Языковой барьер (гет)

Ира вернулась из ветеринарной клиники в невероятно приподнятом настроении. Тот факт, что Ася официально получила статус постоянного жильца пятикомнатной квартиры, окрылял её. Наплевав на усталость, девушка прямо в прихожей чмокнула переноску с притихшей птицей, бережно отнесла её на балкон и тут же, закатав рукава, принялась за дело на кухне.

За считаные минуты её ловкие руки замесили пышное, податливое дрожжевое тесто для булочек.

Когда Толик Алехин с грохотом ввалился в подъезд, часы на стене показывали ровно 15:45. Мальчишка, ведомый непреодолимым предвкушением, примчался четко за пятнадцать минут до назначенного времени. Стоило ему нажать на звонок, как дверь квартиры тяжело распахнулась, и на пороге вырос Герман Сергеевич — в своем неизменном ортопедическом корсете под рубашкой и со своей самой эталонной, монолитной «козьей мордой».

— Анатолий, — ледяным, наставительным тоном произнес преподаватель, даже не думая отступать вглубь коридора. — Наше занятие начинается в 16:00. И ни минутой раньше. Дисциплина — основа учебного процесса.

— Здравствуйте, Герман Сергеевич! — ничуть не испугавшись, звонко затараторил мальчишка, залихватски сдвигая кепку на затылок. — А я и не к вам пока! Я на пятнадцать минут к Ире загляну. У нас там... дела государственной важности.

И в эту самую секунду из глубины прихожей донесся такой умопомрачительный, сладкий аромат запеченной корицы, ванили и горячего теста, что слюнки потекли бы даже у каменного изваяния . Ирина как раз в этот момент осторожно доставала из духовки вторую, пышную партию румяных булочек.

Толик, воспользовавшись секундным замешательством репетитора, ужом проскользнул мимо его плеча прямо вглубь коридора. Громко шлепая своими огромными домашними тапками, он влетел на кухню и, с ходу плюхнувшись за стол, вопросительно и преданно посмотрел на Иру.

— Держи, кавалерист, — рассмеялась Ира, подвигая к нему блюдо с пышущей жаром выпечкой и наливая стакан прохладного молока. — Как раз успеешь подкрепиться, пока твой учитель журналы проверяет.

Мальчишка с энтузиазмом набросился на угощение, набивая щеки и блаженно зажмуриваясь от удовольствия. Ира, подперев кулаком щеку, с улыбкой наблюдала за ним, чувствуя, как домашнее тепло этой кухни постепенно вытесняет из мыслей липкий страх, преследовавший её с самого утра.

Герман Сергеевич медленно прошёл следом на кухню. Он не стал кричать, не стал выставлять Алёхина в коридор и даже не сделал Ирине замечание за нарушение субординации. Мужчина просто прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за этой картиной.

Зная то, что он узнал всего час назад от директора детского дома, Герман смотрел на Иру совершенно другими глазами. Перед ним больше не было нерадивой, колючей студентки, завалившей экзамен по английскому. Он видел хрупкую, израненную девчонку, чью жизнь четыре года назад безжалостно растоптало  страшное ЧП в приюте, заставив её поверить, что она абсолютно одна на всём белом свете. И то, с каким трепетом эта «ведьма» сейчас пыталась обогреть чужого ребёнка, напечь ему плюшек и защитить покалеченную чайку на балконе, вызывало внутри Германа глухую, переворачивающую душу нежность.

Его отношение к ней в эту секунду изменилось окончательно. В зелёных глазах Инквизитора больше не было академической сухости — в них зажглась глубокая, тяжёлая и непреклонная готовность защищать её от всего мира. Документы он поднимет. Тех, кто посмел её сломать, он из-под земли достанет. Но сейчас... сейчас он просто молча охранял её покой на этой залитой солнцем кухне.

— Ладно, Алёхин, — чуть мягче, чем обычно, произнёс Герман Сергеевич, постукав пальцем по циферблату часов. — Пятнадцать минут на уничтожение стратегического запаса булочек. Жду тебя в гостиной с пересказом текста про Тауэр. И не дай бог тебе перепутать артикли.

Толик с набитым ртом испуганно закивал, а Ира удивлённо вскинула голову, наткнувшись на непривычно тёплый, глубокий взгляд хозяина квартиры. Колючки внутри неё робко опустились — Инквизитор явно что-то задумал, но это больше не пугало её.

* * *

Занятие с Толиком пролетело незаметно под мерный бубнёж правил и шорох учебных страниц, а когда мальчишка наконец ушёл, в квартире снова воцарилась тишина. Ровно в пять вечера сытый, довольный и на удивление успешно сдавший тему про лондонский Тауэр Толик Алёхин покинул квартиру. Мальчишка укатился играть в футбол, оставив после себя крошки от плюшек и звенящую тишину

Герман Сергеевич вернулся на кухню, намереваясь налить себе еще одну чашку кофе и вернуться к бумагам, но Ира караулила его прямо у стола. Вид у неё был решительный, а в руках она держала чистый лист бумаги и карандаш.

— Герман Сергеевич, раз уж Ася остается, ей нужен нормальный, просторный вольер на балконе, — с ходу озадачила его девушка, смело глядя в глаза своему Инквизитору.

— Переноска слишком тесная. Птице нужно двигаться, прыгать, как-то разминаться, раз уж она не летает. Давайте спроектируем?

Замескин опешил. Строгий преподаватель лингвистики, суровый зануда и обладатель монолитной «козьей морды» меньше всего на свете ожидал, что его посреди четверга озадачат строительством птичьего вольера.

— Селезнева, я филолог, а не плотник, — сухо попытался откреститься он. — Мои чертежные навыки закончились в суворовском училище на рисовании схем засад.

— Ничего, интернет всё знает, — невозмутимо парировала Ира, открывая ноутбук прямо на кухонном столе. — Идите сюда, смотрите.

Герман, тяжело вздохнув, подтянул стул и сел рядом. Ближайший час они провели, увлеченно листая специализированные форумы орнитологов. Выяснилось, что Асе необходимы правильные деревянные присады разного диаметра, чтобы не болели лапы, безопасная сетка-рабица с мелкой ячеёй и специальный поддон для легкой уборки. Герман сам не заметил, как втянулся: его въедливый, системный ум тут же начал размечать габариты балкона и высчитывать необходимое количество брусков.

— Так, я завтра же съезжу в строительный гипермаркет, куплю брус, сетку и петли для дверцы, — задумчиво произнес Герман, набрасывая карандашом аккуратную схему. — На выходных соберем.

— Герман Сергеевич, вы только чеки сохраните, — поспешно перебила его Ира, серьезно глядя на него. — Я всё оплачу. С первой же зарплаты отдам вам до копейки, честное слово. Это ведь моя птица, а не ваша.

Мужчина на секунду замер. Он медленно повернул голову, встретившись с её упрямым, гордым взглядом. Вспомнив слова Тамары Ивановны о том, через какой ад пришлось пройти этой девчонке, Герман лишь раздраженно отмахнулся, возвращая на лицо привычную сухую маску.

— Селезнева, не мели чепухи, — отрезал он, закрывая ноутбук. — Инструменты и материалы я выберу сам. Считай это... инвестицией в сохранность моего балконного остекления. Твоя прорва его уже наполовину склевала. Назад к тридцати словам, марш в комнату.

* * *

Ближе к одиннадцати вечера, когда Ира уже спала в своей крайней комнате, а Ася тихо шуршала газетами на балконе, в прихожей раздался короткий, едва слышный звонок. Герман, не спавший и сидевший в гостиной, мгновенно поднялся и открыл дверь, стараясь не шуметь.

На пороге стоял подтянутый, немногословный мужчина средних лет в строгом гражданском костюме. Это был офицер безопасности, верный человек его отца-полковника.

— Здравия желаю, Герман Сергеевич, — тихо произнес гость, проходя в прихожую.

Из-за пазухи он аккуратно извлек плотную, увесистую папку из крафтовой бумаги, на которой не было никаких опознавательных знаков.

— Отец просил передать лично в руки. По вашей Селезневой. Дело старое, четыре года прошло, но... копать там пришлось глубоко. Гриф сняли неофициально, по старой дружбе.

— Спасибо, Виктор Михайлович. С отцом я созвонюсь, — так же тихо ответил Герман, принимая папку.

Мужчина кивнул, коротко попрощался и бесшумной тенью исчез за дверью.

Герман Сергеевич вернулся в свой кабинет, плотно закрыл дверь и включил настольную лампу. Его руки, обычно твердые и уверенные, сейчас едва заметно дрожали, когда он развязывал плотные тесемки. На первом листе личного дела красовалась черно-белая фотография шестнадцатилетней Иры — испуганной, с затравленным взглядом и коротко, почти насильно подстриженными волосами.

Мужчина перевернул страницу и углубился в чтение официальных рапортов, протоколов допросов и закрытых медицинских экспертиз того самого расформированного областного приюта. С каждым прочитанным абзацем его лицо становилось всё более бледным, а челюсти сжимались так сильно, что зубы скрипели в гробовой тишине кабинета.

В документах чёрным по белому была расписана попытка группового насилия, закончившаяся ранением некоего В.П. Кислова. Дело было замято и так и осело бы в безвестном архиве, если бы не событие, произошедшее спустя месяц.

Следующие страницы открывали уже совершенно другое, закрытое уголовное дело — о покушении на убийство, совершённом группой лиц по предварительному сговору. Жертва: София Алексеевна Макарова. Девушку нашли в коридоре приюта с пятнадцатью ножевыми ранениями. На оперативной фотографии, приложенной к делу, была изображена худенькая девица, чем-то неуловимо похожая на Ирину. А на её шее... Герман почти уткнулся носом в глянцевый снимок, не веря собственным глазам. На шее растерзанной девочки отчётливо проглядывал тот самый серебряный кулон с руной Райдо, который он когда-то подарил Ольге.

Это страшное преступление замять на местном уровне уже не удалось. Двое рядовых участников получили по шесть лет колонии. И только И.Н. Волгину и всё тому же В.П. Кислову, на которых прямо кивали их подельники, удалось выйти сухими из воды. Присутствие Волгина на месте расправы доказать не смогли, а у Кислова оказалось железное алиби в виде тяжёлого ранения бедра. Областной приют после этого спешно ликвидировали, а напуганную Иру экстренно сослали в городской детдом под строгую чужую опеку — чтобы навсегда закрыть ей рот и спрятать от выживших палачей.

Герман с глухим стуком закрыл папку. Его зелёные глаза полыхали дикой, ледяной яростью. Теперь он знал всё. Знал, почему она панически боится ножа в спину, почему демонстративно не ловит свадебные букеты и почему считает, что «если она исчезнет — никто не узнает». Из-за её куртки и её белого платья четыре года назад едва не убили другую девочку, решившую проявить банальную заботу.

Мужчина поднялся, тяжело дошёл до окна и уставился на бледное питерское небо. Ортопедический корсет жёстко сдавливал рёбра, но настоящая, невыносимая боль сейчас выжигала его грудь изнутри. Инквизитор принял окончательное решение. Эти твари, разгуливающие на свободе, ответят за каждую слезу его Ведьмы и за оборванную жизнь Ольги.

Каждому из них он лично устроит персональный ад.