Последнее приключение. (гет)

* * *

... Появившийся было оскал Сильверфанга сменился выражением паники, стоило ему это увидеть, с влажным хрустом рвущейся плоти он вырвался из хватки вновь вцепившейся ему в холку Лоук и попятился.

— Лисица! — прохрипел он, забрызгивая снег кровью. — Позови и её тоже! Она ведь тоже дух, верно? —его когти скребли по груди, пытаясь добраться до амулета, скрытого под густой шерстью — Она же придёт сюда, за тобой!

— Не сейчас, — прокаркал Ворон; его голос напоминал скрип ржавых петель в бурю, он восседал на вздыбленных плечах Лоук, не сводя блестящих глаз с бьющегося в конвульсиях Сильверфанга. Эти слова предназначались не Алу — они были обращены к теням, сгущавшимся вокруг шахты, к призрачным силуэтам, дрожавшим на самой границе зрения.

— Не сейчас, — отозвались Россомахи; их голоса змеились между соснами, словно ледяная проволока. Волчица ощутила их дыхание на своих ранах — не тепло, но отсутствие холода. Пятнистая волчица рядом с ней вздрогнула и прижалась к боку своей альфы : облик Россомах мерцал, колеблясь между волчьим и бесплотным, а их охристые узоры таяли в падающем снеге.

— У неё свой план, и она не отступит...как всегда. — произнес Олень, его рога ветвились в воздухе, словно трещины в самой реальности, и каждый отросток вибрировал, издавая свою ноту.

Оставшиеся приспешники Сильверфанга съежились, когда этот звук отозвался дрожью в их рёбрах, а костлявые тела загремели, словно сухие ветки.

— Россомахи уничтожат нежить. — гаркнул Белый Волк, Россомахи с радостным хихиканьем бросились вперёд, без усилий убивая исхудавших и отправленных опиумом волков.

— Ворон спасёт твоих друзей. — над головой промелькнула тень — столь огромная, что заслонила собой тусклое зимнее солнце. Дух- Ворон. Бак ахнул, когда когти цвета обсидиана сомкнулись на его загривке — не для того, чтобы поднять его, а чтобы удержать на месте. Кровоточащая рана на горле затянулась от прикосновения ворона: плоть срасталась с шорохом, напоминающим шелест пергамента. Стоило Баку попытаться встать, как когти предостерегающе сжались. Ещё не время.

— Олень исцелит раны. — ветвистые рога коснулись бока волчицы, и в местах соприкосновения с ранами слабо засветились фрактальные узоры, глубокие порезы затянулись, не оставив шрамов, но там, где они были, закружились охристые отметины — под шерстью проступали новые узоры, словно живые татуировки, Лоук вздрогнула; в её янтарных глазах отражался не стоящий перед ней олень, а некое глубокое откровение, недоступное взору Алу.

— Медведь накажет предателя. —раздвоенное рычание временно одержимой Алу сотрясало мёрзлую землю, пока медведь приближался.

Смех предателя умолк, когда челюсти зверя сомкнулись на его предплечье — не кусая, а удерживая с тем пугающим терпением ледника, что превращает камень в пыль. Зрачки Шмехлера расширились от ужаса: что-то внутри его костей начало вибрировать в унисон с рычанием медведя-тотема. Его крик сорвался и застрял в горле, а плоть под кожей задрожала неестественной дрожью.

— А я, — Белый Волк сделал паузу, и его дыхание инеем покрыло морду Сильверфанга, прижатого к земле призрачными лапами, — сотру его следы, так что от него не останется и воспоминания. — внезапно метель усилилась — не порывами ветра, а пугающей тишиной: снежинки застывали в воздухе вокруг бьющегося в конвульсиях Сильверфанга, его рычание стало глухим, когда иней начал ползти вверх по его лапам; янтарные глаза расширились, когда он осознал: лёд не просто покрывает его снаружи — он образуется из него, кристаллизуясь прямо из костного мозга.

Когти Алу скребли мёрзлую землю, пока она пыталась подняться. Незаметно спрятанное на груди зашифрованное послание жгло кожу — не жаром, а тем самым резонирующим давлением, что прежде вибрировало в костях Шмехлера, она судорожно вдохнула, увидев, как амулет Сильверфанга пульсирует в такт этому ощущению, а из его треснувшей поверхности струится дым, тянущийся к ней, словно ищущие пальцы.

— Ты нарушил законы природы, — прокаркал ворон, обращаясь к Сильверфангу; его клюв щёлкал, словно стучащие друг о друга кости. Птица подпрыгнула ближе, оставляя на снегу трехпалые следы, от которых исходил легкий пар — не от тепла, а от отсутствия холода там, куда падала тень ворона. Уцелевшее ухо Сильверфанга дёрнулось от этого звука, а губы обнажили оскал зубов, уже начавших чернеть у самых корней.

— И вы будете сурово наказаны, — согласились Россомахи; их голоса сливались в единый гул, подобный грохоту камней, катящихся по дну ущелья. Их силуэты мерцали у кромки леса — не вполне плотные, но и не призрачные, — однако угроза, звучавшая в их словах, ощущалась так же остро, как клыки. Одна из росомах облизнулась, и там, где проходил её язык, оставался иней. В предвкушении пира.

Задняя лапа Сильверфанга непроизвольно дёрнулась, а когти прочертили глубокие борозды в промерзшей земле.

— Гореть вечно за то, что вы сотворили, — произнес Олень, вскинув голову к небу, его рога устремлялись ввысь, невероятно ветвясь; каждый отросток вибрировал на своей ноте, заставляя снежинки дрожать в воздухе, шерсть Сильверфанга дымилась там, где её касался этот звук; она съёживалась, обнажая пузырящуюся под ней кожу.

— И вечно будешь страдать за это, — фыркнул медведь; его дыхание волной прокатилось по поляне, сковав льдом оставшихся псов стаи Сильверфанга прямо на рыке. Их глаза вылезли из орбит, иней с треском покрыл роговицы, когда холод проник внутрь. С клыков духа-тотема капала тёмная вязкая жидкость; попадая на обнажённую плоть Сильверфанга, она шипела и разъедала мышцы, словно кислота, прожигающая пергамент.

Алу ощутила во рту горечь желчи. Этот запах не был запахом гниения — это был запах распада, нити противоестественного существования Сильверфанга рвались одна за другой под пристальным взглядом Россомах. Его ребра заметно содрогались при каждом вдохе, а промежутки между ними неестественно расширялись — словно нечто, таящееся внутри, пыталось прорваться наружу, раздирая плоть когтями.

— Да будет так, — произнёс Белый Волк, слова прозвучали тихо, но в них ощущалась неотвратимость ледника, обрушивающегося в море.

Уцелевшее ухо Сильверфанга судорожно дернулось — не от вызова, а от невольного ужаса, — пока вокруг него свирепела метель, теперь это были не снежинки, а ледяные осколки, рождавшиеся из самого его дыхания и кристаллизовавшиеся в горле, превращая хрипы в свист ветра среди голых ветвей.

—...Пусть земля забудет тебя, — снова прокаркал ворон, опускаясь на спину волчицы Лоак, его когти скребли по вздыбленной шерсти, не впиваясь до конца, словно сама птица пребывала где-то на полпути между этим миром и иным. Морда Сильверфанга исказилась в последнем оскале, но звука не последовало — лишь иней, кристаллизующийся в горле, подобно замерзающему берёзовому соку, его янтарные глаза встретились со взглядом Алу; в них читалось нечто большее, чем ненависть. Узнавание. Тот самый взгляд, каким тонущий волк смотрит на берег.

— ...Пусть ты исчезнешь из мироздания, — вторили Росомахи, уже не скрывая торжества, их силуэты мерцали на периферии зрения: то лапы, то тени, то лишь остаточные следы когтей, рассекающих воздух. Одна из них рванулась вперед и вонзила астральные клыки в бок Сильверфанга — не чтобы рвать плоть, а чтобы испить тьму, скапливающуюся под его кожей. Вожака сотрясла судорога; рёбра с треском выгнулись наружу, словно туша, растерзанная падальщиками.

— Пусть душа твоя вечно страдает, — пророкотал Олень, в его голосе не было жестокости — лишь усталость, подобная шуму реки, точащей камень. Рога коснулись тяжело вздымающейся груди Сильверфанга; там, где они соприкасались, шерсть чернела и съеживалась, обнажая мышцы, которые корчились, словно кишащие червями, его крик вырвался наружу паром, рассеявшимся, прежде чем успел обрести форму.

— Пусть от тебя не останется и следа, — угрюмо проворчал Медведь, слова доносились буд-то из-под снега, сотрясая сосны и сбивая с них лёд.

Сначала подкосились задние лапы Сильверфанга: кости внутри них стали хрупкими, как старый хворост. Когти отломились у самого основания и застучали по мёрзлой земле, словно выпавшие зубы. Амулет на шее зверя треснул — в последнем, слабом протесте, — а затем рассыпался в прах, который тут же унёс ветер.

— Да будет так, — произнёс Белый Волк. Метель мгновенно стихла; снежинки застыли в воздухе вокруг распадающегося тела Сильверфанга. Последней исчезла морда: янтарные глаза, широко раскрытые в ужасе осознания, и губы, обнажившие почерневшие дёсны в последнем оскале, который растворился в ледяной дымке, а затем — пустота. Не осталось даже тени на том месте, где он лежал.

Алу выдохнула. Эта пустота потрясла ее сильнее, чем само насилие. Ни прощального воя, ни едкого смрада скверны — лишь нетронутый снег там, где только что был монстр. Ее когти непроизвольно впились в землю, реагируя на внезапную тишину.

— Дело сделано. — прокаркал ворон, перелетая на ветку соседнего дерева, его когти не оставили следов на покрытой инеем древесине — словно птица уже наполовину вернулась в мир духов. Алу наблюдала, как ворон склонил голову — влево, затем вправо, — прежде чем устремить блестящий глаз на израненное тело Бака. Старый волк лежал неподвижно; лишь его бока едва заметно вздымались и опадали, а шерсть слиплась от крови, которая уже не текла. Клюв ворона дважды щелкнул — звук напомнил стук костей, — и волчица ощутила тяжесть его взгляда, словно нож, вонзившийся между лопаток.

— Помощь оказана, — отозвались россомахи, возвращаясь в мир духов, их смех растворился в ветре, оставив после себя лишь запах влажной земли и железа. Стоявшая рядом с Алу разрисованная ритуальными рисунками волчица Лоак вздрогнула; её бок, отмеченный свежим узором, дернулся в том месте, где коснулись оленьи рога. Охристые рисунки слабо пульсировали, словно откликаясь на невидимый поток. Алу прижалась мордой к снегу, позволяя холоду вернуть ей чувство реальности. Приближалась расплата. Она ощутила её привкус в глубине горла — медь и сосновая смола, густые, как кровь.

— Предательство наказано, — произнес Олень, растворяясь в лесу, его рога мерцали, словно осколки льда, прежде чем исчезнуть среди сосен, оставив после себя лишь слабый аромат бересты и воспоминание о голосе — не жестоком, но неумолимом, как зима.

Когти Алу вонзились в снег там, где только что лежал Сильверфанг. Место казалось слишком чистым, слишком пустым — словно сама земля отвергла его. Ни крови, ни шерсти, даже следа от его тела не осталось. Лишь пепел расколовшегося амулета кружился в причудливом танце, прежде чем осесть: сперва чёрный, затем серый, а после — и вовсе исчезнувший.

Альфа скребла когтями в снег; дыхание перехватило, когда присутствие Россмахи начало таять, подобно морскому приливу, отступающему от обагренного кровью песка. Стоявшая рядом Лоак покачнулась; её бок, отмеченный свежим знаком, подергивался от остаточной энергии.

— Осталось лишь заплатить цену, — прорычал медведь, и голос его уже растворялся в рокоте далекого грома. Его массивная фигура словно размылась по краям: шерсть перетекала в тени, пока он поворачивался к густой чаще. На снегу, где он стоял, не осталось следов лап — лишь вмятина, которая с тихим вздохом опала внутрь, словно сама земля испустила дух.

— Таков уж порядок вещей, — заключил Белый Волк, его голос был не столько звуком, сколько движением воздуха — шелестом снега, ложащегося на свежую могилу. Уши Алу инстинктивно прижались к голове. Эти слова легли ей на кости тяжестью речных камней — неотвратимые и властные, словно голод.

Бак слабо кашлянул, всё ещё пригвождённый к земле когтями ворона; его окровавленная морда подёргивалась. Дыхание Лоак рядом с Алу сбилось; её бок с охристым узором вздрагивал при каждом выдохе. Коснувшиеся её Россмахи не оставили ран — лишь отголоски; Алу видела это по янтарным глазам Лоак: в них отражалась не поляна, а нечто более древнее — нечто, отдававшее вкусом костного мозга и молнии, стоило лишь вдохнуть воздух.

— Цена неизменна, — повторил Белый Волк; его голос таял на ветру, словно туман над оттаивающими реками. Его облик растворялся в мгновение ока: он не просто исчезал, а словно распадался на части — каждая прядь бледной шерсти таяла в снегопаде, пока не осталось ничего, кроме воспоминания о холодном дыхании у самого уха волчицы — Помни об этом, Говорящая с духами.

Когти Алу глубже вонзились в снег. Эти слова сковывали её рёбра, словно лёд, нарастающий на мокром камне — медленно и неотвратимо. Поляна вокруг словно выдохнула. Бак застонал, когда тень ворона отделилась от его загривка; старый волк весь дрожал, лёжа на земле. Узор на шкуре пятнистой волчицы вспыхнул ярким, яростным светом, а затем поблёк, превратившись в неясные охристые пятна под шерстью.

Морда Алу дёрнулась, когда последние струйки призрачной энергии рассеялись — беззвучно, но оставив ощущение пустоты, словно глубоко в груди развязался тугой узел. Стоявшая рядом пятнистая волчица прерывисто выдохнула; её бок, отмеченный новым знаком, всё ещё подёргивался в том месте, где коснулись оленьи рога. Бак застонал и перевернулся на бок, издавая влажный кашель, от которого на снег брызнула алая кровь.

Сильверфанг исчез. Исчез по-настоящему. Уши Алеу дернулись от звука трескающегося льда — но трещали не воды реки, а суставы Бака, когда старый волк с трудом поднимался на ноги, его морда превратилась в сплошное месиво из полузапекшихся ран, однако в глазах по-прежнему горел знакомый упрямый огонь.

— Долго же ты, — прохрипел он, сплевывая сгусток кровавой мокроты на то место, где только что стоял Сильверфэнг. Волчица с охристыми отметинами фыркнула; её бок пошёл волной, когда она стряхивала снег с шерсти. У них за спиной шахта выдохнула — долгим, сотрясающим воздух вздохом, несущим сырость и запах пороховой гари. Шерсть на загривке Алу встала дыбом ещё до того, как она уловила сам запах: железо, пот и едкое зловоние мочи, пропитанной страхом. Люди. И не тот охотник — от этого смрада веяло кислым мускусным духом гарнизонных солдат, слишком долго просидевших под землей. Запах ударил волков в носы, словно горящий бикфордов шнур: порох, немытые тела и металлический дух еще не высохшей крови.

Она резко развернулась, прижав уши; из глубины шахты донесся низкий стон деревянных балок. Взгляд выхватил какое-то движение — слишком уж осмысленное для крыс. Низкий рык Бака прокатился по поляне, словно гром перед бурей; его изувеченная морда оскалилась, обнажив зубы, всё ещё испачканные в чёрной крови Сильверфанга.

— Тихо, — прошептала пятнистая волчица; её бок, отмеченный охристыми узорами, коснулся плеча Алу. От этого прикосновения по шерсти Алу пробежала дрожь — не от тепла, а от того, что в месте соприкосновения исчез холод — Это гарнизонные разведчики. Они всё видели.И они идут сюда. — её янтарные глаза устпвились на опушкк леса, где шевелились тени — на этот раз не призрачные волки, а живые люди, судорожно сжимавшие винтовки.

— Что это сейчас было? Должно быть, колдовство, — пробормотал один из разведчиков, лихорадочно крестясь, винтовка у него на плече дрожала, а ствол подёргивался, словно нос испуганного зайца. Снег вокруг его сапог превратился в грязную кашу от жара его страха — темное пятно, расползающееся по чистоте нетронутых сугробов.

— Какая интересная волчица, — произнес второй, целясь в Алу, голос его звучал вязко и сально, словно растопленный жир, стекающий сквозь зубы — Комендант отдал бы за нее целое состояние. — щелчок снимаемого с предохранителя оружия прозвучал неприлично громко в наступившей тишине.

Рычание зародилось глубоко в груди Алу, отдаваясь вибрацией в рёбрах, подобно тревожному гулу потревоженного осиного гнезда. Она скосила взгляд в сторону: Бак, всё еще нетвердо стоящий на ногах; пятнистая волчица, чьи узоры слабо пульсировали, словно впитывая напряжение, висевшее в воздухе. Позади них зиял зев шахтного ствола, выдыхая кислый дух запертых людей и сырого камня

Первый разведчик шагнул вперед, шаркая ногами; его сапоги хрустели по снегу, покрытому ледяной коркой.

— Гляньте на её глаза — жёлтые, как бухгалтерская книга сборщика податей. Дьявольское дело, не иначе. — он сжал потемневший медальон на шее, нервно потирая большим пальцем выпуклое изображение давно почившего святого.

— Жёлтые? Помню я эту волчицу. Сам ее клеймил, когда старый хрыч-лекарь отказался... правда тогда она была голубоглазой, но да ладно. — усмехнулся третий разведчик, наводя винтовку на ощетинившегося Лоак. От его дыхания на железной мушке оседал пар.

Взгляд Алу скользнул в сторону — не на винтовки, а вдоль осыпающегося края утеса, где ветер намел опасные, готовые обрушиться сугробы. Прыгнуть? Падение убьет их. Наверное. Но позади снова дохнула шахта, завибрировав от характерного скрипа перегруженных деревянных креплений.

— Значит так, волки, — снова заговорил второй разведчик, чуть поправляя прицел, ствол его винтовки поблескивал тонким слоем масла в тусклом свете. — Сидите смирно и даёте себя связать, и тогда... останетесь живы. — в его ухмылке показались зубы, потемневшие у десен, когти Алу впились в плотный снег.

Сердце разведчика громко колотилось в горле — быстрый, тяжелый ритм, от которого у нее раздувались ноздри. Она чувствовала запах застарелой водки, проступавшей с потом, и прогорклого жира, покрывавшего его палец на спусковом крючке. Дыхание Бака рядом с ней сбилось — послышался влажный звук, словно из пробитого бурдюка с водой.

Сапог третьего разведчика шаркнул по льду, когда тот шагнул в сторону, а прицел его винтовки скользнул вдоль спины Алу. От его пульса исходил запах горелой меди — страх, маскирующийся под агрессию. Волчица медленно выдохнула, позволив пару от дыхания затуманить воздух между ними. Охристые рисунки на шкуре волчицы вспыхнули — ярко, словно искра от удара кремня о сталь.

— Последний шанс, сдавайтесь! — солгал старший разведчик; его пальцы так сильно сжали медальон, что костяшки побелели.

— Не ведись на это, Альфа, — глухо прорычала Лоак; шерсть на её загривке встала дыбом, словно острые пики, а сама она замерла на полушаге. Снег под её лапами больше не хрустел — он словно затаил дыхание. — Они прострелят тебе череп, стоит тебе хоть шелохнуться. — её янтарные глаза метнулись к шахтному стволу, где тени сгустились настолько, что человеческий взгляд не мог их пронзить. — Потяни время. Я кое-что попробую.

Алу почувствовала ложь в словах Лоак ещё до того, как уловила едва заметный сбой в дыхании подруги. Лоак вовсе не собиралась выигрывать время. Рисунки на шкуре волчицы пульсировали — словно безмолвный отсчет, — пока ее мышцы напрягались под покрытой шрамами шерстью. Ноздри Алу раздулись. Медь. Соль. Запах волка, готового достойно встретить смерть.

Ухо Бака дёрнулось, уловив шепот заклинания Лоак — это были не просто слова, а нечто более древнее; слоги трещали, словно лед под ногами. Воздух между лап Лоак слегка задрожал, искажая падающие сквозь него снежинки, Бак узнал это напряжение — тот же заряд появлялся в воздухе перед тем, как молния срывается с облаков.

—Дура, — проворчал старый волк, но уцелевшее ухо продолжало чутко ловить звуки того, что творила разрисованная Лоак. Его задняя лапа дрожала: пуля лишь задела сухожилие — не настолько, чтобы искалечить, но достаточно, чтобы напомнить: ему уже не двадцать зим от роду. Дыхание стоявшей рядом волчицы сбилось; охристые узоры на её шкуре вспыхнули, когда заклинание Лоак начало действовать.

Мольба Лоак прорезала ледяной воздух, словно клинок — негромкая, но острая, как лезвие, способное пустить кровь.

— Великий Ворон и Олень. Помогите нам в последний раз. — её янтарные глаза не отрывались от приближающихся солдат, в чьих руках змеями извивались свернутые веревки, узоры узопу на её боку вспыхнули багрянцем, а затем погасли так же внезапно, как задутая кем-то свеча. Камень у неё на шее почернел, став подобным обсидиану.

Предводитель разведчиков рассмеялся — хрипло, с влажным клекотом в горле.

— Молишься, сука? — он шагнул ближе, сминая сапогом снег и покачивая веревкой.

И тут между ними опустился ворон.

Он не просто спустился — он явился, вонзив когти в тень разведчика так, словно тьма была твердой землей. Смешок мужчины оборвался влажным бульканьем. Его медальон разлетелся вдребезги.

— Плата принята, Молодая ветвь. — прокаркал ворон, и глаза уже вскинувшего винтовку разведчика закатились, а он оцепенел захрипев от ужаса. Алу почувствовала запах ещё до того, как увидела происходящее: вонь горелого сахара и гниющего мяса. Тень разведчика *скрючилась* и начала отделяться от его тела, словно мокрый пергамент. Хуже всего были его крики — уже не человеческие, а визг зайца, попавшего в силок. Плоть там, где раньше была тень, обмякла и опала внутрь, словно сдувшийся бурдюк.

— Ты прав Ворон. Оскверненные души понесут кару, — спокойно произнёс Олень, встав между Алу и дрожащим дулом охотничьего ружья, его рога раскинулись невероятно широко, дробя слабый солнечный свет на радужные осколки, рассыпавшиеся по снегу. Палец командира отряда судорожно дёрнулся на спусковом крючке — не от страха, а потому, что кости его руки запели в унисон с присутствием духа, его крик вырвался облаком пара, кристаллизуясь в воздухе, прежде чем успел оформиться до конца.

— Они ответят. — кивнул Ворон.

Алу видела, как тень разведчика отделяется от его тела, словно сползающая вторая кожа, — она не бежала прочь, а откликалась на незримый зов. Кожа человека опала внутрь, а мундир вздрогнул и упал там, где стоял мгновение назад, пустой, от разведчика осталось лишь ружье; приклад его почернел в том месте, откуда вырвалась тень. Остальные разведчики попятились, хрустя сапогами по подтаявшему снегу и превращая его в грязную кашу.

Когти ворона сомкнулись на пустом мундире; обсидиановые когти вонзились в кожу, от которой всё ещё исходил пар, хранящий тепло украденного тела. Уши волков невольно прижались к голове — не из-за увиденного ужаса, а из-за последовавшей тишины. Ни предсмертного хрипа, ни последнего проклятия — лишь пустота на том месте, где только что был человек.

Оставшиеся разведчики в панике бросились бежать, побросав ружья, самого молодого из них вырвало; брызги попали на начищенные сапоги командира. Старший даже не вздрогнул, его взгляд был прикован к Алу с выражением, выходящим за рамки страха, — это было узнавание, то самое, что предшествует самоубийственной атаке.

—А ну стоять! — Росомахи соткались прямо из воздуха, выдыхаемого разведчиками; их облезлая шерсть колыхалась, словно болотный газ над гниющими костями. Трое — или четверо, от попытки сосчитать рябило в глазах — преградили путь бегущим людям; их челюсти были распахнуты так широко, что могли бы проглотить человека целиком.

— Нас не звали, — пропела самая крупная тварь, чью морду покрывали полосы призрачной слюны, шипевшей при падении на снег, — но мы тоже хотим отведать грешных душ. — колени молодого разведчика ударились о мёрзлую землю с влажным хрустом. Медальон подпрыгивал на тяжело вздымающейся груди; лик святого Петра был перепачкан соплями и слезами.

— Н-не надо. П-пожалуйста, — заскулил он, вцепившись пальцами в свалявшуюся шерсть на груди Росомахи, словно утопающий, хватающийся за водоросли, грудь духа сотрясалась от смеха — каждый смешок отдавался хрипом, от которого дрожали кости и веяло запахом разверстых могил.

— Вот как однодневка? Ты просишь пощады? Как это... противно. — морда главной Росомахи скривилась от отвращения, пока она подступала к стоящему на коленях разведчику, её дыхание затуманило воздух между ними, принеся запах сырой земли и запекшейся крови — Скажи мне аот что. Скольких ты убил? Людей и зверей — зачастую ни в чем не повинных. — её когти шевелились, вонзаясь в снег с таким звуком, словно рвался пергамент — Разве они не просили пощады? А ты лишь смеялся над ними. Скажи, с чего я должна пощадить тебя?

Медальон на груди разведчика дрожал, а цепь звенела, вторя предсмертным хрипам умирающего. Росомаха подалась вперед, и её астральная шерсть встала дыбом.

—Молись своему богу... хотя он тебе не поможет, убийца. — прорычала она, сверкнув алыми глазами, готовясь к броску.

Губы молодого разведчика беззвучно зашевелились; пальцы вцепились в шерсть на груди Росомахи, он вёл себя словно ребёнок, хватающийся за шкуру матери, на его штанах расплывалось мокрое пятно, едва заметно дымящееся на холоде. Уши Алу дёрнулись, уловив зловоние — смесь пота страха и испражнений, густая, как гарнизонная похлебка.

Росомаха чихнула, тряхнув головой, словно пытаясь стряхнуть эту вонь.

—Жалкое зрелище, — пробормотала она; её грудь продолжала сотрясаться от смеха, пахнущего разрытыми могилами. — Твоя душа отдает гнилым мясом и дешевой водкой.

— Водка? Что это? — спросил ворон, паря над одним из трёх оставшихся охотников, голова птицы склонилась под неестественным углом, чёрный клюв приоткрылся ровно настолько, чтобы слова могли выскользнуть наружу, словно вор через приоткрытое окно. Дыхание охотника перехватило — зрачки расширились так, что белков почти не стало видно, — а тень ворона неестественно удлинилась на снегу: размах крыльев увеличился вдвое, а затем и втрое. Росомаха кивнула, и её свалявшаяся шерсть пошла волнами. Когти скребли мерзлую землю, оставляя борозды, из которых струился тонкий дымок.

— Да. Пробовать её, даже будучи в отличной физической форме, — гиблое дело: ты просто рухнешь. — её губы обнажили пожелтевшие зубы исказившись в гримасе, мало похожей на улыбку. Охотник тихонько заскулил; его пальцы дернулись в сторону винтовки, брошенной в грязную снежную кашу.

Алу видела, как отражение Росомахи искажается в полных ужаса глазах охотника: морда вытягивается, рёбра выпирают из-под истончившейся плоти, превращая её облик в подобие не духа, а изможденного голодом волка. От этого сравнения у волчице шерсть на загривке встала дыбом. Где-то позади нее Бак резко выдохнул ноздрями.

— Но мы отвлеклись, — голос Росомахи упал до рычания, отчего на соседних ветвях сосны затрепетали снежинки. Она подалась вперёд, и её горячее дыхание опалило заплаканное лицо охотника, его губы шевелились в безмолвной молитве, но слова замерли, когда когти Росомахи вонзились ему в горло — Убийцам — никакой пощады. — расправа была мгновенной — один свирепый удар когтями, — но тело охотника успело ещё несколько раз содрогнуться, прежде чем рухнуть наземь; конечности его дергались, словно пытаясь имитировать жизнь. Рога Оленя пульсировали жутким свечением, отбрасывая длинные тени, которые извивались на снегу, словно живые существа. Один из охотников схватился за горло; его пальцы судорожно скребли кожу, начавшую лопаться по невидимым швам. Другой прижался лбом к промерзшей земле; его шепот превращался в пар, который застывал в воздухе крошечными кристаллами, повисшими подобно алмазам с изъяном.

— Милосердие — это река, пересохшая давным-давно. Вы люди ничему не учитесь. — пробормотал Олень, в его голосе не было злобы, лишь окончательность — словно в последнем крике гагары перед тем, как зима сковывает озера тишиной. Руки стоящего на коленях охотника чернели там, где касались снега; плоть усыхала, словно кости внутри превращались в уголь, крик превратился в беззвучный хрип и оборвался, когда челюсть с влажным щелчком вывернулась из суставов: невидимая сила растягивала её, пока сочленения не лопнули.

Когти Алу непроизвольно сжались. Это была не просто ярость — сама земля отторгала чужаков, словно организм, избавляющийся от яда. Второй охотник отпрянул; его сапоги оставляли неглубокие борозды там, где снег мгновенно таял под ногами. От формы поднимался пар, обжигая кожу волдырями, а шерстяные волокна вплавлялись в пузырящуюся плоть. Он не кричал: его голосовые связки уже спеклись в сжимающемся горле.

Бак, прихрамывая, шагнул вперед; его разорванная морда сморщилась от запаха жареного мяса и паленой шерсти.

— Никогда не видел, чтобы земля брала свое столь... буквально, — пробормотал он, Ворон склонил голову набок; в его блестящем глазу, словно в миниатюре, искаженно отражались умирающие охотники.

Тишина опустилась, словно свежий снег — тяжёлая, глухая, стирающая все следы недавнего насилия. Остался лишь Олень; его рога отбрасывали зазубренные тени на вздымающийся бок Лоак, которая дрожала, не в силах оправиться от пережитого. На её морде виднелись капли крови: она прокусила язык, пока произносила заклинание.

— Ты говорила, что готова отдать нам всё, чего мы не попросили. — голос Оленя стал тише, исчез прежний гармонический резонанс — остался лишь шелест ветра в голых ветвях.

Он опустил голову так низко, что его ноздри коснулись разорванного уха Лоак — Не говори так больше. Цена может быть неподъёмной. Лишь из-за неопытности мы простим тебя... — повисла пауза, тяжёлая, словно камень, упавший в стоячую воду — В последний раз. Больше не бросайся такими словами. Пришло время платить. Ты знаешь цену. — голос Оленя слегка смягчился, а взгляд оставался спокойным.

Морда Лоак дёрнулась; она быстро облизнула кровь, сочившуюся из прокушенного языка. Охристые ресунки на её боках на мгновение вспыхнули — словно затухающее сердцебиение, — а затем поблекли, приобретя цвет старых синяков.

— Знаю, — прохрипела она; эти слова дались ей нелегко, Алу видела, как поникли плечи подруги, как гордый изгиб её спины сломался, подобно ветке под тяжестью снега.

Олень выдохнул через ноздри, и от его дыхания снег между ними закружился крошечными вихрями.

— Тогда вставай. — это не было приказом, скорее предложением.

Ноги Лоак дрожали, когда она поднималась; когти скребли по льду, которого здесь не было ещё мгновение назад. Олень склонил голову, и один из отростков его рогов коснулся рваной раны на боку — там, где зубы зубы прндателя Сильверфанга прорвали и шерсть, и плоть. Рана затянулась со звуком, напоминающим треск стебля грушанки под лапой, оставив после себя лишь серебристый шрам в форме полумесяца.

Шрам на теле Лоак ярко вспыхнул — словно отголосок боли, — а затем исчез в отросшей шерсти, подобно инею на камне. Алу медленно шагнула вперёд; её плечо коснулось дрожащего бока разрисованой волчицы. От этого прикосновения по телу пробежала дрожь — словно от укуса замёрзшего металла. Бак, прихрамывая, подошел ближе; его когти скребли по льду, а дыхание было тяжелым и прерывистым — сказывались усталость и нечто более мрачное: узнавание. Он уже видел подобное прежде. Олень повернул к Алу свою массивную голову, его левый рог странно поблескивал в том месте, где обломился во время битвы: край излома то становился твердым, то превращался в дым.

—Говорящая с духами, — произнес он, и эти слова вонзились волчице вгрудь, словно меткая стрела. — Теперь ты несешь эту цену. — слово «цена» повисло между ними, словно крюк, впившийся в нежную плоть.

Дыхание Алу вырывалось короткими, рваными облачками пара. Она уже ощущала этот вкус — густой привкус меди и сосновой смолы на языке, напоминающий вкус снега перед бурей. Рога Оленя скрипнули, когда он склонил голову, изучая ее взглядом, в котором не было осуждения — лишь неотвратимость речного потока, точащего камень. Бак с влажным хрипом кашлянул, нарушая тишину.

— Дай угадаю: очередная героическая жертва какого-нибудь идиота? — его голос звучал хрипло, словно пила, грызущая сырую древесину, но уцелевшее ухо было настороженно обращено к Лоак — он следил за тем, как вздымаются ее ребра при каждом болезненном вдохе.

Отмеченный недавно бок расписной волчицы дёрнулся; охристые узоры под шерстью слабо пульсировали, словно угли, зарытые в золу.

Ноздри Оленя раздулись, когда Бак заговорил; его выдох превращался в морозном воздухе в медленные, тяжелые клубы пара.

— Не жертва, — поправил он, и его рога отбросили зазубренные тени на окровавленную морду Бака. — Равновесие. — это слово прозвучало весомо, словно рухнувшее дерево.

Когти Алу впились в плотный снег — не в знак протеста, а в знак узнавания. Она знала, что этот миг настанет, с того самого момента, как ее лапы впервые ступили в пространство между мирами. Смех Бака перешёл в хрип; в нем было больше крови, чем веселья.

— По мне так это одно и то же, черт возьми. — в этот момент задняя нога Бака подкосилась: старая рана наконец взяла верх даже над его упрямством. С глухим стоном он повалился на бок в снег, тяжело дыша. Первой к нему бросилась Лоак; её бок, отмеченный охристым узором, прижался к его дрожащим плечам. От этого прикосновения на его шерсти остались мазки тусклого золота — туда перешли отмеченные духом знаки; они не исцеляли, но связывали их воедино.

Дыхание Оленя коснулось шерсти Алу, принеся с собой запах растертого можжевельника и нечто более глубокое — мускусный дух взрыхленной земли, где столетиями в покое перегнивали корни.

— Равновесие, — повторил он, и на этот раз слово не было произнесено вслух, а словно впечаталось прямо в углубление под рёбрами Алу. Зрение её внезапно раздвоилось — снежинки застыли в воздухе и в то же время продолжали падать, — когда на границе восприятия мелькнул истинный облик духа: вовсе не олень, а нечто огромное, увенчанное рогами, простирающееся между деревьями, словно сама зима, обретшая плоть.

Бак снова закашлялся; теперь звук был влажным, хриплым. Узоры на теле Оленя тускнели в местах соприкосновения с Баком: охра словно растворялась в его шерсти, подобно краске в воде. Волчица узнала этот рисунок — это было не исцеление, а разделение бремени. Её когти невольно сжались.

— Теперь вы связаны с духами, — спокойно произнес Олень, направляясь к деревьям, следы его копыт не продавливали снег — напротив, там, где ступал зверь, распускались крошечные побеги грушанки. — Впредь старайся избегать подобных ситуаций. Цена может оказаться непомерной. — последний слог повис в воздухе, словно кристаллизуясь в пространстве между ними. Алу ощутила этот привкус — не слова, а воспоминание о первой охоте и ярком, цвета меди, вкусе крови на зубах.

— Особенно ты, Алу. — Олень склонил голову, и его рога отбросили тень, не соответствующую тусклому солнечному свету. Тень легла на лапы волчицы — это был не силуэт оленя, а нечто более древнее, с неестественным множеством суставов. — Ты слишком близка к миру духов. В следующий раз всё может закончиться для тебя навсегда. — пауза, наполненная лишь хриплым дыханием Бака и далеким треском льда. — Помни об этом.

А затем он исчез — не просто растворился в воздухе, а словно растворился, сливаясь с лесом; с каждым шагом он таял всё больше, пока Алу не осталась стоять посреди пустой поляны, растерянно моргая. Остался лишь запах: раздавленный можжевельник и что-то более теплое, напоминающее кору, прогретую солнцем после долгой зимы.

Волчица резко выдохнула носом. Воздух теперь пах иначе — острее; казалось, её ноздри способны различить каждую отдельную снежинку. Позади неё застонал Бак; его когти скребли по льду, которого еще мгновение назад здесь не было.

— Они ушли. Что дальше, Алу? — голос Бака расколол хрупкую тишину, словно камень, пробивший лёд, и плечи Алу невольно дёрнулись, его слова повисли между ними — не просто вопрос, а клинок, балансирующий на самом острие. Когти Алу сжались, впиваясь в снег, который больше не казался холодным под её подушечками лап.

— Сопротивляться, — ответила она тише, чем шумел ветер в голых ветвях. Дрожь пробежала по ее позвоночнику, словно капля талой воды. — Вредить врагу, где только можно, и ждать отряд из Теллера — они прибудут со снегопадом к завтрашнему дню.

Уцелевшее ухо Бака дёрнулось при упоминании города Теллер. Морда его скривилась, обнажив зубы, всё ещё испачканные кровью гарнизонных солдат.

— И передать письмо хирургу. Я это сделаю. — его попытка пошутить провалилась: слова упали к их лапам, словно мёртвая птица. Лоак тихо хмыкнула — этот сухой, дребезжащий звук стряхнул с ее морды засохшие капли крови. Она повела плечами, словно пытаясь сбросить усталость или, быть может, остаточную тяжесть чужой силы, её охристые отметины тускло пульсировали, а затем перешли в ровное, приглушенное свечение, напоминающее жар тлеющих углей.

— Нет. — отказ Алу прозвучал слишком поспешно; её дыхание вырывалось короткими облачками пара, она смотрела, как этот пар рассеивается в воздухе между ними — каждый выдох словно призрак тепла в сгущающемся холоде — На том пути сейчас полно разведчиков из шахт. Тебя бы...

— ...сразу узнали? — перебила Лоак, облизывая свежий порез на её передней лапе, из раны вяло сочилась кровь — слишком тёмная на фоне её светлой шерсти.

— Я не собиралась прогуливаться через главные ворота, альфа. — её янтарные глаза метнулись к шахтному стволу, где тени сгустились, словно запекающаяся кровь — Это опасно, Бак. Пожтому я пойду одна. — голос расписанной ритуальными узорами волчицы предательски дрогнул при мысли о том, что ждёт её в случае поимки: клейма, ремни намордника, то, как руки гарнизонных стражников слишком долго задерживались на теле, проверяя путы. Бак резко мотнул головой, разбрасывая капли талого снега с клочковатой шерсти на ушах.

— Я не оставлю тебя одну. Тебя убьют. — в рычании Бака послышались обвинительные нотки — словно само её предложение было предательством. Передние лапы глубоко ушли в снежный наст, когти скребли по льду, застывшему в форме исчезнувших следов оленьих копыт. Лоак медленно покачала головой; в её глазах разгорался решительный блеск, подобный последнему угольку в угасающем костре.

— И всё же я попробую, — прорычала Лоак, зажав в зубах письмо — полузабытое, валявшееся в снегу. —пергамент хрустел на клыках, чернила расплывались там, где слюна касалась восковой печати магистрата Теллера.

Прежде чем Алу успела сомкнуть челюсти на её загривке, Лоак уже сорвалась с места; её тело с рисунками цвета охры слилось в размытое пятно на белом фоне. Снег вздымался позади неё, словно хвост улетающей кометы.

— Лоак, стой! — крик Алу прорезал холодный воздух, спугнув стаю ворон с верхушек сосен. Эхо вернулось к ней искаженным и тонким звуком — словно сам лес насмехался над её отчаянием. Лоак не замедлила бег. Не оглянулась. Её силуэт уменьшался среди черных стволов берез, пока не растворился в сгущающихся сумерках.

— И что теперь? Она может застрять там надолго, если не навсегда — как Кида. — голос Бака предательски дрогнул, а в глазах мелькнула полузабытая боль. Снег под его лапами потемнел: талая вода смешивалась со старой кровью, всё ещё покрывавшей его когти. Алу смотрела, как расползается пятно — багровый, изломанный след Росомахи, — прежде чем ответить.

— Мы ничего не можем сделать, — произнесла она, чувствуя во рту привкус пепла, её когти впивались в плотный снег, оставляя серповидные углубления там, где тепло уже начинало протапливать наст.

Где-то на севере Лоак бежала навстречу гарнизонным разведчикам, сжимая в зубах лишь печать магистрата Теллера. От этой мысли у Алу сжалось сердце. Возможно, она только что подписала подруге смертный приговор.

Бак фыркнул, стряхивая иней с морды. — Пойдем к нашим в шахты, — сказал он, ковыляя вперед с нарочитой беспечностью, походка у него была неровной: во время драки открылась старая пулевая рана на задней лапе, оставляя на снегу цепочку темных капель, словно хлебные крошки. — Джуна ждёт. — в его голосе слышалось неверие, но стоило произнести это вслух, как мысль показалась вполне реальной.

Алу не двигалась. Ветер сменил направление, донося слабый запах остывающего следа Лоак — нотки охры и железа, которые становились все менее уловимыми с каждым порывом. Бак замер на полушаге; его уши дернулись, реагируя на ее молчание. Он обернулся, и оставшееся ухо встало под таким углом, что выражало скорее досаду, чем любопытство.

— А еще олень, — внезапно добавил старый волк, облизывая потрескавшиеся губы. Попытка пошутить не удалась: слова упали между ними, словно камень, сброшенный с большой высоты — Что? Я не ел с самого утра. Хочешь бедро или заднюю часть?— он ткнулся мордой ей в плечо — движение вышло скорее резким, чем игривым; это был намеренный способ вырвать её из потока тяжёлых мыслей.

Алу резко выдохнула носом, наблюдая, как её дыхание превращается в облачко пара в воздухе между ними. Запах запекшейся крови Бака смешался со свежим хвойным ароматом, помогая ей обрести равновесие. Она на мгновение прижалась к его плечу, черпая уверенность в исходящем от него надежном тепле, а затем отстранилась.

— Заднюю часть, — наконец произнесла она, выдавив смешок, который не коснулся ее глаз. — Там меньше жил.

— Хороший выбор, — кивнул Бак, и на его морде вновь промелькнуло подобие улыбки, его уши дёрнулись, уловив далекий хруст снега под тяжелыми сапогами гарнизонных солдат — звук был слишком далёким, чтобы представлять угрозу прямо сейчас, но он остался в памяти, словно приторное послевкусие гнилого мяса.

— Пошли, — вздохнула Алу, в свою очередь подтолкнув крупного волка. Её плечо коснулось его иссеченного шрамами бока, делясь теплом там, где шерсть поредела от старых ран. Они двигались как единое целое — не убегая, а растворяясь в лесной чаще с той привычной бесшумностью, какая свойственна существам, знающим цену лишнему звуку. Позади них скала выдохнула порыв воздуха, пропитанный запахом пороха и призрачной скверной; снег уже начал смещаться, скрывая пятна крови в своей бесконечной белой круговерти.

Хромота Бака становилась всё заметнее по мере того, как падал градус. Дыхание стало прерывистым и тяжёлым; каждый выдох был безмолвным признанием боли, о которой он никогда не стал бы говорить вслух. Волчица молча подстроилась под его темп, каждые три шага поворачивая уши назад — не в сторону угасающего запаха, оставленного Лоак, а к более мрачному следу гарнизонной стали и пота, тянувшемуся на север сквозь сосновый бор.

* * *

Тем временем глубоко в недрах шахты, где влажный воздух лип к телу, словно болезненная испарина, Балто очнулся, ощутив во рту вкус собственной крови. Она скапливалась под языком, отдавая металлом и настойчиво напоминая о себе — привычное приветствие после подобных «допросов». Рёбра отозвались болью, когда он перевернулся на бок; кандалы на задней лапе скрежетнули по камню, отполированному когтями многих поколений отчаявшихся узников, но они не учли одного. Старого полуволка так просто не сломать...