Касаясь пустоты (джен)

Марк не знал, сколько прошло времени, прежде чем снова заставил себя пошевелиться. В ледяном колодце темнота была однородной, плотной, стирающей границы между минутами и часами. Тело отказывалось делить эту ночь на привычные отрезки — существовали лишь короткие вспышки жгучей боли и долгие, вязкие провалы в полузабытье. Не было смены света и тени, не было хода солнца, по которому можно было бы прикинуть час, — только одна и та же плотная, безразличная темнота, час за часом остававшаяся неизменной, будто сама пещера застыла вне обычного времени. Часы на руке могли бы что-то подсказать, но проверять их означало тратить драгоценный, на исходе, свет фонаря, и он старался делать это как можно реже. Организм тоже плохо справлялось с ролью часов: усталость, боль и холод слились в один сплошной, неразличимый фон, который не давал ясных сигналов о том, сколько времени прошло с последнего движения — пять минут или полчаса ощущались почти одинаково, будто сознание, вымотанное до предела, потеряло способность различать длительность так же, как потеряло способность легко считать.

Первая попытка подъёма провалилась не потому, что ему не хватило духа. Лёд — твёрдый, как бутылочное стекло, не пускающий металл внутрь. Если Марк рассчитывал пробиться к свету, нужно было менять тактику.

Задыхаясь от тяжести в развороченном колене, Марк пополз вдоль стены. В паре метров правее рельеф казался чуть мягче: там проходила естественная вертикальная складка — шов между двумя ледяными пластами, где талая вода веками намерзала ступенчатыми буграми. Там были микроуступы.

Он изменил хват ледоруба. Больше никаких размашистых ударов от плеча, тратящих драгоценный кислород — только короткие, выверенные кистевые щелчки под углом в сорок пять градусов.

Первый удар. Клюв вошёл в ледовый наплыв сухо, плотно, издав глухой щелчок вместо звона. Марк осторожно потянул темляк вниз, проверяя нагрузку. Держит. Перехватив инструмент второй рукой, Марк подтянул здоровую левую ногу почти к самой груди и нажал на передние зубья кошки. На этот раз подъём давался физически тяжелее: мышцы бедра горели от накопившейся молочной кислоты, а сломанная правая нога волочилась тяжелым бревном, выкручивая таз. Но фиксация казалась монолитной.

Он поднялся выше, чем в первый раз. Почти на метр. Лицо оказалось вровень с трещиной, из которой тянуло слабым сквозняком. На одну ослепительную секунду в груди вспыхнуло то, о чём он запрещал себе думать — осязаемая надежда. Ещё три таких движения, ещё пять перехватов...

Он позволил себе на мгновение поверить в это движение — не столько словами, сколько самим телом, тем, как оно вдруг начало действовать увереннее, будто вспомнило давние навыки восхождений, отработанные годами тренировок. Ещё немного — и стена перестанет быть монолитом, начнёт поддаваться, покажет ему выход. Он даже начал прикидывать, сколько ещё метров осталось до того перегиба, откуда падал прошлой ночью, — не так уж и много, если считать честно, если верить, что тело выдержит.

Левая нога подвела мгновенно.Обледеневшая подошва соскользнула с покатого ледового бугра. Центр тяжести сорвало в пустоту. Марк судорожно вцепился пальцами в рукоять ледоруба, пытаясь удержать весь вес на одних предплечьях, но онемевшие от холода связки не выдержали рывка. Клюв инструмента со скрежетом вырвало из каверны, осыпав лицо острой ледяной крупой.

Он сползал вниз, судорожно скребя локтями по стене, пытаясь затормозить о монолит. Последний метр превратился в короткое, жесткое падение. Удар о снежный мост снова вышиб весь воздух из лёгких, оставив его лежать лицом в крошево, судорожно хватая ртом холод.

Третья попытка началась не от веры в успех, честно говоря, никакой веры в нём уже не осталось, она выгорела ещё во время второго падения. Он двигался абсолютно механически, как заведённый автомат, подчиняясь слепому импульсу: альтернатива — оставаться неподвижным куском плоти на тающем карнизе — была страшнее любых сломанных костей.

Марк выбрал третий сектор, где лёд был испещрён сетью мелких трещин и сколов. Он знал, что этот пересушенный морозом наст хрупок, как оконное стекло, но других вариантов стена не давала.

Этот подъём дался хуже всего. Руки отказывались сжиматься в кулаки; пальцы в промокших рукавицах не чувствовали рукояти. Он сумел подняться всего на полметра, когда под левой кошкой с сухим треском выкрошился целый пласт льда.

Марк понял, что падает, ещё за долю секунды до того, как тело оторвалось от стены.

Приземление вышло неловким, боковым. Он рухнул на ребро снежного моста, и к привычному аду в колене добавилась новая, резкая вспышка слева под рёбрами — короткий, глухой хруст, отдавшийся во рту медным привкусом крови.

Он замер, прижав руку к боку. В этой абсолютной неподвижности, наедине с собственным свистящим дыханием, Марк впервые позволил себе признать правду: три штурма, три срыва, и с каждым разом тело разрушалось всё сильнее.

Он запрокинул голову. Наверху, в недосягаемой высоте, во тьме угадывался свод разлома. Расстояние до него не сократилось ни на миллиметр. Подняться по гладкой вертикали на одной ноге и со сломанными рёбрами было за гранью законов физики.

Четвёртая попытка была бессмысленной агонией. ​В ней больше не осталось ничего от холодного профессионального расчёта: ни выбора зацепок, ни проверки трещин, ни экономии дыхания. Марк двигался как сломанный механизм, у которого закоротило последний оставшийся провод. Он просто пополз к монолиту на четвереньках, волоча за собой тяжелеющую, распухшую ногу, подтянулся на дрожащих локтях и нанёс слепой, отчаянный удар.

​Руки дрожали с такой силой, что первый взмах клюва лишь скользнул по натёку, выбив сухую ледяную пыль. Второй удар вогнал сталь едва на сантиметр.

​Точка сорвалась в то же мгновение, когда он попытался перенести на неё хоть толику веса. Марк соскользнул вниз, рухнув лицом в крошево, даже не выставив рук для защиты. Тело больше не сопротивлялось физике. Ресурс мышц, связок и нервов был выработан до абсолютного, сухого нуля.

​

​Ледяной собор безучастно наблюдал за этой вознёй. Миллионы тонн многовекового голубого льда, сформировавшиеся задолго до появления человека, давили своей монолитной, несокрушимой массой. Горе было всё равно. Ей не было дела до его сломанных костей, его разорванных связок и его жажды выжить. Огромный зал трещины поглощал все звуки его падений и шорохи без единого отклика, оставаясь всё таким же идеально холодным, равнодушным и монументальным склепом.

​Человек на крошечном снежном пятачке был всего лишь мелкой, бьющейся в предсмертных судорогах точкой, которая ничего не могла изменить в неподвижном величии этой бездны.

​Марк лежал на спине, глядя в немую пустоту сводов, и слушал только глухой, утробный свист сквозняка в недрах горы. Всё закончилось. Стены не собирались прогибаться, а ледник даже не заметил его борьбы.

Затем он с трудом повернул запястье к глазам. На циферблате фосфорным светом горели стрелки: пять утра. Высоко над головой узкая щель между ледяными стенами начала менять цвет. Плотная чернота растворялась, уступая место пепельно-серому, холодному рассвету. Шторм наверху затих. Наступила та самая звенящая, идеальная тишина ясного горного утра.

Он попытался набрать в грудь побольше воздуха, но получилось только судорожно, коротко втянуть его сквозь стиснутые от холода зубы — рёбра, ушибленные при последнем падении, отозвались резкой, простреливающей болью при попытке вдохнуть глубже. Он всё равно закричал, вложив в этот крик не столько силу лёгких, сколько то немногое упрямство, что ещё оставалось.

— Дэвид!

Голос прозвучал хрипло, тонко, сорвавшись на сухой кашель. Звук утонул в гигантском объёме ледяного зала, даже не породив эха. Он перевёл дух и закричал снова, вкладывая в крик последние остатки сил:

— Дэвид! Ты слышишь меня?! Дэ-э-вииид!

Тишина. Ни шороха шагов по фирну наверху, ни ответного окрика, ни сброшенной спасательной верёвки.

Марк кричал ещё, методично, через каждые две минуты, пока связки окончательно не сомкнулись в спазме. Ответа не было. И тогда до него дошло с беспощадной отчётливостью: звать бесполезно. Дэвид не вернётся. Дэвид сейчас там, под этим чистым розовеющим небом, собирает остатки лагеря и уходит вниз, в долину, свято веря в то, что его друг покоится на дне безымянной могилы.

Марк зубами стянул с правой руки обледеневшую рукавицу. Кожа на пальцах приобрела восковой, мертвенно-желтый оттенок. Ногтевые фаланги стали деревянными, твёрдыми на ощупь, начисто потеряв чувствительность. Глубокое обморожение второй, если не третьей степени. Время работало против него с точностью часового механизма. Он откинулся на спину, глядя в серый просвет над головой.

Без еды. Без питья. Без возможности зажечь горелку. С раздробленной ногой, треснувшими рёбрами и мёртвыми пальцами. У него оставался единственный сценарий: лежать здесь, на этом метровом пятачке фирна, сутки, двое, трое, слушая, как мороз слой за слоем отключает внутренние органы, превращая агонию в медленную, мучительную пытку замерзания.

И в этой предельной тишине пришла мысль. Она не была панической. Она пришла тихо, мягко, почти ласково. Марк медленно повернул голову вправо — туда, где край снежного моста обрывался в абсолютное ничто. Это не было приступом отчаяния. В его голове не осталось места для драмы или жалости к себе — сознание словно вычистило всё лишнее, оставив лишь сухой, бесстрастный анализ ситуации.

Сломанная нога уже не просто пульсировала — она горела тупым, ядовитым жаром, отравляя всё тело.

Обезвоживание высушило гортань до состояния наждака, а мороз методично, сантиметр за сантиметром, отбирал чувствительность у конечностей. Разум профессионала трезво рисовал картину следующих сорока восьми часов: медленное, позорное угасание в собственных испражнениях на осыпающемся снежном пятачке, бред от гипотермии, судороги и остановка сердца в ледяных сумерках.

Второй вариант лежал прямо перед ним — в полуметре от его колен.

Три секунды свободного падения в ледяной колодец, мгновенный глухой удар о монолитное дно на скорости под сто километров в час — и всё закончится. Нервная система просто не успеет передать импульс боли в мозг. Никаких трёх дней мучительного холода. Никакого удушья. Никакого безумия от жажды. Только мгновенный, чистый, абсолютный покой.

Это казалось не поражением, а единственным разумным, контролируемым решением, которое у него ещё оставалось. Последним актом воли.

Марк на локтях подполз к самому краю карниза. Холодный сквозняк из глубины трещины ударил в лицо, зашевелив иней на ресницах. Он заглянул в чёрный провал под собой, где луч фонаря бессильно растворялся в пустоте, не находя ни дна, ни единой зацепки. Бездна больше не пугала — она казалась странно уютной, зовущей, предлагающей выход из этой бесконечной пытки.

Он опустил взгляд на свою страховочную систему. Пальцы в онемевшей перчатке коснулись резьбовой муфты карабина, соединявшего его обвязку с вкрученным в стену ледобуром. Один поворот замерзшего металла. Один, короткий звук раскрытой защелки. Ладонь легла на рифленую сталь, и пальцы начали медленно, методично откручивать муфту.