцелуй вышел коротким, соленым от усталости.

Малефис же, видя состояние дочери, нахмурился. Властитель исчез, остался отец.

— Что случилось?

Лирата вздрогнула. Её пальцы нервно мяли ткань моего камзола. Она виновато посмотрела на отца, потом перевела взгляд на меня. Паника поднялась во мне горячей волной. Покушение?

— Я... — она сглотнула. Голос упал до шепота. — Я беременна.

Слово прозвучало как выстрел в упор.

Паника накрыла с головой, выбивая воздух из легких. Логика отказала. Как? Мой мозг лихорадочно перебирал факты. Это невозможно. Алхимия крови жестока. Светлый и Темная — такой союз стерилен. Он дает страсть, магический резонанс, но никогда — жизнь. Я только-только смирился с мыслью, что однажды мне придется воспитывать бастарда какого-нибудь знатного рода, которого мы с королем уже начали искать для обеспечения наследования. И вот...

Реакция сработала быстрее разума. Страх за неё перекрыл всё.

— Нужно изъять плод, — мой голос прозвучал ровно, пугающе спокойно. Тон лекаря. — Сейчас же. Вызвать целителей. Пока эта аномалия не начала тянуть из тебя силу и не сожгла изнутри. Это всё равно будет пустая оболочка, ошибка природы. Нет смысла рисковать твоей жизнью ради иллюзии...

Но Лирата меня перебила. Резко, отчаянно. Она схватила меня за плечи, заставляя смотреть себе в глаза. Зрачки расширены от ужаса быть непонятой.

— Уже третий месяц, Эш... — прошептала она.

Мы оба замерли. Время остановилось. Переглянулись с Малефисом над её головой — король выпрямился в кресле, его лицо стало белым как мел. Мы подумали об одном и том же. Три месяца молчания. Три месяца риска. Почему она скрывала это?!

Лирата отпустила мои плечи. Дрожащими пальцами взяла мою правую руку — ту самую, что когда-то держала кинжал против её брата. Осторожно положила ладонь на всё еще плоский живот, скрытый складками ночной сорочки. Нажала, прижимая мою кожу к своему теплу.

— Ты ведь тоже это чувствуешь? — выдохнула она.

Я хотел накричать на неё. За глупость. За то, что подвергает себя такому риску. За эти три месяца неизвестности. Но глядя в эти полные надежды, больные от страха глаза, я прикрыл веки. Сделал глубокий вдох, гася панику. Опустил ментальные щиты, сосредоточившись на магии.

И замер. Мир качнулся.

Моя рука лежала на её животе, и сквозь плоть я чувствовал биение чистой, дикой энергии. Первой вспышкой сознания была ревность, острая как бритва: Когда? С кем?! Но следом пришел отклик. Моя суть потянулась навстречу этому пламени.

Слабый, но невероятно яркий язычок золотого огня. Моего огня. Он тлел внутри неё уверенно, защищая мать. А рядом... пульсировала чернильная бездна. Густая, древняя тьма ван Моров.

Два сердца. Бьющихся вразнобой, но находящихся в одной колыбели.

Близнецы.

От меня.

———————————————————————————————————————————————————

Десять лет спустя.

— Кай! Не смей использовать магию в гостиной! Ты же знаешь, что гобелены деда этого не прощают! А ты... — Лирата резко развернулась ко второму сыну. — Итан, прекрати левитировать пудинг над головой брата! Если он упадет на ковер, вы оба будете чистить его зубными щетками до совершеннолетия!

Я стоял в дверях малой столовой, прислонившись плечом к косяку, и просто наблюдал за этим ежедневным хаосом. Два урагана. Столь непохожих внешне, но таких одинаковых внутри.

Итан, что старше брата на пять минут, был моей точной копией: от рождения смуглый, с волосами цвета воронова крыла, которые невозможно причесать, и глазами чернее ночи. Но когда он злился или колдовал, по его радужке пробегали лиловые искры магии деда — чистая, холодная Тень.

Кай же пошел в мать. Белоснежная кожа, волосы как первый снег, золотые глаза. Но дар достался ему мой — неукротимый Свет, который заставлял воздух вокруг него дрожать от жара даже тогда, когда мальчик просто хотел зажечь свечу.

Они были живыми. Шебутными, громкими, невыносимыми мальчишками, которые превратили строгую Цитадель ван Моров в руины своей беготней. Когда Лирата родила их, спустя двадцать часов мучительных схваток, двор ахнул так, что задрожали витражи. Потомство двух противоположных стихий считалось невозможным. Врачи шептались о мутации, жрецы — о знаках конца времен. На деле это было просто самое дикое проявление любви, которое видела Империя.

Малефис души не чаял во внуках. Он часами просиживал в детской, ворча, что из Кая выйдет никудышный палач, а Итану нужно меньше читать свитки. Я пытался быть строгим родителем. Правда пытался. Я выстраивал лицо каменной стеной, складывал руки на груди и говорил басом: «Немедленно прекратите», но стоило одному из них подойти и ткнуться лбом мне в живот, ища утешения после падения, как вся моя суровость таяла быстрее снега весной. Я сдавал позиции мгновенно.

Лирата стояла посреди разгромленной комнаты, уперев руки в бока. Уставшая, растрепанная, бесконечно прекрасная в своем праведном гневе.

— Иногда я думаю, что проще самой стать вдовой при живом муже, чем воспитывать вас двоих...

Я тихо хмыкнул. Подошел сзади, обнимая её за талию, прижимаясь грудью к её спине. Поцеловал изгиб шеи, чувствуя, как она расслабляется под моими руками.

— Зато точно скучно не будет, — прошептал я ей на ухо.

Она фыркнула, но откинула голову мне на плечо, позволяя себе минуту слабости. Мы были счастливы. Счастливы настолько, что иногда становилось страшно дышать, чтобы не спугнуть это чудо.

И всё же, как бы ни было больно признавать, стоя здесь, среди разрушенной мебели и смеющихся детей... если бы у меня был выбор там, полтысячелетия назад... я бы ничего не изменил. Ни боль броши, ни серебро, ни предательство. Всё это привело меня сюда. В этот дом.

Глядя через плечо жены на то, как дед шутливо рычит на внуков, пытаясь отобрать у Итана свой парадный кинжал, я чуть нахмурился. Мысль царапнула сознание.

— Совсем забыл узнать, — произнес я, возвращая нас обоих в реальность настоящего. — Как брошь вообще попала к Ксавьеру? Я помню только удар о камень.

Лирата удивленно вскинула брови. Она чуть покраснела, опустив взгляд на мои руки на своей талии. Я лишь крепче приобнял её, успокаивающе поглаживая предплечье, показывая без слов, что давно отпустил ту ситуацию. Это больше не имело значения.

— Я просто сорвала её, — тихо ответила она. — Кинула на пол прямо там. А утром уже не нашла. Решила, что закатилась под половицу... После выяснилось, что Мирра подобрала её. Помнишь, как она странно вела себя все эти дни? Ходила кругами возле моих покоев?

Я кивнул. Поведение служанки действительно казалось подозрительным еще тогда.

— Брат надоумил её, — продолжила Лирата, морщась от воспоминаний. — Сказал, что огненный демон полностью подчинил принцессу. Что истинная хозяйка заперта где-то в артефакте, и пока мы носим эту вещь, дух контролирует дворец. Искал способ спасти "бедную госпожу" от чудовища.

Я не выдержал. Фыркнув, подхватил жену на руки. Она взвизгнула от неожиданности, обхватывая мою шею. Закружил её посреди комнаты, игнорируя разбросанные игрушки. Прижал к себе ближе, почти отрывая от пола, наклонился к самой шее и шумно втянул воздух, щекоча дыханием кожу.

— И всё же, — выдохнул я, касаясь губами мочки её уха. — В чем-то твой брат был прав.

Лирата изумленно распахнула глаза, глядя на мое отражение в окне.

— О чем ты?

Но вместо ответа я запечатал её губы поцелуем. Глубоким, долгим, говорящим больше, чем любые слова о прошлом рабстве. Потому что правда заключалась в том, что монстр действительно жаждал покориться принцессе. А я... я просто нашел дорогу домой.