Мой любимый мятеж (джен)

Ночь в Гиблых топях текла медленно, как смола. Тяжелый туман опустился еще ниже, обнимая спящий лагерь влажными, холодными щупальцами. Он оседал на лицах росой, заставлял металл покрываться рыжим налетом ржавчины за считанные минуты и глушил любые звуки дальше десяти шагов.

Через час после того, как отряд забылся тревожным сном, заворочался Бреннан. Его тело, привыкшее к мягким перинам дворянской усадьбы или хотя бы сухому сено, протестовало против ледяной земли. Рыцарь сел, тяжело опираясь на колени, размял затекшую шею до хруста суставов. Угли костра едва тлели, бросая на его лицо болезненные тени.

Бреннан молча поднялся, хрустнув коленями. Подошел к заранее заготовленной куче дров — он единственный слушал Ризу беспрекословно — и аккуратно подкинул пару поленьев поверх углей. Огонь благодарно лизнул дерево, прогоняя тьму чуть дальше. Рыцарь поднял взгляд. Ил лежал там же, где упал. В той же позе. На сырой земле. Платиновые волосы тускло мерцали в свете пламени. Он не спал. Только смотрел в черное небо абсолютно ясным, незамутненным взглядом человека, который только что выпил десять чашек крепкого кофе. Их глаза встретились на секунду. Бреннан ждал насмешки, очередного стишка про рыцаря, которому жестко спать. Но Ил просто моргнул — медленно, по-совиному — и снова уставился вверх. Рыцарю стало не по себе от этой бодрости посреди гиблой ночи. Он ничего не сказал, лишь плотнее запахнул плащ и лег обратно, отвернувшись от назойливого света огня.

Еще через два часа, когда восток только начал сереть, а туман стал похож на парное молоко, Бреннан растолкал Найриэль. Эльфийка проснулась мгновенно, без переходов. Пока Бреннан сворачивал свой тощий походный тюфяк, Найри скользнула на его место, принимая сектор наблюдения. Ее профессиональный взгляд прошелся по периметру… и зацепился за неподвижную фигуру Ила. Прошло пять часов. Небо сменило цвет с черного на глубокий индиго. А старик все так же лежал на голой земле, подложив руки под голову, и пялился в пустоту. Ни дрожи, ни попытки согреться. Даже комары, густым облаком висящие над эльфийкой, облетали блаженного стороной. Найри прищурилась. Любой нормальный человек давно бы заработал воспаление легких или был бы сожран местной фауной. Она встретилась взглядом с Илом. Тот медленно повернул голову, посмотрел на нее своими яркими, нечеловечески чистыми глазами и беззвучно улыбнулся. Найриэль демонстративно сплюнула в сторону и отвернулась, делая вид, что изучает узоры лишайника на дереве. Но ощущение чужеродности этого существа прочно засело под кожей.

Когда сумерки окончательно отступили, уступая место свинцовому, тяжелому рассвету, настала очередь Эзры. Эльфийка тронула барда за плечо кончиками пальцев. Юноша вскрикнул, запутавшись в собственных ногах и лютне.

— Моя очередь? — прохрипел он, продирая глаза. — Боги, мои почки объявили суверенитет…

— Считай это платой за искусство, — отрезала Найри, проходя мимо него к своему месту у костра. — Если выживешь, напишешь трагическую оду.

Эзра остался один. Он зябко ежился, глядя на свои посиневшие пальцы. Весь его вид кричал о невысказанном любопытстве. За ночь он просыпался трижды и видел что старика всегда были открыты. Любопытство жгло Эзру изнутри, но страх перед сумасшедшим парализовал язык. Он боялся, что если задаст вопрос, Ил ответит ему очередным ломающим слух стишком.

Наконец, под утро, юноша достал из своих лоскутов мешочек с сушеными кореньями сомнительного происхождения. Достал помятую металлическую кружку, плеснул туда воды из бурдюка и поставил прямо на тлеющие угли, рискуя расплавить дно. Затем высыпал содержимое мешочка. Варево тут же начало пузыриться, издавая резкий запах жженых тряпок, мяты и чего-то химического.

Именно в этот момент Ил резко сел.

Движение было лишено плавности. Только что он был расслабленной лужей — и вот он натянутая струна. Голова повернулась на звук кипения жидкости с такой скоростью, что раздался тихий щелчок шейных позвонков. Магия вспыхнула вокруг него коротким импульсом, заставив утреннюю дымку испуганно шарахнуться в стороны.

Ил вперился взглядом в кружку Эзры. Он подался вперед всем телом, упираясь ладонями в землю. Его голова склонилась набок под неестественным углом, словно у совы, заметившей мышь. Это было не простое любопытство. Это была аналитическая агрессия ученого, увидевшего нарушение законов термодинамики. Он изучал процесс варки похлебки так, будто бард собирал ядерный реактор.

Эзра почувствовал, как по спине течет холодный пот. Взгляд Ила физически давил. Каждое помешивание ложкой казалось юноше экзаменом, который он проваливает.

— Что это? — голос Ила прозвучал тихо, почти шепотом, но в звенящей утренней тишине он ударил по ушам громче удара колокола.

Юноша дернулся, расплескав кипящее варево себе на руку. Взвыв тоненько, как побитая собака, он выронил ложку.

— М-мой чай! — заикаясь, выпалил Эзра, прижимая обожженную кисть к животу. — Концентрированный стимулятор! Ну, я надеюсь… Академия отчислила меня с кафедры алхимии после инцидента с говорящим унитазом ректора, но базовые принципы мне знакомы! Там немного толченого корня мандрагоры для выносливости, споры светящегося мха для остроты зрения, щепотка соли, чтобы сбалансировать электролиты, и секретный ингредиент!

Ил наклонился еще ближе, заглядывая прямо в булькающую кружку. От его дыхания поверхность жидкости пошла рябью.

— Ты кипятишь бурду, — благоговейно произнес архимаг. — Светящийся мох дает альфа-излучение при нагревании выше сорока градусов, оно разрушит ферменты мандрагоры. А соль диссоциирует на натрий и хлор, создавая ионную решетку, которая блокирует всасывание углеводов через стенки желудка. Ты понимаешь, что твоя ложка сейчас нарушает законы мироздания?