Последнее приключение. (гет)

* * *

... 2713 дней с тех пор, как она в последний раз видела солнечный свет. Алу рассмеялась бы над всей нелепостью этого подсчета, если бы её горло не было так иссушено жаждой. Вместо этого она проморгалась, избавляясь от набившейся в глаза пыли, и толкнула Балто в плечо своими связанными лапами:

—Ты там сзади ещё дышишь?

Уши Балто дернулись — единственное его движение за последние несколько часов. Тряпка, повязанная на морде волчицы, приглушала её голос, но старый волк всё равно его расслышал. Его смешок был скорее вибрацией, чем звуком:

— Едва. А ты? — в его голосе скользнула давняя горечь и бессилие, Алу несогласно дёрнула ушами и перенесла вес тела, ощущая под лапами шершавые деревянные планки. Повозка остановилась уже много часов назад, но запах сосновой смолы всё ещё висел в воздухе — резкий и удушливый. Она склонила голову в сторону едва уловимого сквозняка: где-то наверху, сквозь щель в досках тюремного фургона, просачивался шепот внешнего мира. Сырая земля. Талый снег. Свобода. Её когти впились в веревку.

— Они становятся небрежными, — пробормотала она, прислушиваясь — Слишком надолго оставили нас одних.

— Или это ловушка. Как в прошлую нашу попытку. Они не глупы Алу... ну или пытаются создать такое впечатдение. — хмыкнул старый волк несколько раз ударив хвостом по полу. Голос его был хриплым, но глаза светились в темноте. Алу узнала этот взгляд — тот самый, что говорил: он уже сосчитал шаги стражников и засек интервалы между патрулями. Шесть лет и два месяца в этой кромешной дыре не притупили инстинктов старого волка.

Алу выдохнула через нос, тряпка на её морде затрепетала.

— Это может быть ловушка. — выдохнула она сквозь ткань кляпа, перевернувшись на спину. Люди обычно не проявляли такой беспечности. Но сквозняк, пробивавшийся сквозь щель, пах лишь оттаявшей землёй — и ничем иным. Ни запаха промасленной кожи, ни стали, ни пота. Лишь мир, ждущий там, за этими расколотыми стенами. Полежав на спине и ещё раз прислушавшись молодая волчица снова перекатилась, на этот раз на бок, не обращая внимания на острую боль в рёбрах — там, куда неделю назад пришлись удары ногами при очередной неудачной попытки побега. Верёвки, стягивавшие её лапы, истрепались — не настолько, чтобы порваться, но достаточно, чтобы волокна жалобно скрипели, стоило ей вывернуть запястья особым образом. Балто молча наблюдал за ней. Он научил её этому трюку много лет назад — ещё в те времена, когда они делили одну клетку, а не повозку.

— Верёвка крепка лишь настолько, насколько крепка рука, её завязавшая? Стражник, который связывал тебя сегодня вечером, смеялся, отвлечённый своей фляжкой... с чем-то, сильно воняющем спиртом.Узлы завязаны небрежно. У тебя получится, я в тебя верю дочь. — кивнул Балто, поощряя очередную попытку дочери освободиться от пут, в его глазах зажёгся угасший было огонёк надежды.

— Как тогда? — хмыкнула в кляп Алу, приступив к освобождению. Повозивший несколько минут ей удалось зацепить когтями истерзанный край веревки. Медленный, размеренный поворот связанных лап и волокна порвались с едва слышным шепотом. Звук заглушил скрип деревянной рамы телеги, которая все глубже погружалась в грязь снаружи. Балто затаил дыхание, наблюдая за происходящим, его уши ловили малейший постороний звук, пока было тихо.

—Почти готово. Ещё немного усилий. Есть.— напряжённо прошептала волчица, хотя тряпка все еще заглушала ее голос, когда она приложила ещё немного усилий и была вознаграждена. Веревка дорвалась со звуком, похожим на треск ломающейся под ногой ветки. Разрезанная верёвка соскользнула с её лап, словно мертвая змея. Она растопырила когти, ощущая, как кровь вновь приливает к затекшим суставам. Балто не шелохнулся, но его ноздри раздулись — он уловил в спертом воздухе запах её торжества. Она потянулась к тряпичной повязке на своей морде; когти зацепились за узел, пропитанный застарелой слюной. Один резкий рывок — и повязка слетела; внезапный наплыв ароматов сосновой смолы и сырой земли заставил Алу чихнуть.

— Тише, — беззвучно прошептал Балто — Не хотелось бы, чтобы эта попытка сорвалась не успев начаться. — Его уши повернулись к передней части повозки, где обычно слышался голос возницы. Ни смеха, ни звона фляги — лишь отдаленный гомон голосов у костра, разведенного шагах в двадцати от них.

—Прости пап. — повинилась Алу вытерев испачканную слюнями морду о собственное плечо и подползла к связанным лапам Балто. Её когти без колебаний нащупали истертое место на веревках, которыми он был опутан.

— Сейчас я тебя освобожу. — прошептала волчица и принялась за работу, несколько минут она сосредоточенно пилила верёвки и вот веревки на лапах Балто поддались и разошлись с тихим шорохом как мокрая бумага ; старый волк сразу же размял их — словно человек, спустя десятилетие заточения в цепях заново привыкающий к своим конечностям.

Он перекатился на живот, прижимаясь брюхом к сырым доскам, и, прижав уши к черепу, прислушался. Голоса у костра перешли в пьяное бормотание — нечто среднее между пением баллад и перебранкой. Алу хорошо знала этот звук. Знала тот самый миг, когда эль лишает людей бдительности, а сторожа забывают о своих постах. Пока всё шло слишком хорошо.

— Двое остались бодроствовать. — прошептал Балто ей на ухо. Его нос ткнулся в борт телеги — туда, где за годы странствий расшатался ржавый гвоздь. — Один спереди повозки, другой сзади. Они пьяны, но вооружены. Нужно быть осторожнее. —Алу не стала спрашивать, откуда он это знает. Шесть зим в клетках научили её составлять карту тюрьмы по тому, как затухает эхо.

— В таком случае я буду действовать аккуратнее. — также тихо ответила отцу волчица, вцепившись в давно замеченный ржавый гвоздь, его шершавые края впились ей в лапу. Металл был холодным, покрытым оранжевой коркой, но прочный там, где это было важно. Она выдохнула через нос — один, два раза — отсчитывая ритм смеха охранников снаружи. Три мгновения тишины, затем еще один всплеск невнятного пения. Сейчас самое время совершить задуманное.

Гвоздь заскрежетал по дереву, когда она вставила его в неприметную щель между двумя искривленными досками. Плечо Балто прижалось к ее плечу в знак поддержки, его тепло согревало, защищая от влажного холода телеги. Дерево застонало, а затем поддалось со звуком, отдалённо похожим на вздох умирающего. Тонкая полоска света от огня прорезала отверстие, окрашивая морду Балто полосами золота и тени. Алу замерла, прислушиваясь. Тихо. Манипуляция не замеченна.

Лапа Балто вцепилась в запястье Алу, прежде чем она успела расширить щель еще больше. Его ноздри расширились — не от света огня, а от запаха, проникающего сквозь него: горелого мяса и мокрой шерсти. Уши волчицы дернулись, уловив то, что почуял его нос и услышали уши — скрежет подошвы ботинка, смещающей вес возле задней части телеги и вонь дешёвого алкоголя. Слишком близко. Пьяный охранник больше не пел. Опасно . Лапа Алу предательски дрогнула, гвоздь дрожал между её пальцев. Нужно успокоиться. Голубоглазая волчица сделала глубокий вдох, заставив пульс замедлиться, считая паузы между вдохами, как учил ее Балто в первую зиму плена: *Вдох. Подожди. Выдох. Спокойно.*

Свет костра замерцал, когда кто-то прошел между ним и телегой, отбрасывая искаженную тень на щепки. Алу могла бы по памяти описать этого охранника — изгиб его сгорбленных плеч, то, как ножны кортика стучали по бедру при каждом неровном шаге. Борис. Тот, кто смеялся громче всех и пинал сильнее всех. Она с ним поквитается, но позже, сейчас главное выбраться из плена, а там...

Шаги охранника замерли у заднего колеса телеги. Когти Алу впились в древесину, дыхание стало поверхностным, в нос ударил запах гниющих листьев. Ботинки Бориса снова заскребли по земле, когда он сделал еще один шаг. Хвост Балто коснулся ее бока, безмолвный сигнал. «Подожди». Тень охранника тянулась вдоль всей телеги, его силуэт слегка покачивался. Алу поморщилась от кислого запаха дешевого эля, когда он, прислонившись к задней части телеги, начал фальшиво что-то напевать.

— Что затихли волчки? Не нравиться моё пение, да я... — его тираду прервал мокрый кашель. Его тень отшатнулась прочь от телеги, когда охраника вырвало куда-то в кусты. Уши Балто насторожились, услышав это, а последовавший за звуками глухой удар заставил его хищно скалиться. Откуда-то донесся пьяный храп. Алу не нужно было смотреть на Балто, чтобы понять, что они думают об одном и том же.

— Какой же охранник идиот . — прошипела волчица, вернув гвоздь в щель, поддевая, пока отверстие не расширилось достаточно, чтобы проскользнуть. Холодный ночной воздух хлынул внутрь, неся запах неохраняемого леса за краем костра. Запах свободы.

— Я иду первым. Мало ли что. — тихо, но настойчиво произнёс Балто, проскользнул сквозь щель с тихой точностью тени, скользящей между прутьями. Алу наблюдала, как его уши щёлкнули раз, два, пока он всматривался в темноту, прежде чем повернуться и резко дёрнул мордой к отверстию.

—Быстрее!— поторопил он, выискивая угрозу, волчица выдохнула через нос и последовала за ним, щепки цеплялись за её шерсть, когда она вырывалась из места заключения. Ночной воздух был словно пощёчина после многих лет застоявшегося воздуха от телеги, резкий, с запахом сосны и железным привкусом далёкого талого снега.

— Между прочим я могу за себя постоять. Я давно не маленькая пап. — проворчала она, улёгшись рядом с отцом, тот раздражённо дёрнул ухом, но ничего не ответил. Прошло ещё какое-то время, прежде чем волки выбрались из-под повозки, осторожно посматривая по сторонам.

Алу ступала осторожно, земля была мягче, чем она помнила, прогибаясь под лапами, словно живое существо. Шесть зим в клетках заставили ее забыть, как земля может поддаваться и прогибаться. Пока она придавалась воспоминаниям, Балто уже двигался, прижавшись животом к земле, его силуэт уже сливался с подлеском так же естественно, как вода проникает в трещины камня. Алу двинулась за ним, повторяя его движения, её когти впивались во влажный мох, когда она огибала край освещённого костром участка земли. Храп Бориса то усиливался, то затихал в такт потрескиванию костра, его лицо было наполовину зарыто в собственную рвоту. Другой охранник — Петр, тот, у которого косоглазие, — сидел у костра, прислонившись к бревну, пустая фляга свисала из его безвольных пальцев. Они почти отошли на безопасное расстояние, когда под лапой Алу хрустнула сухая веточка, заставив волков напряжённо замереть. Тихо. Лишь голова Петра безвольно склонилась набок, его приоткрывшийся левый глаз тускло блестнул в свете костра, но у счастью он был слишком пьян, чтобы проснуться, его глаз закрылся, и он захрапел пуще прежнего.

Алу судорожно вздохнула, кажется от волнения она задержала дыхание, хвост Балто уже дернулся один раз — сигнал продолжать движение, и они растворились в лесной полосе. Они были свободны. Теперь надо было разведать обстановку и решить что делать дальше, но пока Балто и Алу об этом не думали, продолжая бежать сквозь лес, петляя, чтобы усложнить погоню, каждый думал о своём, но они были солидарны в одном — у них получилось...

* * *

Лес поглотил их целиком. Сосновые иголки заглушали их шаги; полог леса заслонял луну. Ноздри Алу расширились от внезапного исчезновения человеческого запаха — больше не было железа, мочи и пота от страха. Только смола, гниющие листья и электризующее предвкушение снега. Ей хотелось бежать. Прыгать. Выть, пока не разорвутся легкие. Вместо этого она прижалась плечом к боку Балто и подстроилась под его шаг — медленный, размеренный, настороженно всматриваясь в поисках погони, но... её не было.

Балто внезапно остановился. Воспоминание ударило его, словно пинок под ребра — в один момент они бежали через березовые рощи к северу от небольшой деревеньки с нетипичным для Аляски названием Толмачево, в следующий — его лапы скользили по скользким от льда булыжникам, а вокруг них вспыхнули факелы. Тогда Алу была моложе, быстрее, её светло-серая шерсть сливалась с ночной темнотой, когда она развернулась, чтобы вытащить его из сетки. Они почти добрались. Почти. Он все еще чувствовал железный запах капкана, который зажал ей ногу, и то, как её вскрик разорвал ледяной воздух.

—Пап, ты чего застыл? Нам надо двигаться! — плечо Алу теперь прижалось к его плечу, теплое и крепкое, возвращая его в настоящее. Она больше не говорила — она никогда не говорила о той ночи, но ее когти напрягались во мху, оставляя полумесяцы на влажной земле. Балто тихонько фыркнул от смеха. Даже полуголодная и без когтя, она все еще ходила так, словно земля ей что-то должна.

— А ты не изменилась. — слабо улыбнулся Балто, но его уши продолжали дёргаться — не от ветра, а от полного отсутствия звука позади них. Ни криков. Ни лязга стали. Только скрип ветвей и далекий вой козодоя. Слишком тихо. Он замедлил шаг, раздувая ноздри, проверяя воздушные потоки. Ветер нёс сосновую смолу, мокрый камень, а под всем этим — ничего.

— Всё таки никакой погони. — бодро заявила Алу, легонько толкнув своего отца в плечо, её дыхание было теплым на его ухе. — Видимо они оказались слишком пьяны, чтобы заметить наше отсутствие. — прошептала она успокаиваясь, хотя ее когти оставались выпущенными, впиваясь в мох.

— Это не повод стоять на месте. — покачал головой Балто, вновь сорвавшись с места — Не стоит ждать пока они проспятся.

—Твоя правда. — кивнула в ответ Алу, тоже перейдя на бег. Какое-то время они бежали вперёд, пока не были вынуждены остановиться.

Впереди земля спускалась в овраг, где талая вода проложила себе путь сквозь скалы. Балто замер на краю, его лапы помнили, как лед может выдать бегущего волка. Но внизу текла черная и быстрая вода, ее поверхность лишь изредка нарушали проблески лунного света. Чистый путь к отступлению. Алу не стала ждать его сигнала — она прыгнула, её силуэт выгнулся в воздухе, словно брошенный клинок. Она перекатилась на противоположный берег и, пригнувшись, оказалась под корявой елью, в то время как Балто остался на месте. Его разум протестовал против прыжка, обдумывая более безопасный спуск, но инстинкты оказались острее, разума. Он приземлился на мокрую землю рядом с Алу, ребра болели от удара об дно оврага, но... рёв ручья теперь наполнил их уши, заглушая любые звуки, в то числе и предполагаемой погони. Нос Алу сморщился, когда она принюхалась к воздуху.

—Восток. Нам надо идти на Восток— пробормотала волчица, кивая в сторону более густых сосен, где запах человеческих дорог исчезал. Балто не стал спорить. Восток означал старые территории, места, где волков все еще было больше, чем людей.

— Как скажешь Алу. — не стал спорить Балто, сразу перейдя на бег, Алу закатила глаза и побежала за ним, ступая след в след. Они двигались синхронно, пробираясь сквозь заросли с тихой точностью теней. Походка Алу была неровной — левая передняя нога так и не зажила после ловушки капкана много лет назад, — но волчица компенсировала это необузданной решимостью, её когти цеплялись за покрытые мхом камни. Балто наблюдал за ней искоса, вспоминая щенка, который когда-то споткнулся о собственные лапы, гоняясь за кроликами. Теперь она двигалась, словно клинок, вынутый из ножен: целенаправленно, смертоносно.

Шум ручья уже затих позади них, когда Алу стала пробираться сквозь заросли молодых берез, их белая кора слабо светилась в предрассветной мгле. Её нос дернулся от нового запаха — угля и старой крови — и она замерла на полшага. Балто задел её плечом, также учуяв запах, и прижал уши к голове. Охотничья лёжка. Недавняя. Может быть опасно.

— Как думаешь охотник рядом?— осторожно спросила у своего отца Алу пригнувшись ниже, её больная нога дрожала от напряжения, когда Балто шагнул ближе.

Укрытие сейчас было пусто, его сделаные из упавших веток стенки все ещё были мокрыми от ночной росы, но запах человеческих рук всё ещё витал в раздавленных папоротниках вокруг неё. Хвост Балто дернулся один раз, подтверждая опасность, когда его взгляд проследил за едва заметными отпечатками, ведущими на восток. Следы ботинок. Достаточно свежие, чтобы края ещё не осыпались.

—Нет. Это не охотник — уши Алу прижались, Балто ободряюще лизнул её в нос.

— Ты права. Это не следы охотника. Слишком глубокие, слишком неровные. Что ещё можешь сказать?

— Кто-то недавно здесь бродил, пьяный или раненый. Это не к добру.

— Правильно Алу, ты быстро вспоминаешь уроки природы, только вот запах... — морда Балто нахмурилась в знак согласия, когда он обнюхал очертания следа. Запах был слабым под сосновой смолой и влажной землей, но безошибочным: порох и кисловатый привкус нестиранного белья. Плохой запах.

— Надо уходить. Мы... — лапа Балто надавила на плечо Алу, прежде чем она успела пошевелиться, его ноги настороженно напряглись. Ноздри расширились, когда он снова проверил направление ветра — на восток, где деревья становились гуще. Запах вел туда, да, но теперь в воздухе ощущалось что-то еще: дым как от костра, но более тонкий,точно!Дым из дымохода. Люди. Опасно, но...

— Уж лучше мы пойдём туда, чем в тот проклятый гарнизон. — выразила своё мнение Алу, тоже почуяв запах дыма, не грязный смрад военного форпоста, а тонкий, почти сладковатый дым домашнего очага. Усадьба. Люди.

Уши Балто насторожились, морда наклонилась к запаху, словно стрелка компаса. Волчица узнала этот взгляд. Шесть зим в клетках не притупили его способность определять границы мира по запаху, так же как и не размыли её воспоминания об волчьих охотничьих угодьях. Прошло много времени. Восток теперь означал больше, чем территорию — он означал людей. Не тех людей, что их пленили, по-крайней мере он на это надеялся.

— Мы можем подождать пока ты отдохнёшь. Твоя лапа... — Хвост Балто коснулся бока дочери, но она покачала головой.

—Нет, не здесь. — решительно произнесла она, не желая здесь оставаться.

— Ну, как хочешь. — Балто не стал спорить, снег снова полетел из под его лап, когда он двинуся, стараясь бесшумно ступать по мху. Алу последовала за ним, её больная нога протестовала против неровной земли, но дым из дымохода теперь был манящим зовом, тянущим их к источнику. Следы от ботинок свернули в сторону, скрывшись в зарослях, но дым становился всё гуще — серая нить, вплетающаяся в предрассветную мглу. Алу считала паузы между его вдохами — вдох, задержка, выдох — так, как он научил её много лет назад, когда живые факелы окружали временное логово её стаи . Этот ритм успокаивал её. За дубом лес редел, переходя в поляну, где под соснами притаилась приземистая хижина, соломенная крыша которой провисла под ночным дождём. Ни забора. Ни собак. Только одна свеча, мерцающая в окне, и шипение мокрых поленьев в камине. Дверь хижины была приоткрыта, слегка покачиваясь на петлях и скрипя громче, чем казалось на самом деле.

— Ловушка? — Уши Алу дернулись от звука петель — слишком уж небрежно, слишком заманчиво.

Морда Балто согласно дёрнулась, прижавшись к её плечу, его дыхание было тёплым, когда он вдыхал запахи, доносившиеся из дверного проема: дрожжи, лук, аромат растопленного свиного сала. Кухня, оставленная без присмотра. Слишком идеально, но...

Балто двинулся первым, проскользнув сквозь тени, словно дым, стараясь ступать беззвучно. Алу последовала за ним, её больная нога слегка волочилась по грязи, но запах еды заглушал боль. Внутри хижины было темно, освещение было только в виде тлеющих углей в очаге и единственной мерцающей свечи. Над огнём висел котелок, его содержимое тихо кипело. Желудок Алу сжался. Шесть лет каши и гнилого мяса не могли сравниться с этим — с настоящей едой.

Крышка котелка загремела, из него вырвался пар и новая волна запаха и его толстые, мясистые щупальца, извивающиеся к стропилам схватили волчицу за нос, да так, что у Алу слюнки потекли.Так вкусно пахло, что она была готова расплакаться от одного только запаха. Балто уже был у очага, его нос дёргался, когда он оценивал содержимое железного котелка. Рядом на крюке висел половник, чаша которого потемнела от многолетнего использования. Алу наблюдала, как Балто когтем зацепил его и поднял крышку, открыв рагу, настолько насыщенное, что запах ударил как физический удар: куски оленины, дикая морковь, грибы, разбухшие от бульона. Устоять было невозможно, да они и не пытались...

Уши Балто дёрнулись в сторону двери, оттуда по-прежнему не было слышно ни звука от обитателей дома, прежде чем он окунул половник. Первый глоток обжёг ему язык, но ему было всё равно. Шесть зим вынужденного голода не поддавались логическим размышлениям. Алу, хромая, подошла ближе, её когти скреблись по утрамбованной земле, когда она опустила морду в котёл рядом с ним. Жар обжигал её десны, жир покрывал горло, и на мгновение, словно в бреду, она забыла о телеге, верёвках, годах тьмы и боли, но... это пока, а сейчас нужно было поесть. Они увлеклись и забыли об осторожности, зря...

Рагу уже было наполовину съедено, когда наверху скрипнула половица. Алу замерла, её морда все еще была в котелке, а олений жир стекал по подбородку. Уши Балто настороженно дёрнулись, услышав новый звук — что-то сдвинулось на чердаке. Пламя свечи задрожало, когда наверху послышались шаги, а затем — влажный кашель старика, прочищавшего горло.

Когти Алу рефлекторно впились в утрамбованную землю пола хижины, пока она анализировала ситуацию. Идущий где-то над ними человек пока был медлительным, сонным — вероятно, его разбудил запах украденного ужина... ну или скорее завтрака, но это не важно.

Хвост Балто коснулся её бока, подав ей сигнал оставаться на месте, когда он скользнул к двери, его силуэт слился с тенями. Алу поспешно отступила от очага, её больная нога подогнулась, а сама волчица сьёжилась от внезапно возникшего желания убежать. Наверху шаги остановились. Петля заскрипела, когда приоткрылась дверь чердака. Он идёт.

Половица снова скрипнула под тяжестью человека. Алу вздрогнула — не от звука, а от запаха, проникающего сквозь приоткрытую дверь: затхлый табак и нестираная одежда, но под ними был ещё один запах, что-то едкое и знакомое. Страх. Старик замер на верхних ступеньках лестницы, когда он посмотрел вниз, его тень тянулась вдоль котла с тушёным мясом. Балто исчез в тёмных углах хижины, но Алу застыла в свете очага, жир блестел на её морде.

У старика от неожиданности перехватило дыхание, его кулаки побелели от напряжения, когда он схватился за лестницу. Алу увидела расчёт в его запавших глазах и понимание того, что это не какая-то бродячая собака, роющаяся в его кладовой. Её уши прижались. Она могла бы броситься на него и разорвать ему горло, прежде чем он закричит. Могла бы. Должна была бы. Но не могла.

— Волк. — выдохнул он прерывистым шёпотом буд-то долго молчал, его дрожащие руки вцепились в лестницу, не дав ему упасть, Алу слышала как пульс трепещет в его тонкой, как бумага, шее — словно кроличье сердцебиение под обветренной кожей. Но она не двинулась, оставшись на месте, что-то было не так, что-то произошло за то время, что она провела в заключении, но что? Пока она думала старик спустился вниз по лестнице, его пальцы продолжали дрожать, но уже не так сильно.

Тень Балто отделилась от стены позади него. Старик не обернулся — ему это было не нужно. Он почувствовал опасность за спиной, словно приближающийся дождь. Алу увидела, как у него подкосились колени, как его артритные пальцы вцепились в лестницу, чтобы удержать равновесие. Запах его страха свернул насыщенный запах рагу в её ноздрях. Старик выдохнул — медленный, прерывистый выдох, пахнущий ржаным хлебом и смирением. Его пальцы разжались отпуская лестницу.

— Возьмите. — прохрипел он, кивая в сторону котла с рагу. —Возьмите и просто уходите. Я вас не трону.

Уши Алей дёрнулись от отсутствия дрожи в его голосе. Это была не капитуляция. Это было признание. Ненадолго воцарилась тишина, прерываемая лишь ветром ибо никто не решился двинуться, но всему приходит конец...

Балто двинулся первым, широко кружа вокруг старика, пока не остановился между ним и дверью на улицу. Его морда блестела от тушеного мяса и бульона, но глаза были острыми, как кремень. Старик наблюдал за ним, не поворачивая головы, подобно тому, как животные-жертвы учатся выслеживать хищников, не провоцируя их, его взгляд метнулся к охотничьему ножу, висящему у камина — чуть-чуть в стороне, но в пределах досягаемости. Уловившая его взгляд Алу оскалилась в беззвучном рычании, её когти продолжили царапать в землю. Теперь она чувствовала металлический привкус его пота, острый под запахом его одежды и табака. Но мужчина не бросился к лезвию. Вместо этого он медленно потянулся к полке рядом с лестницей, его узловатые пальцы сжали завёрнутый в ткань сверток.

— Вот. Здесь хлеб. Вам в дорогу. Возьмите. Это всё что есть. — сказал он, швырнув свёрток к лапам Алу, та непонимающе наклонила голову, а Балто замер в нерешительности, не зная что делать. Волчица понюхала выпавший из раскрывшегося свёртка хлеб. Он пах тмином и закваской, его корочка была шершавой, когда Алу потыкала его правой лапой. Ей очень хотелось попробовать его на вкус, но она не двинулась. Шесть зим научили её цене доверия, а этому человеку она не доверяла. Верно истолковав паузу старик вздохнул и, медленно осторожно откусил кусочек от оставшегося у него хлеба, прожевал.

—Не отравлен — сказал он, проглатывая кусочек, крошки застревали в его пожелтевшей бороде, волчица уже потянулась к хлебу как...

Хвост Балто резко дёрнулся, когда он осторожно обнюхал брошенный им хлеб. Алу наблюдала, как раздуваются его ноздри, и видела легкое расслабление плеч. Безопасно. Не яд. Можно брать. Она схватила хлеб с рычанием, которое было скорее рефлексом, чем угрозой, и впилась зубами в плотную ржаную муку и... её вкусовые рецепторы буквально взорвались от палитры вкусов— мёд, солод, землистый привкус ферментированного зерна — отчего у неё заныли десны от воспоминаний о уже прошедшем голоде. Где-то под дымом и щёлочью хижины она увидела призрак женских рук, замешивающих это тесто.

Воспоминание, не её собственное.

Она мотнула головой головой, прогоняя наваждение, старик сделал шаг к ней, но низкое рычание Балто заставило тего отступить вверх по лестице остановившись на середине, его костяшки пальцев снова побелели. Что-то мелькнуло в его заплаканных глазах — не страх, а узнавание.

— Вы же те волки, которых ловили у Толмачёва. После того, как сгорела мельница. — после слов старца Алу замерла. Её когти впились в землю. Шесть лет, а запах обугленной древесины все ещё преследовал её во снах. Хвост Балто успокаивающе коснулся её бока но уши были прижаты к земле. Старик тяжело сглотнул, его кадык покачивался.

— Мой сын был там той ночью. — огрубевший большой палец старичка нервно потер пятно на рукаве, явно не грязь, поняла Алеу, а старая кровь. —Тогда он вернулся с ружейной пулей в бедре и рассказами о волках, похищающих детей, а мы поверили... —морда Алу дёрнулась от этих слов. Дети? Слова старика скользнули ей в уши, как дым — неправильно, совершенно неправильно. Она помнила обрушение мельницы, крики, переплетающиеся с треском ломающихся деревьев, но детей там не было. Только солдаты с факелами и винтовками. Рычание Балто стало глубже, его когти впились в половицы, когда он встал между Алу и лестницей.

Столкнувшись с ним взглядами, старик вздрогнул, но остался на месте, одной рукой всё ещё сжимая остатки буханки хлеба.

— Солдаты сказали, что ты похитил девочку полуволк. — прохрипел он. —Красный плащ. Ей тогда было семь зим — он потёр пятно крови большим пальцем, теперь сильнее, словно пытаясь его стереть. — Мой сын клялся, что видел её у тебя в пасти, когда обрушилась крыша.

У Алу от такой лжи перехватило дыхание, она выдала звук похожий на рычание. Хлеб в пасти рассыпался на пол. Шесть зим молчания оборвались в одно мгновение, когда она применила свой дар:

—Лжец. — слово прозвучало грубо, скорее как рычание, чем как речь, плечо Балто прижалось к её плечу, твердое, как дубовый корень. Старик моргнул, услышав её голос, его слезящиеся глаза расширились. На мгновение воздух в хижине наполнился запахом его недоверия — люди почти никогда не встречались с говорящими волками. Затем его взгляд упал на рваный шрам, идущий по передней лапе Алу, на изгиб её позы там, где капкан повредил мышцы. У него перехватило дыхание.

—Ты — это она. Та волчица... — колени старца с глухим стуком ударились об ступени, отряхивая пыль с чердачной лестницы, его руки дрожали — не от страха, а от того, что он только что увидел призрака, вышедшего из-под камина. Алу дёрнулась от внезапного изменения запаха — кислый привкус страха растворился во чем-то более остром, более сложном. Горе. Узнавание.

Когти Балто вцепились в половицы, голова дёрнулась к окну, сквозь щели которого проникали первые лучи восходящего солнца. Им нужно бежать. Сейчас же. Но Алу стояла как вкопанная, её ноги дрожали от тяжести взгляда старика.

Пальцы старика размялись, освободившись от пятна крови на рукаве, и потянулись к Алу, словно человек, стремящийся к угасающей мечте. Его ладонь дрожала — огрубевшая кожа была испещрена старыми шрамами, похожими на её собственные. Рычание Балто сжало воздух между ними, но мужчина не отступил.

— Моя внучка, — прошептал он, слова расплывчато произносились — Она исчезла той ночью вместе с пожаром на мельнице. Её плащ нашли в волчьем логове после…

Лапы волчицы раздавили хлебные крошки под ее лапами. Воспоминания вспыхнули в её глазах — щелчок челюстей-ловушки, запах горящей плоти и шерсти, вой Балто, когда солдаты вытащили её из логова за изувеченную ногу. Ни красного плаща. Ни ребёнка. Только свет факелов, отражающийся от стволов винтовок, и вкус собственной крови.

Протянутая рука старика зависла между ними, дрожа, как березовые листья во время бури. Ноздри Алу расширились — сквозь кислый запах его скорби она уловила это: слабый металлический шёпот правды. Её уши прижались.

— Нет. Ни я ни отец не трогали девочку. — прорычала она, но эти слова показались ей пустыми даже на вкус, несмотря на то, что это была правда.

Зубы Балто щёкнули —предупреждение, от которого старик вздрогнул. Утренний свет проникал сквозь щели хижины, оставляя полосы на полу там, где когти Алу впились в половицы, ей следовало бы убежать. Должна была бы исчезнуть в соснах, как дым. Вместо этого её взгляд остановился на пятне крови на рукаве мужчины — слишком свежем для ран шестилетней давности. Слишком свежим. Ноздри Алу расширились — не от ржаво-коричневого цвета старых ран, а от резкого медного запаха недавнего насилия. По её спине пробежал холодок, когда до неё дошло: следы ботинок снаружи были не от охотников или пьяниц — охранников. Это были его следы. Рычание старого волка сменилось хрипом. Вытянутая рука старика дрожала, рукав задрался, обнажив новые раны — следы от веревок, опоясывающих запястье, словно призрак кандалов. Когти Алу ещё сильнее вцепились в половицы, почуяв новый запах. Запах говорил то, чего не говорили его слова: этот человек не прожил здесь шесть лет. Он от чего-то или кого-то сбежал. Недавно. Рукав старика сполз ещё ниже, обнажив багровый синяк на предплечье — настолько свежий, что кожа все ещё блестела. Морда волчицы сморщилась от запаха: железа, соли, а под ним — кислого привкуса человеческого ужаса. Шерсть на загривке Балто встала дыбом, словно гребень из обломков копий.

Дверь хижины заскрипела на петлях — не от ветра, а от дрожащей руки второй фигурки, вырисовывавшейся на фоне рассвета. Мальчик, не старше десяти лет, с лицом, покрытым копотью и старыми слезами. Запах ударил по Алу, как пощёчина: обугленная кожа и детский пот, страх был настолько густым, что обволакивал ей язык. Дыхание мальчика перехватило, когда его взгляд остановился на отсутствующем когте волчицы, на искривленной ноге. Его губы произнесли бессловесное слово:

— Дедушка? — босые ноги мальчика шуршали по порогу, пальцы ног сжимались на холодном дереве. Мышцы Алу рефлекторно напряглись — не для того, чтобы убежать, а чтобы защититься. От него исходил не запах волков. Это был едкий смрад недавнего пожара и беготни. Хвост Балто коснулся её бока, дав сигнал стоять смирно, но когти оставались выпущенными, оставляя царапины на половицах.

Старик бросился вперёд, но не на Алу, а к мальчику — его узловатые руки были вытянуты.

— Назад, Петр! Не твоего ума дело! —его рукав задрался выше, обнажая ещё больше обнажённой плоти. Ноздри Алу расширились. Железо. Соль. Безошибочный запах клейма. Он беглый. Как они. Мальчик отшатнулся и упал, споткнувшись о порог. Алу двинулась к нему, не подумав — её больная нога ужасно ныла, когда она бросилась между ребёнком и цепкими руками старика. Запах горелой плоти забил ей ноздри, следы раскалённого железа впились в кожу мужчины. Рычание Балто сотрясло половицы, его тело, словно тень, прижалось к её боку, старец остановился, его пальцы замерли в сантиметрах от морды Алу. Его глаза — влажные от возраста — скользили между её оскаленными зубами и дрожащим в дверном проёме мальчиком.

— Они охотятся и за нами. Зря мы тогда поверили, ох зря. — прошептал он, слова были болезненными, как свежая рана, Алу повернула голову к замершему мальчику.

Дыхание мальчика было прерывистым, его маленькая грудь поднималась и опускалась, словно у пойманной птицы. Нос Алу поймал его запах — не просто страх, а кислый привкус голода, настолько глубокий, что он пронизывал кости. Того самого голода, который она чувствовала во рту больше шести зим подряд. Плечо Балто прижалось к её плечу, его рычание смягчилось до рокота, когда он стал рассматривать изношенную одежду мальчика, грубые царапины вокруг лодыжек, оставшиеся от наручников.

— Гарнизонные солдаты сожгли нашу дереню три дня назад. Сказали, что мы скрывали волков, ублюдки. — пробормотал старец, голос его дрожал, как старая верёвка, его большой палец коснулся свежего клейма на предплечье — грубой буквы «Т», выжженной на коже. Знак Толмачево. Знак пленителей. Знак убийц.

Мальчик Петр вздрогнул, когда уши Алу повернулись в его сторону. Пульс у него бешено колотился, быстрый, как у зайца. Волчица выдохнула через нос, позволяя запаху мальчика раскрыться: обугленная кожа, да, но под ней — словно примятые под ногами одуванчики. Призрак лета в пылающем мире, она мотнула головой поморщившись. Балто тихонько выдохнул убирая когти. Его ноздри расширились, он уловил ту же истину, что и его дочь: это были не охотники, а добыча. Пальцы старика сжались в кулаки, из раны, образовавшейся от клейма, слегка выступила кровь.

— Они используют вас,чтобы зачистить долины. Они говорят, что волки крадут детей, а потом захватывают землю. — прохрипел старец, оперевшись на стену, воздух в хижине сгустился от невысказанных истин.

Когти Алу рефлекторно выпустились, а лапы напряглись, ударяясь о пол — один, два раза — прежде чем она отступила назад, позволив старику рухнуть на табурет у очага. Его дыхание свистело, как сухие листья, когда он прижал мальчика к себе, одной рукой разглаживая закопчённые волосы ребёнка. Этот жест был слишком знаком, слишком похож на то, как Балто прижимался к её загривку, когда она была щенком с занозой в лапе. Уши Балто дёрнулись всторону окна, сквозь щели которого продолжал просачиваться рассвет. Время было словно изношенная верёвка. Алу снова вдохнула запахи — клеймённая плоть, сожжённые деревни, кислый привкус человеческого отчаянья — и приняла решение с той же решительностью, с какой ломают шею кролику.

Но прежде чем она озвучила свою мысль, уши Балто дёрнулись в сторону чердака, где на ржавом гвозде висел потрёпанный верёвочный поводок — его волокна отшлифовались годами использования, но недавно порвались. Запах, едва уловимый под щёлочью, мылом и дымом от костра, был безошибочно узнаваем: собака. Самка. Старая. Морда Балто нахмурилась, когда он сделал глубокий вдох, уловив призрачный аромат мускуса и утрамбованной земли под теплом хижины. Знакомый запах. Старец проследил за взглядом старого полуволка, его пальцы крепче сжали плечо мальчика. На мгновение его горло бесшумно сжало, прежде чем слова, хриплые, как кора дерева, вырвались наружу.

— Ушла. Три зимы назад. — произнёс он с грустной улыбкой, рассеянно потирая клеймо на предплечье, большим пальцем обводя букву «Т», словно талисман. — Приняла ружейную пулю, предназначенную для меня, когда пришли сборщики налогов.

Уши Балто дёрнулись в сторону чердака, где всё ещё мягко покачивалась изношенная верёвка, словно тронутая каким-то невидимым присутствием. Его морда сморщилась от остаточного запаха Дженны или кого-то ещё — мускуса и промерзшей земли под тёплым воздухом хижины. Шесть зим прошли, а воздух все ещё витал в ней, словно в полузабытом сне. Алу поняла вопрос по тому, как его когти напряглись о половицы, прежде чем он заговорил, его голос был грубее теней в хижине.

— Твоя стая всё ещё жива Алу, — пробормотал старый волк едва слышно. — Они всё ещё бродят по восточным долинам. Надо будет их найти. — Алу кивнула, соглашаясь с отцом, было бы неплохо, но...

Волчица провела языком по зубам, соскребая последние крошки ржаного хлеба, который вдруг приобрёл привкус пепла. Старик и мальчик удалились к очагу, отвернувшись, словно даруя им этот момент. Она выдохнула через нос, наблюдая, как её дыхание сворачивается в лучах рассвета, проникающих сквозь щели.

— Если они ещё живы, как никак прошло шесть зим. — её слова прозвучали более монотонно, чем она хотела, лишённые воя, который должен был их сопровождать.

Когти Балто снова впились в половицы, его взгляд был прикован к обветренному лицу старика. Вопрос горел жарче, чем угли камина: «Ном». Слово вырвалось рваным, лишенным всего, кроме потребности.

Руки старика замерли на плечах мальчика. Его губы приоткрылись, а затем сжались в тонкую линию — взгляд человека, оценивающего, сколько правды может вынести волк. От этой тишины Алу вскинулась. Она узнала эту паузу. Узнала её по тому, как добыча колебалась перед тем, как броситься в последнюю атаку, по тому, как их охранники колебались перед тем, как замахнуться дубинкой.

—Пуст. — наконец прошептал старый мужчина, его голос был подобен ветру, проносящемуся сквозь сухую траву. —Не захвачен. Не покорен. Просто... опустошён. — его лицо исказилось от боли, когда он снова коснулся большим пальцем клейма, словно боль могла его успокоить. — Их вывели в цепях две зимы назад — весь город, до последнего младенца. Сказали, что это для их защиты. От вас. Ха! — сухой смех вырвался из его горла. Когти Балто вырывали свежие щепки из пола, он ожидал что-то такое, но правда всё равно ударила с силой, подобной удара молнии. Угли очага пульсировали перед его глазами, превращаясь в свет факела, отражающийся на льду. Он видел площадь, где когда-то учавствовал в гонках на санях, приют, где воровал хлеб для голодающих щенков — всё это было завалено цепями и солдатскими сапогами. Плечо Алу прижалось к боку, твёрдое, как якорь, но земля под ним казалась гнилым льдом.

Мальчик запустил пальцы в рукав деда.

—Они заставляли нас смотреть на это. — пробормотал он так тихо, что уши Алу дёрнулись, чтобы уловить его слова. — Издалека. Эти цепи… — его маленькие ручки имитировали затягивающиеся звенья — Они пели. Даже когда на их спины падали кнуты.

Челюсти Балто заныли от желания завыть. Вместо этого он вдохнул через нос, позволяя запахам складывать картину: ржавое железо, покрытая солью древесина, грязный смрад тюремных саней. Образ возникал, словно иней на стекле — народ Нома, загнанный в сани, как скот, их песни поднимались над лязгом цепей. Он хлестнул хвостом один раз, достаточно острым, чтобы взбалтывать золу у очага. Лапы Алу напряглись, вырезая полумесяцы на земляном полу. Слова мальчика скользили по её ребрам, словно зимний ветер по треснувшей древесине. Она вспомнила доки Нома — как стонал лед под полозьями саней, как детский смех когда-то разносился по замёрзшей бухте, словно камешки. Теперь там эхом отдавались цепи. Морда Балто опустилась, его дыхание взбалтывало пепел у края очага. Угли пульсировали, как предсмертное сердцебиение.

—Куда? Куда их увели?— вырвалось у Алу, эти слова прозвучали как скрежет сырой плоти под ударом мясницкого тесака.

Пальцы старика дргнули на плече мальчика. Он ещё не смирился с тем фактом, что некоторые волки могут говорить как люди.

—На восток, — прошептал он. — В шахты. — старик обвёл большим пальцем выпуклые края клейма — идентичные тем, что Алу видел на тюремных повозках. — Говорят... там жилы светятся в темноте. Как волчьи глаза.

Рычание Балто сотрясли половицы. Алу чувствовала его каждой клеточкой своего тела — той же частотой, что и падающий лёд. Она вспомнила истории, которые шептали в клетках: мужчины, прикованные цепями в ямах, где сама земля обжигала им легкие, копали камни, пульсирующие зловещим светом. Мальчик вздрогнул от резкого звука и прижался ближе к своему деду.

Когти Балто вырывали щепки из половиц — не от ярости, а от расчёта. Слова старика рисовали карту его кровавыми пятнами: на восток, за перевал, где цепи впиваются глубже, чем зима. Морда Алу дёрнулась. Она чувствовала щапах пота и страха мальчика, кислого, как незрелые ягоды, но под ним скрывалось нечто более острое. Узнавание.

—Ты их видел. — голос Алу прозвучал как скрежет, словно гравий в жестяной кружке. Мальчик попытался отшатнуться, но хватка старика усилилась, удержав его на месте. Пальцы мальчика сцепились с рукавом деда. Пульс бешено колотил в нежной коже горла — слишком быстро, слишком громко. Алеу почувствовал вкус лжи еще до того, как она слетела с его губ.

— Только тени. — прошептал Петр, но его взгляд метнулся к завёрнутому в тряпки свёртку у двери — слишком угловатой формы для дров. Балто двинулся с места, прежде чем Алу успела моргнуть, его когти зашевелились по утрамбованной земле, когда он подтолкнул свёрток мордой. Тряпка сползла, обнажив сломанный приклад ружья , покрытый той же проклятой буквой «Т».

Балто понюхал ствол сломанного ружья, его морда сморщилась от запаха гари — горелого пороха и старой крови, железного привкуса пота, въевшегося в дерево. Его лапы напряглись на расщепленном крае приклада. Это было не какое-то выброшенное охотником оружие. На рукоятке были следы зубов, слишком четкие для паники, слишком обдуманные для чего-либо, кроме последнего, отчаянного поступка.

Больная нога Алу подогнулась, когда она обходила сверток, её нос вёл по запаховому следу вверх, к тому месту, где манжеты рукавов мальчика были изношены. Нет, не изношенне. Разорваны веревкой. Его зубы скрежетали друг о друга с ужасающей четкостью льда, проваливающегося под лапами — этот ребенок не просто смотрел на цепи. Он их попробовал их на себе.

Когти Алу заскрежетали по половицам — один, два раза — прежде чем она заговорила. Слова во рту были как осколки костей:

—Собаки. — она резко вдохнула носом, уловив внезапную неподвижность старика. — Собаки Нома. Что с ними случилось? — После её вопроса воздух в хижине сгустился. Хвост Балто хлестнул один раз — резкий щелчок, словно хлыст, — и взгляд старика опустился на изношенную верёвку, свисающую с чердака. Он рассеянно потёр большим пальцем клеймо на предплечье, словно человек, обводящий старые шрамы. Тишина растянулась, словно тень в сумерках.

У мальчика перехватило дыхание — звук, похожий на треск сломанной веточки. Алу повернула к нему голову, прежде чем он заговорил:

— Они попытались сопротивляться, и... они их застрелили. Всех. — его маленькие пальцы сжались в рукавах — А тех, кто выжил оставили... для нужд шахт. —после его слов когти Балто снова вонзились в половицы. Перед его глазами мелькнула картина: побитые ездовые собаки Нома и их домашние родственники выстроились вдоль льда, их дыхание источало пар на арктическом холоде, когда винтовки были нацелены на них. Дженна возможно за шесть лет отринула домашний уют и стала вожаком упряжки. У него болели рёбра от её веса, когда она прижималась к нему во время штормов.

Шёпот мальчика разносился по хижине, словно тонкий, едкий дым, еще долго после того, как звук затихал. Когти Алу всё глубже впивались в земляной пол, так глубоко, что у нее заболели пальцы. Она вспомнила ездовых собак Нома: широкогрудых, толстолапых зверей, которые не дрогнули в метели. От одной мысли о том, как их, побитых, но не сломленных, выстраивают для расстрела, от такого образа у нее сжалось сердце.

Рычание Балто началось тихо, вибрируя под половицами, а затем усилилось, заставив загреметь половник, висящий у очага. Старик вздрогнул, крепче обняв мальчика, но Алу увидела правду в его глазах — он боялся не шума. Он боялся того, что может последовать за тишиной.

Старик крепче сжал плечо мальчика.

— Мой внук пытался. — прохрипел он, поглаживая большим пальцем ключицу ребёнка. — Когда заключённых вели на восток, он проскользнул мимо охранников. Подобрался достаточно близко, чтобы… — его голос дрожал, как тонкий лед. — Чтобы увидеть ее прикованной к головной повозке. Твоя любимая жива, полуволк. — после его слов пальцы мальчика сжались на рукаве деда, обнажив ладони, испещренные полузажившими порезами — рваными следами от цепей. Рычание Балто замерло у него в горле. У Алу перехватило дыхание. Она уже видела такие раны раньше — на собственных лапах, после того как прогрызла железо и освободилась от оков... чтобы повторно попасть в лапы охраны и вернуться в клетку.

Шёпот Петра едва был слышен сквозь потрескивание очага:

— Она... она посмотрела на меня. — его маленькие руки имитировали форму ошейника вокруг шеи Дженны—Вот так. — жест изменился, Дженну держали не просто кандалы, это была упряжь. Поводок. Невозможность убежать.

Угли очага зашипели, когда руки Петра безвольно опустились вдоль тела. Ноздри Алей расширились — под потом и копотью мальчика она уловила призрачный запах мускуса и инея. Запах Дженны, цепляющейся за его пальцы, словно прощание.

Морда Балто резко дёрнулась в сторону двери, сквозь щели которой проникал утренний свет и новые запахи. В воздухе чувствовался привкус мокрой сосны и далёкого дыма — охотничьего дыма. Они идут сюда. Они близко. Уши Алу дёрнулись на звук хруста сапог по снегу. Слишком много, чтобы сражаться. Недостаточно времени, чтобы убежать. Уши Балто резко дёрнулись ещё до того, как до хижины донесся первый крик — человеческие голоса, резкие, властные, все ещё далёкие, но быстро приближающиеся. Морда Алу дёрнулась в сторону окна, где сквозь щели проникал рассветный свет, окрашивая половицы рваными полосами. Слишком ярко. Они задержались слишком долго. Бежать слишком поздно.

Старик уже действовал, его узловатые руки толкнули мальчика к лестнице на чердак.

— Наверх. — прохрипел он, его слова было невнятными, но уверенными — Все. Быстро. — его взгляд остановился на Алу, в запавших глазах блестело что-то более свирепое, чем страх. — Они найдут вас.

Пальцы мальчика шарили по лестнице на чердак, дыхание было прерывистым. Алу схватила его за рукав, прежде чем он успел подняться, от него исходил не просто запах страха. Это был металлический отпечаток свежих цепей, грязный смрад тюремных камер. Рычание Балто сотрясало половицы, а крики снаружи становились все резче и ближе.

— Не сюда. — нос Алу коснулся уха мальчика, голос её был хриплым, как кора дерева — Первым делом они обыщут чердак.

Старик крепче сжал плечо внука, его ноздри расширились от перемены направления ветра, доносившего запах оружейного масла и немытой кожи. Слишком близко.

Взгляд старика метнулся к задней части хижины за очагом — лоскутному одеялу и покрытых копотью камней, где рассыпался раствор. Алу заметила проблеск намерения, прежде чем его руки двинулись. С кряхтением он поднял ковёр, обнажив проём люка, едва шире плеч волка. Балто подскочил к проёму и принюхался. Из щели доносился древний запах — запах влажной земли и полевых мышей, призрак давно сгнивших корней. Убежище. Мальчик заскулил, когда дедушка толкнул его к отверстию, но Алу уже двигалась, её мордочка успокаивающе коснулась бока ребенка, с большей мягкостью, чем она когда-либо могла себе представить.

Когти Балто нервно впились в половицы, когда мальчик с трудом протиснулся в темную щель — медленно, слишком медленно. Уши Алу прижались к нарастающему шуму снаружи: металлическому лязгу взводимых винтовок, мокрому хрусту сапог, шагающих по полузамерзшей грязи. Руки старика дрожали, когда он запихивал остатки хлеба в щель вслед за внуком.

— Сиди тихо. — прошептал пожилой мужчина, его потрескавшиеся губы коснулись лба мальчика, прежде чем он вернул ковёр на место. Щель исчезла под ним, оставив щель там, где из дыры вырывались прерывистые вздохи мальчика.

Старец успел повернуться к двери как раз в тот момент, когда она распахнулась от удара кованого сапога, полетели щепки. Алу едва успела броситься за очаг, как порог хижины заполнили солдаты с поднятыми винтовками — трое мужчин в армейской форме, их лица были покрасневшими от холода и жестокости. Балто растворился в тени под лестницей, его пятнистая шерсть слилась с треснувшими камнями.

— Волки! Здесь волки! — крик сержанта прозвучал, словно удар кнута. Его палец дёрнулся на спусковом крючке, но старик уже двинулся вперёд, пошатываясь и широко раскинув руки.

— Нет, нет. Тут только мои псы, господа! Бедняги забрели сюда из-за бури, и я…

— Лжец! — ботинок сержанта с влажным хрустом ударил старика в бок. Мышцы Алу напряглись, но хвост Балто дёрнулся, подавая сигнал ждать. Ноздри солдата расширились, когда он оглядел хижину, его взгляд скользнул по теням, где присел Балто. —Собаки говоришь? — он снова пнул старика, отчего тот рухнул в камин. Угли разлетелись, как убегающие насекомые. — Здесь пахнет как в волчьем логове. Ты кого хотел обмануть старикашка?

Когти Алу вцепились в половицы. Второй солдат — с толстой шеей и багровым шрамом на щеке — обнюхал воздух, как гончая. Его взгляд остановился на чердаке.

— Проверьте чердак. — В его словах сквозило предвкушение — Они явно были здесь.

Третий солдат — долговязый мужчина с пожелтевшими зубами — протиснулся мимо своих товарищей к лестнице на чердак. Мышцы Алу напряглись сильнее, чем сработавший капкан-ловушка. Все инстинкты кричали о необходимости броситься в атаку, но низкое рычание Балто сотрясало половицы — предупреждение, словно треск льда под ногами, приказывая ей оставаться на месте.

Старик застонал у очага, схватившись за пострадавшие от ударов рёбра. Его пальцы вцепились в разбросанные угли, намеренно прижимая плоть к горящим углям. Запах обгоревшей кожи разносился по всей хижине — вонючее, тлеющее отвлечение.

Главный охранник отшатнулся.

—Грязный ублюдок. Зачем ты это сделал гриб чайный? Фу, как воняет!—уши Балто резко дёрнулись, когда сержант отшатнулся от зловония обгоревшей плоти. Его ноздри расширились, уловив металлический привкус под горящей кожей: отчаянье старика, кислое, как незрелые ягоды. Солдат снова ударил ногой, но Балто уже двигался, его плечо безмолвно коснулось бока дочери. Его морда опустилась к разлитому рагу возле очага, затем резко поднялась — намеренно — к желтозубому стражнику, поднимающемуся по лестнице на чердак. Хвост Алу напрягся от понимания. План разворачивался между ними без слов: продажность людей была предсказуема, как зимняя буря. Эти солдаты возьмут все, что смогут унести — еду, монеты, иллюзию превосходства, — но грязи они боялись больше, чем зубов. Этим стоило воспользоваться.

Длинноногий стражник сжал перекладину чердачной лестницы как раз в тот момент, когда лапа волчицы ударила по котелку с тушённым мясом. Железный котел резко опрокинулся разбрызгивая ещё горячую подливку по половицам. Балто рванулся в сторону, его хвост дернулся сквозь грязь, разбрызгивая капли на начищенные сапоги стражников.

— Грязные твари! Как вы смеете! — солдат со шрамами отшатнулся, ствол его винтовки опустился к полу. Алу перевернулась на спину, лапы в преувеличенной покорности двигались в воздухе, а когти разбрызгивали еще больше тушеного мяса на их униформу. Сержант выругался, встряхнув грязный рукав — как раз в тот момент, когда плечо Балто задело железную кочергу у очага. Она с грохотом упала на пол, заставив всех троих охранников вздрогнуть и их винтовки дёрнулись в сторону источника звука. Балто, воспользовавшись этим моментом, бросился не к их глоткам, а к котелку с тушеным мясом, все еще висевшему на когтях Алу. Его зубы с металлическим скрежетом сомкнулись на ручке, швырнув остатки прогорклого содержимого прямо в лицо сержанта, заставив его закрыть лицо руками.

Алу выпрямилась как раз вовремя, чтобы увидеть, как желтозубый солдат потерял равновесие на лестнице, его ботинок поскользнулся в грязи. Он рухнул на своего командира, их винтовки с грохотом покатились по полу. Старик воспользовался моментом — с невероятной скоростью, не свойственной его возрасту, он схватил упавшую кочергу. Его удар был коротким и жестоким, попав сержанту под колено. Мужчина взревел и рухнул на своих разбегающихся товарищей. Волчица не стала ждать сигнала старца. Она бросилась вниз, зубы сверкали под дикими взмахами винтовок. Её больная нога протестующе заныла, но челюсти вцепились в запястье солдата со шрамом — не настолько глубоко, чтобы сломать кость, но достаточно, чтобы почувствовать вкус крови и ощутить, как сухожилия мужчины напрягаются в панике.

Балто тоже уже двинулся, словно дым, сквозь хаос — тень, промелькнувшая за спиной желтозубого солдата. Его зубы вцепились в пояс мужчины и резко дернула назад, уронив его в очаг, разбрасывая искры по полу шипящим созвездием.

Крик сержанта превратился в влажное бульканье и резко оборвался, когда кочерга старика вонзилась ему в горло, первый удар, второй, третий раздробили ему гортань с окончательностью зимнего мороза. Алу почувствовала перемену в воздухе еще до того, как увидела её: момент, когда страх сменился безумием в глазах оставшихся солдат.

Балто мелькнул у неё за плечом, разбив пустоту, когда один из израненных солдат закатился под стол. Поврежденная нога Алу подкосилась, когда она повернулась — ровно настолько, чтобы ботинок мужчины задел её бок. Удар отбросил её к очагу, где запах палённой шерсти смешался с резким медным запахом свежей крови. Нож поднявшегося солдата сверкнул в лучах солнца, направляясь к горлу Алу, а затем резко дернулся в сторону, когда вес Балто обрушился на него сзади. Они проломили стол, разбросав под собой щепки. Волчица резко вскочила на ноги, ее обгоревшая шерсть дымилась, как раз в тот момент, когда другой солдат, который с жёлтыми зубами поднялся из тлеющих углей с пистолетом в руке. Выстрел треснул, словно раскалывающийся лёд, пробив дыру в стене хижины там, где была голова Алу, мужчина повторнр взвёл курок доя второго выстрела, но поднявшийся старик был быстрее, ударив его кочергой по локтю, выбив оружие и сломав ему руку, не успел он опомниться, как на него прыгнула волчица, повалив его на пол и вцепившись в горло. Повисла тишина, пока из-за обломков стола не поднялся последний солдат, отпихнув Балто ногой.

— Вы пожалете. — выдавил он дрогнувшим голосом, а наступающий на него старый полуволк поморщился от резкого запаха мочевины, ударивший его в ноздри — Мы ещё встретимся, старый волк. — солдат резко развернулся и бросился бежать, припадая на левую ногу, Балто не стал его преследовать, не было необходимости.

Старик, хромая, направился к скрытому под ковром зеву люка, с кочерги в его руках капала кровь.

— Скоро придут ещё. Надо уходить. —Его голос хрипел, словно верёвка о кору. Снаружи рассвет окрашивал сосны в оттенки ржавчины и золота — слишком ярко, слишком открыто. Хвост Алу хлестнул по боку, когда она почувствовала запах пороха, витавшему в воздухе и указывающему на их местоположение на многие мили. Дыхание израненного охранника наконец остановилось с влажным хрипом, Алу спрыгнула с обмякшего тела, не отрывая взгляда от его мёртвого спокойствия, уши волка дёрнулись в сторону леса, где между деревьями эхом раздавались крики и прерывистые команды. Старик был прав. Надо было уходить.

* * *

Запах крови витал в воздухе когда они пробирались между соснами. Дыхание Алу с каждым шагом тяжело вырывалось сквозь её стиснутые зубы — её больная нога подгибалась с каждым её шагом, а старая рана на плече пульсировала в такт сердцебиению. Позади них тлела хижина, её балки крыши стонали, когда пламя поднималось к рассвету. Два человека и два волка удалялись от места боя

* * *

Они оставили старика у высокого дуба в обнимку с внуком и пистолетом в его руке. Прощание прошло быстро, без слов, после чего волки продолжили бежать сквозь лес.

Когда они достигли леса, морда Балто коснулась бока Алу , его дыхание согревало её обожжённую шерсть.

—На восток значит. — пробормотал он, слова были грубыми, как кора старого дерева. Алу не нужно было спрашивать, почему. Шахты за перевалом маячили в её памяти, словно гноящаяся рана, где цепи впивались глубже зимы, а камни пульсировали зловещим светом. Где Дженна, возможно, всё ещё была запряжена в какой-нибудь тюремный фургон, склонив свою гордую голову под кнутом. Алу мотнула головой, прогоняя плохие воспоминания. Не сейчас.

— Шахты далеко, и скорее всего хорошо охраняются, но я тебя не брошу пап. — пообешала волчица, игриво толкнув отца плечом — Догоняй!

Они двигались синхронно, их шаги совпадали, несмотря на усилившуюся хромоту Алу. Лес сгущался вокруг них, поглощая зловоние дыма и крови. Сосновые иголки заглушали их шаги, но волчица не ослабляла бдительность, прислушиваясь к характерному хрусту преследования. Каждый сломанный побег заставлял её сердце биться чаще.

Они бежали так пару часов, пока Балто не замер под поражённой молнией елью, раздувая ноздри. Алу наблюдала, как встала дыбом шерсть на его затылке, прежде чем сама уловила запах — волчий мускус, едва уловимый под слоями сосновой смолы и влажной земли. У неё перехватило дыхание. Отметины на стволе были сделаны намеренно: когти оставляли на коре параллельные линии. Территориальное обозначение, да, но расстояние между ними… У Алу перехватило дыхание. Верхние отметины были слишком высоко, чтобы любой обычный волк мог до них дотянуться, не вставая на дыбы. Если только волк не стоял на трёх лапах. А запах... Волчица замерла уставившись на метки. Следы когтей буд-то смотрели на неё в ответ — три глубокие борозды на уровне плеч, четвертая едва касалась коры. Только один волк в этом лесу стоял так же криво, как она. Сильверфанг. Предатель. Уши Балто дёрнулись вперёд, его нос коснулся бороздок, где сок сочился, словно старые раны.

Запах ударил их одновременно — мускус и обморожение, перемежающиеся кислым привкусом заражённой плоти. Хвост Балто напрягся.

— Сильверфанг. Так вот почему ты замерла дочь. И как эту мразь по свету носит? — пробормотал полуволк, нахмурившись. Имя тянулось между ними, словно дым от угасающего костра. Когти Алу рефлекторно впились в землю, когда она вспомнила их последнюю встречу: снег был настолько красным, что в лунном свете казался чёрным, а её нога кричала от боли, когда челюсти Сильверфанга сжались на её загривке. Тогда солдаты спасли её, оттащив от предателя, за что она была им благодарна... совсем чуть-чуть.

Запах Сильверфанга разносился по соснам, словно ядовитая лоза — мускусный, дикий, пронизанный безошибочным смрадом старой крови и гниющего мяса. Больная нога Алу дрогнула, заставив волчицу заскулить — не от боли, а от воспоминаний: от щелчка собственной кости между пожелтевшими зубами, от того, как Сильверфанг смеялся сквозь морду, пенящуюся от крови.

Плечо Балто прижалось к её боку, поддерживая их обоих, когда ветер изменил направление. Следы когтей были несвежими — возможно, им было около двух дней, — но смола всё ещё медленно сочилась там, где была содрана кора. Ноздри Алу расширились,когда она уловила другой запах: старого обугленного дерева и влажного пепла. Старый, но такой знакомый. Близко.

— Пойдём посмотрим, может удастся узнать, что случилось там шесть лет назад? — предложила волчица отцу, тот несогласно качнул головой, но тем не менее пошёл за дочерью, понимая, что её не отговорить. Спустя несколько минут волки прибыли на место.

Сгоревшая мельница вынырнула из-за сосен, словно разбитая грудная клетка, её почерневшие бревна торчали в небо. Нос Алу недовольно сморщился ибо под зловонием обугленного дерева и гнилой древесины скрывалось нечто более мерзкое. Шерсть на загривке Балто встала дыбом, когда он обошёл руины, его лапы молча ступали по покрытому пеплом снегу. Клочок синей ткани всё ещё развевался на обломке столба, его края были обожжены пламенем, рядом болтался красный. Пропавшая сестра Петра носила одежду такого же оттенка.

Алу впилась когтями в замёрзшую грязь, отодвигая обрушившуюся балку. Запах усиливался — не просто запах смерти, а сладкий гнилостный смрад клеймённой плоти и разложения. Балто зарычал, увидев это: три человеческих тела, свернувшиеся калачиком, словно щенки, ищущие тепла, их спины были испещрены следами от ударов плетью. Между ними остывал клеймо, его буква «Т» все еще слабо светилась в утренней темноте.

Клеймо ещё шипело, когда лапа волчицы ударила по нему, и оно раскрутилось, улетев куда-то в пепел. Её ноздри расширились — тела были свежие.

— Убиты несколько часов назад. — нахмурившись вынес вердикт Балто обойдя тела, его морда сморщилась от запаха пороха, въевшегося в их кожу и одежду — Не казнены. Убиты при попытке убежать, если это Сильверфанг...

— Это сделал не Сильверфанг отец. — покачала головой волчица, задумчиво нюхая воздух — Он конечно тот ещё ублюдок, но он никогда не опуститься до убийства детей. Вот смотри — её голос сорвался на сдавленный хрип, став как ветер в сухой траве, когда она осторожно толкнула самое маленькое тело — девочку не старше Петра, пальцы которой все еще сжимали полуобгоревший батон хлеба. Клеймо на её плечах было неровным, нанесенным торопливо — Это знак гарнизона Толмачёва, охранявшего шахту, солдаты.

Морда Балто сморщилась, когда он вдохнул зловоние места убийства. Раны рассказывали историю, словно рваные знаки препинания: приклады винтовок в виски, каблуки сапог, раздавливающие горло. Не волчья работа. Когти Алу цокнули по сплющенной винтовочной пуле, застрявшей в жёрнове.

— Это были не солдаты. — тихо произнесла Алу, нарягшись — Они убежали от своих. Это были дезертиры, они хуже. — пробормотала она. Ветер доносил эхо далеких криков из гарнизона, они искали дезертиров, виновных в этом преступлении.

— Как не жаль погибших детей нам надо идти дальше. — спокойно произнёс Балто, слегка опустив уши — Идём дочь. — и сразу же направился к выходу, Алу ещё немного поскорбела над телами и уже хотела пойти за ним, как... её ухо уловило новый звук, заставивший её резко обернуться к деревьям на противоположной стороне леса, и она увидела, как из-за деревьев выскочила фигура — солдат без левого глаза, глазница была покрыта черной коркой. Его форма висела в лохмотьях, клеймо «Т» Толмачево криво выжжено на груди. Рычание также услышавшего его Балто сотрясло пепел под лапами, солдат... нет, дезертир замер. Его оставшийся глаз побелел, как у испуганной лошади. Дыхание у него было прерывистым, влажным — таким, словно он всю ночь бегал по колючим зарослям. Алу напряглась от исходящего от него зловония: горелая одежда и плоть, застоявшийся порох, а под всем этим — кислый запах поднимающейся лихорадки.

— Дезертир. — прорычал старый полуволк, подтвердив догадку дочери, его морду перекосило от презрения, и он приготовился к прыжку. Бывший солдат вздрогнул от звука, его потрескавшиеся губы бесшумно шевелились. Алей уловила форму слова, прежде чем оно вырвалось из его уст:

— Пощадите. — старый волк проигноировал просьбу и бросился вперёд, его выпад был бесшумным — тень, разворачивающаяся из пепла. Оставшийся глаз солдата расширился, когда клыки устремились к его горлу. Алу увидела момент, когда он принял свою смерть: плечи опустились, колени согнулись, словно он собирался встать на колени перед неизбежным. И тогда она прыгнула.

Алу врезалась в бок Балто всем телом, её больная нога буквально завыла, но своё дело она сделала, отбросив полуволка в сторону. Он стиснул зубы в пустоте, ветер донёс до него металлический привкус отчаяния. Солдат рухнул, как растерзанный заяц, его дыхание стало поверхностным, паническим и прерывистым, волки немного покатались по земле, прежде чем Балто смог сбросить её с себя.

— Зачем ты это сделала? — рычание Балто застыло в воздухе между ними — звук, которого Алу не слышала от своего отца со времен ледяных пещер своей зимней спячки. — Отойди с дороги! Я его убью! — его мышцы дрожали, прижавшись к её плечу, где она его загородила, а жар разносился по его шерсти, словно по раскалённой печи. Солдат заскулил у их ног, его пальцы шарили по пеплу, словно он пытался похоронить себя заживо.

— Не так — рыкнула она в ухо отцу, её шёпот был словно жернова. Она почувствовала его колебание в подёргивании лопаток, в том, как когти напрягались, ударяясь о обугленную древесину, а не о плоть. Оставшийся глаз солдата закатился в их сторону, из его клейма текла свежая кровь там, где корка треснула во время бега.

— Не надо. Пожалуйста не надо—дыхание солдата сорвалось на дребезжащую ноту, похожую на треск льда, переливающегося через реку. Нос волчицы брезгливо дёрнулся от исходящего от него зловония: пот от страха и инфицированная плоть, жирный запах немытой кожи и нестираной одежды, пропитанной старой кровью. Дрожащими пальцами он потрогал свою испорченную форму, обнажив второе клеймо под первым — на этот раз более старое, буква «Т» размылась, превратившись в сморщенный шрам.

Рычание Балто замерло у него в горле. Алу внезапно осознала кое что и это осознание ударило по ней словно удар кнута: этого человека заклеймили дважды. Сначала как заключённого. Потом как солдата, палача пленных и беззащитных. Жертва, не достойного жалости.

Неверно истолковав жест, дезертир разорвал форму на груди, обнажая сморщенный шрам под свежим клеймом. Когти Балто царапали пепел, когда он кружил вокруг, его морда морщилась от зловония инфекции. Этот человек был не просто дезертиром. Он был освобождённым пленником, которого принудительно заставили служить. Хвост Алу резко хлестнул по земле, когда она узнала этот приём: любимый трюк гарнизона шахты Толмачево. Сломить человека, потом ударить его кнутом и назвать это милосердием. Алу сочувственно рыкнула, Балто нахмурился.

Оставшийся глаз солдата дёрнулся к трупам у мельничного жёрнова. Его губы беззвучно шевелились, произнося слово, которое Алу не нужно было слышать, чтобы понять.

—Семья. Мне жаль. — полуволку стоило огромных усилий, чтобы не убить его на месте, но новый ударивший его в ноздри запах заставил его остановиться. Мужчина пах по-другому — не просто страхом, а едким запашком вины, перерастающий в решимость. Его пальцы дрожали, проводя ими по засохшим краям свежего клейма. Когда он заговорил, его голос звучал как тлеющие угли, превращающиеся в пепел.

— Половина гарнизона дезертировала. — слова сорвались с губ дезертира с решимостью обречённого, взгляд его единственного глаза метнулся к почерневшему жёрнову и лежащим там телам — А остальные? Остальные берут деньги, закрывая глаза, на то, что комендант продаёт пленных дальше на рудники. — от такой новости едва убраные когти Балто снова впились в обугленную древесину. Алу почувствовала перемену в воздухе — кислый привкус разложения, скрывавшийся за словами этого человека. Она слышала тот же хриплый тон от торговцев, торгующихся за шкуры в Номе. Звук мужчин, которые продавали свои души по частям. Мерзко. Мерзко и подло. А солдат продолжил говорить.

—Слабых отправляют на восток в цепях, — прохрипел он, сплюнув мокроту в снег, в его словах промелькнула едкая горечь — А сильных либо в шахту, либо клеймо и винтовка с постоянным местом службы. — его потрескавшиеся губы отслоились от пожелтевших зубов — Когда пришло время выбирать мой брат взял винтовку, а потом... Он застрелил нашего отца, когда он попытался убежать. — после такого признания на поляне повисла мёртвая тишина, пока волки переваривали услышаное, а когда переварили...

Алу вскинулась при воспоминании, всплывшем в его запахе — не горе, а что-то более мерзкое. Протухший запах человека, наблюдавшего, как гниет его собственная мораль. Морда Балто нахмурилась, когда он уловил ту же самую скрытую истину: этот человек сбежал не из-за совести. Он сбежал, потому что закончились взятки.

Ветер изменил направление, донесся запах сосновой смолы и чего-то более резкого — оружейного масла. Близко. Взгляд солдата расширился от страха. Ему не нужны были волчьи чувства, чтобы распознать этот смрад. Пальцы зачесались по его изорванному рукаву, как у нервного зайца, вылизывающего шерсть.

— Комендант держит восточных работорговцев, ожидающих у старой сторожевой башни, — пробормотал он. — Три золотые монеты за голову. Пять за волков. Всё честно.— Рычание Балто сотрясало пепел после такого заявления . Алу вздрогнула — не от боли, а от внезапно обрушившегося на неё понимания. Клеймо. Исчезновения. Всё это было инвентаризацией. Бухгалтерская книга, написанная рубцовой тканью.

Уши Балто дернулись в сторону далекой сторожевой башни — скелетообразного силуэта на фоне рассвета. Дыхание солдата перехватило, когда Алу подошла ближе, её морда зависла в нескольких сантиметрах от его изуродованного глаза. Она глубоко вдохнула его запах: отчаяние, да, но под ним — отвратительный смрад самоненависти. Человек, который уже определил свою собственную ценность. Язык Алу скользнул по его клейму дезертира, заставив его вздрогнуть. Его пульс бешено колотил у нее на усах. Балто низко зарычал, но она проигнорировала его, прижимая нос к кровоточащей ране, пока мужчина не застонал. Затем она отступила назад, довольная.

— На восток. Нам пора идти отец. — тихо сказала волчица , отвернувшись от дезертира, вместе с полуволком устремившись назад в лес. Вздох солдата пронёсся сквозь деревья — отчасти облегчение, отчасти недоверие к тому, что его пощадили. Плечо Балто коснулось её плеча, когда они растворились в соснах, его тепло проникало сквозь ее обгоревшую шерсть. Никто из них не оглянулся на руины мельницы или на сломленного человека, стоящего на коленях в пепле. Лес поглотил их шаги, но уши Алу оставались прижатыми к голове из-за мрачных мыслей. Через десять шагов сквозь сосны пронесся горохот выстрела— одиночный, резкий гул. Балто не вздрогнул. Хвост Алу дернулся один раз. Беглый солдат сам выбрал себе способ уйти, волки ускорили бег.

Запах пороха всё ещё долетал до них, когда Балто остановился под сосной, испещрённой следами от ударов молнии. Алу наблюдала, как вздымаются его ребра при каждом вдохе — том медленном, обдуманном вдохе, который он сделал перед тем, как произнести что-то необратимое.

— Торговцы уже должны быть на сторожевой башне. — сказал он, голос его был хриплым от дыма и невысказанных скорбных слов.

— Работорговцы. Заключённые. — он поднял морду к востоку, где небо на горизонте окрасилось в ржаво-красный цвет. — Дженна. — они бежали ещё некоторое время, но тут...

Больная нога Алу предательски подогнулась и волчица упала, ударившись о корни. Она знала, что это произойдет, с того самого момента, как они покинули руины мельницы, по тому, как напряглись плечи Балто, когда солдат заговорил о "восточных покупателях" . Рана на боку волчицы пульсировала болью — не старая рана от Сильверфанга, а относительно свежая, которую Рози тайно зашила ей много месяцев назад, её пальцы были на удивление нежны, несмотря на боль Алу поднялась на лапы.

— Отец, мы несёмся за призраком. — рыкнула она Балто, решительно мотнув головой — Мы даже не знаем, она ли…

— Мальчик узнал её . — сухо ответил Балто, его когти впились в землю, оставляя параллельные борозды, похожие на следы на поражённой молнией ели — Шахта забрала её. Шахты забирают всех. Ты же знаешь это.

— Знаю. — рыкнула в ответ Алу, восстановив дыхание — Также мы оба знаем, что шахта забирает не только волков и собак, но и людей. — слова сорвались прежде, чем она поняла, что сказала, знание повисло между ними, словно третье присутствие — невысказаная правда о том, что волки были не единственными, кто исчезал в глотке Колымы. Собачьи упряжки. Охранники аванпоста. Даже глупые, мягкотелые люди, которые думали, что размахивание винтовкой делает их хищниками, а не жертвами.

Хвост Алу хлестнул один раз, разбрасывая сосновые иголки и давая понять, что она готова двигаться.

— Твоей стаи больше нет, Балто. Их убили солдаты. — её запоздалые слова пахли горелым мясом и старым снегом. — А кто выжил... до тех не добраться. Шахты не… — она не стала продолжать, всё было ясно без слов, старый волк опустил голову, оплакивая своих товарищей по упряжке, но внезапно он решительно вскинул голову.

— Тогда мы создадим новую Алу. — его морда коснулась её плеча, где сморщилась рубцовая ткань, его дыхание согревало её шерсть. — И начнём мы с поиска твоей стаи. Если кто и мог выжить так это они. — Алу не ответила на заверения отца, не было нужды и волки продолжили бег, к сумеркам достигнув аванпоста.

Ветер доносил до них далёкий скрип колёс повозок — работорговцы, перевозившие свой груз на восток. Уши Алу прижались к голове, а её тело к земле, избегая чужих взглядов. Она слышала истории о восточных стаях, о том, как они передвигались сквозь метели, словно очертавшиеся тени. Как они принимали заблудших из руин Нома, чтобы затем загнать их в вечную мерзлоту, когда железные ошейники заканчивались.

Зубы Балто задели её ухо, но осознание оказалось острее любого укуса.

—Ты тоже их чувствуешь? — рыкнул Балто и это был не вопрос. Мускус восточных волков въелся в сосновую кору, словно масло — приторный и неестественный, пронизанный чем-то металлическим. У Алу встали дыбом волосы от воспоминания: стальные зажимы впились ей в ногу, а смех Сильверфанга эхом разнесся по загону. Она мотнула головой и попросила отца подойти чуть ближе.

Скрип колеса повозки рассек сумерки, словно последний вздох умирающего. Алу повернулась к звуку — не к медленному стону нагруженных брёвен, а к пронзительному визгу несмазанных осей. Телега работорговца. Морда Балто сморщилась от исходящего от неё запаха: пропитанная потом кожа и медный смрад свежей крови под сосновой смолой. Больная нога Алу подогнулась, когда она нырнула за обгоревший от удара молнии пень.

Сквозь деревья силуэт сторожевой башни выделялся на фоне закатного неба, её деревянные балки были почерневшими от гнили. У её основания мелькало движение — фигуры, с трудом двигающиеся друг за другом, их запястья были связаны изношенными веревками. Работорговцы двигались среди них, словно тени, обретшие форму, их длинные плащи поглощали свет заката. Старому полу волку потребевалось мгновение, чтобы начать анализировать ситуацию.

Его уши резко дернулись, когда он начал осматривать периметр злополучного гарнизона. Запах работорговцев был наиболее сильным у восточной границы леса, где подлесок был растоптан бесчисленными сапогами пленных и их временных хозяев. Старый волк острожно подполз ещё немного ближе, его шерсть на животе касалась замёрзшей травы, он считал силуэты на фоне гниющих балок. Трое охранников у ворот. Еще двое патрулировали периметр вокруг стен. Его ноздри расширились от металлического запаха, что не мог перебить их пот: железные ошейники, свисающие с поясов, еще теплые от недавнего использования.

Внезапно у залёгшей позади него Алу перехватило дыхание, и она замерла неестественно неподвижно, мелко подрагивая и тихо скуля— не как охотница, а как жертва, учуявшая знакомый запах. Старому волку не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что она почувствовала. Мускусный запах, витающий в соснах, был безошибочно узнаваем: влажный пепел и зараженная плоть, перемежающиеся кисло-сладким вкусом гниющих ягод. Сильверфанг и его свора. Они здесь.

Хруст ветки позади них заставил Балто встрепенуться, но головы он не повернул, хруст раздался слишком близко, слишком нарочито. Он резко обернулся, тихо рыча и выискивая противника, и будто по его невысказаной просьбе из-за сосен появилась тень. Не Сильверфанг, но кто-то знакомый . Пока он раздумывал кто это мог быть, фигура припала к земле, её шерсть была покрыта старой кровью и сосновой смолой, одно ухо разорвано в клочья. Узнаваемость пронзила Балто, как пуля из ружья: Ково. Старый соратник Алу, пришедший с ней с той стороны пролива. Волк, который отнес её обратно в логово после засады Сильверфанга, искалечевшего его дочери ногу, оставляя за собой след алого снега.

— Ну привет Балто, давно не виделись. — поздоровался с Балто старый волк, слегка склонив голову — И тебе привет альфа, с возвращением. Мы ждали тебя...

* * *

—... Приветствую вас альфа, мы ждали вас. — морда Ково сморщилась в приветствии, его единственный здоровый глаз сверкнул, как осколок кремня. Его бока резко вздымались, но волк сделал глубокий вдох, и его дыхание стало неглубоким, хриплым и пропахшим инфекцией. Алу вздрогнула, её когти впились в замёрзшую землю. Три года пролетели в мгновение ока: Ково стоял на страже у её больного тела в логове, Ково рычал, отвергая вызов Сильверфанга, когда он вызвал его на бой и как Ково исчез в метели после того, как работорговцы забрали их альфу.

Волчица яростно затрясла головой, словно пытаясь вытряхнуть воду из ушей, силясь прогнать наваждение. Призрачный запах обмороженной шерсти застрял в её ноздрях — этот невозможный мускусный аромат зимних бурь и сосен, израненных молниями. Белого волка здесь быть не может. Не после трёх зим, погребённых под лавинами снега.

— К-как, ты же... — голос волчицы дрогнул, на её глаза навернулись слёзы — Ты же...

— Умер? — насмешливо уточнил Ково, его разорванное ухо дёрнулось в сторону затенённого основания сторожевой башни, где цепи звенели о замёрзшую землю. В его оставшемся глазу читалось предупреждение, от которого у волчицы побежали мурашки по коже. Она резко вдохнула, уловив правду в запахе под его облезлой шерстью: старая кровь, да, но пронизанная чем-то более мерзким — жирным запахом ошейников, слишком долго остававшихся на потных шеях. Они ещё некоторое время смотрели друг на друга, после чего волчица бросилась вперёд, заключив белого волка в объятья.

— Как приятно видеть тебя живым. — тихо произнесла она, роняя слёзы на его шерсть — А как?..

— Как остальные? — В здоровом глазу Ково мелькнуло что-то вроде веселья, когда когти Алу впились в его плечо. Некоторое время они стояли молча, Балто не стал им мешать, вернувшись к наблюдению за башней. Наконец они разорвали объятья.

—Бак ещё жив. — прохрипел белый волк, едва слышно прошептав последние слова. Уши Алу дёрнулись — она не успела спросить о Баке первой. Белый волк резко выдохнул через нос, и между ними поднялся столб инея.

— Всегда знал, что ты спросишь о нём последней — усмехнулся раненный волк, ухмыльнувшись. Плечо вернувшегося Балто упёрлось в бок дочери, пока Ково продолжал говорить, его голос звучал как шелест ветра в сухих ветвях.

— Тоджо возглавляет сопротивление в восточных долинах. Использует свой небольшой размер, чтобы ускользать от патрулей. — сильный кашель сотряс тело старого волка, но когда он поднял голову, его глаза вспыхнули неожиданным теплом. — Твоя маленькая тень, Кида... Она передает сообщения между кланами. Быстро, как всегда — может быть, даже быстрее, после клеймения. — У Алу перехватило дыхание. Клеймение. Это слово ударило её как камень в живот. Разорванное ухо Ково дёрнулось в сторону сторожевой башни, где звенели цепи.

— Часть наших находиться в плену гарнизона, как например Сара... не беспокойся, она жива, — поспешил заверить её он, прежде чем она успела задать вопрос. — Работает при кухнях гарнизона сторожевой собакой. Иногда ворует дополнительные пайки для щенков в загонах — его морда нахмурилась, когда он что-то вспомнил — Даже делится с детёнышами людей, заключение не выбило из неё добро.

Имя целительницы всплыло в голове Алу, словно пузырь в густом сиропе — Мара. Она открыла рот, чтобы задать вопрос, но Ково уже кивнул, готовясь ответить.

— Мара... Мара ухаживает за больными в шахтах. Её не приковывают цепями — слишком много людей умерло бы без её припарок и лечебных настоек, будто врачей у них нет. — морда белого вытянулась в усталой подобии улыбки. — Все ещё находит способ спорить с охранниками о дозировке будучи волчицей и у неё даже получается...

Когти Балто впились в землю, пока Алу колебалась, произнося очередное имя. Имя того, чьё имя уже всплывало в разговоре, между ними повис вздох Ково.

— Бак, — пробормотал Ково, в его глазах мелькнуло что-то среднее между гордостью и болью. — Он... его отправили на бойцовскую арену после предательства Сильверфанга. Ожидали, что он сломается... наивные— старый волк презрительно фыркнул. — Теперь комендант платит вдвое больше, чтобы выставить его против свежего мяса.

Когти Алу снова впились в промёрзшую землю, когда она принюхалась , следуя по меткам запаха, прослеживая их среди сосен — три параллельные царапины на коре, клочок шерсти, зацепившийся за веточки, едва заметный след трехногой походки в грязи. Каждый знак трепетал в её груди, словно второе сердцебиение. След стаи вёл на запад, прочь от зловония железа и отчаяния, исходящего от сторожевой башни, к гранитному выступу, где ещё текли незамерзшие зимние источники.

Трое волков отступали прочь от башни, морда Балто коснулась плеча дочери, благословляя её, когда они остановились под дубом, поражённым молнией. Его тепло разлилось по её опалённой шерсти, успокаивая дрожь в больной ноге.

— Иди дочь, найди стаю. — пробормотал он, его дыхание встало туманом между ними. — Я разведаю башню. — его морда метнулась к сгорбленной фигуре Ково, где старый волк присел в тени гниющего пня, его единственный здоровый глаз был прикован к лагерю работорговцев.

Алу замерла, в горле встал ком. Зубы Балто слегка прикусили её ухо — не совсем укус, но достаточно близко, чтобы ужалить.

— Твоей стае нужен вожак, дочь. — прорычал он низким голосом. Невысказанная правда вибрировала между ними: её не было шесть зим. Три зимы после предательства Сильверфанга, шесть зим цепей работорговцев, щенков, худеющих в тайных логовах. Её хвост яростно хлестнул бок.

— Они поддерживали свежесть твоей метки запаха. — рыкнул Ково, прорезая напряжение, его голос был похож на шелест ветра в опавших листьях, но в глазах мелькнуло неожиданное тепло — Даже молодые особи знают след твоих лап. — слова Ково повисли в ледяном воздухе, словно застывшее дыхание. Когти Алу вцепились в промёрзшую землю — прошло шесть зим, а стая продолжала разносить её запах по ветру. Осознание сжалось в груди, острее любого клейма. Балто толкнул её в плечо, его тепло проникало сквозь шерсть там, где всё ещё пульсировали ожоги.

— Иди. — повторил он теперь тише. Его взгляд скользнул к нависающей тени сторожевой башни. — Я найду Дженну. Обещаю. — Балто скрылся в тенях, ветер доносил из гарнизона лязг цепей, звук был подобен скрежету зубов по костям. Алу замерла, её больная нога дрожала — не от боли, а от воспоминаний о стальных зажимах и смехе Сильверфанга. Разорванное ухо Ково дёрнулось в сторону гранитного выступа, где всё ещё текла чистая родниковая вода.

— Бак ждёт. — прохрипел он — Я сказал ему, что либо верну тебя, либо не вернусь вовсе. — ветер изменил направление, и запах сосновой смолы и ржавого железа донёсся прямо до расширенных ноздрей Алу. Разорванное ухо Ково снова дёрнулось в сторону сторожевой башни — безмолвное предупреждение. Позади них зазвенели цепи, когда ещё одного пленника погрузили в повозку работорговцев. Плечо Балто упёрлось в бок альфы, поддерживая её .

— Иди. — прошептал он, ненадолко возвратившись из теней в последний раз, его дыхание согревало её опалённую шерсть. Алу резко выдохнула через нос, разбрасывая иней между лапами. Три зимы. Три зимы шрамов, стали и бегства. Её когти напряглись, впиваясь в замёрзшую землю. Здоровый глаз Ково сверкнул в полумраке, ожидая. Волчица кивнула, соглашаясь идти за Ково.

Запаховые метки вели их сквозь сосновый лес, словно хлебные крошки — три царапины на коре, клочок белой шерсти, зацепившийся за колючки, едва заметный след от трехногой походки в грязи. Больная нога волчицы дрожала, когда она следовала за сгорбленным силуэтом Ково, её нос дергался от смешанного мускусного запаха хвои и сосновой смолы. Ветер не доносил ни звука, кроме скрипа ветвей и далекого шума воды по камням. Ково остановился под дубом, израненным молнией, его разорванное ухо дёрнулось в сторону гранитного выступа впереди. У Алу перехватило дыхание. Здесь густо витал запах стаи — не застоявшиеся следы прошедших мимо, а живой мускус волков, отдыхающих на земле. Её когти впились в замёрзшую землю, когда она пересчитала свежие следы лап, опоясывающие питаемый родником пруд: восемь отчётливых шагов, один слегка волочащийся по земле. Старая травма Бака. Алу осторожно присела за расколотой молнией сосной, раздувая ноздри и осматривая гранитный выступ. Между деревьями мелькнуло движение — вспышка белой шерсти, подёргивание уха. Её стая. Дыхание перехватило, но она заставила себя повернуться к сгорбленной фигуре Ково. Рёбра старого волка резко прижались к его свалявшейся шерсти, дыхание было неглубоким и хриплым, с запахом инфекции и старой крови. Внезапно её охватила догадка и она резко повернулась к сопровождающему.

— Как?.. — вопрос волчицы прозвучал грубее, чем она хотела. Она резко дёрнула мордой в сторону далекой сторожевой башни, где цепи все ещё звенели о замерзшую землю.

— Ты сказала, что Бак был в бойцовых ямах. — её ноги напряглись на потрескавшейся от мороза земле. —Комендант не позволяет бойцам уходить безнаказанно. Как он сбежал?— у Ково дёрнулось ухо от вопроса Алу, его здоровый глаз сверкнул чем-то средним между гордостью и болью, когда он резко выдохнул через нос.

—Он и не убежал. — прохрипел он, слегка опустив голову. Слова повисли в морозном воздухе, словно туман. —Он упал. — шерсть на загривке Алу встала дыбом. Она вспомнила последний бой Бака — тот, что случился перед тем, как его забрали работорговцы: как он позволил более молодому волку нанести первый удар, изучая движения лап юнца, прежде чем разделаться с ним тремя точными выпадами. Бак никогда не падал. Во всяком случае — не иначе как по собственной воле, а Ково продолжил.

— Тридцать семь побед подряд. — выдохнул он, его губы изогнулись в усталой подобии улыбки, его взгляд скользнул к гранитному выступу, где между застывшими во льду камнями бурлила родниковая вода — В тридцать восьмом бою он позволил какому-то перекормленному гарнизонному громиле прижать его к земле. Играл как сломленный, побеждённый, и они купились альфа, и это самое главное. Комендант продал его за дёшево шахтерам. Решил, что он потерял свой характер, что он больше не нужен. — плечи Ково ссутулились под весом старости и боли.

Ветер изменил направление, донося с выступа запах волчьего мускуса и раздавленного можжевельника. Больная нога Алу дрогнула — не от боли, а от внезапно возникшего перед её глазами образа: Бак, свернувшийся калачиком в грязной соломе, его золотистые глаза потускнели, как грязь, а стражники насмехались над ним. Тот Бак, которого она знала, скорее бы перерезал себе горло, чем подчинился.

— Он и не сломался Алу. Он позволил им думать, что сломался. — хриплый голос Ково прорезал ледяной воздух, в его глазах блестело что-то свирепое и гордое — Он ждал возможности для побега и такая возможность представилась, когда в шахте случился обвал. Вынес семнадцать щенков на спине сквозь падающие камни... но он смог добиться главного. — морда старого волка нахмурилась от повисшего в воздухе вывода. —Комендант до сих пор думает, что он мертв, что он похоронен под колымским снегом и камнями. — всё-таки пояснил он, поняв, что его альфа не поняла намёка. Когти Алу впились в землю. Это уже было похоже на Бака — того самого волка, который когда-то тащил тушу лося в гору сквозь метель, потому что щенки были голодны. Она резко вдохнула, уловив правду под облезлой шерстью Ково: никакой лжи, только едкий привкус обморожения и старой крови.

Уши старого волка дёрнулись — безмолвный сигнал. Больная лапка Алу дёрнулась, едва не уронив её в снег, когда она проследила за его взглядом в затенённую расщелину гранитного выступа. Там мелькнуло движение — не нервные рывки добычи, а целенаправленное движение хищника, застывшего на месте. В соснах вился запах: мокрый камень и старая кровь, смешанные с чем-то до боли знакомым — мускусным теплом шерсти норы после долгой охоты.

Фигура, вынырнувшая из расщелины явно хромала, правая передняя лапа слегка волочилась по земле, где старая рана от копья так и не зажила до конца. Золотистые глаза Бака блестели в полумраке, морда была испещрена свежими шрамами, которых не было три зимы назад. У Алу перехватило дыхание. Теперь он был худее, чем при последней встрече, его ребра были видны под шерстью, но его осанка — подбородок высоко, плечи расправлены — осталась прежней.

— Б... бак. Я так рада тебя видеть. — хвост Алу дважды резко вильнул и она сделала быстрый шаг к Баку. Боль в больной ноге почти не ощущалась; всё, о чем она могла думать, это как зарыться мордой в его густой воротник, вдыхая знакомый запах сосновой смолы и старого снега, прилипшего к его шерсти. Её мышцы напряглись, готовые к прыжку… когда что-то маленькое и невероятно быстрое врезалось ей в зад с силой камнепада. Волчица взвизгнула, когда зубы вцепились ей в загривок, крошечные лапки забились в позвоночник, пока нападавший толкнул её вниз, заставив скользить по замёрзшей листве. Высокое, знакомое рычание вибрировало в шерсти на её шее. Вес нападавшей был ничтожным — едва больше веса щенка, — но этого хватило, чтобы Алу рухнула носом в иней. Горячее дыхание обдало её затылок, а крошечные зубы с яростной решимостью вцепились в её загривок. Ноздри наполнились запахом — острым, как молния, диким, как талая весенняя вода — его невозможно было спутать даже после трёх зим.

—К-Кида?— голос волчицы дрогнул на этом имени. Маленькая волчица, цеплявшаяся за её спину, замерла на полу-вздохе, а затем отпустила её с возмущённым фырканьем.

Лапы Киды вцепились в позвоночник Алу, когда та, отпрыгнув, приземлилась в облаке снега и яркого негодования.

—Шесть зим! — уши маленькой волчицы прижались к голове, морда сморщилась в оскале, обнажив каждый острый как игла зуб — Из них три зимы без единой весточки, мы ждали тебя, чувствуя запах твоей крови на ветру и не зная… Где ты была, когда была нужна нам альфа! — её речь сорвалась в обиженное рычание, когда она снова бросилась на Алу, на этот раз целясь в её передние лапы и снова уронив волчицу в снег.

Алу не успела опомниться, как зубы Киды вцепились ей в запястье — не настолько сильно, чтобы пошла кровь, но достаточно крепко, чтобы прижать. Маленькая волчица дрожала, прижавшись к ней, её бока тяжело вздымались от прерывистого дыхания, пахнущего раздавленным можжевельником и старым страхом. У волчицы перехватило дыхание. Кида была самой маленькой из рождённых щенков, настолько маленькой, что могла свернуться калачиком в углублении лапы Бака во время бури. Теперь на её морде были свежие шрамы, говорившие о битвах, которые происходили в отсутствие их альфы. Кида дрожала, но её зубы снова сжали запястье волчицы, давление колебалось между упреком и отчаянным утешением. Алу опустилась на потрескавшуюся от мороза землю, оказавшись на одном уровне с маленькой волчицей.

— Две тысячи семьсот тринадцать дней, — пробормотала она, и эта цифра застряла у неё в горле, как гравий. Хватка Киды ослабла — ровно настолько, чтобы Алу смогла вывернуть запястье и прижать их лбы друг к другу в старом приветствии. — Я считала каждый восход солнца. Прости, что не смогла... — Алу не успела договорить, когда маленький волчок замерла. Волчица почувствовала, как дыхание Киды сорвалось в месте где их шерсть переплелась — это крошечное застывшее дрожание перед тем, как прорвалась плотина. Кида всхлипнула и её мордочка впилась в обгоревший воротник Алу, передние лапы заскребли по груди альфы, словно она пыталась забраться ей в грудную клетку, по её морде заструились слёзы радости и облегчения. Алу инстинктивно свернулась калачиком вокруг неё, её дыхание стало прерывистым. Она забыла, как пахнет Кида — не только можжевельником и железом, которые ощущаются сейчас, но и едва уловимым запахом раздавленных папоротников и молочая, который все ещё оставался на ней после всех этих зим.

Вес маленькой волчицы был почти невесомым, когда она устроилась на груди Алу, но удар сдавил ей ребра сильнее любого капкана. Разведчица стаи сильно дрожала, её дыхание было быстрым, влажным, согревая опалённую шерсть своей альфы. Из горла Киды вырвался пронзительный скулеж — тот же звук, который она издавала щенком, когда гром сотрясал логово. Язык Алу автоматически скользнул по её макушке, ощущая вкус соли, сосновой смолы и металлический привкус свежих шрамов.

Тень Бака упала на них раньше, чем его запах — старый мускусный аромат тундрового мха и тепла логова, смешанный с более свежими нотами крови и влажного камня. Его передняя лапа слегка волочилась по земле, когда он присел рядом с ними, старая рана от копья натянулась. Ноздри Алу расширились от кислого запаха инфекции, прилипшей к ране. Три зимы назад это она неулюже залечивала эту рану паутиной и тысячелистником. Теперь она гноилась без лечения.

— Б-бак. — выдавила Алу, попытавшись прижаться к волку, стараясь не тревожить всхлипывающую Киду, её нос дёрнулся, когда она прижалась ближе к раненой передней лапе Бака, резкий кислый запах инфекции ударил ей в ноздри.

— Твоя лапа, — пробормотала она, мордочка зависла над опухшим суставом. Старая рана явно открылась снова — и не один раз — с рваными шрамами, расходящимися от первоначального удара копьем, словно трещины в тонком льду — Выглядит очень плохо.

— Ерунда. Мои древки итак не обеспечивают мягкой опоры. — прорычал Бак, намеренно медленно разминая когти, от этого движения сухожилия под спутанной шерстью сместились, его голос был грубее, чем помнила Алу, изношенный, как речные камни после трёх зим криков над обрушающимися туннелями.

Язык волчицы скользнул по распухшему суставу Бака, ощущая металлический привкус старой крови под инфекцией, но продолжая упорно вылизывать гной.

— Как давно Эрику похитили?— вопрос прозвучал грубее, чем она хотела — когда она поймала себя на том, что хотела сказать *Мара*, но всплыло имя действующей целительницы стаи на момент её захвата , запечатлевшееся в её памяти из детских сказок. Целительница, которая вылечила рану от первого предательства Сильверфанга на её ноге.

Уши Бака слегка дёрнулись — всего один раз — прежде чем успокоиться.

—Мара. — мягко поправил он, его дыхание было похоже на пар между паровыми котлами, когда волк недовольно поморщился — Эрика была её бабушкой, она и передала ей знания, что же по Эрике... Умерла она. Прошлой зимой, когда до нас добрались работорговцы. Она сражалась до конца. — его золотистые глаза метнулись к Киде, которая неестественно замерла на груди Алу. — Мара же попалась раньше и уже два года держится в этих проклятых шахтах, хотя перед побегом я слышал, что её перевели в лазарет гарнизона. Насколько нам известно, она до сих пор там. — его когти впились в замёрзшую землю. — Последний волк, которому удалось приблизиться к гарнизону ближе расстояния выстрела, сказал, что у неё под присмотром четыре щенка, которые работают в травяных садах.

Когти Киды впились в шерсть Алу, словно крошечные иголки — наполовину угроза, наполовину отчаянный якорь.

— Мара научила меня основам лечебной магии, а Эрика основам традиционного врачевания. — прошептала маленькая волчица, прижавшись к груди Алу и вытирая об неё слёзы. Её голос утратил прежнюю ярость, сменившись чем-то хрупким, как тонкий зимний лед. — Прежде чем они покинули нас: одну повели по железной дороге в гарнизон, вторую сразила пуля. — и снова всхлипнула, в её голосе слышалась непподельная боль, Алу сочувственно ткнула её носом.

— Ты же знаешь, что это значит... — пробормотала малышка между всхлипами, язык Алу замер, едва коснувшись инфицированной раны Бака. Слова прозвучали как камни — песни Эрики и Мары о ранах были священными и передавались только тем, кто считался готовым. То, что Кида узнала их, означало, что одна целительница знала, что погибнет, а её внучка попрусту не ожидала вернуться из плена. Ухо Бака дёрнулось в сторону далекой сторожевой башни, где все ещё звенели цепи. Его молчание говорило больше, чем любое рычание.

Язык Алу в последний раз скользнул по воспалённой ране Бака, прежде чем поднять морду. Запах инфекции остался на ее нёбе — кислый и металлический, как у ржавых ловушек, слишком долго оставленных под дождем.

— Мой отец разведывает сторожевую башню. — прошептала она на ухо Баку, её голос был едва громче ветра в соснах. — Если Дженна там...

Кида напряглась, прижавшись к её груди. Когти маленького волка вонзились глубже, вызывая волну тепла в местах проколов.

— Человек? Я помню одну человеческую бабушку с таким именем. — в её шепоте звучало то же самое недоверие, что и у Алу, когда Балто впервые произнес это имя — как будто сама мысль о том, что двуногое существо имеет значение, была чем-то более шокирующей, чем три зимы разлуки.

— Не человек — собака. — поправила разведчицу волчица , неожиданно погрубев на этом слове. — Старый друг Балто. Моя мать. — признание показалось ей странным на вкус — три зимы она тщательно избегала этой правды, даже в собственных мыслях. Когти Киды слегка втянулись, давление ослабло, сменившись чем-то средним между шоком и неохотным пониманием. Маленькая волчица резко выдохнула через нос, раздувая забившую ей нос шерсть Алу в явном знаке недоверия.

— Номская ездовая собака? Которая сибирская лайка? — недоверчиво прошипела она, прижимая уши к голове. — Та, о которой говорил Сильверфанг, она... — лапа Бака с нарочитой силой опустилась между ними, прервав слова Киды на полуслове. Золотистые глаза старшего волка метнулись к раненной ноге Алу — той самой, которую старая женщина зашила за несколько месяцев до предательства Сильверфанга. Воротник волчицы ощетинился от невысказанного вопроса в его взгляде. Она никогда не рассказывала им о человеческих пальцах, которые завязали эти швы, о том, как тупые ногти аккуратно срезали инфицированную плоть от раны.

Ветер изменил направление, донося запах сосновой смолы и старой крови с раненой ноги Бака. Ноздри Алу расширились — под слоем инфекции она уловила ещё что-то: дым можжевельника и едва уловимый запах кожи упряжи и саней. Запах её матери, оставшийся на шкуре Бака после всего произошедшего. Осознание этого поразило волчицу, словно речной камень в рёбра — она была так сосредоточена на запахе Дженны и тепле воссоединения стаи, что забыла об одной оставшейся нити... и одном незавершённом деле. Её когти напряглись на замёрзшей земле, оставляя глубокие борозды на замерзшей почве.

— Где Сильверфанг? — Слова прозвучали резче, чем она хотела, морда её сморщилась при произнесении имени. — У меня к нему есть незаконченное дело.

— Не важно. — грубо отмахнулась Кида напрягшись и ещё сильнее прижавшись к её груди. Когти маленького волка снова впились в шерсть Алу — на этот раз не от злости, а скорее от страха. Ухо Бака дёрнулось в сторону далёкой сторожевой башни, где всё ещё звенели цепи. Его молчание натянулось между ними, словно растяжка.

— Тебе он не нужен. — рыкнул Бак, его

золотистые глаза потемнели до янтарного цвета в последних лучах ушедшего дня, его морда нахмурилась, когда он понял, о чём она спросила.

— Так стоп! Сильверфанг? Будь он проклят. — ругательство сорвалось с его губ, словно испорченное мясо. — Теперь он питомец коменданта. Носит ошейник с выбитым на нём званием, мразь. Но до него не добраться... если конечно ты хочешь жить. — его коготь провел линию по своему горлу, указав на намеренный след от слишком туго затянутого поводка.

Кида вздрогнула, прижавшись к груди Алу. Дыхание маленькой волчицы прерывалось учащённо, её рёбра трепетали, как у пойманной птицы.

— Он выбирает, какие щенки отправятся на восток — прошептала она. В её словах пахло желчью и давним ужасом. — Он сообщает работорговцам, кто из них слишком яростно сопротивляется. — зубы Алу резко щёлкнули друг о друга, когда дрожь Киды усилилась, прижавшись ещё сильнее к её груди. Дыхание маленькой волчицы прерывалось, её когти с бешеной скоростью впивались в кожу старшей волчицы. Алу прижала морду к воротнику Киды, вдыхая запах страха и можжевельника, пока её собственное рычание не пронзило их. — Горло Сильверфанга разорвётся до конца зимы, — пообещала она, и эти слова обжигали ухо Киды. — Не быстро. — от обещания альфы Кида вздрогнула, но её дыхание немного выровнялось, когда язык Алу скользнул по её макушке. Тень Бака сдвинулась рядом с ними, его раненая нога потянулась к гранитному выступу, где между пронизанными льдом скалами скапливалась родниковая вода.

—Разведчики из Джуно приходили прошлой осенью, посмотреть что тут происходит. — прорычал он, его когти оставили на замёрзшей земле пять параллельных царапин, говоривших о разочаровании, более древнем, чем шрамы на его морде. — А потом... потом мы нашли братские могилы к западу от гарнизона этой проклятой шахты.

— И правительство ничего не сделало?— голос Алу дрогнул, словно трескавшийся лёд, её когти вонзились в замерзшую землю, оставляя глубокие борозды рядом с отметинами Бака. Между ними поднялся запах оттаивающей грязи — резкий и металлический, как кровь на свежем снегу. — Убийство сотрудников разведки из столицы штата — это серьезное преступление. — Бак поморщился от её наивности, его золотистые глаза отражали угасающий свет, два омута расплавленной ярости. — Печать губернатора была на приказах о казни. — прорычал он, голос его огрубел от трёх зим криков над обрушающимися шахтами. — Я нашёл его в кармане мёртвого солдата возле шахт. Разведчики отбивались, но не смогли. Помощи от людей не будет. — после его слов Алу замерла, открывая и закрывая рот, её когти впились ещё глубже в замерзшую землю, а слова Бака оседали между ними, словно камни. Печать губернатора — та самая рука, которая подписывала помилования для волчьих кланов после великих пожаров, — теперь ставила отметки на приказах о казни. Её мысли метались по полузабытым нитям: офицеры Толмачёво, хвастающиеся за выпивкой, разорванное платье сестры Петра на мельнице, признание дезертира, принявшего решение покончить с собой . Все эти нити вели обратно к колымским шахтам.

Кида прижалась к её груди, её маленькие когти впивались в опалённую шерсть Алу.

— Государственные следователи приехали только с наступлением оттепели. — прошептала маленькая разведчица, её дыхание пахло раздавленным можжевельником и старым страхом. — Остались ровно на три дня. Они ели гарнизонную еду, альфа, пили его спиртное… — её мордочка нахмурилась. — А потом они ушли, назвав произошедшее трагическим недоразумением. Погибли хорошие люди, а они...

Когти Бака впились в замёрзшую землю, оставляя свежие следы рядом с когтями Алу.

—... Они называли это „необходимым истощением“. — прорычал он, в его словах чувствовался запах старой крови и железа, его золотистые глаза метнулись к далекой сторожевой башне, где свет факела мерцал в сгущающихся сумерках. — Те же слова, которые они использовали, когда отбраковывали слабых щенков... и некоторых людей.

— Я не слабая. — обижено прошипела Кида, приняв замечание Бака на свой счёт, ещё сильнее впившись в грудь Алу — крошечные точки тепла, где позже могла развиться инфекция. Морда маленькой волчицы сморщилась. — Я просто достаточно маленькая, чтобы проскользнуть между прутьями. — её дрожь усилилась, рёбра затрепетали, как у раненой добычи. — Сильверфанг указал им, какие логова нужно грабить. — Бак извиняюще ткнул носом разведчицу в бок, успокоив, а Алу прислушалась и принюхалась.

Запах горящей смолы доносился со сторожевой башни, настолько резкий, что у Алу навернулись слёзы. Кида напряглась, прижавшись к груди — не от дыма, а от внезапной смены позы Бака. Его раненая нога дрожала, когда он поднимался, его золотистые глаза были устремлены на опушку леса, где из тени показалась тёмная фигура Балто. Его шерсть встала дыбом от напряжения, его морда была покрыта свежей кровью, которая не принадлежала ему.

— Четверо охранников повержены. — прорычал он, его дыхание затуманилось между ними. — Пятый бросился бежать — прямо к гарнизону. Скоро они будут здесь. — его брюхо прижалось к земле, когда Кида заскулила, прижавшись к груди волчицы. — Заключённых перевезут на рассвете. Приковывают цепями к повозкам, направляющимся на восток.

Когда Алу поднималась, её когти царапали гранит, её больная нога дрожала под тяжестью тела. Ноздри наполнил запах сосновой смолы и влажной шерсти — восемь волков теперь толпились вокруг питаемого родником пруда, их дыхание парило в морозном воздухе. Слишком мало. Она повернулась к Баку, его золотистые глаза отражали свет факелов с далёкой сторожевой башни. — Вдесятером мы не справимся с гарнизоном. — пробормотала она, голос её охрип от трёх зим молчания. — Придут ли соседние стаи? И если придут… — её горло сжалось от невысказанного страха. — Будут ли они стоять на нашей стороне и стороне оставшихся ездовых собак?

Кида дрожала, прижимаясь к боку Алу, когти впивались в опалённую шерсть. — Мы уже пытались альфа. Речные кланы отказали нам прошлой зимой. — прошептала маленькая волчица, зарычав, в её словах пахло давним унижением и замерзшей грязью. — Они сказали, что наша родословная осквернена ошейниками.

Морда Бака сморщилась от ярости, обнажив зубы, пожелтевшие от недоедания, но не менее острые.

— Речные кланы, — прорычал он, слова дрожали от старой ярости, — едят объедки с гарнизона и называют это данью, гады. — его когти напряглись о гранит, оставляя на камне свежие белые шрамы, внезапно он вздрогнул — Горные стаи помнят, кто возглавил последнее восстание волков. Они помогут. — уши Алу насторожились. Три зимы назад эти слова заставили бы её гордо взмахнуть хвостом. Теперь же они застряли у неё в животе, как камни — она знала, чего стоили эти восстания. Запах влажной шерсти и железа усиливался по мере того, как из тени скалы появлялось всё больше волков — худощавые силуэты со шрамами, блестящими в свете факелов. Слишком мало. Всегда слишком мало.

— Горные кланы? Они слишком далеко. — Кида выплюнула эти слова, словно испорченное мясо, её когти беспокойно впивались в бок волчицы. Морда маленькой волчицы сморщилась — Алу уловила запах старого унижения, въевшегося в её шерсть, горький привкус речной грязи и отвергнутых мольб.

— Даже если они придут, они потребуют первыми выбрать добычу. Как в прошлый раз. Неприемлемо. — фыркнул Балто, поддержав маленькую разведчицу, Бак молча кивнул. Его тень тянулась по гранитному выступу, когда он, хромая, приближался к ним, его раненая нога оставляла тёмные следы на инее.

— Не добыча им нужна, — прорычал он, слова были грубыми, как скрежет камней. — Пленники. — его золотистые глаза метнулись к мерцающему свету факела сторожевой башни. — Живые. Чтобы полакомиться свежим мясом. Неприемлемо. — повторил он, мотнув головой, он хотел сказать что-то ещё, но Ково предупреждающе рыкнул, заставив всю стаю напрячься, уши Балто дёрнулись, тоже услышав шаги и обернулся в сторону выступа, где тени скапливались, словно пролитые чернила, его морда сморщилась — не от ощетинившейся шерсти Киды или приближения Бака, а от запаха, витающего в соснах: затхлый пот и железо, пропитанные чем-то прогорклым.

— Гарнизонная форма, — пробормотал он, царапая иней. — Пятеро мужчин идут по западной тропе. Вооружены. Похоже они ищут меня.

Алу вскинулась. Она узнала этот запах — непосредственная охрана шахты всегда воняла копчёной рыбой, которую они воровали из пайков заключённых. Кида вскочила на ноги, её крошечное тело дрожало, прижимаясь к боку Алу.

— Разведчики. — прошипела она, прислушавшись. Её когти впились в шерсть, вызывая мурашки тепла. — Они нашли своих мёртвых товарищей и теперь идут за убийцей. Твой отец подставил нас под удар.

— Может и так, а сейчас нам надо прятаться, и по-быстрее! — гранит заскрёб по боку Алу, когда она глубже пробиралась в расщелину, холодный камень пронизывал её опалённую шерсть. Вокруг неё стая растворилась в тенях — бежевая шерсть Киды исчезла за покрытым лишайником валуном, массивная фигура Бака растворилась в самой тёмной расщелине скального выступа. Только быстрое дыхание выдавало их, каждый выдох был призрачным клочком в ледяном воздухе.

Когти волчицы вцепились в камень, пока она наблюдала, как её стая прячется в укрытиях, после чего успокоила дыхание, стараясь дышать как можно тише.

Пять вооружённых охранников приближались — пятеро против десяти волков, полуголодных и раненых, а в её голове уже гремела цепная цепочка рабской повозки. Её взгляд скользнул по раненой ноге Бака, по дрожащим бокам Киды, по свалявшейся шерсти Балто, испачканной чужой кровью. Недостаточно. Никогда не достаточно. Ветер изменил направление, донося голоса по западной тропе — грубый смех, лязг стали, влажный звук жевания. Морда Алу нахмурилась. Гарнизон, объедающийся украденными пайками, пока их пленники голодали. Её мысли зацепились за воспоминание: сестра Петра, плачущая над пустой кладовой, старик из хижины, делящий свою последнюю репу с клеймлённым дезертиром. В её глазах мелькали человеческие лица — не только насмешки проклятой шахты, но и дочь мельника, прячущая раненого волка в своем льняном сарае, или мальчик-кожевник, перебрасывающий обрезки льна через стену гарнизона. И ужасающую судьбу, что постигла их всех... ну или почти, судьбу мальчишки и старика она не знала, но тайно надеялась, что им удалось уйти достаточно далеко, чтобы солдаты их не настигли. Выдохнув сквозь зубы волчица заставила себя сосредоточиться. Не сейчас.

Люди приближались. У неё перехватило дыхание. Осознание обрушилось на неё как удар молнии — Толмачёво правил страхом, но кровь этой земли текла глубже, чем его кнуты. Эти горы несли шрамы, более древние, чем любой гарнизон, истории, переплетавшиеся между поколениями, помнившими времена, когда волки бродили на свободе. Её когти царапали гранит. Стоит ли рисковать? Плечо Балто прижалось к её плечу, согревая её опалённую шерсть. Его морда повернулась в сторону голосов — теперь ближе, сапоги хрустели инеем.

— Идеи? — в его шёпоте чувствовался запах железа и сосновой смолы.

Ухо Алу дёрнулось в сторону приближающихся голосов — теперь достаточно близко, чтобы различать отдельные шаги, хрустящие по инее. Их оказалось гораздо больше чем они думали. Они шли пятью группами, неравномерно расположённых на местности. Алу прислушалась. Большинство охранников были пьяны или слишком неосторожны. И не одного солдата. И то, и другое и даже третье играло им на руку. Она медленно выдохнула, наблюдая, как её дыхание, белое от пара, сворачивается между стенами гранитной расщелины. В её голове созрел план, осталось только его реализовать...

* * *

План формировался по частям: униформа гарнизона, пропахшая рыбьим жиром, льняной сарай дочери мельника, окровавленная морда Балто. Рискованная затея. Но золотистые глаза Бака сверкали в полумраке, выжидая. Когти Киды укололи её бок — нетерпеливо, доверчиво.

Когти Алу оставались вбитыми в гранит, пока шаги сворачивали налево — не к их скальному выступу, а по оленьей тропе, огибающей его край. Смех стражников затих, словно дым на ветру, свет их фонарей и факелов превратился в далекие искры между соснами. Они прошли мимо. От резкого выдоха Киды у волчицы перехватило дыхание. Маленький волк задрожал — теперь уже не от страха, а от напряжения, возникающего, когда добыча наблюдает за охотниками, проходящими мимо их укрытий.

— Повезло. — облегчённо прошептал Балто ей в плечо. Его теплое дыхание взъерошивало её обожжённую шерсть, у волчицы в голове возник новый план...

— Кида. Сможешь ли ты добраться до города Теллер и вернуться до рассвета?— шёпот Алу разнёс между ними запах инея и железа. Её когти напряглись на боку Киды — не в сомнении, а в оценке. Маленький волк ещё щенком пересекал горы, охотясь на куропаток, но Теллер находился за пределами западных патрулей Толмачёва. Это шанс.

— Успею альфа. — рыкнула Кида, её уши насторожились, мордочка приподнялась с той старой, безрассудной дерзостью, которую Алу помнила со времен их пребывания в логове — Если я побегу по ледяным торосам... — уверенно произнесла она, её дыхание согревало опалённую шерсть волчицы и её когти впивались в гранит — крошечные, точные удары, словно разведчик, отсчитывающий секунды. — Гарнизон никогда не проверяет замёрзшую реку после полуночи.

— 96 километров туда, столько же обратно, итого 192 километра. — задумчиво пробормотал Балто, посмотрев на Киду недоверчивым взглядом — Не перенапряжёшься? — его морда нахмурилась, когда он взглянул на дрожащие бока Киды и рёбра, выпирающие из под её редкой шерсти. Маленькая волчица сильно похудела за три зимы — теперь вся её фигура состояла из хлыстообразных мышц и острых углов там, где когда-то щенячий жир смягчал её тело.

Когти Киды упрямо поцарапали гранит, когда она развернулась в сторону залитой лунным светом реки, видневшейся сквозь сосны.

— Ледяные дороги сократят расстояние до семидесяти, я успею. — возразила она, голос её дрожал от прежнего вызова, который когда-то заставлял её преследовать рысят вдвое больше её. Её уши задергались не от колебания, а от расчёта, когда она намечала маршрут, который Алу знала наизусть: замёрзшая старица возле слепой зоны гарнизона, разрушенный мост, где течение поддерживало лёд достаточно тонким для веса волка, но не для человеческих сапог.

— Там ненавидят то, что здесь происходит. — согласно прохрипела Джуно, одна из самых старых и опытных волчиц стаи из тени камней, прежде чем её израненная морда показалась в свете луны. Уши старой разведчицы прижались к голове, когда она кивнула в сторону далекого свечения фонарей Теллера — Я видела, как прошлой зимой фермеры оставляли еду у ворот гарнизона — помеченную аконитом, чтобы только бродячие животные знали, что она отравлена. — её пожелтевшие зубы сверкнули в безрадостной улыбке — Они бы с удовольствием застрелили этих…но пока опасаются. — её взгляд скользнул по давно затёртым следам от упряжи Балто, слова застряли у неё в горле.

Слова Киды оборвались, не успев покинуть горло, когда хвост Бака резко ударил по граниту. Его золотистые глаза устремились на опушку леса, где сквозь сосны мерцал свет фонарика. Ноздри Алу расширились. Запах ударил её, словно физический удар: железо и пот, да, но под ними — старая кровь и что-то приторно сладкое. Лекарственное.

— Гарнизонный хирург— прорычал Бак низким голосом. — Тот, кто клеймит щенков. Один.

— Вот он нам и нужен. — прохрипел чей-то хриплый голос из тени за гранитным выступом, Алу узанала его, так говорил волк, который провёл слишком много зим, кашляя в шахтной пыли. Волчица обернулась на звук и увидела истощённого серого волка, хромающего в свет луны. Его левое ухо было надрезано там, где клеймо прожгло шерсть и хрящи.

—Он подойдёт. — спокойно повторил раненный волк, его янтарные глаза были устремлены в удаляющийся свет фонаря врача .

Когти Киды укололи бок Алу, она тоже узнала этот голос.

—Стикс? Ты... ты вернулся — в шёпоте маленького волка звучало недоверие, достаточно острое, чтобы разрезать плоть. — Но... как? Ты же должен быть мертв. Сильверфанг...

Смех Стикса прогремел, как камни в обрушивающемся туннеле.

— Мёртв? Тогда почему я стою перед вами? к-ха — раненный волк закашлялся, разбрызгивая темную слюну по замёрзшему граниту. — Было бы неплохо, но нет. Как видишь, нет... и вообще, я твоего возраста, маленькая разбойница. — Кида вздрогнула от словесного укола Стикса, её уши опустились и она издала обиженный скулёж, а Стикс продолжил:

— Да, шахта покалечила меня, но не сломила. — его пожелтевшие зубы сверкнули в улыбке, которая казалось ещё немного и дойдёт до глаз, клеймо на его ухе отразилось в свете луны — грубая буква Т, совпадающая с отметиной на ноге Алу.

Кида отшатнулась от волчицы как от прокажённой, её когти вонзились в снег.

— Но Сильверфанг сказал… — начала было она, но серый волк перебил её.

— И ты поверила ему, ха! — смех Стикса был хриплым, словно железо о камень, сухим, безрадостным, с оттенком чего-то более мрачного. Его пожелтевшие зубы блестели в лунном свете, когда он наклонился ближе к Киде, от его дыхания пахло старой кровью и влажной землей, после чего он повернулся к остальной стае.

— И вы все ему поверили? Ну, чего молчим? Я же вижу, что поверили. — его речь сорвалась до шёпота, отчего у Алу по спине пробежали мурашки. — Вы... вы просто наивные дураки. — ещё тише произнёс он, опустив взгляд, правда ненадолго, секунда, и он снова поднимает голову, в его глазах плескалась горечь.

— Ха! Не то чтобы я… аргх. — он протянул раненую переднюю лапу, обнажив свежие следы когтей, глубоко врезавшиеся в мышцу, в его глазах загорелся огонёк застарелой боли — Чтож, несмотря ни на что я снова здесь, с вами, я выжил там, где большинство из вас погибло бы, и когда-нибудь я отомщу этому предателю за то, что он со мной сделал. — и плотоядно облизнулся, напугав маленькую раздчицу, и маленькая волчица отпрянула, снова прижавшуюся к боку альфы их стаи, её когти впились в гранит. Стикс выдохнул через нос, его ноздри расширились, когда он посмотрел на них. У него явно был план.

— Но хватит обо мне, — пробормотал он, покачав головой и возращая морде серьёзное выражение, его уши дёрнулись всторону освещенной луной тропы, где ещё оставался запах удаляющегося хирурга.

— Этот человек, этот... этот хирург... он другой, не как остальные. — пояснил он с хитрой ухмылкой — Он добрый, и несёт своё добро своим пациентам, несмотря ни на что. — голос раненного смягчился — Я доверяю ему. Он напишет. — и замолчал, позволив недоумённой тишине повиснуть в воздухе. Алу непонимающе моргнула. Хирург, работающий на гарнизон и сразу добрый? Это противоречие свернулось у неё в животе, как змея. Но Стикс не лгал — его запах не нёс в себе никакого обмана, только усталость и что-то хрупкое, как потрескавшаяся от мороза кора, но кое-что ей всё ещё было непонятно.

— Написать? Написать что? — уточнила она низким голосом, слегка приобняв Киду. Рядом с ней Балто пошевелился, его морда коснулась её плеча — молчаливое предостережение, Стикс усмехнулся.

— Как что? Письмо, конечно же— произнёс он, почесав лапой разорваное уху — Оно должно быть написано рукой кого-то из гарнизона, скреплено его печать и содержать достаточно информации о творящемся здесь... и по возможности доказательстами поставок с востока, вы в деле? — снова усмехнулся раненный волк, его раненная лапа напряглась, когти оставили свежие следы рядом с когтями Бака на граните — Магистрат Теллера распотрошит их за нарушение указов столицы... и за то, что они тут творят. — слова Стикса звучали убеждённо, но смысл этих слов ускользал от Алу, поэтому она решила уточнить, но прежде чем она открыла рот... когти Киды укололи её бок — крошечные точки сомнения.

— Ты доверяешь хирургу гарнизона украсть печать Толмачево? — шёпот маленького волка пах морозом и старым предательством. Стикс медленно, размеренно провёл языком по раненой передней лапе, отчего его израненная морда сморщилась в гримасе боли и отвращения. Запах старой крови и влажной земли остался на нём, когда он поднял голову, янтарные глаза сверкнули в свете луны.

— Зачем воровать печать, маленькая разведчица?— хмыкнул он между лизаниями, голос его был хриплым, как скрежет камней. — В Теллере полно мужчин с винтовками, которые стреляют лучше, чем эти пьяницы из гарнизона. — его морда дёрнулась к далекому свету городских фонарей. — А вот с уговорами хирурга будет проблема, и заключается она в том в том, что люди не говорят на нашем языке — но это не моя, чёрт возьми, проблема, а твоя Алу, как вожака нашей стаи. Прояви себя как альфа. — в его голосе скользнул ничем не прикрытый вызов, Алу сделала шаг к нему, стремясь поставить его на место, её пасть уже открылась, когда...

— Ты хочешь, чтобы люди нам помогли? — набросилась на волка Кида, её когти вновь впились в бок Алу, а она сама буквально дрожала от недоверия —Ты считаешь, что люди будут сражаться за нас? — в её шёпоте чувствовался запах раздавленного можжевельника и старого страха. — После того, что они сделали с нашей стаей? После того, что они сделали с тобой? Ты...

— А почему бы и нет? — снова подала голос Джуна, и её слова прорезал ледяной воздух, словно нож тающий лёд. Старая разведчица вышла из тени, её морда была залита лунным светом, а уши подёргивались в сторону далёкого сияния Теллера, — Между прочим охота на волков называется браконьерством, даже когда этим занимаются богатые люди. Человеческое рабство же воняет так же сильно, с золотыми блёстками или без них. — она плюнула на иней, капля упала рядом с раненой лапой Стикса. — Кида пойми, люди Теллера не слепы. Они увидят цепи такими, какие они есть на самом деле... Решайся альфа, другого шанса может и не быть. — слова старой волчицы попали в цель, заставив восстановленную в правах вожачку задуматься, её когти впились в гранит. Запах дыма можжевельника и старой крови въелся в шерсть Джуны — три зимы, проведенные в наблюдении за тем, как люди гарнизона тащат пленных по железной дороге. Балто ёрзал рядом с ней, его плечо было теплым на ее обгоревший бок.

— А если нет? — его шёпот нёс в себе запах сосновой смолы и железа с ноткой горького разочарования после шести лет заточения — Что если они встанут на сторону гарнизона? Тогда нам точно придёт конец, вы... — выразил он свои сомнения и шагнул к рыжешёрстной волчице, Бак согласно зарычал и двинулся на неё, но... она не отступила.

— Вряд ли, Балто Полуволк — фыркнула разведчица, придержав плечом покачнувшегося Стикса и настойчиво подталкивая его к покрытой мхом впадине в граните, её морда сморщилась, когда она выплюнула комок пережёванного тысячелистника ему на раненую ногу. — Если бы это было так, их фермеры не стали бы добавлять аконит в гарнизонный хлеб. — её зубы блестели в свете луны как сталь, пожелтевшие клыки за три года, но не менее острые, в её глазах плясал огонёк решимости отстаивать свою точку зрения — Или вы все думаете, что отравленная мука сама собой попадает в склады Толмачево? Ну как? Удалось убедить? — старая волчица позволила себе немного сарказма, когда обратилась к стае, послышался недовольный ропот, но некоторые волки согласно покивали, принимая аргументы, даже Кида успокоилась, пытаясь что-то вспомнить, а когда вспомнила... её когти впились в бок Алу с новой силой.

Когти Киды напряглись на боку альфы — крошечные уколы понимания.

—Вполне, — пробормотала маленькая волчица, поворачивая уши к далекому свету фонарей Теллера. Запах можжевелового дыма впитался в её шерсть, когда она резко вдохнула — Их охотники прогнали патруль возле старой мельницы прошлой ночью... к сожалению слишком поздно. — уши разведчицы опустились и она издала скулёж, полный боли и сожаления.

Алу снова провела языком по гноящейся ране Бака — один, два раза — прежде чем поднять голову. Лунный свет отразил блеск чего-то металлического, застрявшего между его когтями. Пуговица, наполовину расплавленная по краям.

— Ты шутишь?— не поняла она, её мордочка сморщилась от запаха горелой шерсти, Бак выдохнул через нос, звук был хриплым, как гравий в жестяной кружке. Его золотистые глаза метнулись к краю леса, где еще витал запах хирурга.

— Нисколько. Я нашёл её возле клейм, — прорычал он на полном серьёзе — Думаю, это даст ему несколько секунд подумать. — волчица недоумённо уставилась на пуговицу. Сплющенные края. Нить все ещё цеплялась за одно отверстие. Под ожогом виднелся едва уловимый след можжевеловой смолы. У неё перехватило дыхание — она узнала эту пуговицу. Бак сорвал её с рукава Петра много лет назад, когда тот пытался затащить его в яму для клеймения, она действительно задумалась, но никак не могла найти правильное решение, тогда Балто рыкнул.

Его уши дернулись в сторону освещенной лунной светом тропы.

—Он поворачивает назад, собирается уйти — пробормотал он, его дыхание согревало воротник Алу. — У нас три минуты до того, как он пройдет березовую рощу. Решайся дочь. — его нос уткнулся в бок Алу, придав ей уверенности. Стикс фыркнул на его слова.

— Тогда нам лучше идти. — устало произнёс он, его израненная морда сморщилась от боли, когда он, опираясь на раненую ногу, поднялся. От этого движения свежие алые капли крови брызнули на гранит. — Я буду говорить. — прохрипел он, прежде чем, хромая, направиться к опушке леса, его походка была неровной, но размеренной.

Когти Алу царапали гранит, когда она колебалась. Запах хирурга разносился по ветру — можжевельник и щёлочное мыло, с примесью чего-то металлического. Не страх. Предвкушение. Кида прижалась к её боку, маленькие когти пронзали опалённую шерсть.

— Он нас уже видел. — прошептала маленькая волчица, устремившись следом за раненным волком — У клеймильни. Он не уйдёт. Не сможет.

Когти Киды цокнули о гранит, когда она приземлилась на камни снизу, сразу же спрыгнув на снег ; её миниатюрное тело почти не потревожило припорошенный инеем мох под лапами. Алу наблюдала, как хвост младшей волчицы дёрнулся — раз, другой: скорее сигнал, нежели просто жест. В воздухе сгустился запах хирурга: щёлочное мыло и можжевельник — да, но под ними — старая кровь и что-то более резкое. Опиум?

Морда волчицы сморщилась от противного запаха.

—Подожди. — прорычала она так тихо, что уловить эти слова смогли лишь чуткие, настороженные уши Киды. Хирург разворачивался; его сапоги размеренно, неспешно поскрипывали по снегу. Он не бежал. Он ждал.

Стикс, хромая, прошёл мимо Алу, слегка толкнув её плечом, его раненая лапа оставила тёмные следы на инее. Он не оглянулся.

— Он знает. — повторил серый волк, его голос был огрублён пылью шахты — Видел меня, когда я следил за клеймами прошлой зимой.

Когти Киды впились в замёрзшую землю, на её морде появилось недоумённое выражение.

— Чего? А-а-а. — морда маленькой разведчицы расплылась в понимающей ухмылке — Принюхайся альфа, ты наверняка уже чувствовала этот запах. — в её глазах скользнула нотка мрачного веселья, Джуна догнала Стикса, помогая ему, идти, Ково двинулся за ними, а за ним потянулась стая.

Алу резко вдохнула, пытаясь снова прочувствовать запах врача, чей запах пронизывал сосны — щёлочное мыло и можжевельник, да, но под ним — старая кровь и что-то приторное. Опиум. Её когти напряглись. Наркоманы не убегают. Они торгуются. Плечо Балто прижалось к её плечу, тепло проникало сквозь её обгоревшую шерсть.

— Есть идеи как объяснить ему наш план?— его дыхание затуманилось между ними, неся железный запах его предыдущих убийств.

— Не убийства, — поправила себя Алу, ускоряя шаг, проигнорировав удивлённую реакцию отца, сосновые иголки потрескивали под её лапами, каждый шаг вдавливал кровавые следы Стикса всё глубже в замёрзшую землю. — Спасение жизней. — слова были холодными, жесткими, необходимыми, как речные камни. Она взглянула на хромающего впереди серого волка, его раненая лапа оставляла темные следы на берёзовой коре, но Джуна уже подставила ему плечо, не дав упасть, и Алу решилась...

— Прости Стикс— пробормотала она, скорее себе, чем остальным, бегущим чуть в стороне. — Из всех нас люди понимают только меня. — её лапы напряглись перед очередным прыжком. — Я буду говорить.

... Ботинки хирурга хрустели по покрытому льдом снегу — методично, неторопливо — пока он стоял под берёзой, переминаясь с ноги на ногу, его взгяд внимательно изучал снег и землю , где кровь Стикса капала на замёрзший мох. Лунный свет освещал скальпель, засунутый за пояс, его стальное лезвие блестело, как голодный клык.

— Выходите. Я знаю, что вы здесь. Я не причиню вреда. — позвал он, голос его охрип от дыма трубки. Не… приказ. Приглашение.

Алу шагнула на свет первой, её лапы, несмотря на хромоту, молча стояли на холоде. Лунный свет освещал старое клеймо на её лапе — грубую букву Т, отражающуюся в отрезанном ухе Стикса. Взгляд хирурга скользнул между ними, задержавшись на дрожащей фигуре Киды, наполовину скрытой за боком волчицы. Его пальцы не потянулись к скальпелю.

— Я тебя уже видел. — сказал врач, выдыхая дым из трубки. Запах можжевельника и опиума витал на его шерстяном пальто. — Волчица с клеймом гарнизона. А ты… — его сапог толкнул раненую лапу Стикса. — Тот, которую я спас от смерти.

Стикс медленно, размеренно приподнял своё клеймённое ухо, обнажив рубцовую ткань под ним.

— Спасён... может быть. — прохрипел он, слово извивалось, словно дым, вырывающийся из его морды, его язык скользнул по подпиленным зубам. — Но не освобождён.

Ботинок хирурга зашуршал по инею, втирая кровь Стикса в мох. Его рука зависла возле скальпеля — не сжимая, а признавая. Алу наблюдала, как лунный свет отражает серебристые нити в его бороде, глубокие морщины вокруг рта, говорившие о бессонных ночах.

Уголёк в трубке хирурга пульсировал, словно умирающая звезда, когда он медленно выдыхал, его дыхание белыми клубами разносилось по берёзовым ветвям над головой.

— Заключённых из лазарета переведут на рассвете. — сказал он так тихо, что волчица почти приняла это за ветер, шелестящий в сосновых иголках. Его костяшки пальцев коснулись рукоятки скальпеля — не угроза, а привычка. — Двенадцать волчьих кровей. В основном щенки.

Когти Киды вонзились в бок Алу — двенадцать крошечных проколов, где могла разрастись инфекция. У маленькой волчицы перехватило дыхание.

— Выбор Сильверфанга. И его хозяев. — прошептала она, голос её дрожал, словно разорванные сухожилия.

Тлеющий уголёк трубки хирурга вспыхнул, когда он глубоко вдохнул, свет осветил глубокие морщины вокруг его глаз — не от возраста, поняла Алу, а от того, что он прищурился, чтобы не задохнуться от дыма и непролитых слез. Он рассеянно потёр большим пальцем пятно крови на манжете рукава.

— Я мог бы немного отложить их отправку. — задумчиво пробормотал он, слова сливались между собой, словно туман — Кроме того, с ними будут путешествовать двадцать жителей Нома. — его очки отразили лунный свет, когда он снял их, протирая линзы испачканным платком. Этот жест был странно человечным — домашним — в этой заснеженной пустыне клейм и цепей — И как житель Соединенных Штатов, я устал наблюдать за этим и ничего не делать. — Линзы очков тихо блестели, когда он снова надел их, его взгляд сосредоточился на клейменой ноге волчицы. — Но ведь вы пришли не за этим, правда? — его вздох окутал холодную атмосферу между ними.

— Эх, как бы я хотел тебя понять...

Алу напряглась, пытаясь защититься от ночного холода. Под пальто хирурга в воздухе витал запах можжевельника и опиума, но под ним она уловила горький привкус бессонных ночей и украденной милости. Этот человек слишком долго задерживался в темных углах между приказами и совестью. У Стикса перехватило дыхание рядом с ней, его раненая лапа оставляла багровые лепестки на снегу. Серый волк оскалил свои острые зубы — не в угрозе, а скорее в болезненном узнавании.

Стикс снова провёл языком по раненой лапе — один, два раза — прежде чем заговорить:

— Ты понимаешь больше, чем притворяешься, — прорычал он, голос его был хриплым, как ржавая петля. В ответ тлеющий уголек трубки хирурга вспыхнул, отбрасывая рваные тени на берёзовую кору, где капала кровь Стикса, словно смола.

Кида сильнее прижалась к боку Алу, когти впились в шерсть. У маленькой волчицы перехватило дыхание — двенадцать щенков. Выбор Сильверфанга. Волчица почувствовала, как дрожь пробежала по спине Киды, тот же судорожный озноб, который мучил её с тех пор, как её прижали к расскалённому клейму.

Когти Алу снова вцепились в замёрзший мох, когда пальцы хирурга коснулись её обгоревшего воротника — нерешительно, почти благоговейно. Она сдержала желание отшатнуться, позволив его мозолистым кончикам пальцев коснуться старого клейма на ее плече.

— Ну, вы правы. — неохотно признал медик, его голос был хриплым от усталости. Его большой палец обвёл выступающую рубцовую ткань, движение было на удивление мягким для человека, который провел зимы, зашивая жертв шахты. —Я знаю, вы умные, но ваша „речь“, увы, мне непонятна. — сухой смешок вырвался у него, когда он отдёрнул руку, избегая зубов волчицы — В университетах не учат языку животных, знаете ли.

Кида низко зарычала, её крошечное тело дрожало, прижавшись к боку Алу. Хирург никак не отреагировал — его взгляд был прикован к клейму на ухе Стикса, затем к ноге Алу, затем к следам от упряжи Балто. Понимание мелькнуло за его заляпанными очками.

— Точно. Кажется я начинаю понимать как нам общаться. — пробормотал хрирург, постучав потухшей трубкой по берёзовой ветке. Пепел упал на забрызганный кровью снег — Раз ни вы, ни я не понимаем речь друг друга... Попробуем общаться образами.

Трубка хирурга звенела о березовую кору, и его пальцы дрожали — не от холода, как поняла Алу, а от тяжести невысказанного заговора. Его дыхание повисло в воздухе между ними, неся запах можжевельника и чего-то более тёмного — вины, отполированной до блеска, как речные камни.

— Двадцать из Нома, — тихо повторил он, переводя взгляд на далёкую сторожевую башню — Включая женщину с собакой, которая метафорически спрашивала о пленённых волках.

Когти Балто царапали лёд. Алу не нужно было смотреть, чтобы почувствовать его напряжение — как перехватило дыхание при слове «собака», как напряглись его плечи под свалявшейся шерстью. Дженна. Это имя повисло между ними, как полузажившая рана.

— Итак. Что вы хотели? Покажите мне как можно лучше, но быстро. У меня есть пациенты, и не только люди. Возьмите, например, собаку Коди, это серьезный случай, — попросил доктор, снова набивая трубку — Увы, но я не могу помочь с вашими ранами прямо сейчас; все лекарства под учёт. — Стикс рванулся вперед, прежде чем кто-либо успел среагировать — не зубами, а своей раненой лапой, оставляя багровые полосы на замёрзшем мхе рваными узорами. Трубка хирурга замерла на полпути к губам, когда окровавленные когти серого волка вырезали три фигуры: круг, разделенный вертикальной линией, зазубренную вершину и, наконец, грубую букву Т, повторяющую клеймо на его собственном ухе.

—Шахты значит. — пробормотал хирург, его дыхание затуманивало символы, когда он присел на корточки. Его пальцы коснулись окровавленного снега — не отшатываясь, а обводя. —Вершина Колымы. И метка Толмачево. — его очки отразили лунный свет, когда он поднял взгляд на израненную морду Стикса — Вам нужны записи. Только для чего? — лицо медика непонимающе вытянулось, когда Алу покачала головой — не записи. Письмо. Ей нужны были слова, которые бы пронизывали человеческие рёбра, как зимний ветер сквозь сосновые иголки. Но как вырезать мольбу на чем-то, что понял бы любой, будь то охотник, врач или судья? Её когти вцепились в замёрзший мох, она представляла себе тяжесть испачканных чернилами пальцев, вычерчивающих символы, которым она никогда не училась.

Окровавленная лапа Стикса начертила на снегу ещё один символ — грубый круг, разделенный вертикальной чертой. Клеймо гарнизона. Хирург резко вдохнул через трубку, уголёк вспыхнул, когда он провел кончиком ботинка по символу.

— А. Понял. Вам нужны доказательства. — решительно произнёс он скорее себе, чем им. Его большой палец снова потёр пятно крови на манжете, движение было отточено от частых повторений. — Вам нужна печать гарнизона и записи, подтверждающие доставку с Востока... нет? — на этот раз хирург выглядел озадаченным несогласным рыком всей стаи.

Алу снова покачала головой — не в знак отказа, а в знак настойчивости. Её морда опустилась к кровоточащей лапе Стикса, затем к далекому свечению фонарей Теллера. Трубка хирурга замерла на полпути к губам, когда до него дошло понимание.

— Вы хотите, чтобы я написал письмо, — пробормотал он, слово вилось, как дым, между ними. Его пальцы потянулись к сумке на поясе, расстегнув её со звуком, похожим на раскалывание льда.

Когти Киды укололи бок Алу — двенадцать крошечных точек напряжения. Дыхание маленького волка перехватило, когда хирург достал сложенный квадратный лист бумаги, края которого были размягчены от прикосновений. Лунный свет осветил рельефную печать гарнизона в углу листа, прежде чем он поспешно сунул его обратно в сумку.

—Не этот. — пробормотал он, доставая вместо этого чистый лист и огрызок карандаша. Его большой палец коснулся поверхности бумаги — один, два раза — словно проверяя её готовность вынести предательство.

Лапа Стикса напряглась, разбрызгивая алые капли на ботинки хирурга. Серый волк резко выдохнул, отчасти от разочарования, отчасти от смирения и ткнул раненой лапой в чистый лист бумаги, размазав багровую краску по углу.

— Больше не могу. — прохрипел он, слово застряло, словно дым, между его подпиленными зубами. Алу шагнула вперёд, её клеймённая лапа упёрлась в снег рядом с бумагой. Она вдохнула запах чернил и льна — человеческих запахов, чуждых, но в то же время знакомых. Карандаш хирурга завис над страницей, его пальцы дрожали не от холода, а от тяжести того, что он собирался сделать. Тлеющий уголек трубки хирурга пульсировал, как умирающая звезда, когда он медленно выдыхал, его дыхание белыми клубами разносилось по берёзовым ветвям над головой. Его карандаш завис — нерешительно — над чистым листом. Волчица наблюдала, как его пальцы сжимаются на карандаше, как побелели костяшки его пальцев, прежде чем грифель коснулся бумаги со звуком, похожим на когти по льду...или шуршанию листвы?

Карандаш хирурга двигался быстрыми, угловатыми движениями — чужеродными формами, которые ничего не значили для Алу. Она наблюдала, как его пальцы извиваются и скользят по странице, создавая узоры, непонятные, как птичьи следы на снегу. Грифель царапал бумагу, как когти по коре, слишком быстро, слишком чуждо. Рядом с ней морда Киды сморщилась от досады, её дрожащие бока прижимались к боку Алу с каждым неглубоким вдохом.

Стикс резко выдохнул через нос, один раз, два, три, и удовлетворённо заворчал, когда рука хирурга замерла, закончив писать. Бумага приятно зашуршала, когда он трижды сложил её точными движениями, загибая края между пальцами, испачканными чернилами и грифельной пылью. Алу снова уловила запах сосновой смолы и чего-то едкого — запах страха и пота, человеческого и кислого, когда он скрепил края листа своей личной печатью. Его очки заблестели в свете фонарика, когда он поднял взгляд на клеймо на ухе Стикса, затем на ногу Алу, затем на следы от упряжи на боках Балто и наконец на Ково, Бака и Джуно, переминающихся с лапы на лапу в некотором отдалении, его лицо посетила удовлетворённая улыбка.

—Вот и всё, моё дело сделано. — вздохнул доктор, пряча написанное в конверт. Его пальцы задержались на печати на несколько долгих секунд, слишком надолго по мнению волчицы, прежде чем расправить её. Пергамент потрескивал, как тонкий лёд, под его прикосновением.

— Опасно нести это письмо на почту, заметят, но если кто-то из вас его возьмёт…— его взгляд скользнул к клейму на ухе Стикса, после чего мужчина отвёл взгляд. Между ними повисло невысказанное *живое* чувство, кислое, как старая кровь.

Когти Киды цокали по граниту. Алу не нужно было смотреть, чтобы понять, что маленькая волчица уже наметила маршрут — ледяные дороги, ведущие на запад, слепые повороты замёрзшей реки, куда патрули никогда не заходили после полуночи. Но именно дрожь Киды решила всё.

— Двенадцать щенков. Выбор Сильверфанга. — рыкнула маленькая волчица, решительно шагнув к хирургу— Им страшно. Их пробивает та же судорожная дрожь, которая мучила меня с тех пор, как меня клеймили. Хватит бояться. Я его понесу. — Кида вздрогнула, когда нос Алу ткнулся ей в бок в знак поддержки, но сразу вскинулась, готовая к бегу.

— Сколько времени осталось до рассвета?— вопрос Киды застал всю стаю врасплох, её голос слегка дрогнул, её запах теперь отдавал пергаментом, который она зажала зубами, конверт впитывал тепло её панического дыхания. Когти Алу напряглись на замёрзшем мхе — у неё не было ответа, не было способа измерить траекторию заходящей луны, она просто забыла как это делать. Вместо этого она провела раненой лапой по следам ботинок хирурга, оставляя на инее рваные линии: три длинных пореза, затем пять более коротких.

Трубка хирурга снова ударилась о берёзовую кору, когда он опустился на одно колено, запотевшие очки отражали грубый подсчет.

— Три часа, пять минут. — перёвел он, проводя пальцами по следам, словно читая шрифт Брайля и сверившись с часами на руке. Его большой палец задержался на самой глубокой борозде — отчаяние Алу, воплощённое в снегу.

— Транспорт с пленными отправиться, когда восточный хребет озарится солнцем. Как бы не была быстра ваша маленькая подруга, вы не успеете помочь им. — слова хирурга прозвучали как приговор, когда он убрал карандаш обратно в карман, его взгляд задумчиво скользнул по снегу.

—Три часа? Слишком мало. — шёпот Киды нёс в себе запах раздавленного можжевельника и замерзшей земли — своего рода тихое отчаяние, которое оседает в костях, как зима. Её когти слабо царапали пергамент, размазывая по его поверхности капли крови Стикса. — Три часа, — повторила она, голос её дрожал, словно старая верёвка. — Даже если я побегу через старицу, ледяные дороги не…

Морда Балто ткнулась ей в плечо, тёплая сквозь свалявшуюся шерсть. — Мы будем нести письмо по очереди. — прорычал он, пытаясь вернуть маленькой волчице потерянную уверенность, хотя его уши ткнули в далёкие фонари гарнизона — расчётливо, с сомнением. Кида покачала головой.

— Нет, Балто, ты не понимаешь, — отчаянно завыла Кида, закрывая глаза. — Недостаточно просто доставить письмо, сюда должны прибыть люди, они — не мы, им нужно минимум два дня, чтобы добраться сюда на санях. В обход. Не успеют. — её когти разорвали край пергамента, оставляя рваные следы на печати. ​​Запах можжевельника и старой крови въелся в её шерсть, пока она дрожала — не от холода, а от ужасной арифметики времени. Двенадцать щенков. Три часа.

Алу наблюдала, как тлеющий уголек трубки хирурга пульсирует, словно умирающее сердцебиение. Его пальцы потянулись к сумке — не за еще одним листом бумаги, а за флаконом опиумной настойки, блестящим внутри. Она узнала этот жест; Бак сделал то же самое, когда воспоминания о шахте слишком ярко всплывали в памяти... по крайней мере он делал это тайно, когда был ещё бойцовым псом.

Тлеющий уголек трубки хирурга тлел, как догорающий уголь, когда он медленно выдохнул, дым обволакивал кровоточащую переднюю лапу Стикса. Его пальцы — испачканные чернилами и чем-то более темным — зависли над раной, не касаясь ее.

— Инфекция. — уверенно промзнёс он скорее себе, чем им, и это слово повисло между ними, кислое, как старое мясо — Я...я пожалуй могу отложить отправку на день, сославшись на здоровье людей и щенков, обычная практика, не заподозрят. — большой палец медика коснулся гарнизонной печати на его сумке, оставив пятно крови Стикса на выдавленной букве Т — Но как выиграть еще один день — решать вам... а мне пора, итак слишком много времени отсутствовал. — мужчига повернулся и зашагал обратно к гарнизону.

Когти Алу вцепились в замёрзшую землю. День. Двенадцать щенков. Эти цифры стучали в её голове, как рога быка во время... Позади неё Кида затаила дыхание — звук, похожий на треск льда под ногами. Дрожащий бок маленькой волчицы прижался к боку Алу, когти впились в опаленную шерсть.

— Дороги... точно дороги! — прошептала Кида, её голос дрожал, но в глазах снова зажёгся огонёк уверенности — Если мы перекроем северный перевал…

— Нет. — тихо, но решительно сказала Алу, но это слово разнеслось по морозному воздуху, словно лезвие, рассекающее снег. Кида замерла на полшага, её когти всё ещё были вонзены в разорванный пергамент. Уши Балто дёрнулись в сторону гарнизона — оценивая риски, которые волчица уже взвесила.

— Вмешательство в дела людей только всё усложнит. Беги, Кида. Мы выиграем время другим способом. — рыкнул старый полуволк и встретился взглядом с Ково, старый волк кивнул.

Кровь Стикса капала на снег, каждая капля растекалась, словно крошечное багровое солнце на инее. Серый волк оскалил свои заточенные зубы — не в знак протеста, а в болезненном понимании. Его взгляд скользнул на почти исчезнувшем силуэте хирурга, внезапно остановившегося и ощупаювающего карманы, в его голове созрел план.

— Мельница, — прохрипел он, язык скользнул по этому слову, словно по ране. — Если затопить жернова... Солдаты и охрана будут часами вычёрпывать воду, прежде чем заметят пропавших пленных. — но его энтузиазма никто не поддержал, более того...

Морда Балто сморщилась от предложения Стикса, его дыхание обжигало резкими струями льда.

— Это не поможет, — прорычал он, прижимая уши к голове, его шерсть трепетала из-за порыва ветра, пронизывающему берёзовую рощу. Он осторожно ткнул носом дрожащую фигуру Киды, стараясь не защемить пергамент в её челюстях — Сейчас зима. Вода проломит лёд. — его взгляд скользнул к далёкой мельнице, колесо которой застыло на месте под слоем сосулек.

— У Киды не будет короткого пути, если речная дорога разрушится. — хмыкнула Джуна, нахмурившись.

Алу почувствовала в их словах правду — хрупкую уверенность льда под давлением. В прошлом месяце она видела слабые места старицы, где питаемые родниками течения поддерживали поверхность тонкой, как старая рубцовая ткань. Обычный путь Киды обрушивался под её лапами, прежде чем она пробегала половину расстояния. Маленькая волчица заскулила, обхватив конверт когтями, оставляя свежие борозды на инее.

Морда Стикса дёрнулась — не от боли, а от чего-то более острого, — когда пальцы вернувшегося хирурга коснулись его инфицированной раны. Скальпель поблескивал в лунном свете, словно тонкий кусочек льда, вырванный из замёрзшей реки. Алу почувствовала, как Кида напряглась рядом с ней, дыхание маленькой волчицы перехватило, когда лезвие приблизилось к горлу Стикса.

— У вас инфекция, мой друг. — пробормотал врач низким, хриплым голосом, словно гравий под ногами.

Он осторожно надавил большим пальцем на опухшую кожу вокруг раны Стикса, проверяя, насколько податлив гной под кожей. Стикс не вздрогнул.

— Вам нужна операция. — взгляд хирурга метнулся к далёким стенам гарнизона, затем вернулся к израненной морде Стикса — Вы знаете, как попасть внутрь? — скальпель слегка повернулся в его руке, улавливая свет фонаря с ближайшего поста охраны — Или вам нужна помощь в проникновении?

Лезвие скальпеля блестело у горла Стикса — не угроза, а предложение. Алу видела, как между ними возникло взаимопонимание, по тому, как у серого волка перехватило дыхание — не от страха, а от грубого расчёта волка, выжившего в этих проклятых шахтах, и взвесившего все риски, его язык скользнул по подпиленным зубам.

— Знаю. Через Восточные ворота. — прохрипел он — Смена караула происходит на закате луны. Возле туалетов есть слепая зона, куда не достают фонари.

Когти Киды впились в замёрзшую землю. Волчице не нужно было смотреть, чтобы понять, что маленькая волчица измеряет расстояние до ворот, ориентируясь на дрожь в ногах. Пальцы хирурга сжались вокруг рукояти скальпеля — не в ожидании разреза, а словно пытаясь удержаться на плаву перед предстоящим действием. Большой палец коснулся печати гарнизона на его сумке…

Дыхание Стикса перехватило, когда Алу толкнула его в плечо. Скальпель хирурга сверкнул в лунном свете, как линия разлома замёрзшей реки. Она склонила морду к лезвию, затем дернула ушами в сторону гарнизонных ворот. Кивок хирурга был едва заметен, его очки отразили свет факела, когда он отвернулся.

— Тогда до встречи, мой друг. — его ботинки хрустели по обледеневшим листьям, звук затихал, как замедляющееся сердцебиение.

Кида бросилась вперёд, прежде чем эхо шагов медика затихло — полоса опалённой шерсти и отчаянья.

Конверт мелькнул между её зубов, когда она исчезла в тени берёз, её лапы скользили по замёрзшей земле с легкостью ветра по снегу. Алу отсчитывала секунды по затихающему ритму её шагов: раз-миссисипи, два-миссисипи — и всё, разведчица исчезла среди деревьев, направляясь к берегу.

Хвост Бака нервно стукнул по замёрзшей земле — раз, два — когда шаги возвращающегося к месту службы хирурга наконец затихли в соснах. Не нетерпение. Вызов. Алу изучала ритм, узнавая размеренный темп, который Бак использовал, тренируя щенков на ледяных дорогах. Два удара для оценки. Один для действия.

— Итак. Затопить мельницу не получится, — уверенно произнёс Балто, расхаживая вокруг окровавленной березы и уже оценив риск, его дыхание резко затуманивало воздух, каждый выдох нес металлический привкус вновь открывшихся ран. — Даже если мы заблокируем шлюз, лёд …

— Разобьётся вдребезги. — закончила за отца Алу, прижавшись мордой к покрытому инеем мху, где мгновение назад стояла Кида, вдыхая угасающий запах можжевельника и паники. Двенадцать щенков. Три часа. Эти цифры грызли ей рёбра, как зимний голод.

Стикс, хромая, подошёл к Баку, его раненая лапа оставляла тёмные следы на снегу. Язык серого волка скреб по его подточенным зубам — звук, похожий на ржавые петли.

— Хирург выиграл нам день. Его уши щёлкнули в сторону далёкого света фонарей гарнизона — Но Сильверфанг проверит щенков на рассвете...

— Едва ли, — отмахнулась от него Джуна, зевая так широко, что её треснувший клык ловил лунный свет, как тонкий кусочек льда — У него больше болезней, чем у всех нас вместе взятых, и он боится врачей. — её хвост махнул в сторону удаляющегося силуэта хирурга — его опущенных плеч, его сумки, качающейся, словно маятник, утяжелённый чувством вины. — Опиум пожирает людей медленнее, чем клеймильные ямы, но шахты всё равно пожрут их всех. — задумчиво бросил Ково.

Морда Балто сморщилась от запаха, витающего в дыхании Джуны — ягод можжевельника, украденных из сумки хирурга и перебродивших во что-то более острое.

— Ты почти жалеешь его. — пробормотал он, наблюдая, как следы лап Киды исчезают в лесной полосе, старая разведчица хмыкнула.

— Даже если и так, это ничего не меняет. — рыкнула она, пихнув Алу плечом — Пойдём к гарнизонным воротам, у меня есть план... — рыжая волчица бросилась вперёд, увлекая стаю за собой и никто не заметил, как у одной из волчиц на секунду вспыхнули глаза. Что-то близилось...

* * *

Через час стая подкралась к гарнизону и стала думать, как выиграть время и задержать отправку пленных. В голове Алу созрел очень рискованный план, но не успела она открыть рот...

... Снег между лапами Балто зашевелился со звуком, похожим на стук разбитого стекла. Его дыхание сбилось. Белая Волчица стояла в двух прыжках от него, её шерсть отражала свет фонаря так, словно она была высечена из ледникового льда. Её левое ухо дёрнулось, обнажив старый шрам там, где пуля оцарапала ей ухо при жизни.

— Ания? — голос Балто дрогнул на втором слоге, старая рана вновь открылась, он её помнил.

Призрачная волчицп фыркнула — знакомый звук, хотя теперь более грубый, состарившийся от зим и который Алу не могла объяснить.

—Привет, Балто, и тебе привет Алу. Давно не виделись. Целый год прошёл с моей смерти, не так ли? — усмехнулась призрак, её эфирные когти напряглись на замерзшем мхе, оставляя полумесяцы пепла там, где мороз сопротивлялся. Дрожь в передних лапах была новой — крошечные признаки усталости или боли, но видящая духов волчица не могла понять, что именно из этого испытывает её бывшая подруга.

Балто сделал полшага вперёд, прежде чем замереть, его ноздри расширились, он вдыхал её запах — можжевельник и железо, но под ними что-то лекарственное и кислое. Опиумная настойка. Та же едкая нотка, что и на рукавах хирурга.

— Вы работаете с ним, не так ли? — не вопрос, осознание, щёлкнувшее в голове, как затвор винтовки.

Хвост Ании со скрипом коснулся инея, её лапы ототолкнулись назад, позволив ей отпрыгнуть назад, оставив на снегу две борозды, лунный свет пронизывал её фигуру отразился от впадины под ней.

— И с кем же?— усмехнувшись уточнила она, голос её был хриплым, как упавший вниз по течению речной камень, её взгляд скользнул к клейму на ухе Стикса, затем к ноге Алу, а потом дух отвела взгляд.

— А, я поняла. — усмешка призрака стала чкть шире — Может да, может нет. Это не ваше дело. — рыкнула она, оскалившись— Я дух, я помогаю, чем могу и кому могу. И не вам мне указывать! — её язык скользнул по потрескавшимся губам — нервный тик, который Алу помнила с тех дней, когда они вместе охотились на стада северных оленей. — Возможность давать советы это все, что у меня осталось. Ты готов выслушать, Балто Полуволк?

Когти Балто напряглись на замёрзшей земле, оставив на ней следы.

— Ты не дух. — уверенно произнёс он, хотя его уши дёрнулись от необьяснимого преломления света луны на шерсти Ании — скорее отражения, чем реальности. Запах можжевельника и железа витал вокруг неё, смягчаемый той лекарственной кислинкой, которую Алу смогла опознать как опиумную настойку хирурга.

— Ха, а ты смешной. — заявила Ания, вернув на морду поблёкшую было улыбку — Не дух? Смешно до дрожи. — произнесла белая волчица, после чего наиграно рассмеялась, её зубы отражали лунный свет, словно осколки речного льда. — Меня видете только вы и только потому, что так хочу я. Всё ещё не веришь? Тогда дотронься до меня, если сможешь конечно. — Она подняла морду к Балто, в её глазах горел знакомый Алу задорный огонёк — не вызов, нет, а приглашение, наполненное чем-то, что волчица не могла назвать.

Лапа Балто замерла на полушаге, его когти дрогнули над неественно холодным инеем. Ветер изменил направление, разнося запах Ании — можжевельника и железа, да, но под ним что-то пустое, как заброшенное посреди зимы логово. Его ноздри расширились.

— Ты пахнешь лекарствами. Опиумом — прорычал он, подобравшись — Как пальто хирурга! Предательница! — и, прежде чем дочь успела его остановить старый полуволк нанёс удар, целясь в горло Ании, но... его когти рассекли пустоту там, где раньше было её плечо. Белая волчица растворилась в воздухе, словно туман, под внезапным порывом ветра, появляясь то здесь, то там, снег не был потревожен там, где должны были остаться следы её лап , она исчезла, оставив после себя лишь призрачный запах можжевельника и железа. Инерция пронесла полуволка вперёд, вппчатав его лоб в ближайшее дерево, Алу вздрогнула, Джуна рассмеялась, Стикс, Ково и Бак понимающе переглянулись.

— Ания? Где ты? — рычание Балто треснуло, словно тонкий лед, его рассерженное дыхание затуманило лунный свет прерывистыми рывками. Внезапно он почувствовал опасность за спиной и резко обернулся, его шерсть взъерошилась гребнем из слипшихся клочков шерсти, он не успел совсем чуть-чуть, и коготь Ании скользнул по его плечу — холодный, как речные камни глубокой зимой, холоднее, чем любое живое прикосновение.

Запах можжевельника окутал призрака... нет духа, словно саван, но под ним просачивалось что-то более темное: влажная земля и корни, мускус давно заброшенного логова, её дыхание затуманило воздух между ними с ноткой насмешки, но Алу не заметила никакого движения в инее и снегу в месте, где стояла дух.

— Чтож. Теперь то ты достпточно убежден? Или попробуешь ещё раз? — шепнула Ания в ухо Балто прежде чеи отстраниться, её голос звучал словно хрип ветра, проносясь сквозь голые ветви деревьев. Её ноги напряглись, когда она провела когтями по его шее, не пронзив плоть, а пройдя её насквозь, оставляя за собой мурашки по коже и мертвенный холод, заставив полуволка дышать глубже.

Алу наблюдала, как Балто сглотнул, с трудом сжимая одеревеневшее горло, его ноздри расширились, впитывая в себя невообразимое перед ним. Запах опиума от хирурга ещё оставался, да, но также и железный привкус старой крови и чего-то ещё — чего-то, от чего Джуна тихонько застонала из тени и попятилась, ора никогда не любила паранормальщину.

— Теперь веришь? Я оскорблена твоим недоверием, Балто Полуволк. — продолжила говорить Ания, наклонив свою морду к луне. Свет от гарнизонного фонаря проник прямо сквозь её ухо, освещая рваную выемку там, где должна была висеть бирка. —Но я всё ещё готова дать вам совет. —она провела языком по потрескавшимся зубам, в её глазах метались смешинки — Но... послушаешь ли ты?

Дыхание Балто застыло в воздухе, когда он уставился на пустое место, где раньше была лапа Ании, его когти заскребли по замерзшей земле — раз, два — словно проверяя реальность.

—Тебя здесь нет, — неверяще прошептал он, не ей, а запаху можжевельника, витавшему между ними, словно призрак.

Смех Ании был похож на шум ветра в голых ветвях.

— Определите, что вы имеете в виду под здесь, — хмыкнула она, снова растворяясь метелью, её голос доносился отовсюду и ниоткуда, свет луны мерцал сквозь её фигуру, когда она подошла ближе, её лапы не оставили следов на снегу.

— Настойка хирурга позволила мне ходить там, где живые волки не могут. За определённую плату... пусть в этом не было необходимости, но... так интересней. — её язык скользнул по слишком острым зубам, отражая лунный свет, словно сосульки.

Шерсть на спине волчицы встала дыбом, прежде чем она услышала шёпот дыхания духа у своего уха — холодный, как талая вода, стекающая по спине, она резко обернулась, оскалив зубы, и увидела, что призрачная фигура Ании уже отступает назад, её морда изогнута так остро, что это не может быть улыбкой.

— Ты нервничаешь Алу, это нормально... особенно в такой ситуации. — холодно заметила белая волчица, её голос, словно хрип ветра, проносился сквозь сухую траву. Позади неё застыл Балто, прижав уши к голове. Ания провяла когтем по снегу, не оставив следов.

— Ладно, хватит, я итак отвлеклась, так что переходим к делу. — мордлчка духа в мир посерьёзнела — Дай угадаю… — белая волчица сделала паузу, проведя языком по зубам, блестящим, как речной лёди— Ты хочешь, чтобы я посоветовала тебе, как остановить работорговцев, верно?

— Не остановить, а задержать. — автоматически поправила призрака подруши Алу, отступая на шаг от мерцающей фигуры Ании, следы лап белой волчицы должны были подтопить иней под ней, но снег оставался нетронутым — Насколько я понимаю, тебя видим только я и мой отец? Ведь так?

Абсолютно верно. — кивнула Ания, её смех перекликался с хрупким звоном сосулек, разбивающихся о камень, её хвост — прозрачный, как утренний туман — шлёпнул по молодому берёзовому деревцу, не потревожив его ветвей. — Для всех остальных я невидима и неслышна. А теперь представьте как вы выглядели со стороны. — она наклонилась ближе, от её дыхания пахло можжевельником и чем-то невероятно древним, отец и дочь переглянулись, чувствуя себя очень глупо, а Ания продолжила — Полезный трюк при саботаже обозов с припасами...

— Саботаж? Но ты же дух, как ты… — вопрос Балто оборвался на полуслове, когда фигура Ании вспыхнула, словно свет факела, при внезапном порыве ветра. Лапа белой волчицы прошла сквозь березовую ветку, иней посыпался на землю, а дерево осталось нетронутым, её когти не оставляли следов на снегу, но в воздухе густо витал запах раздавленного можжевельника, хитрая улыбка Ании показала слишком много зубов.

— А вот так. Смотри. — её мордочка опустилась к заледеневшему корню возле задней лапы Балто — и резко укусила. Корень треснул со звуком, похожим на треск ломающейся кости, хотя её челюсти так и не сомкнулись вокруг него, свежий аромат земли расцвел там, где разорванные волокна блестели в лунном свете.

— Ясно. А что насчет совета…— Ухо Алу нервно дернулось в сторону гарнизонных ворот, где мерцал свет фонаря, освещая движущиеся силуэты стражников. Времени оставалось всё меньше, а эта... этот дух...

— Совет хотите? Ах, да… — Ания хихикнула, зависнув рядом с Балто и толкнув его в плечо, и её призрачное прикосновение оставило на его шерсти узоры инея, похожие на крошечные ледяные цветы.

—Хочешь совета? Ну держи. Отравите кашу— морда духа расплылась в вдовольной улыбке, слишком широкой для любого живого волка, промежутки между зубами были заполнены тенями, а не плотью.

Когти Алу заскребли по насту, не пробив его.

— Кашу? — слово повисло между ними, как наполовину пережеванная кость, уши волчицы дёрнулись в сторону гарнизонных ворот, в сторону далекого лязга складываемых жестяных мисок — И где гарантия, что эти помои не попадут к пленникам?

Призрачный хвост Ании хлестнул по деревцу, разбрасывая иней, но не касаясь ни единой веточки, её морда снова расплылась в этой неестественной улыбке, тени скапливались между зубами.

Ох. Столько вопросов, — почти пропела она, подойдя так близко, что её полупрозрачные ребра коснулись шерсти Алу без тепла и веса. Запах можжевельника висел на ней, как саван — И так мало ответов. Утомительно.

— Не понимаю, зачем ты?.. — вопрос новоиспечённой альфы завис в воздухе, когда дух двинулась.

Балто зарычал наполовину в протесте, наполовину в защитном инстинкте, когда призрачная морда Ании опустилась к израненному виску Алу, от дыхания белой волчицы пахло замёрзшей землей и чем-то более глубоким, древним.

— Ты поймешь, — прошептала Ания, её голос, словно ветер, проносящийся сквозь стены каньона, — когда встретишь остальных. — её язык, чёрный, как беззвездная ночь, скользнул по лбу волчицы — говорящая с духами.

Это звание отозвалось в голове Алу, как удар колокола, она отпрянула, покачав головой, словно пытаясь вытряхнуть воду из ушей. Вкус можжевельника и железа покрыл её язык — воспоминание или галлюцинация, она не могла понять.

Лапы Алу напряглись, когда на поверхность всплыло воспоминание — фрагментарные образы из старых рассказов Балто ей в ещё щенячьем возрасте, тех, которые он рассказывал долгими зимними ночами, когда танцевало северное сияние, о том, что ей показывали в пещере, когда ога сбежала от отца, всё встало на свои места.

— Воплощения тотемных духов. — пробормотала она, её дыхание, белое от волн, развевало холодный воздух. — Ты имеешь в виду, как духи волков из старых легенд?— её взгляд скользнул по напряженной позе Балто, и она увидела , как у него встали дыбом волосы при упоминании их общего прошлого.

Призрачная фигура Ании мерцала, словно марево, над тундрой, её полупрозрачные лапы не оставляли следов, когда она кружила вокруг них. — Это не легенды, духи существуют и следят за вами. — поправила ихдух волчицы, в её голосе слышались отголоски ветра, проносящегося сквозь стены каньона — Проявления их воли. Отражения гнева земли, облечённые в мех и зубы... или перья, не суть важна. — её морда опустилась к израненному виску Алу — достаточно близко, чтобы призрачный холод вызвал мурашки по спине молодого волка — Ты уже встречала одного. Белого волка в ущелье, помнишь?

Рычание Балто прорезало ночь, как лезвие сквозь снег.

— Это был просто лихорадочный сон, — огрызнулся он, хотя его уши прижались к воспоминанию — бредовые щенячьи шёпотки Алу о призрачной волчице, которая провела её сквозь метель после аварии с повозкой.

Лапа Алу дёрнулась к её старому шраму. Призрачное покалывание льда на огрубевшей коже вновь всплыло на поверхность — не воспоминание, а нечто более глубокое.

— Она показала мне тогда ледяной мост, — прошептала она, вспоминая детали того дня, когда она впервые столкнулась с духами — Когда перевал обвалился. — её когти заскребли по инее, когда до неё дошло: тот призрачный волк двигался так же, как сейчас Ания, её лапы ничего не тревожили, её дыхание не излучало тепла.

Волчица почувствовала призрачное прикосновение хвоста Ании к своему позвоночнику — ощущение, словно зимний ветер скользил между её шерстью и кожей.

— О, я вижу, ты помнишь. — пробормотала белая волчица, её дыхание обжигало ухо Алу, не согревая её, слова духа скользнули ей в голову, неся тяжесть полузабытых снов.

— Возможно это была я… или, может быть, это не я. У Белого Волка много воплощений. Одно из них стоит у вас за спиной.

Тень Ково внезапно появилась сбоку от Алу, застави волчицу замереть. Она не слышала его приближения. Шерсть огромного волка отражала лунный свет, заставляя его шрамы блестеть, словно серебряные нити, вплетенные в темноту. Полупрозрачная фигура Ании дёрнулась в его сторону, её морда изогнулась в этой слишком широкой улыбке.

— Как я и сказала один из них стоит позади тебя. — и рассмеялась, теперь её голос был похож на перезвон тысячи колокольчиков, её явно забавляла неловкая ситуация, волчица сделала шаг к другу, в её глазах читалось неверие, её дыхание кристаллизовалось в воздухе, когда фигура Ково замерцала, словно раскаленная дымка, над тундрой, его массивные плечи — всегда такие плотные по отношению к её плечам — начали растворяться по краям, его мех распускался, превращаясь в туман.

— Ково… как ты... — её голос предательски дрогнул, как тонкий лед весной — Так это правда?

Морда волка-призрака медленно кивнула, его тёмные глаза смотрели на неё с невыносимой тяжестью.

— Да, Алу. Девочка моя. Как твоя тень-хранитель, я направлял стрелы в полете и спасал тебя от утопающих течений. — его фигура мелькала — то тут, то там, внезапно окончательно исчезнув — когда свет фонаря со стены пронзил его фигуру. Позади него призрачный хвост Ании шелестел в березовых ветвях, не касаясь ни единой веточки.

Свет фонаря пронёсся сквозь рёбра грустно усмехающегося Ково, как солнечный свет сквозь тонкий лёд. Когти Алу впились в замёрзшую землю, удерживая её на месте, чтобы не упасть от головокружения от осознания — её старейший защитник, волк, стоявший между ней и винтовками Толмачево, никогда не был по настоящему живым, его тень всегда была слишком длинной, его шаги — слишком бесшумными.Он был духом, а она не замечала этого...

Первым из стаи отмер Стикс, его рычание пронзило онемение, распространявшееся по конечностям Алу.

Ты знала! Знала и нтчего не сказала! — обвинил он волчицу, хромая к мерцающей фигуре Ково, его раненая лапа оставила темные следы на снегу. — Все эти годы в шахтах, наблюдая, как нас клеймят… ты могла бы проходить сквозь стены, стоило тебе только попросить... вот его. — раненный волк буквально дрожал от ярости, требуя ответов, дух волчицы встал между ними и даюе перестала улыбаться.

— Она не могла. Она ничего не знала. — голос Ании прорезал ледяной воздух, словно лезвие, внезапно слышимый всем, когда её призрачная фигура перед стаей превратилась в твердую массу. Снежинки теперь прилипли к её шерсти, реальные и осязаемые — По крайней мере, тогда, и даже сейчас — без обучения у другого духа — она не может проходить сквозь стены. — её уши прижались, когда Стикс, хромая, сделал шаг вперёд, его морда изогнулась от недоверия. Внезапное появление белого волка заставило Балто, да и не только Балто, всех присутствующих, отшатнуться. Лапы духа теперь оставляли следы на снегу, чёткие и глубокие там, где еще несколько мгновений назад их не было, запах можжевельника от её шерсти распространялся волнами, заглушая металлический привкус кровоточащей раны Стикса.

— А если бы я была на вашем месте, — добавила она, раздувая ноздри в сторону гарнизонных ворот, — я бы уже бежала. Стражники не слепые и явно заметили светопредставление. —гарнизонные колокола зазвонили — буд-то подтверждая её слова со стороны гарнизона зашумел тревожный колок, три резких удара, нарушивших хрупкую тишину предрассветного леса. Уши Алу прижались к голове, когда звук прокатился по ним, словно физическая волна. Фигура Ково резко вздрогнула, его очертания на мгновение растворились в тумане, прежде чем вновь обрести более тёмную, плотную форму.

— Слишком рано, — прошептала Ания, её призрачные лапы внезапно погрузились в снег, словно гравитация забрала её обратно, её морда резко дернулась к воротам гарнизона, где свет факелов теперь роился, словно взволнованные светлячки — Похожр они переводят пленных раньше времени. — в её голосе впервые зазвучало беспокойство...

— Разве? Проклятье! — выругась Алу сквозь стиснутые зубы — Чёрт возьми. Есть ли способ остановить их? Хотя бы один, — взмолилась она, обращаясь к духу, слова трещали, как тонкий лёд над рекой. Её когти впились в иней, царапая погребенные камни. Запах можжевельника душил её — призрачное тепло Ании кружило, словно ветер, при этом оставаясь видимой для всех.

— Есть, — не стала отрицать Ания, её призрачный хвост без тяжести и тепла коснулся бока вожачки стаи. Белая волчица замерла, её морда наклонилась к гарнизону, где свет фонарей теперь струился сквозь ворота, словно жидкий огонь — Но чем ты готова пожертвовать ради него?

— Всем. — выпалила волчица, не задумываясь, её голос, дрогнувший на первом слове, выровнялся, став тверже замёрзшего речного камня. Белая волчица покачала головой, её призрачная шерсть ловила тот слабый лунный свет, который пробивался сквозь внезапную темноту, когда все фонари в гарнизоне одновременно погасли, остальная стая посмотрела на свою вожачку с осуждением, дух молчала несколько долгих секунд, прежле чем заговорить.

— Всем значит? Ладно. Будь осторожна со словами, Слышащая духов. — прошептала призрачная волчица, её глаза сверкали, как осколки ледникового льда в неестественной темноте, запах можжевельника стал приторным, настолько густым, что его можно было почувствовать на вкус — Они могут быть опаснее челюстей.

— И чего ты хочешь? — осторожно спросила Алу, прижимая уши, поняв, что ляпнула глупость, и когда фигура Ани мелькнула между телесностью и туманом. Смех духа был похож на хрупкий звон сосулек, разбивающихся о камень — звук, слишком резкий для любого живого горла.

Ания растворилась в полупрозрачности на вздохе, её силуэт расплылся в предрассветных тенях, пока только Алей не смогла разглядеть слабое мерцание её шерсти.

— Умница, — пробормотал дух, его голос разносился, словно ветер сквозь стены каньона. Её призрачная морда опустилась к израненному виску Алу — достаточно близко, чтобы фантомный холод вызвал мурашки по коже. — Я хочу того же, чего хочешь ты. Освобождение Дженны. Разрыв горла Сильверфанга. — её слова впились в мозг Алу, неся в себе железный привкус старой крови — Но духи не могут кусать живую плоть… если их не пригласили.

— Ты… хочешь мою тело и душу? — Тело Алу задрожало, когда её накрыла волна ужаса, и Ания снова рассмеялась — звук, похожий на треск речного льда, от которого у Балто встали дыбом волосы на спине, хотя он ничего не видел.

— Не будь такой категоричной, щенок, — пробормотала волчица-призрак, её призрачный хвост скользил по морде Алу, словно зимний ветер по голым ветвям, от этого ощущения на усах волчицы образовались кристаллы инея — Пока всё просто — услуга за услугу…— её полупрозрачные рёбра расширились в насмешливом выдохе, свет факела из гарнизонных ворот осветил пустоту там, где должно было биться её сердце — …и немного жизненной силы, возможно. В конце концов, оставаться в мире живых довольно дорого.

— Хорошо. Я согласна. — Алу с трудом сдерживала дыхание, стараясь говорить спокойно. Белая волчица замерла от удивления, её полупрозрачные уши резко дёрнулись вперёд, словно она услышала какой-то отдалённый звук, который волчица не расслышала. Мороз образовал кристаллы на призрачных усах Ании, отражая предрассветный свет, словно осколки стекла.

— Оу. Так просто? Напрасно. — лицо Ании исказилось в нечто среднее между весельем и жалостью, её хвост хлестнул по молодой березе, и снег упал, хотя она не коснулась ни одной ветки — Какая жалость. — образ духа замерцал — сначала твердый, затем полупрозрачный — когда позади них раздались крики из гарнизона. Свет фонарей окрасил стволы деревьев в кроваво-красный цвет.

— Чтож, выбор сделан. Надеюсь, ты не пожалеешь об этом.

Алу почувствовала не ладное прежде, чем увидела — неестественный холод, подступающий к её передним лапам, словно ледяная вода, поднимающаяся по замёрзшему ручью. Её когти отчаянно вцепились в землю, иней веером расползся по подушечкам лап — Что… что происходит?

Ания растворилась в тумане на полшага, её фигура рассеялась, как дым на ветру. Последнее, что увидела Алу, прежде чем качнуться, это морда волчицы-призрака, изогнутая в слишком широкую улыбку, тени, скапливающиеся между ее зубами.

— Ты будешь лежать пару дней с лихорадкой и болью, — голос доносился отовсюду и ниоткуда, наслаиваясь, как ветер сквозь стены каньона. — Считайте это уроком. В следующий раз подумаешь по-лучше.— холод пронзил позвоночник Алу, словно падающая сосулька. Ноги окончательно подкосились, прежде чем она осознала всю агонию — буд-то тысяча ледяных иголок впились в костный мозг.

Она рухнула на бок к Балто, её дыхание прерывалось, окутывая воздух неестественной синей дымкой.

— Алу! — морда Балто прижалась к её плечу, его тепло было единственной опорой, когда мир перевернулся, его ноздри расширились от запаха, исходящего от её шерсти — можжевельник и железо, да, но под ними что-то более тёмное, древнее. Запах мокрой земли и корней, давно заброшенного логова.

— Что ты… — начал было он, но тут...ворота гарнизона взорвались.

Не огнем, а звуком — пронзительным, воющим порывом ветра, пронесшимся сквозь предрассвет, словно живое существо. Факелы и фонари погасли одновременно. Алу наблюдала за происходящим сквозь мутное зрение, как стражники слепо спотыкались, их крики прерывались невидимой силой, которая поднимала их тела и швыряла к стенам частокола.

Ания материализовалась перед Балто, словно иней, конденсирующийся на стекле — внезапно, бесшумно и слишком близко. Её призрачное дыхание окутывало воздух в нескольких сантиметрах от его морды, неся запах можжевельника и чего-то более темного.

— Что ж, — спокойно произнесла она, ее голос был похож на скрежет ветки о замерзшую кору, — это даст вам один день. Доктор выиграет второй день, а дальше… впрочем неважно. А что касается твоей дочери, Балто Полуволк... — её полупрозрачный хвост дёрнулся в сторону дёргающейся Алу, которая дрожала в снегу, из её ноздрей вырывалось синеватое дыхание — … эта молодая волчица поймет, что не стоит так просто разбрасываться словами.

Балто зарычал, его шерсть встала дыбом, образуя гребень из слипшихся чешуек. Дух не дрогнула, её когти — острые, как сосульки — без давления и тепла скользили по изгибу его челюсти.

— Ты злишься. — без интереса пометила она, приподняв морду с гротескным весельем — Хорошо. Злость говорят продлевает жизнь... — её фигура мелькнула, наполовину погруженная в предрассветные тени, пока вдали продолжался хаос в гарнизоне. Крик очередного солдата резко оборвался, за ним последовал влажный хруст костей о бревна.

Тишина наступила, словно хищник — быстрая, удушающая, полная. В один момент ворота гарнизона содрогнулись под невидимым давлением, в следующий — абсолютная тишина, от которой у Алу зазвенело в ушах. Даже ветер затаил дыхание.

Балто первым двинулся с места, его бока медленно поднимались и опускались, пока он осматривал линию деревьев, снег между его лапами не оставил следов манипуляции со смертью Ании — ни отпечатков, ни потревоженного инея, только едва уловимый запах можжевельника, угасающий, как догорающий огонь.

—Она ушла. — задумчиво пробормотал он, хотя его ноздри всё ещё раздувались от этих призрачных следов и запахов.

Джуна подползла к нему, прижавшись животом к земле, уши старшей волчицы дёрнулись в сторону гарнизона, где тёмные силуэты неподвижно лежали у стен частокола. — Нет. Не ушла. — поправила она, голос её был хриплым, как речной камень — Просто в другом месте. — её морда наклонилась к дрожащей фигуре Алу, вдыхая голубоватый пар, всё ещё выходящий из ноздрей младшей волчицы — И, похоже, она оставила тут частичку себя.

Молодая волчица попыталась подняться, но конечности отказывали. Холод глубоко проник в её суставы, словно вечная мерзлота. Когда она заговорила, её дыхание свернулось белой струёй в тишине:

— Охранники…

—…Не проснутся ещё несколько часов, можешь не сомневаться. — закончил за неё Стикс, хромая ближе, его раненая лапа оставила на снегу следы полузамерзшей крови, уши раненого волка дернулись в сторону молчаливого гарнизона, где единственный фонарь снова замерцал — его свет мягко покачивался, словно ничего не произошло — Работа духов, — добавил он, бросив взгляд на мерцающую фигуру Ково. — Неприятно. Нужно уходить. Сейчас же.

Рычание Балто было низким, скорее вибрирующим, чем звуковым. Он подтолкнул Алей вверх мордой, его тепло разлилось по её шерсти в месте их соприкосновения.

— Ты можешь встать?— прямо спросил он свою дочь, в его голосе проявилась забота — Если не можешь, мы...

Череп Алу пульсировал в ритме, подобно трескущему льду — каждый пульсирующий звук посылал острые осколки боли по позвоночнику. Она яростно трясла головой, словно пытаясь вытряхнуть эту агонию, как воду из ушей, но движение только усиливало боль, её зрение раскололось на призматические осколки — обеспокоенная морда Балто, мерцающая тень Ково, искривленные ворота гарнизона — всё они то появлялись, то исчезали из поля зрения, когда её ноги подкосились. Бак поймал её, прежде чем она упала в снег, его плечо уперлось ей в рёбра, неподвижно, как полозья саней на плотном льду.

— Эй-эй, полегче! — прорычал он — не мягко, не нежно, а просто прагматично, от его дыхания пахло старой кровью и обглоданными можжевеловыми веточками, без лишних церемоний он подцепил мордой её живот и тяжело вздохнул. Мир Алу резко перевернулся, когда она приземлилась ему на плечи, её лапы беспомощно болтались у его боков.

... Следы лап Балто оставались глубже всего на снегу — нерешительные, неровные — пока стая отступала к границе леса, его плечи оставались неподвижными ещё долго после того, как искривлённые ворота гарнизона скрылись за соснами. Только когда первые предрассветные птицы начали свои предупреждающие крики, он остановился, повернулся и обратился к пустоте между двумя берёзами: «Вы можете вылечить Стикса и Бака?»

Ответ донесся сквозь иней на ветвях — не голос Ании или Ково, а что-то более древнее, более суровое, словно ветер, скребущий по камням тундры.

—Кровь за кровь.

Когти Балто заскребли по льду, когда он споткнулся и упал назад, его шерсть ощетинилась, словно гребень, затвердевший от удара. Перед ним стоял Белый Волк — не призрак, как Ания, а реальное, осязаемое присутствие, его шерсть отражала предрассветный свет, так что шрамы на боку сияли, как серебряные нити, а позади него, двигаясь с лисьей грацией между лапами, шла она, та проклятая рыжая лиса со старых санных троп — та, которая много лет назад украла лекарство у девочки Рози, хозяйки Дженны. Похоже мистика решила не отпускать его... пока и неизвестно к чему это приведёт... но явно ни к чему хорошему...

* * *

—... Ты! — прорычал Балто, и это слово треснуло, словно речной лед под ногами, его морда скривилась в оскале, когда нахлынули воспоминания — метели и предательство, боль от украденного доверия. Уши лисы пристыженно дёрнулись, её щетина слегка подрагивала, возможно, в знак извинения или веселья.

Когти Балто вцепились в замёрзшую землю, разбрасывая снег между подушечками лап. Запах ржавого железа и залежавшихся ягод ударил ему в ноздри — этот проклятый мускусный аромат лисы, неизменный за все эти годы.

— Лекарство Рози. — прорычал он, воспоминание было острым, как битое стекло —Ты украла его, когда у ребенка была высокая температура. Из-за тебя...

Хвост лисы пренебрежительно дёрнулся — не в отрицании, а в чем-то более раздражающем: в непринужденном признании. её усы дёрнулись, когда она полностью вышла на лунный свет, обнажив старый шрам вдоль рёбер, где зубы Балто задели её во время давней погони.

— Не буду спорить, это сделала я. — вслух призналась она, озорно улыбаясь — Я встретила тебя, когда ты искал сбежавшую Алу. Ты вытащил меня из охотничьей ловушки, помнишь? Или у тебя протекает чердак? Хи-хи. — от таких слов полуволк оскалился, обнажив все зубы, лиса — маленькая, быстрая, её рыжеватая шерсть отражала предрассветный свет, словно тлеющие угли, — не вздрогнула, вместо этого она обвилась вокруг массивных лап Белого Волка с непринуждённой уверенностью существа, которое слишком часто избегало смерти, чтобы бояться её.

— Всё ещё затаил обиду? Как мелочно. — прощебетала лисица пренебрежительно, голос её был резче вороньего крика. — Лекарства перераспределили, пёс. Твои любимые "люди" в конце концов получили своё. — её рыжий хвост взмахнул в сторону израненного бока Белого Волка. — В отличие от некоторых.

Мышцы Балто напряглись, шерсть на его спине встала дыбом, словно грозовой фронт, — готовый прижать лису к земле и трясти её до тех пор, пока эта раздражающая ухмылка не треснет, — когда его поразил запах. Не просто лисьи нотки, не просто застоявшиеся ягоды, а что-то более глубокое, древнее. Тот же запах мокрой земли и корней, который въелся в призрачную шерсть Ании. Его челюсти захлопнулись посреди рывка, лапы заскользили по снегу.

— Ты... ты тотемный дух? — Слова вырвались из него, полные недоверия. — Как Белый Волк?

— Ну, наконец-то ты всё понял, ты не безнадёжен. — вздохнула лисица, возвращая себе серьёзное выражение лица. Её хвост сменил рыжий цвет на чёрный хвост задел переднюю лапу Белого Волка, поднимая небольшие вихри инея, которых не должно было быть в неподвижном воздухе. — Значит, мои исчезновения в тумане и появления из ниоткуда тебя совсем не удивили?

Уши Балто прижались к голове. Запах теперь был неоспорим — влажная земля и корни можжевельника, тот же цепкий мускус, который исходил от призрачной фигуры Ани. Много лет назад он преследовал эту лисицу по половине территории Нома, наблюдая, как она исчезла между двумя берёзами, не оставив ни единого следа. Тогда он списал всё на метель.

— Теперь я понимаю…— начал Балто, но лисица резко ударила его хвостом по морде, прервав на полуслове. Её когти цокали по замерзшей земле, когда она расхаживала перед внушительной фигурой Белого Волка.

— Всё это конечно хорошо. — перебила она, в её голосе слышался хрип сухих листьев, скользящих по льду, предрассветный свет осветил её шрамы — старые следы от ловушек на боках, свежие ожоги на лапах.

— Но давайте перейдем к делу. — она жестом указала мордой на Белого Волка, чьи очертания уже становились полупрозрачными — Я конечно никуда не уйду, а вот он скоро исчезнет. Что тебе нужно?

Балто резко выдохнул, его дыхание окутало ледяной воздух. Запах можжевельника и влажной земли остался на его языке.

— Вылечите их», — потребовал он, резко повернув голову к Стиксу и Баку, лежащим в снегу, из раненой лапы Стикса всё ещё сочилась тёмная кровь, бок Бака медленно поднимался с каждым тяжёлым вздохом — Обоих.

Уши лисы нервно дёрнулись. Она нарочито понюхала воздух, затем повернулась, чтобы обменяться взглядом с Белым Волком. Между ними повисла тишина, после чего она вздохнула и отряхнула свою шерсть.

— Хорошо. — согласилась она, тон её изменился с резкого на усталый — Но не здесь. — её всё ещё чёрный хвост указал на более глубокие лесные тени — Их кровь привлечёт патрули. Плохо.

Когти Балто впились в промерзшую землю; слова лисицы тяжелым грузом легли между ними, словно камни, пробивающие тонкий лед. Безмолвный кивок Белого Волка значил больше, чем любой рык, — это было подтверждением долга, о котором страшно было даже говорить.

Когти Балто впились в промёрзшую землю; слова лисицы тяжелым грузом легли между ними, словно камни, пробивающие тонкий лед. Безмолвный кивок Белого Волка значил больше, чем любой рык, — это было подтверждением долга, о котором страшно было даже говорить...

— Эй, чего ты застыл? — Джуна ухватила его зубами за бедро — хватка была крепкой, но кожу она не пробила. От неё пахло старыми ранами и сосновой смолой. — Бак упал. Помоги поднять.

Балто резко встряхнулся, сбрасывая снег с шерсти, словно пёс, выходящий из реки. На другом конце поляны, привалившись к покрытому ледяной коркой стволу берёзы, лежал Бак; дышал он тяжело и прерывисто. На боку крупного волка виднелись свежие рваные раны — следы когтей, оставленные слишком точно, чтобы быть случайными.

Стикс, прихрамывая, подошёл ближе; его раненая лапа оставляла на снегу мазки полузамерзшей крови. — Это был медведь, — прохрипел он, кивнув на раны Бака. — Когда он отказался принять его условия. Ударил Бака и ушёл, возможно...

— Где Алу? — Балто резко вскинул голову; уши его беспокойно двигались, а морда повернулась к тому месту, где ещё мгновение назад упала его дочь. Там остался лишь взрыхленный снег — ни следов лап, ни борозд от волочения, — только неглубокая вмятина, которую быстро заносило принесёнными ветром хлопьями. Шерсть на загривке встала дыбом, и воздух внезапно наполнился резким, удушливым запахом можжевельника.

Джуна закатила глаза с такой силой, что это было слышно — раздался влажный, пренебрежительный щелчок языка о зубы.

— Никуда она не денется, у нас проблема по-серьёзней. — проворчала старая волчица, подставляя плечо под безвольную переднюю лапу Бака. Крупный самец застонал; его дыхание вырывалось рваными клубами пара — В таком состоянии она всё равно далеко не уйдет. Нужно увести Бака отсюда, пока он не истек кровью на этом проклятом льду.

Когти Балто скрежетнули по льду, когда он резко развернулся, осматривая взрытый снег там, где упала Алу. В углублении оставалось лишь угасающее тепло её тела — ни следов, ни крови, только этот проклятый запах можжевельника, сгустившийся в воздухе, словно туман. — Не могла же она просто...— начал было он, но старая разведчица грубо перебила его.

— Соберись, сентиментальный болван!— морда старой волчицы дёрнулась в сторону обмякшего тела Бака; от его крови, растапливавшей иней, поднимался пар — Этот дух лисицы что-то с ним сделал. Смотри.

Лисица возникла из тумана между двумя берёзами; её рыжая шерсть ловила предрассветный свет, словно угли, ворошимые во влажной золе. Она с нарочитой небрежностью уселась на задние лапы и принялась вылизывать переднюю лапу — так, словно в трех шагах от неё не истекал кровью Бак.

— Ладно, ладно, сдаюсь — весело прощебетала она голосом, острым, как треск ломающегося льда. — Я пошутила насчет того, что было раньше... Хорошая шутка ведь, правда? Все же смеялись. — её хвост с черным кончиком дернулся в сторону потерявших сознание волков — А теперь поговорим серьезно...

Когти Балто впились в мёрзлую землю. Запах можжевельника и сырой земли сгустился в воздухе между ними, липким налетом оседая на языке — словно запёкшаяся кровь.

— Готов ли ты, — продолжила лисица, с театральным интересом разглядывая свои когти, — продать свою душу — разумеется, в переносном смысле, — чтобы я исцелила этого здоровяка, — она мотнула мордой в сторону распростертого на земле Бака, — и вернула тебе дочь? — её уши дёрнулись в сторону лесных теней, где обрывался след Алу. — Которую, кстати, утащил мой коллега. Медведь. Прелестный малый. Но собеседник — никакой. — лна оскалилась, изобразив нечто вроде ухмылки. — К тому же, я могла бы облегчить её страдания. Не то чтобы это было моим обычным занятием — дух озорства и всё такое, — но времена нынче тяжелые, не так ли?

Рычание Балто отозвалось дрожью в его ребрах. — Где...

Уши лисицы нервно дёрнулись в притворном ужасе, пока она смотрела сквозь растопыренные когти. — Ой, я сказала «душа»? — её хвост дёрнулся с наигранной невинностью, поднимая в воздух крошечные вихри инея, сверкавшие в предрассветном свете, словно осколки стекла. — Какая я глупышка. Всего лишь пара лет из твоей жизни — сущая мелочь, право слово... хотя... — лна приблизила морду к ужу полуволка , и её усы коснулись обледеневшего носа Балто. — О-о-о, тебе от природы осталось всего пять зим? Упс, неловко вышло.

Рычание Балто замерло у него в горле. Лисица не лгала — он чувствовал вкус правды в её мускусном запахе, в той странной смеси сырой земли и железа, что всегда сопутствовала духам, заключающим сделки. Облачка пара от его дыхания повисли между ними; каждый выдох становился короче предыдущего, а осознание услышанного тяжёлым ледяным грузом оседало в его нутре.

Когти Балто впились в промёрзшую землю, цепляясь за вечную мерзлоту, словно он пытался устоять на месте, не желая мириться с тем, как легкомысленно лисица отмахнулась от его слов, стая позади него зарычала. Воздух между ними наполнился густым запахом можжевельника и сырой земли — приторным, словно запекшаяся кровь.

— Ты ведь шутишь, — прорычал он; слова царапали горло, причиняя боль. Лисица медленно, нарочито неспешно моргнула; в предрассветных сумерках ее зрачки сузились до вертикальных щелок.

— Ха! И в мыслях не было. — фыркнула она, с притворной невинностью обвивая хвостом лапы, единственная снежинка упала ей на морду и тут же растаяла от неестественного тепла ее дыхания — Оу, чуть не забыла. У медведя свои правила. Ему по душе... осязаемые подношения. — её усы дёрнулись в сторону лежащего без сознания Бака — В отличие от некоторых, вроде меня, он не имеет дела с такими абстрактными понятиями, как "годы жизни" или "осколки души". — в последних словах сквозил яд сарказма; морда лисицы сморщилась, словно она ощутила во рту мерзкий привкус.

Уши Балто прижались к голове. Запах лисицы едва уловимо изменился: исчезли нотки сырой земли, уступив место запаху железа и чему-то едкому, скрытому в глубине. Это был не страх, а предвкушение.

— Какое именно подношение ему нужно плутовка? Отвечай! — потребовал он ответа, шагнув вперёд так, чтоб его тень накрыла собой её маленькую фигурку, лисица демонстративно зевнула, обнажив острые, как иглы, зубы. Потуги Балто её никак не впечатлили.

— О, ну знаешь... — она небрежно махнула лапой, цхмылка стала шире — Свежая добыча, красивый камень, а может, и то твое ухо со шрамом — если вдруг нахлынет сентиментальность... — её голос внезапно оборвался: челюсти Балто сомкнулись в миллиметре от её морды.

Рычание Джуны отозвалось дрожью в промерзшей земле.

— Хватит! — старая волчица протиснулась между ними; её седеющая шерсть встала дыбом — У нас нет времени на твои игры, плутовка. — она дернула мордой в сторону восточного горизонта, где тонкая полоска рассвета окрасила снег в багровый цвет — Разведчики Сильверфанга настигнут нас к полудню. Делай что должна

Хвост лисицы хлестнул по воздуху — рыжей вспышкой, подобной удару бича, — и замер.

— Ладно, ладно рыжая — фыркнула она, морща нос. — Но с вами никакой радости. Вы слишком серьёзные. Смотрите на жизнь проще. — её когти зацокали по насту; она развернулась и затрусила к опушке леса, где между березами клубился туман.

— Идите за мной. И несите раненого. Ждать не буду. — лиса запнулась и, не оборачиваясь, она добавила:

— О, и Балто? Предложение насчет уха всё еще в силе. Медведю понравится.

Когти Балто перестали скрести мерзлую землю, пока он вместе с Джуной поддерживал обмякшее тело Бака. Крупный волк дышал часто и поверхностно; его кровь оставляла на снегу темные пятна, похожие на цветы. Позади, прихрамывая, плелся Стикс; его раненая лапа оставляла неровные мазки — след, по которому могли бы пойти даже полуслепые разведчики.

Лес внезапно стал гуще: на смену березам пришли древние сосны, чьи ветви прогибались под тяжестью ледяного панциря. Лисица скользила между деревьями, словно жидкая тень; ее силуэт мерцал всякий раз, когда на шерсть падал прямой лунный свет. Пройдя двадцать шагов, она остановилась у пораженного молнией дуба; его дупло зияло, словно развёрстая пасть.

— Прежде чем я вылечу этого здоровяка, я задам тебе всего один вопрос, Балто Полуволк : готовы ли вы отдать за него часть своей, несомненно, бесценной жизни? —вопрос лисы, прыгнувшей на камень, не застал Балто врасплох. Он уже всё решил.

— Да. — тихо ответил он, глядя лисе в глаза с такой решимостью, что плутовка вздрогнула, её уши резко дёрнулись — не от удивления, а от чего-то более острого, словно лезвие, медленно вынимаемое из ножен.

Её зрачки сузились до вертикальных щелей, когда она изучала морду Балто, её дыхание неравномерно затуманивало ледяной воздух между ними.

— О господе, — пробормотала она, приложив лапу к мородчке, её чёрный хвост плотно обхватил бёдра — Ты действительно это имеешь в виду. Ладно, как скажешь.

Балто не моргнул. Холод проник в его суставы, сковывая мышцы так же надёжно, как речной лёд задерживает упавшие ветки. Где-то за соснами завыл волк — не предупреждение, не охотничий вой, а грубый, безмолвный звук чего-то ломающегося. Старыйтволк даже рассеяно подумал, не Алу ли это.

— Чтож. Ты пожертвовал частью своей жизни. На мой взгляд, это было напрасно, потому что он… ну, будущее туманно, цена уплачена, время творить. — усмехнулась лиса, стуча когтями по покрытой инеем коре, взбираясь на пораженный молнией дуб. Внизу, на боку Бака, дрожали мышцы, сплетаясь под его шерстью, словно речной лед, вновь образующийся под лунным светом. Запах можжевельника усиливался, когда темная кровь вернула себе прежний поток, заползая обратно в раны, которые затянулись без шрамов.

Дыхание Балто вырывалось рваными клубами пара, повисая в воздухе между ними. Когти полуволка впивались в мёрзлые корни; слова лисицы тяжелым грузом ложились ему на сердце. Украденные годы не причиняли физической боли, но теперь зрение начало подводить: краски тускнели и серели, словно сама зима просочилась ему в глаза, когти лисицы цокали по стволу поражённого молнией дуба, пока она карабкалась выше; хвост её дёргался при каждом слове, словно метроном, отсчитывающий украденные у Балто годы. Раны Бака затягивались слишком быстро — неестественно быстро: плоть срасталась, словно паутина, которую натягивают невидимые руки. Каждое заживление сопровождалось влажным потрескиванием — казалось, незримые пальцы вновь сшивают разорванные мышцы. Запах можжевельника стал таким густым, что Балто ощутил его вкус — горький и приторный, обволакивающий язык, словно застывшая смола.

— Ты сам пойдешь к медведю, — продолжала лисица; её голос упал до шёпота, змеящегося между деревьями. Внизу грудь Бака резко вздымалась — он впервые за несколько часов глубоко вдохнул, и ноздри его раздулись, уловив металлический привкус собственной, уже начавшей засыхать крови. — А стая... — на морде лисицы появилась ухмылка, обнажившая слишком много зубов. — О, они найдут, чем себя *занять*.

— Ну и тварь же ты, — прорычала Джуно, скаля пожелтевшие зубы на духа-лисицу, устроившегося над ними. Шерсть на загривке старой волчицы встала дыбом, а морда подергивалась от сдерживаемой ярости.

— Что есть, то есть. — демонстративно зевнула лисица, не слезая с ветки; она сладко потянулась, а затем свернулась в тугой рыжий клубок, её хвост лениво свисал вниз, подрагивая в такт невидимому сердцебиению.

Стикс заковылял в перёд; его раненая лапа оставляла на снегу мазки полузамёрзшей крови, крупный полуволк ткнулся плечом в бок Балто — жест, в котором читались то ли товарищеская поддержка, то ли попытка ненавязчиво проверить, крепко ли тот стоит на ногах.

— Сходи за Алу, — прохрипел он, и его дыхание клубилось паром в предрассветной прохладе. — Мы сами разберемся с этой заварухой. — его уши дёрнулись в сторону Бака, который покачивался на недавно заживших ногах; ноздри волка раздувались, словно улавливая призрачный запах можжевельника.

Джуно фыркнула; в её белесом глазу отражался свет факелов, доносившийся со стороны далекого гарнизона.

— Я отвлеку на себя цепных псов Толмачево, — пробормотала она, покусывая старый шрам на том месте, где должно было быть левое ухо. — Они до сих пор считают меня безумным призраком из шахт.

— И не тебя одну. — хмыкнул Стикс.

Бак яростно встряхнулся, разбрызгивая капли талого инея на мерзлую землю, его раны затянулись удивительно чисто — ни корочек, ни скованности движений; лишь розовая молодая кожа проглядывала сквозь раздвинутую шерсть там, где когда-то глубоко прошлись когти.

— Четверо наших ушли в разведку еще5 до рассвета, — прорычал он, пробуя на вкус каждый слог, словно человек, проверяющий весом прочность льда. — Если они нашли еду... — его желудок завершил мысль громким урчанием.

Ухо лежащей на ветке лисы дёрнулось. Не открывая глаз, она пробормотала:

— Они нашли ягоды. Замороженные, но съедобные. — её хвост с черным кончиком дернулся один раз — А ещё замороженного зайца. Слишком тощего для пяти взрослых волков, но…— лисья ухмылка рассекла её морду. —…отчаянные времена однако.

Внезапно лиса вздрогнула — не от холода, а словно что-то невидимое вонзило когти ей в позвоночник, её рыжеватая шерсть встала дыбом, как сосновые иголки после удара молнии, и впервые с момента появления её ухмылка померкла. Она резко понюхала воздух, её черный нос дёрнулся, учуяв что-то за пределами обоняния смертных.

— А знаете что, — сказала она, потеряв игривость в голосе, — я могла бы подсказать вам, где найти вкусного и крупного оленя. — её хвост дернулся в сторону северо-востока, где граница леса сгущалась, переходя в черную ель.

— Свежая добыча, ещё тёплая. Мяса хватит на неделю для твоей стаи. —она немного помолчала, её золотистые глаза отражали предрассветный свет неестественными полумесяцами — За одну услугу.

— За услугу? Какую ещё услугу? — раздражённо фыркнула Джуна, стряхивая снег со своей поседевшей морды и поворачиваясь, чтобы уйти. Её лапы с преувеличенной силой хрустели по покрытым инеем кустам —Продать тебе душу ещ, или что-то в этом роде?

Уши лисы прижались к голове — не от озорства, а от неподдельной обиды. Её хвост, обычно гибкий и игриво подрагивающий, вдруг застыл, словно обледенелая ветка.

— За кого ты меня принимаешь шавка? — в её голосе окончательно исчезли насмешливые нотки; он стал холоднее льда, сковавшего землю под их лапами. — Я хочу помочь, а ты... — когти лисицы вонзились в кору дуба, выдирая щепу — Ты считаешь меня какой-то уличной торговкой бедами? — на несколько минут воцарилась тишина ибо не никто не рисковал говорить, опасаясь разозлить духа в смертном теле ещё больше, но вот...

— Просьба проста, — внезапно продолжила лисица, всё ещё выглядя глубоко оскорблённой и высоко подняв голову. — Несколько дней назад один из прихвостней Сильверфанга вернулся с юга, держа в зубах любопытный камень. Я в тот момент пряталась в кустах и ​​узнала его. Это талисман индейцев, живущих южнее, и я хочу, чтобы кто-то из вас вернул его им. Договорились?

Джуна замерла на полушаге; её лапа зависла над покрытым инеем папоротником. Старая волчица медленно повернулась; в её бельме отражался свет факелов, доносившийся со стороны далёкого гарнизона.

— Ты хочешь, чтобы мы... что... пошли на юг через владения Сильверфанга, чтобы доставить какой-то камень? Ты за кого нас принимаешь?! — её голос треснул, словно тонкий лёд под ногами.

Стикс бросился вперёд, не дожидаясь, пока лисица начнёт говорить; забыв о раненой лапе, он оскалился, и этот рык разорвал предрассветную тишину. Он с такой силой врезался в поражённый молнией дуб, что с ветвей посыпался снег, но лисица лишь метнулась в сторону, словно потревоженный ветром туман, и вновь возникла тремя ветками выше, обернув хвост вокруг лап.

— А что в этом такого? — лисица недоумённо похлопала глазами, изображая преувеличенную невинность; её морда сморщилась в зевке, обнажив пугающее множество зубов. — У вас в стае есть одна разрисованная волчица — она вполне сгодится. — её хвост с чёрным кончиком дёрнулся в сторону застывшей Джуны; шрамы старой волчицы резко выделялись на шерсти в усиливающемся свете.

— А ты — серый волк, — добавила лисица, кивнув на Стикса с такой ухмылкой, что у того шерсть встала дыбом. — Сходи к тому чудному лекарю. От тебя разит смертью. — она картинно взмахнула лапой перед мордой, выражая отвращение.

— Значит, согласны? — уши лисицы резко дёрнулись, а морда повернулась на юго-восток, откуда сквозь деревья донёсся первый лязг металлических пластин доспеха.

— О-о. — Её усы задрожали, касаясь застывшего носа Балто — Сюда бегут домашние псы, так что не медли с ответом. — она ударила лапой по снегу, подняв облако ледяной крошки; её рыжая шерсть переливалась, словно пламя в свете факелов.

Когти Балто впились в мёрзлые корни — слишком медленно. Лисица метнулась мимо него, хлестнув хвостом по морде с такой силой, что выступила кровь. Он ощутил вкус железа и можжевельника, а резкий мускусный запах её шерсти хлынул в рот, словно из прорвавшегося нарыва.

— Ладно. Мы согласны, но с одним условием, — произнёс Балто, чувствуя, как невидимый груз ответственности ложится на его плечи ледяным ярмом. Лисица замерла на полушаге; её рыжая шерсть встала дыбом, словно от удара током.

— Оу. Ты ставишь мне условия?А не слишком много чести? — её голос дрожал, словно тонкий лед под ногами, медленно, обдуманно она выпустила когти — каждый из коготков неестественно блестел в предрассветной мгле — Ладно. Допустим я согласна, полуволк. Чего ты хочешь?

Балто выдохнул, наблюдая, как его дыхание образует туман между когтями.

— Уберите их от моей стаи. — слова полуволка отдавали можжевельником и мокрой землей, были тяжелее, чем следовало бы.

Лиса недоумённо моргнула. Один раз. Два раза. Её усы резко дёрнулись, прежде чем она разразилась резким, щебечущим смехом.

— Ха? И это все? — она пренебрежительно махнула лапой, рассматривая капельки воды, скатывающиеся по её шерсти, словно жидкая ртуть — Я даже могу попасться и действовать в тылу. Пойдёт?— её хвост дёрнулся в сторону недавно зажившего бока Бака — движение было слишком небрежным, слишком отработанным.

Вдали треснула ветка. Металл лязгал о замёрзшую землю — теперь ближе. Уши Балто неосознанно повернулись в сторону звука.

Улыбка лисы стала ещё шире.

— А-а... — проворчала она, цокая когтями по покрытому инеем дубу. —Они не изменились. Тем лучше — её хвост хлестнул один раз — треск рыжеватой шерсти — и внезапно мир изменился.

— Что ж, думаю, вам пора, — сказала лисица, поворачивая уши навстречу приближающемуся лаю гончих. Звук доносился издалека — пожалуй, с полмили вниз по течению, — но её хвост дернулся с точностью тени на солнечных часах, отсчитывающей полдень. Она повернулась к Балто; в ее золотистых глазах неестественно вспыхнул первый слабый утренний свет.

— Я займусь этими ручными дураками, — продолжила она, с нарочитой небрежностью вылизывая лапу, — а потом эффектно сдамся. А ты... — её взгляд скользнул по оставшимся волкам — тяжело дышащему Стиксу, опиравшемуся на раненую лапу, и неподвижному Баку, разглядывавшему свои свежие шрамы, — а затем переместился туда, где в лесной чаще уже скрылась Джуна, морду нахалки исказила плутовская ухмылка.

— Старый полуволк спасает свою дочь, — сказала она, кивнув на Балто. — А этот серый, — она дёрнула хвостом в сторону Стикса, — заливает кровью мой чистый снег. Ступай к тому лекарю, пока не упал в обморок. — Стикс оскалился, но спорить не стал; его ноздри трепетали, улавливая металлический запах собственной крови, впитывавшейся в промерзшую землю.

Когти лисицы зацокали по застывшей дубовой коре, словно отсчитывая секунды. Балто следил за тем, как дергается ее хвост — раз, другой, — прежде чем из зарослей вырвалась первая гончая из гарнизона с пеной на морде. Лисица даже не вздрогнула. Вместо этого она зевнула, обнажив зубы, подобные осколкам ледникового льда. Для неё игра только началась...

* * *

— Бегите! — крикнула лисий дух в смертном обличьи, в её голосе сквозила притворная скука.

Собака резко остановилась, и среди её сородичей, рассредоточившихся позади, возникло замешательство, их ноздри расширились от запаха волчьей крови и можжевельника, но взгляды продолжали задерживаться на неестественно неподвижной фигуре лисы. Она пошевелила пальцами ног.

— Ой мальчики, почему вы так на меня смотрите? — лиса склонила голову, театрально шевеля ушами, пока Балто и остальные отступали к краю леса. Собаки шахтного гарнизона рассредоточились позади неё, их дыхание было прерывистым, но никто не осмеливался подойти ближе.

— Ну. Это не я разбила котёл на прошлой неделе, оставив вас всех замерзать… — её хвост обвил лапы, кончик подёргивался, как угасающий уголёк, на её морде вновь появилась наглая усмешка — Хотя погодите... , это всё-таки была я, и я горжусь этим. Ну же ленивцы, ловите меня!

Одна из гончих — тигровый громила с отсутствующим ухом — зарычала и бросилась в атаку. Лиса не двинулась с места. В последнюю секунду гончая резко свернула и с визгом врезалась в своего сородича. Остальные кружили вокруг, их когти оставляли на льду неуверенные дуги, словно лиса была центром какого-то невидимого вихря.

— Ха-ха! Промазал! — язвительно бросила лисица, наконец поднимаясь на лапы; она даже не помышляла о том, чтобы продемонстрировать свою истинную силу. Её когти цокали по обледенелой коре, словно у заводной игрушки, готовой вот-вот замолчать.

Гончие тяжело дышали, кружа вокруг неё; их дыхание клубилось в морозном воздухе — они подобрались достаточно близко, чтобы учуять запах можжевельника, въевшийся в её шерсть, но так и не смогли сократить дистанцию ​​для решающего броска. Она зевнула прямо в морду тигровой гончей.

— Ладно, поигрались и хватит. Ну что, побегаем? — она спрыгнула с дерева — рыжий силуэт мелькнул на фоне снега, — и вырвалась из кольца окружения, совершив такой вираж, который казался физически невозможным. Гончие взвыли от досады, когда она исчезла между стволами двух берез, лишь для того, чтобы вновь возникнуть в трёх шагах впереди, насмешливо поводя хвостом. Стая бросилась в погоню; когти псов разрывали мерзлую землю, пока лисица уводила их вниз по течению, прочь от того места, где след Балто терялся среди сосен.

Балто смотрел им вслед: хромающая фигура Стикса скрылась в зарослях по пути к гарнизону, широкие плечи Бака исчезли на северо-востоке — там, где лисица обещала добычу, — и на одно мгновение весь мир сузился до хруста инея под его лапами. Запах можжевельника густо стоял в горле — тяжелее, чем запах крови.

— Иди, Балто. Спасай дочь. — голос Стикса донесся из тени — он был уже на полпути к скальпелю лекаря и лжи, серый волк не оглянулся — У тебя получится.

Балто выдохнул, его дыхание окутало воздух, скрывая удаляющуюся фигуру Бака, словно полузабытый сон, затем он повернулся, нащупав лапами скрытую звериную тропу, на которую ранее указал хвост лисы. К медведю. К Алу.

Издевательский смех лисы затих в хрусте инея, когда Балто углубился в сосновый лес. Его дыхание стало прерывистым — слишком быстрым, слишком поверхностным — каждый выдох имел привкус можжевельника и чего-то более темного под ним. Украденные годы странно давили, не как усталость, а как ползущее онемение по конечностям, словно речной лед, утолщающийся под лапами.

Впереди хрустнула ветка.

Звук был не от ветра. Балто замер на полшага, его когти вонзились в снег, который пах неестественно — слишком металлически, слишком влажно. Словно кровь просачивалась сквозь свежий снег. Впереди, между черными еловыми стволами, что-то массивное сдвинулось. Не медведь. Слишком угловатое. Слишком много острых углов там, где должны были быть изгибы.

— Балто! Иди сюда! Я тебя не буду бить... сильно. — голос проскользнул сквозь сосны — медовая гниль, окутанная инеем, шерсть на затылке Балто встала дыбом, прежде чем он понял, почему. Эта интонация. Эта точная, насмешливая интонация.

Сильверфанг. Предатель.

Когти Балто впились в мерзлую землю; губы оттянулись назад, обнажая зубы, которые внезапно показались слишком мелкими и тупыми по сравнению с сияющими клыками Сильверфанга. Запах предателя остался прежним — та же приторная смесь сосновой смолы и запекшейся крови, — но в его позе чувствовалось что-то чуждое. Слишком расслабленная. Слишком... человеческая.

— Вот мы и встретились, старый друг, — Сильверфанг кровожадно ухмыльнулся; его морда исказилась так, что обнажились скорее десны, чем зубы. В груди Балто зародилось и завибрировало рычание, но Сильверфанг лишь зевнул — театрально продемонстрировав белую эмаль и розовый язык. — Ну-ну, успокойся. — его хвост с насмешливой точностью метнулся к горлу Балто. — Было бы жаль убивать тебя прямо сейчас.

Ухмылка Сильверфанга застыла, быстро переходя в оскал: Балто вцепился когтями в мерзлую почву, а все его тело напряглось, словно взведенная пружина капкана. Воздух между ними стал густым от запаха сосновой смолы и старой крови — крови было слишком много; Балто заметил темные пятна, слипшиеся в шерсти на груди Сильверфанга там, где не должно было быть никаких ран.

— Ты всегда был предсказуем, — пробормотал Сильверфанг, морщась так, словно почувствовал отвратительный вкус, его правое ухо — то самое, которое Балто когда-то давно оторвал, — дернулось под уродливым шрамом.

— Прыгнешь сейчас — и я вспорю тебе брюхо, прежде чем твои лапы оторвутся от земли. — его язык слишком длинный, с черным кончиком — метнулся вперед, слизывая воздух между ними. — Но, как я уже говорил... я здесь не для того, чтобы тебя убить.

Шерсть на загривке Балто встала дыбом. Запах Серебряного Клыка был неприятным — не просто приторная вонь крови, а что-то ещё, что заставляло дёсны Балто болеть от воспоминаний о боли. Словно кусали застывший металл.

Над головой треснула ветка. Сильверфанг не вздрогнул, но его ноздри расширились — слишком широко — вдыхая дуновение ветра, донося до него далёкие вопли, доносившиеся от лисьей шутки. Зрачки сузились до вертикальных щелей, которым не место в волчьих глазах.

— Ах, — выдохнул он, и к нему вернулась эта гротескная ухмылка.

— Она их отвлекает. Хитрая маленькая проказница. — его когти напряглись о вечную мерзлоту, оставляя слишком глубокие царапины для плоти и костей. — Но недостаточно хитрая. И тебе это не поможет.

Балто бросился вперёд — не на горло Сильверфанга, как ожидалось, а низко, целясь в сухожилия над задними лапами. Сильверфанг неестественно быстро извивался, его задняя часть тела расплывалась в стороны, словно туман на ветру. Зубы Балто сомкнулись в пустоте. Смех Сильверфанга пронзил сосны, словно раскалывающийся лед, его когти — слишком длинные, слишком изогнутые — царапали замерзшую землю, когда он, танцуя боком, уворачивался от второго выпада Балто с легкостью тени, избегающей полуденного света. — Ох Балто, — промурлыкал он, в его голосе сквозила притворная симпатия, — неужели ты думал, что я буду годами строить козни только для того, чтобы вонзить свои зубы в твою тощую глотку?Где Алу? Где твоя дочь? У неё... интересные силы.

Очередной рык замер у Балто в горле. Дочь. Его маленькая Алу. Понимание отозвалось в его голове гулким эхом, словно удар колокола. Лапы заскользили по покрытым инеем корням, когда Силверфанг дёрнул хвостом в сторону северо-востока — туда, где гуще всего ощущался запах призрачного медведя.

— Ты лжешь, — прорычал Балто, хотя шерсть на загривке против его воли прижалась к спине. Оскал Силверфэнга стал шире, обнажив заостренные, словно иглы, зубы.

— Лгу? — Морда Силверфанга дёрнулась в сторону свежего следа — да, это был запах Алу, но под ним угадывалось нечто более древнее, дикое, с примесью морской соли и незнакомого мускусного аромата.

— Ты вот скажи мне, старый друг: когда Алу впервые увидела призраков? — его слишком длинный язык с чёрным кончиком мелькнул между зубами. — До того, как затонул белый корабль, или после?

Когти Балто впились в мерзлую землю, пока слова Силверфанга, словно ядовитый дым, просачивались между ними.

— Какой корабль? — прорычал он, не сводя глаз с подёргивающейся морды предателя. Его дыхание вырывалось рваными облачками пара. — Алу и стая перебрались через пролив по льду. — в памяти всплыла четкая, словно кристалл, картина: юная Алеу, еще подросток, резво перепрыгивает через ледяные торосы; её лапы скользят по отполированному ветром льду, а остальные осторожно следуют позади. Никаких кораблей. Лишь бесконечный белый мост между континентами.

Смех Сильверфанга трещал, словно тонкий лёд под лапами, его зрачки — слишком узкие, по-кошачьи вертикальные — сузились, пока он склонял голову под почти неестественным углом.

— Ох, Балто, — пропел он, облизывая свои зазубренные клыки, — ты и вправду думаешь, что это был её первый переход? — его хвост хлестнул по земле, поднимая старый снег, пахнущий ржавчиной и солью.

—Ха! Та зима была детской забавой. Настоящая буря разыграласьчуть поздже — когда белый корабль ушёл под воду прямо под лапами твоей любимой дочери. Столько смертей... И кто тут монстр?

Когти Балто вонзились в вечную мерзлоту, дробя кристаллы льда с хрустом, напоминающим ломающиеся кости.

— Ты лжёшь. Алу не могла... — голос его дрогнул — не от холода, а от картины, возникшей перед мысленным взором: палуба корабля, качающаяся под её лапами, и едкая морская вода, обжигающая ноздри, и возможный взгляд щенков её новой стаи, которые были ещё слишком юны, чтобы понять, что такое утонуть.

Морда Сильверфанга исказилась в гротескной гримасе, изображающей сочувствие. Его язык — слишком длинный и черный — метнулся в воздух, ловя снежинку.

— Да ну? Правда чтоли? — в этом слове сквозило наигранное удивление. — Девчонка только — только полноценно ощутила силу духов, и мне оставалось лишь направить её туда, куда было нужно мне. — его когти скребли мерзлую землю, оставляя глубокие борозды, влажно поблескивавшие в предрассветных сумерках.

— Ох. Бедное дитя. Она ведь только-только выбралась из клетки, в которую ты её заточил... инсказательно конечно... "любящий папочка, не пускающий дочь дальше своей норы".

— Ах ты ублюдок. — рычание Балто было не просто звуком — это была вибрация, зарождавшаяся в промерзшем до костей мозгу и расходящаяся наружу, словно трещины на ломающемся льду, он оскалился, обнажив зубы, которые внезапно показались слишком мелкими на фоне воспоминаний о паническом скулеже Алу в клетках шахтного гарнизона — Так вот почему её снова поймали... Из-за тебя.

Ухмылка Сильверфанга стала шире; губы оттянулись назад, обнажая сточенные клыки в насмешливом подобии веселья, его дыхание клубилось паром в пространстве между ними, неся запах мокрой шерсти и чего-то более мрачного — словно от железа, слишком долго пролежавшего в соленой воде.

— Верно, видимо десяти лет клеток хватило, чтобы ты додумался. — признал он, перекатывая слово на языке, словно смакуя его вкус, его когти — черные на концах и неестественно изогнутые — выстукивали по вечной мерзлоте ритм, вторящий отдаленному звону гарнизонных колоколов — Но довольно разговоров. Где эта сучка Алу? Ответь и разойдёмся мирно.

Над головой хрустнула ветка. Не ветер. И не зверь. Уши Серебряного Клыка дернулись в сторону звука с неестественной точностью, ноздри раздулись, улавливая запах, недоступный Балто.

— Где она, старый волк?— повторил предатель, когда Балто злобно фыркнул, его голос упал до шёпота, который змеился между деревьями, словно туман между надгробиями. —Моему хозяину пригодилась бы её сила.

Шерсть на загривке Балто встала дыбом. Эти слова ударили его словно поддых — дело было не только в притяжательном местоимении, но и в том, как морда Сильверфанга складывалась, произнося слово «хозяин»: губы обволакивали его, словно у щенка, покорного своему отцу, это был уже не тот Сильверфанг, что когда-то таскал припасы из амбаров Толмачевской шахты. Это было существо, сидящее на поводке.

— Я не скажу тебе, где она, предатель, — наконец произнёс Балто, нахмурившись; голос его звучал низко и ровно, несмотря на лёд, намерзавший между подушечками его лап, воздух вокруг них наполнился густым запахом можжевельника, который лип к шерсти Сильверфанга, словно вторая кожа. — До чего же ты опустился. Я разочарован.

Смех Сильверфанга прозвучал сухо и ломко, треснув в морозном воздухе, словно тонкий лёд под лапами, его когти — черные на концах и слишком длинные для обычного волка — медленно и нарочито прочертили дугу по мерзлой земле.

— Дело не в нужде, полуволк — парировал предатель, скалясь так, что обнажилось слишком много зубов. — Оглянись. — он дёрнул хвостом в сторону деревьев, похожих на скелеты; покрытые ледяной коркой ветви гремели на ветру, словно кости. — Теперь здесь всё принадлежит мне. Я здесь хозяин. — его зрачки, вертикальные щели, которым не место в волчьих глазах, сузились, когда он подался вперед; от его дыхания между ними заклубился пар.

— А ты — лишь жалкая тень того, кем был раньше. Скажи, разве этого мало? — Спорный вопрос, — прорычал Балто; его дыхание вырывалось прерывистыми облачками пара. Он напряг когти, впиваясь в мёрзлую землю и чувствуя, как меняется поза Сильверфанга: это была не свободная, пружинистая стойка волка, готового к драке, а нечто иное — более резкое и расчётливое. Словно человек, принимающий боевую стойку перед схваткой на ножах.

Морда Серебряного Клыка исказилась в ухмылке, обнажившей больше десен, чем зубов.

— Как понимаю, ты мне не расскажешь, где она? — его хвост хлестнул один раз прежде чем неестественно замереть — Тогда я выбью эту информацию из тебя. — передние лапы предателя слегка приподнялись, вес перенёсся на задние лапы, отчего у Балто встали дыбом волосы — Раз уж я сильнее.

— Попробуй. — вызов Балто повис в ледяном воздухе, словно выпущенный клинок, его когти напряглись на вечной мерзлоте, разбрасывая между собой ледяные осколки, сверкающие, как сломанные зубы. Ответная ухмылка Сильверфанга растянулась еще шире, образовав гротескную гримасу из подпиленных клыков и почерневших десен, — но прежде чем кто-либо из них успел броситься вперед, предрассветную тишину нарушил крик раненой лисы. Её похоже догнали.

Звук был неестественным. Слишком пронзительным. Слишком нарочитым. Словно металл скрежетал по льду.

Бровь Сильверфанга дернулась вверх — слишком нарочито, слишком по-человечески — когда крик лисы эхом разнёсся по соснам, ноздри серого волка расширились от запаха крови с оттенком можжевельника, доносившегося по ветру.

— Оу. Уже поймали? — морда предателя нахмурилась, выражая что-то среднее между разочарованием и весельем — Какая жалость. Я надеялся на большее. — его ухмылка растаяла, как иней, сменившись хищнической неподвижностью — Сдавайся.

—Никогда! — рычание-ответ отозвалось дрожью в боках Балто, прежде чем вырваться из его глотки. —Ни за что. Дерись! — его мышцы напряглись, а затем пружиной распрямились в стремительном рывке: мех и клыки устремились к открытому боку Сильверфанга, но предатель с неестественной плавностью ушёл в сторону; его задние лапы смазались в воздухе, словно туман на ветру. Челюсти Балто сомкнулись на пустоте — там, где только что была шея Сильверфанга.

Дыхание Балто перехватило — не от усталости, а при виде невероятного сияния, окутавшего шею противника. Амулет пульсировал жутким внутренним светом, а по его резной поверхности переливались цвета, не свойственные ни одному природному камню.

— Это... — когти Балто впились в мёрзлую землю, разбрасывая ледяные осколки, словно битое стекло — Этому место к югу отсюда. У прибрежных племен.

Смех Сильверфанга был влажным и хриплым — больше похожим на кашель, чем на веселье, коготь с гротескным благоговением очертил край амулета.

— Ох, Балто. — его язык — слишком длинный и чёрный — метнулся вперед, чтобы лизнуть камень — Всё ещё цепляешься за границы? За правила? Меня это не волнует. — от прикосновения амулет вспыхнул ярче, отбрасывая болезненно-зеленые блики на его остро заточенные клыки — Этой безделушке нет дела до людских территорий.

Амулет пульсировал в горле Сильверфанга, словно второе сердце; его болезненное свечение окрашивало морду зверя в цвета тлена.

— Тебе не победить Балто. Сдавайся. Это твой последний шанс. — произнёс старый изменник, делая решительный шаг вперёд ; его когти вонзились в вечную мерзлоту там, где мгновение назад стоял Балто.

— Никогда. — резной камень вспыхнул ярче, когда он произнес эти слова, отбрасывая изумрудные тени между его остро заточенными клыками. Ответный шаг Балто расколол лед, разделявший их.

— Никогда, — повторил старый ролуволк; облачко пара, вырвавшееся вместе со словом, тут же застыло инеем на его усах. Сильверфанг бросился в атаку с мощью обрушивающегося ледника — слишком стремительно, чтобы Балто мог увернуться, но недостаточно быстро, чтобы помешать ему в последнее мгновение резко развернуться вбок. Плечо предателя с треском врезалось в ребра Балто, и острая, словно раскалённый металл, боль пронзила его легкие. Вокруг взметнулся снег, когда они сцепились в схватке — вихрь когтей и клыков, в котором болезненное изумрудное сияние амулета окрашивало каждый порез, словно яд, Балто ощутил вкус крови — собственной, теплой и с металлическим привкусом, — когда клыки Сильверфанга скользнули по его горлу, он яростно дернулся, полоснув задними когтями по открытому животу противника, но предатель даже не дрогнул. Амулет, прижатый к шерсти Балто, пульсировал все ярче, обжигая шкуру, словно раскалённое клеймо.

Когти Балто скребли по бокам Сильверфанга — слишком поверхностно, слишком медленно. Тяжесть тела предателя навалилась, словно рушащийся ледник, вдавливая морду Балто в снег, пахнущий можжевельником и застарелой кровью. Рёбра пронзила острая боль там, где колено Сильверфанга впилось между ними; каждый вдох отдавался в лёгких, словно рваный осколок льда.

Амулет на горле предателя пульсировал, и исходящий от него жар пробивался сквозь шерсть, обжигая кожу.

— Слабак, — выдохнул Сильверфанг — не рычанием, а будничным тоном, словно речь шла о погоде, его когти с хирургической точностью сомкнулись на горле Балто, едва не прорвав кожу. — Ты всегда дрался как ездовой пес. Сплошная грубая сила, никакого мастерства. — его язык всё ещё слишком длинный, с черным кончиком метнулся вперёд и слизнул тающую снежинку с носа Балто. — Скажи, где она, и мы избежим неприятного разговора в гарнизоне.

Зрение Балто затуманилось красной пеленой по краям — не от ярости, а от давления когтей Сильверфанга на яремную вену. Каждый удар сердца отдавался в этих почерневших когтях, словно биение пойманной птицы, пытающейся вырваться из клетки. Снег под ним внезапно запах мокрым железом, мускусом и запахом старых ран, которые вновь открылись.

— Все еще молчишь? — Шепот Сильверфанга, пугающе теплый на фоне промерзшей шерсти, просочился прямо в ухо Балто. Лапа предателя ещё глубже вонзилось в ребра, сдавливая легкие, и без того страдавшие от нехватки воздуха. — Как предсказуемо.

Раздался влажный треск — и язык Сильверфанга, развернувшись, словно гнилое знамя, скользнул по морде Балто, ощущая вкус крови и мороза. Рычание Балто оборвалось: свободная лапа предателя с пугающим терпением надавила ему на горло. Перед глазами вспыхнули искры.

И вдруг — движение. Мелькнул рыжий бок между соснами, лисий хвост с опалённым кончиком дёрнулся, подавая знак. Сильверфанг резко вскинул голову; его ноздри затрепетали, уловив запах можжевельника и палёной шерсти. Хватка его ослабла — лишь на мгновение.

— Тс-с. Она снова сбежала. Тебе не надоело бегать плутовка? — в голосе Сильверфанга сквозило раздражение, а когти впились в горло Балто, лисица лишь помахивала опалённым хвостом над сугробом — движение, казавшееся нелепо игривым для существа, лишенного целых клочьев шерсти.

Морда Балто под лапой врага исказилась в болезненной усмешке.

— Нет... а она должна? — прохрипел он; слова булькали в крови, но в них все ещё слышались прежние насмешливые нотки. — Твои цепные псы кусают больно, но вязнут там, где обычный волк прошел бы без труда.

— А тебя никто не спрашивал, полукровка. — лапа Сильверфанга ударила Балто по морде с точностью кузнечного молота — не настолько сильно, чтобы сломать кости, но достаточно, чтобы заставить замолчать, там, где когти задели нос Балто, выступила кровь; алые капли падали на снег, который тут же впитывал их без следа. Взгляд предателя переместился на лисицу; его морда исказилась в гримасе, напоминавшей нечто среднее между ухмылкой и оскалом.

— А ты станешь отличной игрушкой для щенков моих последователей, лисичка. — его хвост хлестнул по воздуху резким движением, как бич, а затем неестественно замер. — Сдавайся, иначе он умрет. — угроза повисла в воздухе, словно лезвие, балансирующее на острие.

Когти Сильверфанга, впившиеся в горло Балто, чуть ослабили хватку — ровно настолько, чтобы старый полуволк смог сделать один рваный вдох.

Лисица не шелохнулась, её рыжая шерсть встала дыбом; каждый волосок словно наэлектризовался от напряжения, сгустившегося между ними, Лишь кончик хвоста подергивался, отсчитывая, словно метроном, мгновения до чего-то неизбежного.

— Вот как? — в её голосе сквозило наигранное веселье, но золотистые глаза не отрывались от когтей Сильверфанга — Думаешь, твои щенки-дворняги смогут меня поймать? — рискованный ход: слишком много бравады, слишком мало страха. Ноздри Сильверфанга раздулись в ответ на этот вызов.

Три удара сердца, тянувшихся бесконечно долго словно тонкий лед, лисица и Сильверфанг смотрели друг другу в глаза: её — цвета расплавленного золота, его — с узкими, змеиными зрачками. Затем на её морде расплылась хитрая лисья ухмылка.

— Ладно. Я сдамся, — сладко произнесла она, обвивая хвостом опаленные лапы. Зловещий блеск в её глазах стал ярче. — Но не тебе.

Ловушка захлопнулась сверху — утяжелённая сетка, усеянная железными крюками, которых не должно было быть так глубоко в дикой местности, лиса извернулась в воздухе, но сетка зацепила её за задние лапы с отвратительным хрустом — сухожилия повредило крюком. Она упала на снег, запутавшись в рыжеватой шерсти и грохочащем металле, её насмешливый смех сменился резким, болезненным воплем.

Морда Сильверфанга дёрнулась от искреннего удивления, его когти ослабли на горле Балто ровно настолько, чтобы старый полуволк смог вырваться с хрипом.

Края сетки неестественно дернулись — охотников не было видно, только веревки, скользящие, словно живые существа, по инее.

— Попалась, рыжая бестия!— прогремел солдат, уже знакомый Балто, поднимаясь из своей норы, дыхание мужчины, затуманивавшее воздух прерывистыми вздохами, его руки с толстыми костяшками пальцев сжимали верёвки сети с легкостью рыбака, вытаскивающего трофейный улов.

— Больше ты не доставишь мне проблем. — его ботинки хрустели по снежной корке, когда он направлялся к пойманной лисе, каждый шаг сопровождался металлическим лязгом крюков, впивающихся в её шерсть.

Сильверфанг никак не отреагировал — ни удивлением, ни облегчением, — но его когти оставались наготове над горлом Балто, кончики лишь касались шерсти, ещё не впиваясь в неё . Он поморщился, позволив морде принять форму чего-то среднего между ухмылкой и презрительной усмешкой.

— Ты хороший мальчик, Сильверфанг — прохвалил предателя солдат, в его голосе сквозила притворная искренность — Твой хозяин будет доволен.

У Балто перехватило дыхание — не только от тяжести когтей Сильверфанга, но и от того, насколько знакомым показалось ему лицо солдата. Кривой нос, шрамы от обморожения, искажающие линию губ, — Балто уже видел их много лет назад у ворот Толмачевской шахты, когда уводили Алу, те самые руки, что затягивали кожаные ремни на её морде, теперь туже стягивали сеть, в которой билась лисица.

Лисица обмякла в ячеях, дыша нарочито поверхностно — это был не знак покорности, а холодный расчёт. Балто заметил, как раздулись её ноздри: она улавливала какой-то запах, пробивавшийся сквозь вонь солдатского пота и холодный металл крючьев. Когти Сильверфанга чуть сильнее впились в горло Балто, прочертив тонкую кровавую полоску, от которой в морозном воздухе поднимался пар.

— К ужину будем дома, — пообещал солдат, скалясь в ухмылке и обнажая пожелтевшие зубы. Он в последний раз дернул сеть, вогнав крючья глубже в рыжую шерсть лисицы. Она не издала ни звука. Вместо этого её золотистые глаза с подчеркнутой пристальностью впились в взгляд Балто, а затем метнулись на северо-восток — туда, где лежали владения призрачного медведя. Это был знак.

Снова отведя взгляд, лисица вздохнула. Грубые пальцы охотника сомкнулись на ее передних лапах, стягивая их жесткой веревкой, пахнущей сосновой смолой и застарелой кровью. Она не сопротивлялась — лишь слегка склонила голову к Балто; в ее золотистых глазах блеснуло нечто более мрачное, чем покорность.

— Он не придет, — прошептала она, едва слышно на фоне кряхтения солдата, связывавшего лапы Балто. Слова повисли между ними, словно иней на паутине — хрупкие, почти невидимые— Но он защитит твою дочь. — её морда дёрнулась, обнажив краешки зубов — И возможно призовет к порядку.— когти Балто скребли по путам. Взгляд лисицы снова метнулся на северо-восток — к владениям призрачного медведя, — как раз когда охотник затянул последний узел.

Солдат усмехнулся, похлопывая Сильверфанга по холке, словно крестьянин, поощряющий пахотную лошадь.

— Хорошая работа, малыш — повторил он; от его дыхания разило затхлым табаком и гнилым мясом, хвост Сильверфанга дёрнулся лишь раз, вяло и равнодушно — скорее рефлекторно, чем в знак согласия. Хвост лисицы дернулся буд-то бы это был намеренный сигнал, когда солдат потащил ее к гарнизону. Мышцы Балто напряглись под тяжестью Сильверфанга, но когти предателя вонзились глубже, прочертив две кровавые полосы на его горле.

— Шевелись, слабак— прорычал Сильверфанг; из его пасти несло гнилым мясом с примесью какого-то химического запаха, смех солдата затих среди сосен, оставив лишь ритмичный лязг железных крючьев о связанные лапы лисицы.

А затем — тишина. Такая глубокая, что Балто слышал, как капли крови с его морды падают на мерзлую землю. Уши Сильверфанга дёрнулись в сторону северо-востока; ноздри хищника раздулись, улавливая запах, недоступный для чутья Балто, амулет на шее предателя коротко пульсировал, и его болезненный свет выхватывал панику, мелькнувшую в глазах с узкими, как щели, зрачками. Когти Сильверфанга глубже вонзились в гриву Балто — теперь это была уже не шерсть, а нечто более грубое, покрытое чешуей, словно растрескавшаяся от солнца кожа, слезающая со старого каяка. Предатель судорожно вздохнул, рывком поднимая Балто на ноги; под тяжестью их тел лед жалобно треснул.

— Видно, хозяину этих земель не по душе наша схватка... если можно было назвать так твои дрыганья. — пробормотал Сильверфанг, и в его голосе впервые не осталось ни капли насмешки, его зрачки — всё так же неестественно узкие — метнулись к опушке леса, где сгустилась непроглядная тень, слишком густая даже для предрассветного часа.

Медведь появился бесшумно. Мгновение назад здесь были лишь пустые стволы сосен, а теперь — громада свалявшейся шерсти и покрытых инеем когтей, раздвигающих воздух, словно нос корабля, рассекающий туман. В его глазах не отражалось ничего — ни лунного света, ни болезненного сияния амулета; лишь две бездонные пустоты там, где должны были быть глаза. Балто попытался вырваться из хватки Сильверфанга, его накрыло волной запаха зверя — не мускусом и не кровью, а резким металлическим привкусом ледника, трущегося брюхом о скальное основание. Морда медведя сморщилась, обнажив зубы, которые на поверку оказались вовсе не зубами, а острыми, как обломки копий, сосульками.

— Не волнуйтесь, повелитель леса —слова Сильверфанга прозвучали слишком гладко, слишком отточенно, когда он, спотыкаясь, отступил назад вместе с Балто, полуволочась, его когти оставили царапины на ​​гриве Балто, зацепившись за них — слишком глубокие, слишком влажные — Мы уже уходим.

Медведь выдохнул. Не выдох, а звук замерзшего озера, стонущего под внезапной тяжестью. Его массивная голова резко повернулась к Балто, ноздри расширились, когда он вдохнул запах его крови, дымящейся в снегу. Одна лапа — шире туловища Балто — поднялась с жуткой точностью, чтобы зацепить одним когтем шнур амулета на шее Сильверфанга.

Кожа хрустнула, как гнилые сухожилия. Сильверфанг замер. Амулет с глухим стуком упал на снег, сотрясая землю. Коготь медведя сомкнулся вокруг амулета со звуком трескающегося льда, хватка Сильверфанга на плече Балто ослабла — не настолько, чтобы вырваться, но достаточно, чтобы Балто почувствовал пульс предателя, бешено колотящийся в его когтях.

Призрачный зверь нависал над ними, его дыхание медленно, размеренно окутывало воздух ледяными облаками, пахнущими глубокой землей и чем-то более древним, чем железо.

— Уходите. Сейчас же. — прохрипел медведь, его голос был хриплым, как камень, изъеденный ледником. Он с неестественной деликатностью перекатывал амулет между когтями, его болезненное свечение пульсировало сквозь спутанную шерсть его лапы.

— Серый волк. Ты разбудил меня посреди зимы, и я требую компенсации. — его массивная голова дёрнулась к амулету, темные, как пустота, бездны его глаз полностью поглотили его изумрудный свет — Этот амулет подойдет.

Шерсть на лбу Балто встала дыбом. Слова медведя звучали громче слышимого звука — каждый слог давил на его ребра, словно ниспадающий иней. Когти Сильверфанга дёрнулись о его плечо, вытягивая свежие капли крови, которые мгновенно замерзли на холоде.

— К-конечно, возьми. — голос Сильверфанга дрогнул, это был первый настоящий треск, который Балто когда-либо слышал в насмешливом тоне предателя, его когти все ещё держали плечо Балто, не давая ему отступить, даже когда присутствие медведя делало воздух настолько густым, что можно было задохнуться.

— Вот... амулет у тебя. Теперь ыы можем уйти? — медведь выдохнул, издав звук, похожий на смещение континентальных плит, и амулет исчез в спутанных глубинах его грудной шерсти.

— Уходите, — взревел он, и это слово откололо сосульки от ближайших веток, они разлетелись по замерзшей земле, как хрупкие кости — Но если ты разбудишь меня снова, не жди пощады. — великан медленно и нарочито повернулся, его массивная фигура рассеяла предрассветную мглу, словно корабль, погружающийся в туман. С каждым шагом вечная мерзлота стонала под его тяжестью. Балто выдохнул, когда силуэт медведя слился с соснами.

Облегчение длилось ровно два удара сердца, прежде чем когти Сильверфанга снова сжались.

— Не так быстро, полуволк. — прошипел предатель, его дыхание было кислым от паники. Его узкие зрачки метнулись на северо-восток — туда, где лис указал местонахождение Алу — Ты пойдешь со мной.

— С возвращением в клетку, старый полуволк. — в голосе Сильверфанга сквозила такая густая злоба, что Балто, казалось, чувствовал, как она проникает в его поры, он не сопротивлялся, когда предатель тащил его вперед — не из-за нехватки сил, а потому, что каждый его тяжелый, рваный вздох уносил на северо-восток последнее послание лиса: Он смог защитить твою дочь.

Клетка была не из железа. Ею служила хватка Сильверфанга на окровавленной холке — когти впились так глубоко, что до разрыва артерий оставалось лишь мгновение.

Лапы Балто оставляли две борозды на снегу, пахнущем можжевельником и лисьей кровью; с каждым шагом они углублялись в чащу, где сосны росли уродливыми, с ветвями, изогнутыми так, словно те застыли в беззвучном крике.

Балто знал: железные ворота гарнизона пахнут так же — ржавыми петлями и старой кровью, въевшейся в дерево за долгие минувшие лета. Знал, что клеймо будет так же шипеть на его боку, выжигая шерсть и оставляя новый след среди уже имеющейся сети шрамов. Знал, что побои будут следовать с размеренной периодичностью между насмешливыми расспросами Сильверфанга о том, где прячется Алу. Но всё это не имело значения. Ведь лис смотрел на северо-восток.

Когти Сильверфанга ненадолго вонзились глубже, когда они пересекли границу леса; дыхание предателя стало прерывистым, с запахом гнилого мяса и паники.

— Ну вот. Почти дома, — издевательски произнёс он (слишком бодро, слишком наигранно), и из предрассветного сумрака показалась сторожевая башня гарнизона, её силуэт выглядел неправильно. Она была перекошена — словно гнилой зуб, ожидающий удаления.

Когти Балто заскользили по покрытой ледяной коркой мостовой, когда Сильверфэнг швырнул его к воротам гарнизона. От рук солдата разило застарелым потом и медвежьим жиром — тем же зловонием, что пропитало стены Толмачевсклй шахты, когда они уволакивали Алу.

— От меня ты ничего не узнаешь, — медленно и спокойно произнес Балто, подстраивая дыхание под скрип ворот, его слова оставляли на морде морозный налет, словно вызов. Охотник усмехнулся, поправляя сеть на лисе теми же руками, что когда-то надевали на него кожаный намордник.

— Посмотрим, — бростл Сильверфанг; в его голосе больше не было насмешки — он стал холодным, как голый камень, он подтолкнул Балто вперед, в цепкие лапы стражников.

Их пальцы с привычной жестокостью впились в старые шрамы от кнута. Уши Балто прижались к голове, когда предатель склонился над ним; от его дыхания несло тухлой рыбой и какой-то химией.

— Похоже, солдаты перебили не всех щенков твоей подруги. — язык Сильверфэнга, всё ещё неестественно длинный, с черным кончиком, метнулся вперед и слизнул тающую снежинку с носа Балто. — Как же их звали... Ах да! Саба, Коди, Динго... — его когти сжались на горле Балто, но не смогли пробить шкуру. — И еще двое, чьи имена не так уж важны. — Улыбка, исказившая его морду, обнажила все подпиленные зубы. — Они мне всё расскажут.

Балто рванулся вперед — но не на Сильверфанга, а на солдата, державшего лисицу, но промахнулся и его челюсти сомкнулись на пустом воздухе, когда цепи с лязгом натянулись у него на шее.

Лисица никак не отреагировала на заведомого неудачную попытку, лишь слегка дернув хвостом, то ли подавая сигнал, то ли издеваясь, пока её глаза неотрывно смотрели в сторону северо-востока.

Сильверфанг вздохнул и покачал головой, словно разочарованный наставник.

— Эх, Балто, Балто... — пробормотал он, с хирургической точностью вонзая когти в ребра старого волка. — Ты *совсем* меня не знаешь. — в последнем слове сквозило притворное сочувствие, а его оскал неестественно расширился — Им тоже достанется. По полной.. А?

— Балто! Держись, я иду! — этот голос прорезал тишину гарнизонного двора, словно клинок — гнилую ткань. Рыжий силуэт Джуны стремительно вырвался из-за кромки леса; казалось, её лапы едва касались снега при беге.

Следом за ней на открытое пространство выскочили четыре волка-разведчика: три поджарых силуэта, двигавшихся в пугающем унисоне, а в центре — волчица, чья шерсть переливалась, словно жидкий лунный свет с охристыми пятнами. Винтовки солдат дружно взметнулись вверх, чертя стволами темные линии на фоне рассветного неба. Сердце Балто бешено колотилось, ударяясь о когти Сильверфанга, — и не от страха за себя, а из-за того, как уши пятнистой волчицы дёрнулись в сторону северо-востока. Туда, где была Алу.

— Джуна!— лай Балто разорвал воздух, пропитанный запахом пороха, пока сам он уворачивался от вспышки выстрела. Пуля лишь задела его плечо, оставив на шерсти обжигающий след— Назад! Найди Алу и жди — это приказ!

Лапы Джуны заскользили по покрытой ледяной коркой брусчатке. На одно замершее мгновение Балто увидел, как ее мышцы напряглись для прыжка — не в сторону спасения, а к открытому горлу Сильверфанга в проёме закрывающихся ворот... и тут прогремел второй выстрел.

Пуля прошла в волоске от её уха — так близко, что опалила рыжие кончики. Джуна застыла на полпути к прыжку — невероятное промедление, — когда вспышка винтовочного выстрела ослепила её .

Боль, словно от раскаленного клейма, обожгла её левое ухо, которое задела пуля, на приземлилась неуклюже, едва не потеряв равновесие на насте; лапы скользили по отполированной льдом брусчатке, ставшей скользкой от крови Балто.

На одно краткое мгновение их взгляды — её глаза и его — встретились через весь двор гарнизона; в её глазах читалось понимание, ранившее острее любой пули.

— Ты прав, — её шепот пробился сквозь пороховой дым, едва различимый за криками солдат, уголки ее пасти дрогнули, сложившись в нечто среднее между гримасой и улыбкой — слишком мимолетной, слишком хрупкой. — Мы не можем жертвовать всеми ради одного. — в этих словах чувствовался привкус можжевельника и железа, старого снега и еще более давних сожалений.

Она повернула голову ровно настолько, чтобы поймать взгляд раскрашенной волчицы, и одним резким движением дёрнула хвостом в сторону северо-востока.

Команда не нуждалась в словах. Стая растворилась в соснах, словно тени на рассвете; их отступление было столь слаженным, что казалось отрепетированным, лишь Джуна помедлила — она бросила последний взгляд через плечо, когда цепи на шее Балто натянулись с резким рывком её уши прижались к голове, стоило когтям Сильферфанга вонзиться глубже, но она не остановилась. Лес поглотил их целиком, не оставив ничего, кроме вытоптанного снега и тающего запаха волчьего мускуса.

Балто выдохнул ноздрями, наблюдая, как облачко пара вьется в воздухе, прежде чем рассеяться, облегчение ощущалось как физическая тяжесть, спавшая с его плеч, хотя когти Сильверфанга всё ещё впивались в его загривок, по крайней мере, они поняли послание. По крайней мере, они направятся на северо-восток.

Полуволк слегка повернул голову — ровно настолько, чтобы уловить блеск янтарных глаз среди сосен. Стикс припал к сугробу за клетками внутри гарнизона, поджав под себя недавно прооперированную хирургом лапу, в взгляде старого волка не было ни ярости, ни отчаяния — лишь тихое смирение существа, видевшего слишком много битв, закончившихся подобным образом. Их взгляды встретились лишь на мгновение, прежде чем цепи стражников дернули Балто вперёд, а железные кандалы впились в его лапы, иссечённые ветрами.

Впереди высились приоткрытые ворота гарнизона; их ржавые петли визжали, словно раненые звери. Балто рванулся в путах, бросив прощальный взгляд на опушку леса — туда, где меж сосен неподвижно замерла раскрашенная волчица. Лунный свет переливался на её шкуре, отмеченной охристыми пятнами, и озарял амулет, висевший у нее на шее. Его болезненно-зеленое свечение на фоне шерсти сменилось мягким золотистым блеском, пульсирующим в такт её медленному, размеренному дыханию. Этот последний взгляд на волчицу длился лишь мгновение — ровно столько, чтобы увидеть, как украденный амулет вспыхнул золотом на её шее, прежде чем она растворилась среди сосен, словно утренний туман.

Ворота гарнизона с тяжёлым стоном захлопнулись за спиной Балто; их ржавые петли издали металлический вздох, пахнущий застарелой кровью и поражением, цепи впивались в лапы, пока стражники волокли его вперёд; каждое звено лязгало, словно окоченевший язык о зубы.

Ему вслед, во двор, донесся смех Сильверфанга — влажный, булькающий звук, липнущий к шерсти Балто, словно болотная тина.

— Надо было соглашаться на сделку, старый полуволк, — пропел предатель откуда-то из тени, его когти цокали по булыжникам в неровном ритме: одна лапа слегка волочилась, словно встреча с медведем оставила после себя не только душевные раны.

— Чтож. — выдохнул предатель, когда Балто демонстративно отвернулся — Теперь нам придется вырывать ответы из твоих друзей.

Рёбра Балто ныли там, где впивались туго натянутые цепи, но сильнее всего его поразил запах: вместо ожидаемого смрада нечистот и страха в воздухе витали ароматы можжевелового дыма и сохнущих шкур. Двор гарнизона преобразился. У стен, где прежде громоздились ящики с припасами, теперь выстроились железные клетки; в каждой из них сидели волки, которых Балто знал по пограничным патрулям. Их морды были стянуты кожаными ремнями, покрытыми по краям бурой коркой, а в потухших глазах читалась покорность, свидетельствовавшая о том, что в неволе они провели не дни, а недели.

— Ну, шевелись! — сапог солдата ударил Балто по крупу, швырнув его в мерзлую грязь, изрытую следами когтей. Он с такой силой ударился подбородком о землю, что рассёк кожу; на языке ощутился горячий металлический привкус крови.

Над ним, прислонившись к столбу для порки, стоял гарнизонный лекарь; его пальцы скользили по свежему клейму на плече молодого волка — трём пересекающимся кругам, точно таким же, как шрамы, видневшиеся из-под собственного ошейника Балто.

— С возвращением, Балто, — произнес лекарь, не оборачиваясь. В его голосе не было той театральной злобы, что отличала Сильверфанга, всего лишь глубочайшая, въевшаяся в кости усталость человека, который давным-давно перестал считать, на какие сделки с совестью ему приходилось идти. Он постучал клеймом по столбу, и на снег посыпались чешуйки обугленной кожи. — Твоя дочь спрашивала о тебе.

Тем временем, на некотором расстоянии от гарнизона Алу наконец очнулась...

* * *

... Алу проснулась от запаха горящего жира и голосов, говорящих на языке, который терзал её память — не гортанные согласные слова работорговцев шахты у бывшего посёлка, а что-то более древнее, текучее, как талая вода по камню. Её морда прижалась к утрамбованной земле, холодной, как вечная мерзлота, тело сжалось под укрывающей её шкурой, пахнущей копчёным лососем и можжевельником. Каждая мышца болела от тупой пульсации недавней трансформации, когти всё ещё были наполовину вытянуты после борьбы, предшествовавшей потере сознания.

— Теперь она дышит для обоих миров. — задумчиво пробормотал голос над ней — женский, закаленный годами, — Алу даже не могла догадаться, кому он принадлежит.

Мозолистые пальцы коснулись её лба, проводя пальцем по гребню, где когти Сильверфанга рассекли кожу во время их последней встречи. Прикосновение несло электрический заряд надвигающейся бури.

— Медведь пометил её . Это делает её нашей, чтобы защищать. — ответил первой второй, уже знакомый голос. Ания.

Шкура сдвинулась с волчицы, впуская тонкий слой холодного воздуха, пахнущего обугленными костями и чем-то сладковатым, лекарственным. Она с трудом открыла глаза — одно веко было липким от полузасохшей крови — и увидела круг лиц, освещенных ореолом огня. Не волки. Не совсем люди. Их черты размывались по краям, словно она видела их сквозь матовое стекло. Духи.

— В когтях Сильверфанга таилось нечто большее, чем просто злоба, — произнесла женщина, опустившаяся на колени рядом с ней. В её косы были вплетены бусины, которые при каждом движении тихонько постукивали, словно льдинки; на каждой из них были вырезаны символы, знакомые Алу по старым историям Балто: кит, ворон, волна. — Он оставил в тебе частицу самого себя. Осколок своих... алчных стремлений.

Ноздри женщины раздулись, когда она прижала ладонь к груди Алу — как раз туда, куда глубже всего вонзились когти предателя несколько лет назад. Это прикосновение обожгло холодом, более лютым, чем вечная мерзлота.

— К-кто вы?— прохрипела волчица; слова застревали в горле, словно колючки, я зык казался тяжелым и чужим — словно он стал слишком велик для её пасти, изменив форму, пока она спала. Паника, вспыхнувшая в груди, утихла, когда руки старухи — покрытые шрамами, оставленными еще до рождения Алу, — с неожиданной нежностью обхватили её морду.

— Успокойся, Алу. Целительница знает, что делает. — голос раздался слева — знакомый, словно стук собственного сердца.

Рядом с лежанкой возник полупрозрачный силуэт Ании; её призрачная шерсть слабо мерцала в свете костра. Белая волчица — с мощной челюстью, как у Балто, и такими же, как у самой Алу, янтарными глазами — прижалась холодным носом ко лбу дочери.

— Старая шаманка не причинит тебе вреда, — продолжала Ания, и её голос сливался с голосом незнакомки, словно двойное эхо. — А духи защитят тебя и исцелят.

— Где остальные? Где мой отец? —когти раненной волчицы впились в утоптанную землю; дыхание сбилось, стало частым и прерывистым, с привкусом можжевелового дыма и запекшейся крови. Запах горящего тюленьего жира окутал её морду — знакомый, но чуждый, — пока зрение металось между прошлым и настоящим — Что... Что со мной?

Холодный нос коснулся её лба.

— Тише, малышка, — прошептала белая волчица; её шерсть была столь светлой, словно сотканной из лунного света, а в янтарных глазах таилась глубина, непостижимая для Алу. Шершавый язык с нарочитой нежностью провел по носу видящей духов, принеся с собой солоноватый дух далёких океанов.

— Меня зовут Эная. — дыхание волчицы превращалось в облачко пара, кристаллизуясь в ледяном воздухе — И я — мать Балто.

У Алу перехватило дыхание — заныли рёбра там, где когти Сильверфанга рассекли кожу и задели что-то внутри. Две Ании обменялись взглядом, в котором читались понятные лишь им двоим шутка, рожденная десятилетия назад. Призрачная волчица заколебалась, словно дымок свечи; её полупрозрачный силуэт едва держал форму, когда она подтолкнула плечом ту Анию /Энаю, что была из плоти и крови.

— Говорила же, это собьет её с толку, — весело фыркнула волчица-призрак, и в её голосе слышалось многоголосое эхо.

Живая Ания, которая мать Балто, закатила глаза и шумно выдохнула; от неё пахло тюленьим жиром и растертым можжевельником.

— У нас была одна церемония наречения именем, — проворчала она, слегка ударив лапой свою призрачную копию. — И надо же было тебе утонуть в бухте той же зимой. — в её голосе звучало теплое, добродушное раздражение — так отчитывают сестру или брата, натаскавших грязи в дом — А с тобой ничего хорошего. Тяжёлый случай.

— Ч-что? Но я же жива, правда?— голос Алу дрогнул, когда она прижала дрожащую лапу к груди. Сердцебиение под её шерстью казалось слишком медленным, слишком размеренным — словно барабанный бой, эхом отдающийся сквозь толстый лёд. Две волчицы, призрачная и не совсем, обменялись взглядами поверх её головы, их выражения лиц отражали то же древнее терпение.

—Не совсем, — сказала призрачная Ания, бросив скучающий взгляд на шаманку, растирающую травы в каменной ступке. Руки старухи двигались с ритмичной точностью, костяшки пальцев были сжаты, как выветренные обломки коряг. Эная кивнула один раз, её белая мордочка опустилась достаточно близко, чтобы Алу почувствовала запах водорослей и соли от её дыхания.

— Ты дышишь, — сказала Эная, её голос был мягче снегопада — Но твоё сердцебиение теперь принадлежит двум мирам. — её лапа прижалась к груди раненной волчицы, прямо там, где когти Сильверфанга вонзились глубже всего. Прикосновение пронизано электрическим холодом грозовой тучи, готовой разразиться.

— Однако он оставил в тебе что-то. Частичку своего голода. — подхватила Ания , хлестнув хвостом, раненная Алу дёрнулась.

— Голод? Я не понимаю… — протест Алу затих, когда лапа призрачной Ании надавила на её морду, прикосновение было холоднее речного льда глубокой зимой. Уши волка-призрака прижались.

— Давай мы тебе объясним. Тебе нужна краткая версия или полная история? — её янтарные глаза метнулись к шаманке, перемалывающей травы, ритмичный скрежет ступки наполнил тишину.

Ступка шаманки умолкла. В глазах у Алу поплыло, когда старуха подалась вперёд: её лицо напоминало карту шрамов, древних, как вечная мерзлота, а дыхание отдавало копчеными водорослями и чем-то металлическим.

—Если по-короче... — прохрипела старуха голосом, похожим на шелест ветра в тростнике, потрескавшемся от мороза. Она прижала большой палец к тому месту на лбу раненной, где оставили след когти Сильверфанга. Это прикосновение обожгло холодом, леденящим сильнее талой ледниковой воды.

— Ты умираешь. И рождаешься. Одновременно. —договорила за шаманку призрачная волчица мерцая, словно догорающая свеча — Когти Сильверфанга несли в себе не только яд, — прошептала она; её полупрозрачный силуэт не отбрасывал тени на утоптанный земляной пол. — Они несли воспоминания. Голод. Частицы того, с чем он заключил сделку, чтобы выжить на Колыме. Проклятье.

Её призрачная лапа очертила в воздухе дугу над грудью замершей волчицы.

— Теперь это что-то внутри тебя, вгрызаясь в твою суть. — Алу впилась когтями в землю, глядя, как облик Энаи тает у неё на глазах — не превращаясь в туман или тень, а становясь чем-то куда более жутким: чем-то прозрачным. Шерсть белой волчицы редела, словно туман под лучами солнца, а янтарные глаза тускнели, превращаясь в угли призрачного пламени. К тому моменту, как Алу с трудом выдавила из себя:

— Как?—на том месте, где стояла мать Балто, остался лишь запах соли и намокшей от шторма шерсти.

— Оу. Не смотри с таким ужасом. Когда-нибудь и ты так сможешь. — голос Ании звучал отовсюду и ниоткуда, а её полупрозрачный силуэт мерцал, словно пламя свечи, за рёбрами Алу.

—Сильверфанг не просто полоснул тебя когтями — он заразил тебя. Как гниль в брюхе лосося, если тебе так понятней. — дух поморщилась. — Но гниль всегда можно вырезать.

Ступка шаманки с грохотом ударилась о камень. Алу резко повернула голову в сторону звука — слишком быстро, зрение затуманилось по краям, — и увидела ту же самую старуху, растирающую что-то, что блестело черным в свете огня. Не травы. Не лекарства. Вещество двигалось против движения ступки, прилипая к пестику, как смола.

— Медвежий жир, — прохрипела шаманка, зачерпывая блестящую массу сланцевым лезвием — С его когтей. — она сплюнула в сторону северо-востока, где под вечной мерзлотой гудела территория призрачного медведя — Теперь ты несёшь голод Сильверфанга. Но голод… голод можно обратить.

Когти раненной волчицы заскребли по утрамбованной земле, когда она с трудом поднялась. В хижине шаманки пахло сушёными водорослями и медью, воздух был густым от дыма ламп, работающих на тюленьем масле. Ания мерцала у дверного проема — полупрозрачные лапы парили чуть выше земли, — в то время как мать Балто беспокойно расхаживала взад-вперед, ее белая шерсть отражала свет огня, словно свежий снег.

— Лекарство не будет на вкус таким, каким вы его знаете, — предупредила Белый волк, подталкивая мордой деревянную миску к Алу, содержимое мутнело чёрными волнами, его поверхность отражала свет маслянистыми радугами

— Глотай быстро. Жуй медленно, и оно тебя отпустит.

Эфемерная Ания подплыла ближе; её бесплотный хвост скользнул по боку Алу, не оставив никаких ощущений.

— Что касается твоего вопроса. Твоя стая жива, — резко произнесла она, слова повисли в воздухе, словно кристаллы инея — Джуна увела их на северо-восток к старым шахтным туннелям, где не патрулируют люди гранизона и шавки предателя. — её уши дрогнули, уловив далекий звук, доступный лишь духам.

— Стикс пошёл с ними. Лапа у него срослась криво, но теперь он бежит, не хромая. — продолжила мать Балто, пока Алу лакала лекарство, её язык казался тяжелым и неповоротливым, пока она слизывала горькое снадобье. Вкус растекался во рту, словно вода с ледника — холодный и древний, с отчётливым привкусом железа, напоминающим о чем-то более старом, чем сама кровь.

— А мой отец?— её вопрос прозвучал невнятно: связки с трудом приспосабливались к непривычной жидкости. Пальцы шаманки, узловатые, словно старые корни, легли Алу на горло, не давая ей поперхнуться.

— Балто сражается, — прохрипела старуха, от её дыхания пахло горелой костью и растертой мятой — Сильверфанг увел его в гарнизон, но твой отец сносит плен, словно старые доспехи. — она коснулась груди Алу, там, где остались следы когтей Сильверфанга — Ты чувствуешь это, да? Это притяжение?

Алу чувствовала. Сквозь онемение, вызванное лекарством, она ощущала пульсацию, вторящую далекому биению сердца Балто, — словно туго натянутая струна их общей жизненной силы тянулась на северо-восток.

Призрачный силуэт Ании замерцал, когда она провела полупрозрачными когтями вдоль этой невидимой связи.

— Он выигрывает время, — прошептала она. — Позволяет Сильверфангу думать, что сломлен, пока остальные движутся к...

Из хижины шаманки валил дым, и зрение Алу раздробилось — не на тьму, а на перекрывающиеся слои реальности. Свет костра высветил призрачные следы лап, выжженные на утрамбованной земле, ведущие на северо-восток, где пульсировала призрачная связь.

— Поспеши, — сказала шаманка, вдавливая резной костяной амулет в дрожащую лапу Алу, оапа пульсировала в том же ритме, что и далёкое сердцебиение Балто — Жажда Сильверфанга в тебе будет направлять — но корми её только его болью.

— Что я им скажу? Что "вот она я с проклятьем" . Что же делать. — с горечью прошептала волчица, оставляя когтями глубокие борозды на утрамбованном земляном полу.

В хижине шаманки внезапно появился удушающий запах — горелые травы и прогорклый медвежий жир сковали ей горло.

— К тому времени, как я найду своих найдёт, Кида уже должна была… —осознание от внезапгого видения поразило её, как когти Сильверфанга несколько лет назад — Кида! Её ждёт ловушка. Надо поспешить, пока она в неё не попала! — Алу бросилась к дверям, мышцы ныли от напряжения после нескольких дней вынужденного бездействия. Рядом с ней внезапно появилась Ания, её полупрозрачная шерсть странным образом отражала свет огня — не отражала его, а поглощала свечение, словно чернила, пьющие воду.

— Подожди Алу! Ты не…— — начала было призрачная волчица, но Алу уже проскользнула мимо неё, устремляясь к выходу, но не тут-то было...

Когти волчицы заскользили по утоптанной земле, когда в дверном проеме хижины возникла массивная фигура медведя-духа: его лишенная шерсти шкура переливалась, словно масляное пятно на воде, а под полупрозрачной кожей отчетливо проступали ребра,но его сила заставила Алу резко затормозить, испуганно прижав уши.

— Нельзя, — пророкотал он; слова отозвались вибрацией в каркасе хижины, подобно отдаленным раскатам грома. От его дыхания веяло талой ледниковой водой и чем-то более древним, зловонным — запахом глубин, куда никогда не проникал свет. Ступка шаманки с грохотом упала на пол, а Алу оскалилась.

— Уйди с дороги! — голос новоиспечённой Говорящей с духами прозвучал странно — стал ниже, и в нем, послышалось хриплое рычание Сильверфанга. Медведь-дух даже не шелохнулся. Его чёрные, как пустота, глаза следили за тем, как за одну ночь выросли когти Алу — почерневшие и загнутые, точь-в-точь как у предателя.

— Нет. Нельзя идти одной. Ты попадешь в ловушку, — пророкотал он, решительно сжав лапы; в его бездонных глазах мелькнуло нечто, не похожее на гнев — по крайней мере, не совсем. Это было чувство более древнее и холодное. Тяжесть ледников, перетирающих камень в пыль.

Алу замерла на полушаге; когти впились в утоптанную землю, а голод проклятья Сильверфанга пульсировал под её кожей, словно второе сердце.

Осознание обрушилось на неё, словно удар под дых: уши опали, хвост плотно прижался к бедрам.

— Но что же мне делать?— спросила она, и голос её дрогнул, прозвучав жалко и тихо в хижине, наполненной густым дымом и запахом ее собственного страха. — Если я буду ждать... если не уйду сейчас...

— Ты и пойдёшь. — фыркнула Эная, вернув себе плоть и лакая воду из ведра — Но не одна. Тебе поможет ваша новая шаманка.

Нос Алу уловил остаточный солоноватый привкус слюны Ании.

— Та раскрашенная волчица? — в памяти всплыл образ волчицы с охристыми пятнами на шкуре — той, что неподвижно стояла между соснами, пока Балто утаскивали прочь. амулет на её шее сиял золотом, а не зеленым светом — Но она же...

— Алу. — лапа Энаи легла ей на грудь, как раз туда, где глубже всего вонзились когти Сильверфанга и это прикосновение обожгло холодом, лютейшим, чем вечная мерзлота.

— Она носит мои отметины. Мою кровь.— уши белой волчицы дернулись в сторону северо-востока, где в порывах ветра дрожал далекий вой.

— И она ближе, чем ты думаешь. — вставила свои пять центов дух, зависнув под потолков.

Туша медведя-духа слегка сдвинулась, открывая порог хижины: на снегу тускло светились следы лап, и каждый шаг вспыхивал зеленоватым сиянием, подобным «лисьему огню». Следы вели на северо-восток, к шахтным туннелям, куда Джуна увела стаю. Алу впилась когтями в утоптанную землю; её дыхание превращалось в пар в наступившей внезапной тишине.

— Он пометил тебя, — прошептала старая женщина-шаманка, отложив ступочку и ткнув пальцем в груди Алу, как раз в то место, где когти Сильверфанга когда-то разорвали кожу, края старой раны пульсировали чернотой, а под шерстью расползалась паутина темных теней — Но метки можно обернуть вспять. Следуй за его голодом — но лишь до самого источника.

Раскрашенная волчица ворвалась в хижину, пробив завесу из оленьих шкур, словно штормовая волна, разбивающаяся о плавник; её шерсть, покрытая пятнами охры, свалялась от льда и чего-то темного — крови или грязи, Алеу не могла разобрать.

— Алу!— слова срывались с хриплым дыханием, а в её янтарных глазах ломаными осколками дрожали отблески огня — Солдаты... и псы из шахты со стальными зубами... они шли за мной. — Её когти скребли по утоптанной земле, пока она сгибалась пополам, тяжело дыша и сотрясаясь всем телом — Им нужна Кида. Приказ коменданта и его верного пёсика.

Когти Алу вонзились в земляной пол хижины прежде, чем она осознала, что вообще сдвинулась с места. Сначала до неё донесся запах — порох и мокрое железо, безошибочное зловоние гарнизонной стали. Затем — детали: как нервно подергивалось левое ухо волчицы, как шерсть на её плече была опалена идеально ровными параллельными полосами. Скользящий след от пули. С близкого расстояния. Бока волчицы тяжело вздымались, касаясь морды Алу, когда та подалась вперед — слишком близко, слишком стремительно; от её дыхания разило повязками, пропитанными можжевельником, и чем-то едким, скрывавшимся под этим запахом.

— Они уничтожают нас, — прохрипела она, и голос её рвался, словно гнилая верёвка, когти оставили мазки полузамерзшей грязи на груди проклятой волчицы, там, где из старых ран, когда-то нанесенных Сильверфангом, снова сочилась кровь с черноватым оттенком.

— У Сильверфанга есть список. Имена, вырезанные на пулях. Они всех убьют!

Алу отпрянула — не из-за вони или крови, а из-за того, как неравномерно расширялись зрачки волчицы: один глаз словно поглощал свет костра целиком, тогда как другой отражал его ломаными осколками.

— Твои глаза...

— Мои глаза могут подождать! — рявкнула Алу на раскрашенную волчицу, вздрогнув от хрипотцы в собственном голосе: голод Сильверфанга обвивался вокруг слов, словно дым. От опаленной шерсти собеседницы исходил резкий, словно у осколка кремня, запах пороха — Нам нужно спасти Киду сейчас.

— Вы можете попробовать встретить её ниже по течению, — пробормотала Белый волк, снова став эфемерной; её белая шерсть, словно потревоженный снег, пошла волнами, когда она подтолкнула волчицу плечом. Раскрашенная волчица хлопнула себя лапой по лбу — бусины в её косах застучали, словно осколки льда.

— Шансов мало, — прорычала волчица в охристых пятнах, бросив взгляд на дымовое отверстие в крыше хижины, сквозь которое просачивался бледный дневной свет. — Уже полдень. Она, должно быть, уже миновала развилку, хотя...— её ноздри раздулись, улавливая на ветру едва различимый след — Бак ушёл вперёд, чтобы выполнить просьбу той лисицы. Он поможет — если мы будем двигаться стремительно, как весенние ручьи.

Алу раздражённо вонзила когти в земляной пол. Теперь и она чувствовала этот запах: слабый привкус железа — след старой раны Бака — пробивался сквозь аромат сосновой смолы, отмечавший его путь.

Целебное зелье шаманки обострило её чувства до невероятной остроты; каждый запах теперь был наполнен особым смыслом. След Бака уводил на северо-восток, к шахтным туннелям, куда никогда не заглядывали люди Сильверфанга. Туда, куда Джуна увела остальных.

Эти слова горчили на языке Алу, словно обмороженная кора.

— Уже поздно. Он скорее всего оттуда ушёл. — она резко мотнула головой, словно пытаясь вытряхнуть из нее шепот Сильверфанга. От этого движения новая струйка крови из разорванного уха потекла по её шее.

Пятнистая волчица не раздумывала ни секунды. Ее зубы блеснули в оскале, пугающем своей остротой.

— Значит мы справимся без него, все вместе. — с дерзостью, свойственной юности, она протиснулась мимо массивной туши медведя-духа; её шерсть, покрытая охристыми пятнами, причудливо играла в отблесках костра.

— Отдавай приказы, вожак, — усмехнулась раскрашенная, и в её голосе прозвучали старые, знакомые интонации — интонации Ании.

Они выскочили из хижины в воздух, обжигающий легкие холодом. Под ногами хрустел снег: каждый шаг проламывал наст с влажным, чавкающим звуком. На северо-восток — где-то за границей леса высились входы в шахты, скрытые под нагромождением лавинных обломков и порослью молодых сосен.

Алу бежала, низко опустив морду и улавливая след Бака сквозь свежие запахи гарнизонного железа и лисьего мускуса. Пятнистая волчица не отставала, двигаясь с ней в такт; дыхание её оставалось ровным, несмотря на то, что по плечу медленно сочилась кровь из раны, оставленной пулей.

Запах пороха стал резче, когда они добрались до опушки, где сосны стояли на страже в сгущающихся сумерках. С каждым шагом лапы Алу пронзала боль — не от холода, а от почерневших когтей, пробивавшихся сквозь плоть, словно острые осколки костей. Она чувствовала, как внутри, под рёбрами, ворочается голод Сильверфанга — живое существо, вгрызающееся в неё изнутри, её проклятьн.

Пятнистая волчица замедлила ход рядом с ней; её уши повернулись к звуку, недоступному слуху Алу.

— Пригнись вожак, враг рядом. — беззвучно произнесла она, прижимаясь животом к снегу, Алу замерла на полушаге; когти ушли в подтаявший снег, ставший скользким от какой-то тёмной жидкости — то ли масла, то ли крови.

Уши пятнистой волчицы дернулись в сторону сосен, где между стволами сгустились неестественно густые тени. Это были не тени. Силуэты. Три сторожевых пса гарнизона стояли неподвижно; их ошейники с шипами тускло поблескивали в угасающем свете. Ноздри вожака стаи раздулись, втягивая воздух — прямо с той стороны, где они прятались. Сердце волчицы бешено колотилось о рёбра, в том самом месте, где её когда-то ранили когти Сильверфанга. Голод встрепенулся, нашептывая:

— Убей их медленно, — голосом, который ей не принадлежал.

— Аргх. Убирайся из моей головы! — тихо прошипела Алу, прижимая передние лапы к вискам, пока шёпот Сиоьверфанга проскальзывал между её мыслями, словно угри сквозь трещины во льду. Голод пульсировал под рёбрами как живая тварь с собственными когтями, подталкивая ее: «Рви им глотки, пока они еще теплые».

Она с трудом проглотила подступившую к горлу желчь.

— Ты видишь Киду ?

— Вообще-то у меня есть имя. — раздражённо фыркнула волчица-шаманка, её ухо раздражённо дернулось; её глаза сканировали опушку, где замерли псы гарнизона. Их стальные ошейники отражали угасающий солнечный свет, ложась на снег ломаными бликами и Алу поняла, что это сделано намеренно. Маскировка для хищников, устраивающих засады. Дыхание пятнистой волчицы, облачком пара повисшее между ними, остро пахло растертым можжевельником — охотничья уловка, чтобы скрыть запах крови.

Она склонила морду к самому уху альфы, и слова едва шевелили воздух:

— След Киды обрывается у третьей сосны. Они завернули её в медвежью шкуру — вонь перебивает всё остальное. — когти Алу непроизвольно сжались, царапая лёд. Проклятье Сильверфанга вновь пробудилось в её груди, нашептывая:

«Слева — бок, справа — горло, а третьего оставь кричать»*.

Волчица стиснула челюсти так, что заныли зубы. Вожак стаи псов медленно повернул голову — блеснул стальной ошейник, — и Алу заметила тот самый миг, когда его ноздри широко раздулись.

— Сиди здесь, вожак, вы на грани, нельзя рисковать — прошептала пятнистая волчица, уже высматривая путь вниз, её морда почти не двигалась; слова, словно клубы тумана, ложились прямо на ухо Алу — Я спущусь и разведаю обстановку. Она пошевелила когтями по снежному насту, проверяя, не хрустнет ли он.

— О святые духи. Алу, сиди здесь и не издавай ни звука. — её голубые глаза метнулись на северо-восток, туда, где между соснами сгущались тени.

— Справа ещё несколько одомашненных волков — видишь их ошейники? Похоже, они стоят прямо у нас на пути.

Когти Алу глубже ушли в снег. Проклятье, терзавший её изнутри, пульсировал, словно второе сердце, нашептывая: сорви с них ошейники зубами.

Она заставила себя дышать медленнее, отсчитывая каждый выдох, пока этот порыв не утих. Пятнистая волчица уже двигалась — она плавно и бесшумно кралась между вздыбленными морозом валунами; её шерсть в охристых пятнах сливалась с березовой корой.

Морда вожака псов резко повернулась в сторону расписаной волчицы; блеснул стальной ошейник, а губы пса обнажили пожелтевшие клыки. Мышцы вожачки напряглись, готовые к прыжку — вопреки голоду, шипевшему в ней голосом Сильверфенг: жди, пусть она истечет кровью, — но тут лес словно выдохнул.

Снег мягко осыпался с сосновых лап мерцающей завесой, наполняя воздух вихрем кристаллов, которые ловили угасающий свет, подобно россыпи алмазов. Пятнистая волчица исчезла за этой пеленой, а её запах заглушил свежий, морозный аромат только что выпавшего снега. Псы замерли, растерянно вертя головами; их стальные ошейники тихо звякнули.

Мгновение растянулось: когти Алу скребли по льду, стальные ошейники псов щелкали, словно игральные кости, — и тут разпмсованная волчица вырвалась из снежной пелены, мелькнув пятном охры и тени. Её челюсти сомкнулись на горле вожака стаи — не чтобы убить, а чтобы заставить замолчать; под тяжестью ее тела они оба скатились в сугроб, и в ходе схватки вокруг взметнулись облака снежной пыли. Двое других псов резко развернулись, щелкая зубами в пустоте — там, где она была еще секунду назад. Мышцы Алу горели от желания броситься в бой, но проклятье голода Сильверфанга туже сжимал ей грудь, шипя: Сначала наблюдай.

Между соснами блеснул металл. Третий пес рухнул на полшаге; из его шеи торчал дротик с оперением. С верхушек деревьев, словно валун, обрушился массивный Бак; его шрамованная морда вытянулась в оскале, когда последний пёс развернулся к нему — но было уже поздно. Лапа Бака с отточенной точностью ударила противника в висок; сухой треск эхом отозвался среди сосен. Пятнистая волчица, тяжело дыша, выбралась из сугроба; её морда была испачкана чужой кровью.

— Долго же ты, — проговорила она, отряхивая лёд с шерсти.

Голоса в голове Алу умолкли — не просто стихли, а исчезли, словно дым костра, развеянный внезапным порывом ветра. В ушах звенело от тишины, а в черепе, где ещё мгновение назад извивались шепотки Сильверфанга, словно образовалась пустота.

Она моргнула, стряхивая снежинки с ресниц, и наблюдала, как Бак с отточенной сноровкой волочит обмякшее тело последнего пса за огромный валун. Пятнистая волчица слизывала кровь с когтей; ее единственный здоровый глаз рыскал по деревьям, где…

— Ну-ну… — голос, раздавшийся за спиной Алеу, напоминал сталь, обернутую в шелк; насмешливые интонации, казалось, пронзали ее спину. — Какая встреча. Хотя… — холодное дыхание взъерошило шерсть у неё между лопатками— Ты кого-то ищешь, малышка?

Алу медленно — слишком медленно — обернулась; мышцы напряглись, сдерживая инстинктивный порыв резко развернуться и броситься в атаку. Движения казались скованными, словно в толще воды: когти с нарочитой, ледяной неспешностью чертили борозды в плотном снежном насте. Шмехлер. Он небрежно прислонился к стволу сосны, словно позируя для одного из пропагандистских набросков с гарнизонной шахты: чёрная морда искажена ухмылкой, обнажающей слишком много зубов, а стально-серые глаза ловят угасающий свет, подобно тусклым монетам. Левого уха у него не было вовсе — на его месте блестела гладкая, натянутая рубцовая ткань. При виде этого старые раны самой Алу отозвались ноющей болью — но тут же она вспомнила, чьи когти лишили его уха. Её собственные. Ничего не кончилось. Всё только начиналось...

* * *

—... Шмехлер. — рычание Алу звучало надтреснуто: в её собственном голосе слышался хрип Сильверфанга — Я думала, рудники наконец поглотили тебя целиком. — её ноздри раздулись — никакого запаха пороха, никакого аромата стального ошейника. Лишь настойка опия и что-то горькое, скрывающееся под ней — Полагаю, пиявку ничем не убьешь.

— Полно, дорогая Алу, я не пиявка, я...— слова Шмехлера утонули во влажном кашле, когда когти волчицы полоснули его по горлу, прорезав шерсть и пустив тонкие струйки крови, которые дымились на ледяном воздухе.

— Выродок, — прорычала волчица; в её голосе снова звучал хрип Сильаерфанга. В памяти внезапно и остро всплыл запах щенков: сладковатый, молочный мускус Мары и терпкий хвойный дух Сары — Ты заманил их в ловушку? — её когти напряглись, вонзаясь глубже.

Шмехлер даже не вздрогнул. Вокруг почерневших когтей Алеу, впившихся в его плоть, выступила кровь.

— Признаю, был грех, — пробормотал он, медленно поднимаясь на лапы, несмотря на давление на горло, его уцелевшее ухо дернулось в сторону кромки леса — Тут не поспоришь. Но тебе следует знать... — его морду снова исказила та жуткая ухмылка — Вы в окружении. Вся стая Сильверфанга здесь.

Позади Алу захрустел снег — это был не лёгкий хруст инея под лапами, а тяжёлые, уверенные шаги хищников, берущих жертву в кольцо. Она резко обернулась — с её когтей все ещё капала кровь Шмехлера — и увидела, как из-за стволов сосен отделяются тени.

Волки возникали из полумрака, словно призраки; их шерсть свалялась от льда и чего-то более тёмного. Это была не элита Сильверфанга. Перед ней стояли изможденные существа с клочковатой шерстью и рёбрами, проступающими сквозь тонкую кожу; их движения были дергаными, точно у марионеток.

— Ладно, не все из них такие. — ухмылка Шмехлера стала шире; он указал на окруживших Алеу волков-скелетов, его хвост дёрнулся в сторону самых жалких на вид особей — тех, у кого не хватало глаз или кто хромал на изувеченных лапах. — Только те, кого мне не жаль. — он отступил за их спины, словно щенок, прячущийся за живым щитом; его чёрная шерсть резко контрастировала с их бледными, изможденными телами.

Первым до Алу донёсся запах — не пот страха и не кровь, а нечто гораздо худшее: приторно-сладкий дурман опиума, пропитавший их свалявшуюся шерсть. В груди волчицы пробудился голод Сильверфанга, нашептывая: *они уже мертвы, просто разорви их*. Она стиснула челюсти так, что заныли зубы.

— Ты ведь ищешь Киду, верно? — в голосе Шмехлера сквозило притворное участие, из толпы искалеченных волков показалась лапа, державшая окровавленный лоскут ткани — платок Киды; когда-то цвета индиго, теперь он почернел от запёкшейся крови.

Когти Алу впились в промёрзшую землю. Стоявшая рядом с ней волчица с необычным окрасом замерла; её единственный зрячий глаз следил за движением в соснах — там, где должен был показаться Бак. Шмехлер издал влажный смешок.

— Я могу отдать тебе то, что она несла в зубах, когда попала в засаду... — с театральной медлительностью он развернул кусок ткани, открыв взору костяную пластину с вырезанными на ней знаками гарнизона шахты этеми самыми символами, которыми хирург выжигал клейма на телах пленных волков — Или даже отведу тебя к ней. — уцелевшее ухо Шмехлера дернулось в сторону северо-востока, где на склоне холма зияли, словно рана, входы в шахтные туннели — Правда, ради этого тебе придется пройти сквозь них. — его морда качнулась в сторону волков с пустыми глазницами; их измождённые тела покачивались, словно на невидимых нитях. Ближайший из них облизал потрескавшиеся губы, обнажив заостренные зубы.

— Ублюдок. — голос Алу прозвучал надтреснуто — наполовину её собственный, наполовину хриплый голос Сильверфанга; она подавила вспыхнувший из-за проклятья голод, терзавший её изнутри.

Запах крови Киды, исходивший от лоскута ткани, ударил ей в ноздри — резкий, с металлическим привкусом, какой-то неправильный. — Что ты с ней сделал?

Шмехлер покачал головой; его ухо снова дёрнулось — теперь в сторону круживших вокруг них волков, похожих на скелеты. Их рёбра выпирали под тонкой кожей, словно остовы гниющих лодок.

— Я ничего с ней не делал, — сказал он, пожав плечами так, что у волчиц невольно дернулись когти. — С ней лично говорил Сильверфанг — поначалу просто слова, — а потом её утащили в гарнизон. И тут появилась ты. — его ухмылка стала шире, обнажив сточенные зубы. — Поистине поэтично.

— О да. Как поэтично будет, когда я размажу тебя по этому камню, — прорычала разукрашенная волчица, шагая к Шмехлеру и вонзая когти в покрытый инеем камень, её шерсть в охристых пятнах встала дыбом вдоль хребта, отражая угасающий свет острыми бликами.

Шмехлер примирительно покачал головой; из раны на горле, оставленной когтями Алеу, всё ещё сочилась кровь.

— Но... но, не волнуйся. Уверяю тебя: ответное письмо из Теллера не дошло до Сильверфанга, потому что я его украл. — его уцелевшее ухо дёрнулось в сторону скелетоподобных волков, всё ещё покачивавшихся позади него.

— Об этом никто не знает. Этого достаточно для конструктивного диалога, Чупарисито? — его морда скривилась на этом слове, словно оно было чем-то омерзительным — Какое странное у тебя имя. Ты не пробовала его сменить?

Раскрашенная волчица рванулась вперед — но не на Шмехлера, а на скелетоподобных волков, преграждавших путь к шахтам, её когти сверкнули в угасающем свете, словно осколки льда, и с пугающей тишиной полоснули по боку первого из зависимых. Ни рычания, ни скулежа — лишь звук рвущейся влажной ткани, когда волк беззвучно рухнул на землю.

Алу действовала, не раздумывая. Голод проклятья Сильверфанга бурлил в её жилах, направляя когти к горлам и глазам врагов со смертоносной точностью. Скелетоподобные волки валились наземь, словно гнилые брёвна: их тела были слишком истощены для боя, а рефлексы притуплены опиумом и голодом. Один из них попытался вцепиться обточенными зубами в переднюю лапу Алу; она резко развернулась, чувствуя, как под её лапой хрустнула челюсть противника.

Когти Алеу вонзились в плечо очередного волка — она ощутила хруст хрупкой кости под свалявшейся шерстью, — когда проклятье Сильверфанга прошипела:

«Кусай глубже, вкуси костный мозг».

Она с рычанием, от которого сорвала голос, отпрянула назад и отшвырнула скулящее существо. Его рёбра торчали наружу, словно кости выпотрошенной рыбы.

— Хватит! — этот крик, в котором мольба смешалась с приказом, вырвался у нее, когда изможденный, похожий на скелет волк пополз к ней на раздробленных локтях, в его белёсых глазах ничего не отражалось. Шёпот Сильверфанга обвился вокруг её позвоночника:

— Они уже мертвы. Прикончи их. —морда Алу была в чужой крови. Она не помнила, как кусала.

Когти волчицы дрожали, впиваясь в мёрзлую землю, скользкую от чужой крови. Волчий скелет у её ног хрипло хватал воздух, а рёбра трепетали, словно сломанные крылья.

Голод Сильверфанг извивался под её собственной кожей — паразит, грызущий её решимость, — и шептал:

«Покончи с этим, это мясо, а не волки».

Она сжала челюсти так, что зубы заскрежетали.

— «Я — не ты . — эта мысль пронзила туман, словно осколок льда. — И никогда ею не стану».

Голоса смолкли — на этот раз навсегда; они не растворились в фоновом шуме, а исчезли, словно пламя свечи, которое прижали влажными пальцами. В голове у Алу зазвенело от внезапной тишины — эта пустота разила сильнее, чем прежде шёпот.

Она моргнула, стряхивая снежинки с ресниц, и наблюдала, как облачко пара от её дыхания поднимается в ледяном воздухе, не искаженное больше рычанием Сильверфанга. Волк-скелет у её ног вздрогнул, его мутные белесые глаза закатились, а последний выдох растаял туманом на морозе.

Сквозь тишину просочился смешок Шмехлера.

— О, как интересно. — его уцелевшее ухо дернулось в сторону входа в шахту, где неестественно густо сгустились тени. — Видимо невидимый поводок босса только что лопнул, а это значит... — его пасть растянулась в ухмылке, слишком широкой для его морды. — Он мертв. Или почти мертв.

— Нет. Это значит, что меня не так-то просто сломить, — прорычала в ответ волчица; её грудь тяжело вздымалась при каждом вдохе, с когтей капала кровь, дымясь при падении на мерзлую землю. — Я пришлю ему твою голову. В подарочной упаковке.

Ухмылка Шмехлера слегка поблекла, а обточенные зубы блеснули, словно осколки льда.

— О, брось, не будь такой категоричной. — его ухо дёрнулось в сторону покачивающихся позади него волков-скелетов. — Эй, вы, грызоносые ублюдки! Хватайте здоровяка и ту, раскрашенную, но не убивайте. А с этой я сам потолкую... — команда едва сорвалась с его губ, как волки с пустыми, безжизненными глазами рванулись вперед — не с плавной грацией хищников, а с дёргаными, отчаянными рывками изголодавшихся тварей, почуявших мясо. Бак взревел, когда трое из них с разбегу врезались ему в плечи; под их общим весом он рухнул в снег с хрустом, взметнувшим облако ледяной крошки. Волчица с пестрым окрасом извернулась, словно угорь — её шерсть в охристых пятнах мелькнула между цепкими лапами, — но четвёртый из одержимых вцепился ей в заднюю лапу, и раздался влажный хруст. Алу бросилась было на помощь, но тут же была вынуждена замереть: когти Шмехлера уперлись в открытое горло Бака.

—- Ай-яй-яй... — Шмехлер быстро высунул язык, пробуя на вкус воздух между ними, но глаз с лица с вздыбленной и зло рычащей Алу не сводил. — Сильверфанг хочет, чтобы они остались живы. Но он не уточнял, что они должны быть целыми, так что не дёргайся лишний раз Видящая духов. А вот то, что осталось от твоей разведчицы... — пёс повернул морду к сумке и достал оттуда лоскут ткани — платок Киды, Алу злобно рявкнула, заставив его отступить от Бака.

Лоскут ткани выскользнул из когтей Шмехлера, словно умирающий мотылек, и упал на окровавленный снег между ними.

— Тебе нужна эта ткань и письмо? Пф. Забирай, — пробормотал он, и в его голосе вдруг исчезла насмешка, оставшееся целым ухо дёрнулось в сторону шахты и это жест был слишком резкий, чтобы быть случайным. — Ты все равно не сможешь это прочесть. — ноздри его раздулись, когда Алу метнулась к ткани, вонзая когти в снег там, где она лежала. — Или, может быть... — зрачки пса сузились до размера булавочных иголок — Кто-то тебе помог. Кто-то из гарнизона.

Шерсть на загривке Алу встала дыбом, когда в его голосе прозвучала перемена: исчезла былая мягкость, скрывавшая сталь, — теперь в нем слышалось нечто более холодное. Расчетливое. Тощие, словно скелеты, волки, удерживавшие Бака и раскрашенную волчицу, замерли, словно изваяния; их рёбра едва вздымались при дыхании. Морда Шмехлера дёрнулась, на его морду вернулась спмоуверенная улыбка, он всё понял.

— Я так и знал! — его крик быстро перешёл в хрип — У того хирурга всегда были мягкие руки.— лоскут ткани цвета индиго, жесткий от запекшейся крови, скомкался в когтях Алу, слова Шмехлера скользили между ними, словно дым — переговоры, жалкие жизни, хранение тайн, — и каждый слог был подобен зазубренному крюку, готовому вонзиться ей в горло. Морда волчицы брезгливо дёрнулась. Она ненавидела всех с таким противным характером, но... этим можно было пользоваться.

— Хочешь поторговаться? За молчание. — голос её прозвучал несколько надтреснуто, наверное из-за волнения.

Волки-скелеты, державшие Бака и раскрашенную волчицу, вздрогнули от этих интонаций; их белесые глаза метнулись к Шмехлеру.

— Всегда за, милая моя. — Шмехлер высунул язык, словно пробуя на вкус царившее между ними напряжение, его когти лениво постукивали по горлу Бака — Хотя я бы поторопился. Люди гарнизона уже прочёсывают шахты в поисках вас и бедной захваченной Киды. Какая жалость, если они найдут... скажем, зашифрованное послание, спрятанное в ее новом металлическом ошейнике.

— Ублюдок! — раскрашенная волчица забилась в хватке своих пленителей; её шерсть в охристых пятнах свалялась от снега и чужой крови — Лжец! Она бы не стала...

Когти Алу впились в промёрзшую землю, скребя по ледяной корке и добираясь до тёмной почвы под ней. Она чувствовала на себе тяжелый взгляд Шмехлера: он словно оценивал степень её отчаяния, подобно торговцу, присматривающемуся к подпорченному товару, его губы растянулись в оскале, обнажившем желтоватые зубы, но глаза при этом оставались холодными.

— Пока нет... но, возможно, и да. Сильверфанг редко сдерживается при допросах. — он дёрнул хвостом в сторону открытого горла Бака, у которого всё ещё покоились его когти — Итак, дорогая. Что ты можешь предложить? — пятнистая волчица беззвучно зарычала, извиваясь и пытаясь вырваться из хватки волков-скелетов. Шмехлер не обращал на неё внимания; он смотрел на Алу с той же жадной сосредоточенностью, с какой голодный лис наблюдает за раненым зайцем. Интерес в его глазах слегка угас — не из-за равнодушия, а из-за нетерпения. Ему нужно было торопиться.

Уши волчицы прижались к голове. Лоскут ткани, пропитавшийся замёрзшей кровью Киды, неприятно холодил подушечки её лап. Когти Шмехлера чуть сильнее надавили на горло Бака — не до крови, но опасно близко. Слишком близко.

— Хочешь заключить сделку? — голос Алу прозвучал хрипло, с пугающими, мрачными нотками — Хорошо. — Она швырнула лоскут ткани на снег между ними — Передай своему боссу, что я иду за ним. И когда я вырву ему глотку, я позабочусь о том, чтобы ты на это смотрел.

Когти Шмехлера впились в горло Бака, прочертив тонкую кровавую полосу, от которой на холодном воздухе поднимался пар. Волки-скелеты, удерживавшие раскрашенную волчицу, резко оттянули её голову назад, обнажив уязвимый изгиб шеи. Пульс Алу бешено колотился в том месте, где проклятье Сильверфанга вцепилось ей в рёбра , — это была не боль, а тошнотворная тяга к насилию.

— Я могу предложить тебе то, чего Сильверфанг никогда тебе не давал, — произнесла вожачка ровным голосом, несмотря на голод, бурливший под её шкурой. Она сделала уверенный шаг вперед; когти ушли в окровавленный снег — Выбор.

Морда Шмехлера дёрнулась — непроизвольный тик, знакомый Алу еще по спаррингам в питомнике Толмачевской шахты, его когти ещё сильнее сжали горло Бака, пустив ещё одну тонкую струйку крови, окрасившую снег в темный цвет.

— Выбор? — хрипло рассмеялся он. — Ты не в том положении, чтобы предлагать мне что-то призрачное. — его уши дёрнулись в сторону волков-скелетов, державших раскрашенную волчицу; их острые зубы поблескивали на фоне ее охристой шерсти. — Даю тебе три минуты на раздумья, после чего твои друзья умрут. — пёс нахмурился, утомленный её упрямством, а его хвост с силой хлестнул по покрытому инеем стволу сосны позади. Раскрашенная волчица забилась, пытаясь вырваться из хватки пленителей, и повернула морду к Алу. — Не надо. Альфа не смей... ах! — волк-скелет заставил её замолчать, грубо дёрнув челюстями за загривок. На снег под её лапами брызнула кровь.

Когти Алу вонзились в промёрзшую землю; она втянула ноздрями запах крови Бака — резкий, с металлическим привкусом, пробивавшийся сквозь морозный воздух. Ухмылка Шмехлера стала шире, когда она замешкалась; его сточенные зубы блестели, словно осколки костей. Волки-скелеты крепче сжали горло раскрашенной волчицы; теперь ее дыхание напоминало надрывный свист.

— Я выбираю, — произнесла волчица; голос её прозвучал тише, чем она хотела. Скверна Сильверфанга пульсировала у неё в груди, нашептывая:

«Убей их всех».

Она не поддалась этому зову, гордо вскинув голову.

— Но тебе это не понравится.

— О, ты решила сдаться? Ну что ж, иди сюда, я не причиню тебе вреда. — в голосе Шмехлера слышалось притворное миролюбие; он широко развёл передние лапы, и его когти убрались от горла Бака.

Похудевшие волки замерли, а их белёсые глаза метались между хозяином и приближающейся Алу.

Волчица медленно шагнула вперёд, низко опустив голову — так, что морда почти касалась снега, усеянного каплями крови. Раскрашенная волчица издала сдавленный звук протеста, напрягая мышцы в попытке вырваться из хватки «наркоманов».

— Да, пожалуй, — пробормотала она, вкладывая в голос нотки притворного покорства. — Если это спасет моих друзей... — уши Алу дёрнулись, когда смешок Шмехлера проскользнул сквозь холодный воздух — слишком уж гладкий, слишком наигранный. Она не поднимала головы, исподлобья наблюдая сквозь ресницы за его когтями, все еще нависшими над горлом Бака. Запах его крови смешивался с ароматом сосновой смолы и чем-то более зловонным, исходившим от шкуры Шмехлера: в его кожу въелась приторная сладость опиума.

— Алу не смей. — прохрипел Бак, попытавшись дёрнуться — Это слишком высокая цена.

— Слишком высокая цена? — пробормотала Алу, вдавливая лапы глубже в снег так, что под её весом треснул лёд — звук напомнил хруст ломающейся кости — Ты прав. — её хвост дёрнулся — не в знак покорности, а с осознанным намерением — Две жизни ничего не стоят по сравнению с тем, что мне известно.

Камень на шее пятнистой волчицы слабо пульсировал — не вспыхивал, а мерно, неспешно бился, словно угасающий уголек. Когти Шмехлера дернулись в его сторону; ноздри хищника раздулись, втягивая запах: толченый кварц и что-то более древнее, металлическое — привкус молнии перед грозой.

— Это работа Колымской шахты, — пробормотал он, скорее для себя, чем для Алу, он быстро провел языком по воздуху между ними — Сильверфанг давно их ищет. Как он попал к полуголодной разведчицы?

Шерсть на загривке Алу встала дыбом, когда хватка Шмехлера ослабла — не настолько, чтобы освободить Бака, но достаточно, чтобы кровь перестала сочиться вокруг когтей. Пятнистая волчица замерла, вперив свои янтарные глаза в Алу с безмолвным предостережением. Камень был не просто безделушкой; его тяжесть на горле ощущалась как натяжение тетивы лука.

— Бак? — голос Алу дрогнул, слово застряло в горле, словно осколок кости, гончий помедлил — она заметила, как его зрачки метнулись к окровавленному лоскуту ткани, лежавшему между ними, — а затем покачал головой, издав влажный смешок.

— Ты уж прости, — протянул Шмехлер, слизывая с когтей замерзшую кровь, — но за эту жизнь тебе придется торговаться самому. — его хвост дёрнулся в сторону шахты, где на фоне снега шевелились тени — не волки, а люди в серых шинелях солдат гарнизона шахты; их винтовки поблескивали, пока они рассредоточивались между соснами. — И поторопись. Гарнизонные ребята обожают собирать послания с мёртвых курьеров. — слова выползали из пасти Шмехлера, словно дым от угасающего костра — слишком небрежно, слишком расчетливо. — Впрочем, говорить о мёртвых курьерах пока рановато... — его когти лениво постукивали по горлу Бака, и каждый удар сопровождался тонкой струйкой крови. — Ведь Киду еще не убили... пока. — язык скользнул по остро заточенным зубам. — Жду предложений.

Когти Алу впились в мёрзлую землю, скребя по ледяной корке и добираясь до темной почвы под ней. Волки-скелеты, удерживавшие раскрашенную волчицу, заёрзали; их белёсые глаза метались в сторону шахты, к которой приближались стрелки Толмачева. Один из их собак, тощий пёс, с изуродованным ухом — потянул носом воздух и тихо заскулил.

— Сиди здесь и жуй. Люди с этим разберутся, — прошипел Шмехлер, обращаясь к тощему, как скелет, волку, который удерживал Бака; он вонзил когти глубже, так что вокруг проколов выступила свежая кровь. Сломленный наркоман заскулил, но подчинился: его острые зубы с механической точностью впились в загривок Бака. Шмехлер высунул язык, ловя снежинки, пахнущие медью.

— Ну что? Не знаешь, что предложить? — его уцелевшее ухо дернулось в сторону солдат гарнизона, приближавшихся со стороны сосен. — Тогда я дам тебе подсказку. — на его морде снова появилась улыбка — на этот раз еще шире, словно разрывая ее, как перезрелый плод. — Как насчет… услуги? Ты могла бы предложить их. — когти волчицы впились в мёрзлую землю.

Пятнистая волчица рванулась, пытаясь вырваться из хватки пленителей; в её янтарных глазах мелькнуло предостережение — «не кусай», — но Шмехлер уже склонился к ней, и от него пахнуло опиумом и гнилым мясом.

— Силтверфанг хочет заполучить камни Колымы. А гарнизон? — он лениво очертил когтями круг в воздухе. — Они бы обменяли бы сотню пленных на признание одного хирурга. — его взгляд скользнул к лоскуту ткани цвета индиго, вмерзшему в снег между ними — Особенно если этот лоскут вшит в ошейник предателя. — Чего ты хочешь? — тихо спросила Алу, глядя на него сквозь пелену снега, оседавшего на её ресницах. Слова едва шевельнули воздух между ними, но Шмехлер вздрогнул, словно она вонзила ему коготь прямо между рёбер.

— Чего я хочу? — его морда скривилась, словно он пытался прожевать кусок гнилого мяса — Неправильный вопрос. — когти впились в горло Бака — неглубоко, чтобы не пустить свежую кровь, но достаточно, чтобы его старые раны снова закровоточили. Волки-скелеты, удерживавшие раскрашенную волчицу, повторили это движение: их остро заточенные зубы вдавливались в её шерсть, а один из них нанёс вырывающейся волчицы удар по морде, ранив её в глаз, исписанная взвизглуна и задёргалась ещё сильнее, но вырваться не смогла.

Алу даже не моргнула. Снег таял на её переносице, стекая по старому шраму. — Ладно. Какая услуга тебе нужна? — её зрачки сузились — не от страха, а в предвкушении, уцелевшее ухо Шмехлера дёрнулось, уловив перемену в её голосе.

Пауза затянулась до предела — казалось, она вот-вот лопнет. Где-то за соснами щёлкнул затвор гарнизонной винтовки. Шмехлер шумно выдохнул носом; в этом звуке слышалось хриплое дыхание, искаженное старыми увечьями.

— Сильверфанг мёртв, — наконец произнес он, стараясь казаться равнодушным. — А значит, ты — последняя ниточка, которую нужно оборвать. — он быстро выбросил язык, поймав на лету снежинку. — Но я сегодня сентиментален. Так что вот мое предложение: уходи. Забирай своих покалеченных друзей и исчезни в тайге. И никогда не оглядывайся.

— Ты лжёшь. Сильверфанг не мёртв, я чувствую это, — прошептала Алу; её голос был едва громче шороха снега, оседающего на сосновые ветви, она наблюдала, как зрачки Шмехлера сжимаются до размеров булавочных уколов, а когти подрагивают у горла Бака. — И он слышал твои слова. Обернись. — теперь пришла её очередь улыбнуться — не оскалом, а той медленной, неотвратимой усмешкой, с какой смотрит на мир волк, сам угодивший в собственную ловушку.

— Так-так-так. — голос скользил сквозь сосны, словно масло по снегу; каждый слог был острым, как нож, способный содрать шкуру. Сильверфанг вышел из толпы волков-скелетов; его морду исказил оскал, обнаживший слишком много зубов — пожелтевших и потрескавшихся, словно старые надгробия, снег таял там, где ступали его лапы, обнажая проплешины черной земли. — Кто это тут на меня лает? — его янтарные глаза метнулись от Алеу к Шмехлеру, задержавшись на окровавленном лоскуте ткани, застывшем между ними — И кто это ведет торги у меня за спиной?

Алу ещё сильнее впилась когтями в мёрзлую землю, процарапывая ледяную корку и добираясь до темной почвы. До неё дохнуло запахом Сильверфанга: гнилое мясо, сырая шерсть и приторная сладость опиума, сквозившая в его дыхании.

Он выглядел хуже, чем при их последней встрече: на боках зияли проплешины, а рёбра выпирали под тонкой кожей, словно остов гнилой лодки. Но в глазах по-прежнему горел лихорадочный огонь, а расширенные зрачки, казалось, поглощали янтарную радужку целиком.

— Я не спорю. — губы Сильверфанга скривились, словно он произносил слова, отдающие гнилым мясом, когти впились в загривок Шмехлера, осторожно приподнимая пса поменьше, пока их носы почти не соприкоснулись. — Мысль о том, чтобы окурить меня этой дрянью, пока я отходил от ментального удара той... юной леди, была неплохой... — его взгляд метнулся к Алу; в глазах, словно нож во тьме, блеснуло узнавание.

Волки-скелеты тут же вцепились в Бака и разукрашенную волчицу; их острые зубы пустили свежую кровь. Сильверфанг резко кивнул:

— Грызуны, держите наших гостей. — Хвост хлестнул в сторону зияющего провала шахты. — И Шмехлер... — его челюсти сомкнулись на здоровом ухе предателя с влажным хрустом. — Ты серьезно или просто идиот? Получай заслуженное. — визг Шмехлера перешел в булькающий смех, когда Сильверфанг вцепился ему в холку и затряс его, словно тряпичную куклу. Кровь яркими дугами брызгала на снег. Алу и её спутники напряглись — не из-за жестокости, а из-за неестественной неподвижности Сильверфанга в паузах между движениями, его ребра под клочковатой шерстью вздымались слишком медленно, а дыхание вырывалось ритмичными клубами пара, словно у заводного зверя, чей механизм вот-вот остановится.

Волки-скелеты тоже это заметили: их белёсые глаза следили за каждым резким движением с выражением, в котором читалось нечто более острое, чем простое повиновение.

Отброшенный в сторону Шмехлер рухнул в снег с влажным стуком; его смех сменился болезненным скулением, пока он судорожно прижимал лапу к окровавленному, изувеченному Сильверфангом уху. Одомашненный волк тряхнул массивной головой — движение, начавшееся плавно, но закончившееся резким, дёрганым рывком, словно у марионетки, чьи нити спутались, когда он снова повернулся к Алу, его янтарные глаза прояснились, а зрачки сузились в узкие щелки на фоне падающего снега.

— Я нашёл тебя. — голос его изменился: в нем больше не было маслянистой мягкости — лишь хруст ломающегося льда, только убранные когти Алу инстинктивно выпустились, когда его взгляд упал на окровавленный лоскут ткани у её ног. Платок Киды. Зашифрованное послание. Доказательство.

Волчица вздрогнула. Поймавший её взгляд Сильверфанг недобро усмехнулся и сделал шаг ещё ближе; волна запаха гнилого мяса и мокрой шерсти накрыла ее. Она не отступила. Вместо этого она прижалась животом к его боку в жесте, пародирующем покорность; её бок коснулся его бока. Жар, исходивший от его тела, казался неестественным — слишком сильным, словно у больного в лихорадке перед переломным моментом болезни.

Предатель поморщился.

— Мне нет дела до людских распрей. — губы Сильверфанга скривились, словно от отвратительного привкуса. — Это меня не касается, но ты... — его глаза вспыхнули ярче: янтарь оберега на его шее поймал угасающий свет, вспыхнув подобно тлеющего угля. Тонкая струйка слюны стекала с его пожелтевших зубов. — Что ж, предлагаю сделку. Ты добровольно идешь со мной и исцеляешь моё изувеченное тело... Стоять на месте!

Уши Алу нервно дёрнулись. Из рядов волков-скелетов вслед за Сильверфангом вышли две гончие — не изможденные наркоманы, а мощные звери с толстыми шеями и гарнизонными ошейниками, поблескивавшими под шерстью. Их лапы с размеренным хрустом ступали по снегу, а мышцы были напряжены, словно сжатые пружины. Сильверфангу даже не пришлось подавать сигнал. Гончие бросились вперёд; их тяжелые тела врезались в плечи Алу прежде, чем она успела увернуться. Она ударилась мордой о мёрзлую землю с таким треском, что перед глазами вспыхнули искры. Один пёс прижал ее заднюю часть тела, уперевшись коленом ей в бок, а другой вцепился челюстями в загривок — не кусая, а удерживая с той небрежной уверенностью хищника, который знает: добыче не уйти.

— Или?.. — прижатая к земле Алу с трудом подняла голову; слова царапали горло, словно битое стекло.

С её морды на мерзлую землю капала кровь — её собственная или чужая, она уже не могла разобрать. Пятнистая волчица билась в хватке своих пленителей, и её уцелевший грозно сверкал сквозь пелену снегопада.

Ухмылка Сильверфанга стала шире, разорвав пасть, словно перезрелый плод.

— Или твои друзья останутся здесь навсегда, — пробормотал он, и от его дыхания разило опиумом и гнилым мясом, — а тебя отведут в гарнизон, где я силой вытяну из тебя твою силу. — его язык высунулся наружу, поймав на лету снежинку — Не всю, конечно. Комендант теперь знает о тебе. Ему очень хочется посмотреть, на что ты способна.

Морда Сильверфанга скривилась в подобие улыбки; он подался вперед, и его зловонное дыхание облачком пара окутало замерзшие уши Алу.

— Выбор за тобой, дорогая, но советую поторопиться. Мои парни такие нетерпеливые.. — его когти медленно описали в воздухе круг, указывая на забрызганный кровью снег, где тяжело и прерывисто дышал Бак. — Ночи ныне очень холодные, и без укрытия тебе не выжить... — его взгляд метнулся к волкам-скелетам, прижавшим к земле её друзей; их бока тяжело вздымались от напряжения. Намек был настолько прозрачным, что не понять его мог разве что глухой — К твоему счастью, почти все солдаты вернулись в гарнизон, остались лишь пара патрульных с относительно добрым сердцем...

Ноздри Алу раздулись, когда она уловила запах — теперь уже не только опиума и гнили, но и чего-то металлического, исходившего от шкуры Сильверфанга. Запах крови. Совсем свежей: капли, стекавшие из рваной раны на его боку, все еще протаивали снег там, где падали. Рана пульсировала в такт тяжёлому дыханию, обнажая нечто тёмное, шевелившееся под кожей. Не мышцы. Не органы. Нечто, извивавшееся, словно капля масла в воде.

Алу не стала долго раздумывать. На кону были члены её стаи. Она уже всё решила.

— Хорошо. — согласие сорвалось с её губ, словно камень, упавший в ледяную воду, — сухо и безапелляционно, она вскинула подбородок, позволяя Сильверфангу увидеть смирение в своём взгляде — Я пойду туда, куда ты укажешь. Но не в гарнизон. И я тебя вылечу — из разорванного уха, задетого зубами пса, сочилась кровь, слегка дымясь на холодном воздухе. — Взамен ты отпустишь их всех. Моего отца. Дженну. Щенков.

Смех Сильверфанга прозвучал как треск льда под ногами. Он полоснул когтем по её щеке — неглубоко, шрама не останется, но тонкая красная полоса появилась.

— Самки... Вечно пытаются переиначить сделку. — от него пахнуло прогорклым мясом, когда он наклонился ближе. — Я отпущу Бака и эту пятнистую заразу. Может даже помогу Киде сбросить цепи. — его язык метнулся наружу, поймав на лету снежинку. — Но остальные? За них цена иная.

— Хорошо. Пусть будет так. Но попытаться стоило. Я согласна пойти с тобой. — эти слова горчили желчью, срываясь с губ альфы, — слишком сухие, слишком окончательные.

Она видела, как дёрнулись уши Сильверфанга, услышав её согласие, как сузились его янтарные глаза, выражая чувство, слишком острое, чтобы быть просто удовлетворением. Его хвост лениво дёрнулся в молчаливом приказе, и волки-скелеты разбежались, словно крысы от факела. Бак с глухим стоном рухнул на снег; его бока тяжело вздымались, пока он жадно хватал ртом воздух.

Отпущенная разрисованная волчица пошатнулась, но устояла на ногах; её шерсть в охристых пятнах свалялась от крови и тающего снега.

— Отлично. — на морде Сильверфанга расплылась ухмылка, обнажившая слишком много зубов — Эй, вы двое... — он мотнул головой в сторону псов, все еще державших Алу. — Отпустите ее. А вы... — его взгляд скользнул к наркоманам с изуродованными ушами, прятавшимся у входа в шахту — Проводите мисс Алеу ко мне. Я знаю одно местечко. — он высунул язык, ловя на лету снежинку — О, и схватите предателя — если он ещё не сдох. Нас ждет очень... долгий разговор.

— Альфа, не делай этого. Оно того не стоит. — голос расписаной индейскими символами волчицы треснул, словно тонкий лёд; она прижалась кровоточащим плечом к боку Алу, её запах — охристая пыль и раздавленная хвоя — въелся в шерсть Алеу там, где соприкасались их тела. Алеу не дала ей договорить.

— У меня нет выбора. — слова прозвучали резче, чем она хотела, прорезав пелену снегопада между ними. Она видела, как Расписная Волчица отпрянула, а её непострадавший янтарный глаз расширился от этого упрека, позади них тяжёлое дыхание Бака рваными клубами пара уходило в воздух; его бока вздымались и опадали, словно кузнечные мехи умирающего зверя. Уши Расписной Волчицы прижались к голове.

— Нет альфа. Только не так. — пробормотала она, поворачивая морду к шахтному стволу, где таились тощие приспешники Сильверфанга, её голос упал до шёпота, различимого лишь для Алу. — А Лоак... Хорошее имя. В моём духе. — в этих словах звучало странное тепло, казавшееся неуместным на фоне промерзшей земли под ногами. — Мне нравится.

Когти Алу непроизвольно сжались. Это имя казалось непривычным на вкус — Лоук, а не «имущество гарнизона», — и что-то туго свёрнутое внутри неё вдруг распрямилось. Псы Сильверанга заёрзали, встревоженные её неподвижностью; их ошейники звенели, словно болтающиеся цепи. Скелетоподобные волки двинулись вразнобой, но слаженно; их рёбра гремели, пока они смыкали плотное кольцо вокруг Алу. Дыхание Сильверфанга сбилось — в глубине его груди раздался влажный щелкающий звук, — и он подтолкнул ее мордой вперед.

— Иди уже, время разговор кончилось. — прохрипел он. От этой команды пахло гнилым мясом и медью. Алу сделала всего один шаг, а затем её задняя лапа подкосилась, колено споткнувшейся волчицы ударилось о снег с глухим хрустом. Псы Сильверфанга сразу напряглись, их дыхание вырывалось рваными клубами пара — слишком частым и поверхностным.

Раскрашенная волчица рванулась было вперёд, но один из стражей-скелетов преградил ей путь, лязгнув пожелтевшими зубами. Алу уловила запах гнилого мяса и сырой шерсти, когда над ней навис Сильверфанг; его рёбра выпирали под тонкой кожей, словно покоробленные клепки бочки.

— Надр же. Жалкое зрелище, — прохрипел он, его язык метнулся наружу, ловя снежинки, которые шипели, соприкасаясь с пышущей жаром мордой — Ты рухнешь ещё до того, как мы доберемся до моего убежища в шахтах. — его когти провели по свежей ране на её боку — неглубокой, но сочащейся густой кровью, которая растекалась алым пятном по белому снегу.

Морда волка-предателя исказилась в оскале, обнажившем почерневшие десны.

— Но зачем нам рудники, если ниже по течению — мертвая деревня индейцев? — его голос упал до хриплого сипа; каждое слово сопровождалось треском льда, намерзающего на его когтях. — Какая жалость. Лисичка наверняка расстроится, когда узнает, что её краснокожие друзья мертвы. — Алу невольно резко повернула голову к Баку, старый волк стоял неподвижно; шерсть на его горле, разорванном когтями Шмехлера, слиплась от крови, его уши были прижаты к голове так, как она никогда прежде не видела — не от страха, а от чего-то худшего. От смирения. Дыхание волчицы застыло в горле, слова повисли между ними, словно куски мороженого мяса на крюке — слишком тяжёлые, слишком сырые. Уши Бака по-прежнему были прижаты, а на морде виднелись брызги крови — не только его собственной. Она смотрела, как одна-единственная капля стекает по его передней лапе и впитывается в снег между ними, расцветая алым пятном.

— Ты был там, верно? — вопрос вырвался наружу, горький и резкий; всякая видимость самообладания рухнула, хриплый смешок Сильверфанга прошелестел среди сосен у неё за спиной, но она не обернулась. Не могла, снег между лапами Алу потемнел, когда кровь Бака ушла глубже; воздух стал тяжёлым от запаха железа и сосновой смолы. Морда Сильверфанга исказилась в уродливой гримасе, похожей на улыбку, а дыхание зашуршало, словно сухая листва.

— Не я их убил, — прохрипел предатель, постукивая когтями по раненому боку Алу. — А он? О, он-то помнит.

Горло Бака беззвучно содрогнулось в спазме, его взгляд скользнул мимо Алу к шахтному стволу, где шевелились тени — слишком плавные для волков. Краем глаза Алу уловила блеск штыка, прежде чем тот скрылся за пеленой летящего снега. С того места, где скорчился Шмехлер, донёсся болезненный булькающий смех; его уцелевшее ухо подергивалось, словно от какой-то внутренней шутки.

Лапа Сильверфанга с влажным хрустом рассекла воздух и врезалась в морду издевательско ржущего Шмехлера с такой силой, что его зубы рассыпались по снегу, словно костяные игральные кубики.

— Надоело, — прохрипел он; слова булькали в горле, смешиваясь с мокротой и запекшейся кровью, за дрожащими соснами послышался хруст сапог по мёрзлому подлеску — слишком тяжелый для волков и слишком размеренный для гарнизонных солдат.

Охотник возник словно ожившая тень; его пропитанная маслом кожаная одежда поскрипывала при каждом шаге. Не здешний. Даже не с шахт. Нашивка города Теллера на груди — небо и море с восемью золотыми звездами — резко выделялась на фоне невзрачного меха куртки. Он двигался с той тихой уверенностью, какая бывает у людей, которым никогда не приходилось повышать голос.

— Что здесь происходит? — угрюмо спросил он, снимая винтовку с плеча, он бросил взгляд на застывших собак — врагов Алу, на изможденных, словно скелеты, волков, сумевших притвориться мертвыми и только потом омтановились на спутниках Алу, его взгляд задержался на кровоточащем горле Бака, а затем переметнулся на Сильверфанга, выражая нечто среднее между раздражением и усталостью.

— Что здесь происходит?— повторил охотник, и его голос прорезал снегопад, словно клинок — гнилую ткань; винтовка лениво покачивалась у него на плече, его взгляд — пустой и уставший ещё раз скользнул по кровоточащему горлу Бака, по тяжело вздымающемуся боку раскрашенной волчицы и по скелетоподобным псам, притворившимся мертвыми в сугробах. Под глазом у него дернулась мышца.

— Погода портится. Возвращаемся. — он мотнул подбородком в сторону опушки, где ждали остальные псы и люди — их силуэты расплывались в сгущающейся снежной пелене. Один из них — мощный зверь с толстой шеей и надкушенным ухом — раз втянул носом воздух и без колебаний засеменил следом за хозяином.

Морда Сильверфанга исказилась в гримасе, напоминавшей нечто среднее между оскалом и ухмылкой; блеснули пожелтевшие зубы.

— Домой? — В этом слове сквозила насмешка, а дыхание вырывалось рваными клубами пара — Ты всё ещё думаешь, что на этом всё и кончится?— его когти напряглись, впиваясь в мёрзлую землю и оставляя на ней борозды. Охотник даже не вздрогнул. Он лишь поудобнее перехватил винтовку; его пальцы замерли у спусковой скобы с той непринужденностью, какая свойственна человеку, которому никогда не приходилось спешить.

— Успокойся, малец. Можешь ещё немного поиграть с этими волками, но не задерживайся — снегом занесет. — голос охотника, всё такой же равнодушный и скрипучий, словно ржавая петля, прозвучал, когда он отвернулся. Одна из гончих — мощный зверь с толстой шеей и надкушенным ухом — без колебаний последовала за ним; её лапы хрустели по насту. Оставшиеся приспешники Сильверфанга заволновались; их белёсые глаза следили за удаляющейся спиной охотника.

Алу судорожно втянула воздух. Там, где только что стоял человек, ещё витал запах сырой кожи и пороха, но он уже перебивался резким, металлическим ароматом свежей крови и она поняла, что пора.

Алу ощутила привкус меди ещё до того, как услышала голоса — не ушами, а где-то под ребрами, там, где когти Сильверфанга оставили рваные борозды, она прижалась лбом к промерзшей земле, не обращая внимания на смех Шмехлера, змеящийся между соснами. Духи требовали крови, и ее собственная кровь уже растекалась темной лужей по снегу.

— Медведь. — этот зов пронзил её, словно охотничий крюк — так остро, что она невольно вздрогнула.

Отклик пришел мгновенно: утробный гул, сотрясший лед под лапами, и запах влажного мускуса в воздухе, наэлектризованном грозой. Далекий, но отвечающий зову.

— Росомахи, — уже громче прошептала Алу; голос её дрогнул, словно тонкий лёд под ногами, она вскочила и отступила на шаг — всего на один, — но уши Сильверфанга тут же дёрнулись, его изуродованная морда повернулась к ней, ноздри раздулись, уловив запах обмана. Слишком медленно.

Из зева шахты отделилась тень — не волк и не человек, а нечто сгорбленное, дышащее первобытной яростью. Россомаха двигалась подобно пролитым чернилам, обретшим клыки; её когти оставляли глубокие борозды в промерзшей земле, когда она бросилась к горлу Сильверфанга, специально промахнувшись и встав рядом с такими же эфимерными сородичами с предвкушающими ухмылками.

Ближайшие к ним волки-скелеты разлетелись по снегу, словно хрупкие листья в бурю; их белёсые глаза закатились, обнажая белки, полные ужаса.

—Ворон, — выдохнула волчица, прижимая к груди кровоточащую лапу. Небо над головой потемнело — не от грозовых туч, а от крыльев: бесчисленных чёрных крыльев, заслонивших собой снег; их оглушительный шум заглушил яростный рык Сильверфанга в тот миг, когда клыки сорвавшейся с места Лоук впились ему в бок.

— Дух — олень. — слово сорвалось с её губ, словно выдох, и земля содрогнулась, из ближайшего сугроба, ломая ледяную корку, вырвались ветвистые рога; вперёд устремилась призрачная фигура — не вполне материальное, но и не чисто духовное, пугающее своей безмолвностью. Его копыта ударили о землю, издав звук, похожий на хруст ломающихся костей, и оставшиеся псы Сильверфанга бросились наутек с визгом первобытного ужаса.

— И наконец Белый Волк. Эная — голос Алу дрогнул при этом призыве.

Температура упала так стремительно, что её дыхание застыло кристалликами в воздухе, иней паутиной покрыл свалявшуюся шерсть отбросившего Лоук Сильверфанга, а позади волчицы начала обретать плоть некая сущность — нечто огромное, бледное и более древнее, чем сама тайга. Дыхание этого существа, холодное, как могила, шевелило ее разорванное ухо. Предатель взвизгнул от ужаса. Он понял, что возмездие пришло...

* * *

... Появившийся было оскал Сильверфанга сменился выражением паники, стоило ему это увидеть, с влажным хрустом рвущейся плоти он вырвался из хватки вновь вцепившейся ему в холку Лоук и попятился.

— Лисица! — прохрипел он, забрызгивая снег кровью. — Позови и её тоже! Она ведь тоже дух, верно? —его когти скребли по груди, пытаясь добраться до амулета, скрытого под густой шерстью — Она же придёт сюда, за тобой!

— Не сейчас, — прокаркал Ворон; его голос напоминал скрип ржавых петель в бурю, он восседал на вздыбленных плечах Лоук, не сводя блестящих глаз с бьющегося в конвульсиях Сильверфанга. Эти слова предназначались не Алу — они были обращены к теням, сгущавшимся вокруг шахты, к призрачным силуэтам, дрожавшим на самой границе зрения.

— Не сейчас, — отозвались Россомахи; их голоса змеились между соснами, словно ледяная проволока. Волчица ощутила их дыхание на своих ранах — не тепло, но отсутствие холода. Пятнистая волчица рядом с ней вздрогнула и прижалась к боку своей альфы : облик Россомах мерцал, колеблясь между волчьим и бесплотным, а их охристые узоры таяли в падающем снеге.

— У неё свой план, и она не отступит...как всегда. — произнес Олень, его рога ветвились в воздухе, словно трещины в самой реальности, и каждый отросток вибрировал, издавая свою ноту.

Оставшиеся приспешники Сильверфанга съежились, когда этот звук отозвался дрожью в их рёбрах, а костлявые тела загремели, словно сухие ветки.

— Россомахи уничтожат нежить. — гаркнул Белый Волк, Россомахи с радостным хихиканьем бросились вперёд, без усилий убивая исхудавших и отправленных опиумом волков.

— Ворон спасёт твоих друзей. — над головой промелькнула тень — столь огромная, что заслонила собой тусклое зимнее солнце. Дух- Ворон. Бак ахнул, когда когти цвета обсидиана сомкнулись на его загривке — не для того, чтобы поднять его, а чтобы удержать на месте. Кровоточащая рана на горле затянулась от прикосновения ворона: плоть срасталась с шорохом, напоминающим шелест пергамента. Стоило Баку попытаться встать, как когти предостерегающе сжались. Ещё не время.

— Олень исцелит раны. — ветвистые рога коснулись бока волчицы, и в местах соприкосновения с ранами слабо засветились фрактальные узоры, глубокие порезы затянулись, не оставив шрамов, но там, где они были, закружились охристые отметины — под шерстью проступали новые узоры, словно живые татуировки, Лоук вздрогнула; в её янтарных глазах отражался не стоящий перед ней олень, а некое глубокое откровение, недоступное взору Алу.

— Медведь накажет предателя. —раздвоенное рычание временно одержимой Алу сотрясало мёрзлую землю, пока медведь приближался.

Смех предателя умолк, когда челюсти зверя сомкнулись на его предплечье — не кусая, а удерживая с тем пугающим терпением ледника, что превращает камень в пыль. Зрачки Шмехлера расширились от ужаса: что-то внутри его костей начало вибрировать в унисон с рычанием медведя-тотема. Его крик сорвался и застрял в горле, а плоть под кожей задрожала неестественной дрожью.

— А я, — Белый Волк сделал паузу, и его дыхание инеем покрыло морду Сильверфанга, прижатого к земле призрачными лапами, — сотру его следы, так что от него не останется и воспоминания. — внезапно метель усилилась — не порывами ветра, а пугающей тишиной: снежинки застывали в воздухе вокруг бьющегося в конвульсиях Сильверфанга, его рычание стало глухим, когда иней начал ползти вверх по его лапам; янтарные глаза расширились, когда он осознал: лёд не просто покрывает его снаружи — он образуется из него, кристаллизуясь прямо из костного мозга.

Когти Алу скребли мёрзлую землю, пока она пыталась подняться. Незаметно спрятанное на груди зашифрованное послание жгло кожу — не жаром, а тем самым резонирующим давлением, что прежде вибрировало в костях Шмехлера, она судорожно вдохнула, увидев, как амулет Сильверфанга пульсирует в такт этому ощущению, а из его треснувшей поверхности струится дым, тянущийся к ней, словно ищущие пальцы.

— Ты нарушил законы природы, — прокаркал ворон, обращаясь к Сильверфангу; его клюв щёлкал, словно стучащие друг о друга кости. Птица подпрыгнула ближе, оставляя на снегу трехпалые следы, от которых исходил легкий пар — не от тепла, а от отсутствия холода там, куда падала тень ворона. Уцелевшее ухо Сильверфанга дёрнулось от этого звука, а губы обнажили оскал зубов, уже начавших чернеть у самых корней.

— И вы будете сурово наказаны, — согласились Россомахи; их голоса сливались в единый гул, подобный грохоту камней, катящихся по дну ущелья. Их силуэты мерцали у кромки леса — не вполне плотные, но и не призрачные, — однако угроза, звучавшая в их словах, ощущалась так же остро, как клыки. Одна из росомах облизнулась, и там, где проходил её язык, оставался иней. В предвкушении пира.

Задняя лапа Сильверфанга непроизвольно дёрнулась, а когти прочертили глубокие борозды в промерзшей земле.

— Гореть вечно за то, что вы сотворили, — произнес Олень, вскинув голову к небу, его рога устремлялись ввысь, невероятно ветвясь; каждый отросток вибрировал на своей ноте, заставляя снежинки дрожать в воздухе, шерсть Сильверфанга дымилась там, где её касался этот звук; она съёживалась, обнажая пузырящуюся под ней кожу.

— И вечно будешь страдать за это, — фыркнул медведь; его дыхание волной прокатилось по поляне, сковав льдом оставшихся псов стаи Сильверфанга прямо на рыке. Их глаза вылезли из орбит, иней с треском покрыл роговицы, когда холод проник внутрь. С клыков духа-тотема капала тёмная вязкая жидкость; попадая на обнажённую плоть Сильверфанга, она шипела и разъедала мышцы, словно кислота, прожигающая пергамент.

Алу ощутила во рту горечь желчи. Этот запах не был запахом гниения — это был запах распада, нити противоестественного существования Сильверфанга рвались одна за другой под пристальным взглядом Россомах. Его ребра заметно содрогались при каждом вдохе, а промежутки между ними неестественно расширялись — словно нечто, таящееся внутри, пыталось прорваться наружу, раздирая плоть когтями.

— Да будет так, — произнёс Белый Волк, слова прозвучали тихо, но в них ощущалась неотвратимость ледника, обрушивающегося в море.

Уцелевшее ухо Сильверфанга судорожно дернулось — не от вызова, а от невольного ужаса, — пока вокруг него свирепела метель, теперь это были не снежинки, а ледяные осколки, рождавшиеся из самого его дыхания и кристаллизовавшиеся в горле, превращая хрипы в свист ветра среди голых ветвей.

—...Пусть земля забудет тебя, — снова прокаркал ворон, опускаясь на спину волчицы Лоак, его когти скребли по вздыбленной шерсти, не впиваясь до конца, словно сама птица пребывала где-то на полпути между этим миром и иным. Морда Сильверфанга исказилась в последнем оскале, но звука не последовало — лишь иней, кристаллизующийся в горле, подобно замерзающему берёзовому соку, его янтарные глаза встретились со взглядом Алу; в них читалось нечто большее, чем ненависть. Узнавание. Тот самый взгляд, каким тонущий волк смотрит на берег.

— ...Пусть ты исчезнешь из мироздания, — вторили Росомахи, уже не скрывая торжества, их силуэты мерцали на периферии зрения: то лапы, то тени, то лишь остаточные следы когтей, рассекающих воздух. Одна из них рванулась вперед и вонзила астральные клыки в бок Сильверфанга — не чтобы рвать плоть, а чтобы испить тьму, скапливающуюся под его кожей. Вожака сотрясла судорога; рёбра с треском выгнулись наружу, словно туша, растерзанная падальщиками.

— Пусть душа твоя вечно страдает, — пророкотал Олень, в его голосе не было жестокости — лишь усталость, подобная шуму реки, точащей камень. Рога коснулись тяжело вздымающейся груди Сильверфанга; там, где они соприкасались, шерсть чернела и съеживалась, обнажая мышцы, которые корчились, словно кишащие червями, его крик вырвался наружу паром, рассеявшимся, прежде чем успел обрести форму.

— Пусть от тебя не останется и следа, — угрюмо проворчал Медведь, слова доносились буд-то из-под снега, сотрясая сосны и сбивая с них лёд.

Сначала подкосились задние лапы Сильверфанга: кости внутри них стали хрупкими, как старый хворост. Когти отломились у самого основания и застучали по мёрзлой земле, словно выпавшие зубы. Амулет на шее зверя треснул — в последнем, слабом протесте, — а затем рассыпался в прах, который тут же унёс ветер.

— Да будет так, — произнёс Белый Волк. Метель мгновенно стихла; снежинки застыли в воздухе вокруг распадающегося тела Сильверфанга. Последней исчезла морда: янтарные глаза, широко раскрытые в ужасе осознания, и губы, обнажившие почерневшие дёсны в последнем оскале, который растворился в ледяной дымке, а затем — пустота. Не осталось даже тени на том месте, где он лежал.

Алу выдохнула. Эта пустота потрясла ее сильнее, чем само насилие. Ни прощального воя, ни едкого смрада скверны — лишь нетронутый снег там, где только что был монстр. Ее когти непроизвольно впились в землю, реагируя на внезапную тишину.

— Дело сделано. — прокаркал ворон, перелетая на ветку соседнего дерева, его когти не оставили следов на покрытой инеем древесине — словно птица уже наполовину вернулась в мир духов. Алу наблюдала, как ворон склонил голову — влево, затем вправо, — прежде чем устремить блестящий глаз на израненное тело Бака. Старый волк лежал неподвижно; лишь его бока едва заметно вздымались и опадали, а шерсть слиплась от крови, которая уже не текла. Клюв ворона дважды щелкнул — звук напомнил стук костей, — и волчица ощутила тяжесть его взгляда, словно нож, вонзившийся между лопаток.

— Помощь оказана, — отозвались россомахи, возвращаясь в мир духов, их смех растворился в ветре, оставив после себя лишь запах влажной земли и железа. Стоявшая рядом с Алу разрисованная ритуальными рисунками волчица Лоак вздрогнула; её бок, отмеченный свежим узором, дернулся в том месте, где коснулись оленьи рога. Охристые рисунки слабо пульсировали, словно откликаясь на невидимый поток. Алу прижалась мордой к снегу, позволяя холоду вернуть ей чувство реальности. Приближалась расплата. Она ощутила её привкус в глубине горла — медь и сосновая смола, густые, как кровь.

— Предательство наказано, — произнес Олень, растворяясь в лесу, его рога мерцали, словно осколки льда, прежде чем исчезнуть среди сосен, оставив после себя лишь слабый аромат бересты и воспоминание о голосе — не жестоком, но неумолимом, как зима.

Когти Алу вонзились в снег там, где только что лежал Сильверфанг. Место казалось слишком чистым, слишком пустым — словно сама земля отвергла его. Ни крови, ни шерсти, даже следа от его тела не осталось. Лишь пепел расколовшегося амулета кружился в причудливом танце, прежде чем осесть: сперва чёрный, затем серый, а после — и вовсе исчезнувший.

Альфа скребла когтями в снег; дыхание перехватило, когда присутствие Россмахи начало таять, подобно морскому приливу, отступающему от обагренного кровью песка. Стоявшая рядом Лоак покачнулась; её бок, отмеченный свежим знаком, подергивался от остаточной энергии.

— Осталось лишь заплатить цену, — прорычал медведь, и голос его уже растворялся в рокоте далекого грома. Его массивная фигура словно размылась по краям: шерсть перетекала в тени, пока он поворачивался к густой чаще. На снегу, где он стоял, не осталось следов лап — лишь вмятина, которая с тихим вздохом опала внутрь, словно сама земля испустила дух.

— Таков уж порядок вещей, — заключил Белый Волк, его голос был не столько звуком, сколько движением воздуха — шелестом снега, ложащегося на свежую могилу. Уши Алу инстинктивно прижались к голове. Эти слова легли ей на кости тяжестью речных камней — неотвратимые и властные, словно голод.

Бак слабо кашлянул, всё ещё пригвождённый к земле когтями ворона; его окровавленная морда подёргивалась. Дыхание Лоак рядом с Алу сбилось; её бок с охристым узором вздрагивал при каждом выдохе. Коснувшиеся её Россмахи не оставили ран — лишь отголоски; Алу видела это по янтарным глазам Лоак: в них отражалась не поляна, а нечто более древнее — нечто, отдававшее вкусом костного мозга и молнии, стоило лишь вдохнуть воздух.

— Цена неизменна, — повторил Белый Волк; его голос таял на ветру, словно туман над оттаивающими реками. Его облик растворялся в мгновение ока: он не просто исчезал, а словно распадался на части — каждая прядь бледной шерсти таяла в снегопаде, пока не осталось ничего, кроме воспоминания о холодном дыхании у самого уха волчицы — Помни об этом, Говорящая с духами.

Когти Алу глубже вонзились в снег. Эти слова сковывали её рёбра, словно лёд, нарастающий на мокром камне — медленно и неотвратимо. Поляна вокруг словно выдохнула. Бак застонал, когда тень ворона отделилась от его загривка; старый волк весь дрожал, лёжа на земле. Узор на шкуре пятнистой волчицы вспыхнул ярким, яростным светом, а затем поблёк, превратившись в неясные охристые пятна под шерстью.

Морда Алу дёрнулась, когда последние струйки призрачной энергии рассеялись — беззвучно, но оставив ощущение пустоты, словно глубоко в груди развязался тугой узел. Стоявшая рядом пятнистая волчица прерывисто выдохнула; её бок, отмеченный новым знаком, всё ещё подёргивался в том месте, где коснулись оленьи рога. Бак застонал и перевернулся на бок, издавая влажный кашель, от которого на снег брызнула алая кровь.

Сильверфанг исчез. Исчез по-настоящему. Уши Алеу дернулись от звука трескающегося льда — но трещали не воды реки, а суставы Бака, когда старый волк с трудом поднимался на ноги, его морда превратилась в сплошное месиво из полузапекшихся ран, однако в глазах по-прежнему горел знакомый упрямый огонь.

— Долго же ты, — прохрипел он, сплевывая сгусток кровавой мокроты на то место, где только что стоял Сильверфэнг. Волчица с охристыми отметинами фыркнула; её бок пошёл волной, когда она стряхивала снег с шерсти. У них за спиной шахта выдохнула — долгим, сотрясающим воздух вздохом, несущим сырость и запах пороховой гари. Шерсть на загривке Алу встала дыбом ещё до того, как она уловила сам запах: железо, пот и едкое зловоние мочи, пропитанной страхом. Люди. И не тот охотник — от этого смрада веяло кислым мускусным духом гарнизонных солдат, слишком долго просидевших под землей. Запах ударил волков в носы, словно горящий бикфордов шнур: порох, немытые тела и металлический дух еще не высохшей крови.

Она резко развернулась, прижав уши; из глубины шахты донесся низкий стон деревянных балок. Взгляд выхватил какое-то движение — слишком уж осмысленное для крыс. Низкий рык Бака прокатился по поляне, словно гром перед бурей; его изувеченная морда оскалилась, обнажив зубы, всё ещё испачканные в чёрной крови Сильверфанга.

— Тихо, — прошептала пятнистая волчица; её бок, отмеченный охристыми узорами, коснулся плеча Алу. От этого прикосновения по шерсти Алу пробежала дрожь — не от тепла, а от того, что в месте соприкосновения исчез холод — Это гарнизонные разведчики. Они всё видели.И они идут сюда. — её янтарные глаза устпвились на опушкк леса, где шевелились тени — на этот раз не призрачные волки, а живые люди, судорожно сжимавшие винтовки.

— Что это сейчас было? Должно быть, колдовство, — пробормотал один из разведчиков, лихорадочно крестясь, винтовка у него на плече дрожала, а ствол подёргивался, словно нос испуганного зайца. Снег вокруг его сапог превратился в грязную кашу от жара его страха — темное пятно, расползающееся по чистоте нетронутых сугробов.

— Какая интересная волчица, — произнес второй, целясь в Алу, голос его звучал вязко и сально, словно растопленный жир, стекающий сквозь зубы — Комендант отдал бы за нее целое состояние. — щелчок снимаемого с предохранителя оружия прозвучал неприлично громко в наступившей тишине.

Рычание зародилось глубоко в груди Алу, отдаваясь вибрацией в рёбрах, подобно тревожному гулу потревоженного осиного гнезда. Она скосила взгляд в сторону: Бак, всё еще нетвердо стоящий на ногах; пятнистая волчица, чьи узоры слабо пульсировали, словно впитывая напряжение, висевшее в воздухе. Позади них зиял зев шахтного ствола, выдыхая кислый дух запертых людей и сырого камня

Первый разведчик шагнул вперед, шаркая ногами; его сапоги хрустели по снегу, покрытому ледяной коркой.

— Гляньте на её глаза — жёлтые, как бухгалтерская книга сборщика податей. Дьявольское дело, не иначе. — он сжал потемневший медальон на шее, нервно потирая большим пальцем выпуклое изображение давно почившего святого.

— Жёлтые? Помню я эту волчицу. Сам ее клеймил, когда старый хрыч-лекарь отказался... правда тогда она была голубоглазой, но да ладно. — усмехнулся третий разведчик, наводя винтовку на ощетинившегося Лоак. От его дыхания на железной мушке оседал пар.

Взгляд Алу скользнул в сторону — не на винтовки, а вдоль осыпающегося края утеса, где ветер намел опасные, готовые обрушиться сугробы. Прыгнуть? Падение убьет их. Наверное. Но позади снова дохнула шахта, завибрировав от характерного скрипа перегруженных деревянных креплений.

— Значит так, волки, — снова заговорил второй разведчик, чуть поправляя прицел, ствол его винтовки поблескивал тонким слоем масла в тусклом свете. — Сидите смирно и даёте себя связать, и тогда... останетесь живы. — в его ухмылке показались зубы, потемневшие у десен, когти Алу впились в плотный снег.

Сердце разведчика громко колотилось в горле — быстрый, тяжелый ритм, от которого у нее раздувались ноздри. Она чувствовала запах застарелой водки, проступавшей с потом, и прогорклого жира, покрывавшего его палец на спусковом крючке. Дыхание Бака рядом с ней сбилось — послышался влажный звук, словно из пробитого бурдюка с водой.

Сапог третьего разведчика шаркнул по льду, когда тот шагнул в сторону, а прицел его винтовки скользнул вдоль спины Алу. От его пульса исходил запах горелой меди — страх, маскирующийся под агрессию. Волчица медленно выдохнула, позволив пару от дыхания затуманить воздух между ними. Охристые рисунки на шкуре волчицы вспыхнули — ярко, словно искра от удара кремня о сталь.

— Последний шанс, сдавайтесь! — солгал старший разведчик; его пальцы так сильно сжали медальон, что костяшки побелели.

— Не ведись на это, Альфа, — глухо прорычала Лоак; шерсть на её загривке встала дыбом, словно острые пики, а сама она замерла на полушаге. Снег под её лапами больше не хрустел — он словно затаил дыхание. — Они прострелят тебе череп, стоит тебе хоть шелохнуться. — её янтарные глаза метнулись к шахтному стволу, где тени сгустились настолько, что человеческий взгляд не мог их пронзить. — Потяни время. Я кое-что попробую.

Алу почувствовала ложь в словах Лоак ещё до того, как уловила едва заметный сбой в дыхании подруги. Лоак вовсе не собиралась выигрывать время. Рисунки на шкуре волчицы пульсировали — словно безмолвный отсчет, — пока ее мышцы напрягались под покрытой шрамами шерстью. Ноздри Алу раздулись. Медь. Соль. Запах волка, готового достойно встретить смерть.

Ухо Бака дёрнулось, уловив шепот заклинания Лоак — это были не просто слова, а нечто более древнее; слоги трещали, словно лед под ногами. Воздух между лап Лоак слегка задрожал, искажая падающие сквозь него снежинки, Бак узнал это напряжение — тот же заряд появлялся в воздухе перед тем, как молния срывается с облаков.

—Дура, — проворчал старый волк, но уцелевшее ухо продолжало чутко ловить звуки того, что творила разрисованная Лоак. Его задняя лапа дрожала: пуля лишь задела сухожилие — не настолько, чтобы искалечить, но достаточно, чтобы напомнить: ему уже не двадцать зим от роду. Дыхание стоявшей рядом волчицы сбилось; охристые узоры на её шкуре вспыхнули, когда заклинание Лоак начало действовать.

Мольба Лоак прорезала ледяной воздух, словно клинок — негромкая, но острая, как лезвие, способное пустить кровь.

— Великий Ворон и Олень. Помогите нам в последний раз. — её янтарные глаза не отрывались от приближающихся солдат, в чьих руках змеями извивались свернутые веревки, узоры узопу на её боку вспыхнули багрянцем, а затем погасли так же внезапно, как задутая кем-то свеча. Камень у неё на шее почернел, став подобным обсидиану.

Предводитель разведчиков рассмеялся — хрипло, с влажным клекотом в горле.

— Молишься, сука? — он шагнул ближе, сминая сапогом снег и покачивая веревкой.

И тут между ними опустился ворон.

Он не просто спустился — он явился, вонзив когти в тень разведчика так, словно тьма была твердой землей. Смешок мужчины оборвался влажным бульканьем. Его медальон разлетелся вдребезги.

— Плата принята, Молодая ветвь. — прокаркал ворон, и глаза уже вскинувшего винтовку разведчика закатились, а он оцепенел захрипев от ужаса. Алу почувствовала запах ещё до того, как увидела происходящее: вонь горелого сахара и гниющего мяса. Тень разведчика *скрючилась* и начала отделяться от его тела, словно мокрый пергамент. Хуже всего были его крики — уже не человеческие, а визг зайца, попавшего в силок. Плоть там, где раньше была тень, обмякла и опала внутрь, словно сдувшийся бурдюк.

— Ты прав Ворон. Оскверненные души понесут кару, — спокойно произнёс Олень, встав между Алу и дрожащим дулом охотничьего ружья, его рога раскинулись невероятно широко, дробя слабый солнечный свет на радужные осколки, рассыпавшиеся по снегу. Палец командира отряда судорожно дёрнулся на спусковом крючке — не от страха, а потому, что кости его руки запели в унисон с присутствием духа, его крик вырвался облаком пара, кристаллизуясь в воздухе, прежде чем успел оформиться до конца.

— Они ответят. — кивнул Ворон.

Алу видела, как тень разведчика отделяется от его тела, словно сползающая вторая кожа, — она не бежала прочь, а откликалась на незримый зов. Кожа человека опала внутрь, а мундир вздрогнул и упал там, где стоял мгновение назад, пустой, от разведчика осталось лишь ружье; приклад его почернел в том месте, откуда вырвалась тень. Остальные разведчики попятились, хрустя сапогами по подтаявшему снегу и превращая его в грязную кашу.

Когти ворона сомкнулись на пустом мундире; обсидиановые когти вонзились в кожу, от которой всё ещё исходил пар, хранящий тепло украденного тела. Уши волков невольно прижались к голове — не из-за увиденного ужаса, а из-за последовавшей тишины. Ни предсмертного хрипа, ни последнего проклятия — лишь пустота на том месте, где только что был человек.

Оставшиеся разведчики в панике бросились бежать, побросав ружья, самого молодого из них вырвало; брызги попали на начищенные сапоги командира. Старший даже не вздрогнул, его взгляд был прикован к Алу с выражением, выходящим за рамки страха, — это было узнавание, то самое, что предшествует самоубийственной атаке.

—А ну стоять! — Росомахи соткались прямо из воздуха, выдыхаемого разведчиками; их облезлая шерсть колыхалась, словно болотный газ над гниющими костями. Трое — или четверо, от попытки сосчитать рябило в глазах — преградили путь бегущим людям; их челюсти были распахнуты так широко, что могли бы проглотить человека целиком.

— Нас не звали, — пропела самая крупная тварь, чью морду покрывали полосы призрачной слюны, шипевшей при падении на снег, — но мы тоже хотим отведать грешных душ. — колени молодого разведчика ударились о мёрзлую землю с влажным хрустом. Медальон подпрыгивал на тяжело вздымающейся груди; лик святого Петра был перепачкан соплями и слезами.

— Н-не надо. П-пожалуйста, — заскулил он, вцепившись пальцами в свалявшуюся шерсть на груди Росомахи, словно утопающий, хватающийся за водоросли, грудь духа сотрясалась от смеха — каждый смешок отдавался хрипом, от которого дрожали кости и веяло запахом разверстых могил.

— Вот как однодневка? Ты просишь пощады? Как это... противно. — морда главной Росомахи скривилась от отвращения, пока она подступала к стоящему на коленях разведчику, её дыхание затуманило воздух между ними, принеся запах сырой земли и запекшейся крови — Скажи мне аот что. Скольких ты убил? Людей и зверей — зачастую ни в чем не повинных. — её когти шевелились, вонзаясь в снег с таким звуком, словно рвался пергамент — Разве они не просили пощады? А ты лишь смеялся над ними. Скажи, с чего я должна пощадить тебя?

Медальон на груди разведчика дрожал, а цепь звенела, вторя предсмертным хрипам умирающего. Росомаха подалась вперед, и её астральная шерсть встала дыбом.

—Молись своему богу... хотя он тебе не поможет, убийца. — прорычала она, сверкнув алыми глазами, готовясь к броску.

Губы молодого разведчика беззвучно зашевелились; пальцы вцепились в шерсть на груди Росомахи, он вёл себя словно ребёнок, хватающийся за шкуру матери, на его штанах расплывалось мокрое пятно, едва заметно дымящееся на холоде. Уши Алу дёрнулись, уловив зловоние — смесь пота страха и испражнений, густая, как гарнизонная похлебка.

Росомаха чихнула, тряхнув головой, словно пытаясь стряхнуть эту вонь.

—Жалкое зрелище, — пробормотала она; её грудь продолжала сотрясаться от смеха, пахнущего разрытыми могилами. — Твоя душа отдает гнилым мясом и дешевой водкой.

— Водка? Что это? — спросил ворон, паря над одним из трёх оставшихся охотников, голова птицы склонилась под неестественным углом, чёрный клюв приоткрылся ровно настолько, чтобы слова могли выскользнуть наружу, словно вор через приоткрытое окно. Дыхание охотника перехватило — зрачки расширились так, что белков почти не стало видно, — а тень ворона неестественно удлинилась на снегу: размах крыльев увеличился вдвое, а затем и втрое. Росомаха кивнула, и её свалявшаяся шерсть пошла волнами. Когти скребли мерзлую землю, оставляя борозды, из которых струился тонкий дымок.

— Да. Пробовать её, даже будучи в отличной физической форме, — гиблое дело: ты просто рухнешь. — её губы обнажили пожелтевшие зубы исказившись в гримасе, мало похожей на улыбку. Охотник тихонько заскулил; его пальцы дернулись в сторону винтовки, брошенной в грязную снежную кашу.

Алу видела, как отражение Росомахи искажается в полных ужаса глазах охотника: морда вытягивается, рёбра выпирают из-под истончившейся плоти, превращая её облик в подобие не духа, а изможденного голодом волка. От этого сравнения у волчице шерсть на загривке встала дыбом. Где-то позади нее Бак резко выдохнул ноздрями.

— Но мы отвлеклись, — голос Росомахи упал до рычания, отчего на соседних ветвях сосны затрепетали снежинки. Она подалась вперёд, и её горячее дыхание опалило заплаканное лицо охотника, его губы шевелились в безмолвной молитве, но слова замерли, когда когти Росомахи вонзились ему в горло — Убийцам — никакой пощады. — расправа была мгновенной — один свирепый удар когтями, — но тело охотника успело ещё несколько раз содрогнуться, прежде чем рухнуть наземь; конечности его дергались, словно пытаясь имитировать жизнь. Рога Оленя пульсировали жутким свечением, отбрасывая длинные тени, которые извивались на снегу, словно живые существа. Один из охотников схватился за горло; его пальцы судорожно скребли кожу, начавшую лопаться по невидимым швам. Другой прижался лбом к промерзшей земле; его шепот превращался в пар, который застывал в воздухе крошечными кристаллами, повисшими подобно алмазам с изъяном.

— Милосердие — это река, пересохшая давным-давно. Вы люди ничему не учитесь. — пробормотал Олень, в его голосе не было злобы, лишь окончательность — словно в последнем крике гагары перед тем, как зима сковывает озера тишиной. Руки стоящего на коленях охотника чернели там, где касались снега; плоть усыхала, словно кости внутри превращались в уголь, крик превратился в беззвучный хрип и оборвался, когда челюсть с влажным щелчком вывернулась из суставов: невидимая сила растягивала её, пока сочленения не лопнули.

Когти Алу непроизвольно сжались. Это была не просто ярость — сама земля отторгала чужаков, словно организм, избавляющийся от яда. Второй охотник отпрянул; его сапоги оставляли неглубокие борозды там, где снег мгновенно таял под ногами. От формы поднимался пар, обжигая кожу волдырями, а шерстяные волокна вплавлялись в пузырящуюся плоть. Он не кричал: его голосовые связки уже спеклись в сжимающемся горле.

Бак, прихрамывая, шагнул вперед; его разорванная морда сморщилась от запаха жареного мяса и паленой шерсти.

— Никогда не видел, чтобы земля брала свое столь... буквально, — пробормотал он, Ворон склонил голову набок; в его блестящем глазу, словно в миниатюре, искаженно отражались умирающие охотники.

Тишина опустилась, словно свежий снег — тяжёлая, глухая, стирающая все следы недавнего насилия. Остался лишь Олень; его рога отбрасывали зазубренные тени на вздымающийся бок Лоак, которая дрожала, не в силах оправиться от пережитого. На её морде виднелись капли крови: она прокусила язык, пока произносила заклинание.

— Ты говорила, что готова отдать нам всё, чего мы не попросили. — голос Оленя стал тише, исчез прежний гармонический резонанс — остался лишь шелест ветра в голых ветвях.

Он опустил голову так низко, что его ноздри коснулись разорванного уха Лоак — Не говори так больше. Цена может быть неподъёмной. Лишь из-за неопытности мы простим тебя... — повисла пауза, тяжёлая, словно камень, упавший в стоячую воду — В последний раз. Больше не бросайся такими словами. Пришло время платить. Ты знаешь цену. — голос Оленя слегка смягчился, а взгляд оставался спокойным.

Морда Лоак дёрнулась; она быстро облизнула кровь, сочившуюся из прокушенного языка. Охристые ресунки на её боках на мгновение вспыхнули — словно затухающее сердцебиение, — а затем поблекли, приобретя цвет старых синяков.

— Знаю, — прохрипела она; эти слова дались ей нелегко, Алу видела, как поникли плечи подруги, как гордый изгиб её спины сломался, подобно ветке под тяжестью снега.

Олень выдохнул через ноздри, и от его дыхания снег между ними закружился крошечными вихрями.

— Тогда вставай. — это не было приказом, скорее предложением.

Ноги Лоак дрожали, когда она поднималась; когти скребли по льду, которого здесь не было ещё мгновение назад. Олень склонил голову, и один из отростков его рогов коснулся рваной раны на боку — там, где зубы зубы прндателя Сильверфанга прорвали и шерсть, и плоть. Рана затянулась со звуком, напоминающим треск стебля грушанки под лапой, оставив после себя лишь серебристый шрам в форме полумесяца.

Шрам на теле Лоак ярко вспыхнул — словно отголосок боли, — а затем исчез в отросшей шерсти, подобно инею на камне. Алу медленно шагнула вперёд; её плечо коснулось дрожащего бока разрисованой волчицы. От этого прикосновения по телу пробежала дрожь — словно от укуса замёрзшего металла. Бак, прихрамывая, подошел ближе; его когти скребли по льду, а дыхание было тяжелым и прерывистым — сказывались усталость и нечто более мрачное: узнавание. Он уже видел подобное прежде. Олень повернул к Алу свою массивную голову, его левый рог странно поблескивал в том месте, где обломился во время битвы: край излома то становился твердым, то превращался в дым.

—Говорящая с духами, — произнес он, и эти слова вонзились волчице вгрудь, словно меткая стрела. — Теперь ты несешь эту цену. — слово «цена» повисло между ними, словно крюк, впившийся в нежную плоть.

Дыхание Алу вырывалось короткими, рваными облачками пара. Она уже ощущала этот вкус — густой привкус меди и сосновой смолы на языке, напоминающий вкус снега перед бурей. Рога Оленя скрипнули, когда он склонил голову, изучая ее взглядом, в котором не было осуждения — лишь неотвратимость речного потока, точащего камень. Бак с влажным хрипом кашлянул, нарушая тишину.

— Дай угадаю: очередная героическая жертва какого-нибудь идиота? — его голос звучал хрипло, словно пила, грызущая сырую древесину, но уцелевшее ухо было настороженно обращено к Лоак — он следил за тем, как вздымаются ее ребра при каждом болезненном вдохе.

Отмеченный недавно бок расписной волчицы дёрнулся; охристые узоры под шерстью слабо пульсировали, словно угли, зарытые в золу.

Ноздри Оленя раздулись, когда Бак заговорил; его выдох превращался в морозном воздухе в медленные, тяжелые клубы пара.

— Не жертва, — поправил он, и его рога отбросили зазубренные тени на окровавленную морду Бака. — Равновесие. — это слово прозвучало весомо, словно рухнувшее дерево.

Когти Алу впились в плотный снег — не в знак протеста, а в знак узнавания. Она знала, что этот миг настанет, с того самого момента, как ее лапы впервые ступили в пространство между мирами. Смех Бака перешёл в хрип; в нем было больше крови, чем веселья.

— По мне так это одно и то же, черт возьми. — в этот момент задняя нога Бака подкосилась: старая рана наконец взяла верх даже над его упрямством. С глухим стоном он повалился на бок в снег, тяжело дыша. Первой к нему бросилась Лоак; её бок, отмеченный охристым узором, прижался к его дрожащим плечам. От этого прикосновения на его шерсти остались мазки тусклого золота — туда перешли отмеченные духом знаки; они не исцеляли, но связывали их воедино.

Дыхание Оленя коснулось шерсти Алу, принеся с собой запах растертого можжевельника и нечто более глубокое — мускусный дух взрыхленной земли, где столетиями в покое перегнивали корни.

— Равновесие, — повторил он, и на этот раз слово не было произнесено вслух, а словно впечаталось прямо в углубление под рёбрами Алу. Зрение её внезапно раздвоилось — снежинки застыли в воздухе и в то же время продолжали падать, — когда на границе восприятия мелькнул истинный облик духа: вовсе не олень, а нечто огромное, увенчанное рогами, простирающееся между деревьями, словно сама зима, обретшая плоть.

Бак снова закашлялся; теперь звук был влажным, хриплым. Узоры на теле Оленя тускнели в местах соприкосновения с Баком: охра словно растворялась в его шерсти, подобно краске в воде. Волчица узнала этот рисунок — это было не исцеление, а разделение бремени. Её когти невольно сжались.

— Теперь вы связаны с духами, — спокойно произнес Олень, направляясь к деревьям, следы его копыт не продавливали снег — напротив, там, где ступал зверь, распускались крошечные побеги грушанки. — Впредь старайся избегать подобных ситуаций. Цена может оказаться непомерной. — последний слог повис в воздухе, словно кристаллизуясь в пространстве между ними. Алу ощутила этот привкус — не слова, а воспоминание о первой охоте и ярком, цвета меди, вкусе крови на зубах.

— Особенно ты, Алу. — Олень склонил голову, и его рога отбросили тень, не соответствующую тусклому солнечному свету. Тень легла на лапы волчицы — это был не силуэт оленя, а нечто более древнее, с неестественным множеством суставов. — Ты слишком близка к миру духов. В следующий раз всё может закончиться для тебя навсегда. — пауза, наполненная лишь хриплым дыханием Бака и далеким треском льда. — Помни об этом.

А затем он исчез — не просто растворился в воздухе, а словно растворился, сливаясь с лесом; с каждым шагом он таял всё больше, пока Алу не осталась стоять посреди пустой поляны, растерянно моргая. Остался лишь запах: раздавленный можжевельник и что-то более теплое, напоминающее кору, прогретую солнцем после долгой зимы.

Волчица резко выдохнула носом. Воздух теперь пах иначе — острее; казалось, её ноздри способны различить каждую отдельную снежинку. Позади неё застонал Бак; его когти скребли по льду, которого еще мгновение назад здесь не было.

— Они ушли. Что дальше, Алу? — голос Бака расколол хрупкую тишину, словно камень, пробивший лёд, и плечи Алу невольно дёрнулись, его слова повисли между ними — не просто вопрос, а клинок, балансирующий на самом острие. Когти Алу сжались, впиваясь в снег, который больше не казался холодным под её подушечками лап.

— Сопротивляться, — ответила она тише, чем шумел ветер в голых ветвях. Дрожь пробежала по ее позвоночнику, словно капля талой воды. — Вредить врагу, где только можно, и ждать отряд из Теллера — они прибудут со снегопадом к завтрашнему дню.

Уцелевшее ухо Бака дёрнулось при упоминании города Теллер. Морда его скривилась, обнажив зубы, всё ещё испачканные кровью гарнизонных солдат.

— И передать письмо хирургу. Я это сделаю. — его попытка пошутить провалилась: слова упали к их лапам, словно мёртвая птица. Лоак тихо хмыкнула — этот сухой, дребезжащий звук стряхнул с ее морды засохшие капли крови. Она повела плечами, словно пытаясь сбросить усталость или, быть может, остаточную тяжесть чужой силы, её охристые отметины тускло пульсировали, а затем перешли в ровное, приглушенное свечение, напоминающее жар тлеющих углей.

— Нет. — отказ Алу прозвучал слишком поспешно; её дыхание вырывалось короткими облачками пара, она смотрела, как этот пар рассеивается в воздухе между ними — каждый выдох словно призрак тепла в сгущающемся холоде — На том пути сейчас полно разведчиков из шахт. Тебя бы...

— ...сразу узнали? — перебила Лоак, облизывая свежий порез на её передней лапе, из раны вяло сочилась кровь — слишком тёмная на фоне её светлой шерсти.

— Я не собиралась прогуливаться через главные ворота, альфа. — её янтарные глаза метнулись к шахтному стволу, где тени сгустились, словно запекающаяся кровь — Это опасно, Бак. Пожтому я пойду одна. — голос расписанной ритуальными узорами волчицы предательски дрогнул при мысли о том, что ждёт её в случае поимки: клейма, ремни намордника, то, как руки гарнизонных стражников слишком долго задерживались на теле, проверяя путы. Бак резко мотнул головой, разбрасывая капли талого снега с клочковатой шерсти на ушах.

— Я не оставлю тебя одну. Тебя убьют. — в рычании Бака послышались обвинительные нотки — словно само её предложение было предательством. Передние лапы глубоко ушли в снежный наст, когти скребли по льду, застывшему в форме исчезнувших следов оленьих копыт. Лоак медленно покачала головой; в её глазах разгорался решительный блеск, подобный последнему угольку в угасающем костре.

— И всё же я попробую, — прорычала Лоак, зажав в зубах письмо — полузабытое, валявшееся в снегу. —пергамент хрустел на клыках, чернила расплывались там, где слюна касалась восковой печати магистрата Теллера.

Прежде чем Алу успела сомкнуть челюсти на её загривке, Лоак уже сорвалась с места; её тело с рисунками цвета охры слилось в размытое пятно на белом фоне. Снег вздымался позади неё, словно хвост улетающей кометы.

— Лоак, стой! — крик Алу прорезал холодный воздух, спугнув стаю ворон с верхушек сосен. Эхо вернулось к ней искаженным и тонким звуком — словно сам лес насмехался над её отчаянием. Лоак не замедлила бег. Не оглянулась. Её силуэт уменьшался среди черных стволов берез, пока не растворился в сгущающихся сумерках.

— И что теперь? Она может застрять там надолго, если не навсегда — как Кида. — голос Бака предательски дрогнул, а в глазах мелькнула полузабытая боль. Снег под его лапами потемнел: талая вода смешивалась со старой кровью, всё ещё покрывавшей его когти. Алу смотрела, как расползается пятно — багровый, изломанный след Росомахи, — прежде чем ответить.

— Мы ничего не можем сделать, — произнесла она, чувствуя во рту привкус пепла, её когти впивались в плотный снег, оставляя серповидные углубления там, где тепло уже начинало протапливать наст.

Где-то на севере Лоак бежала навстречу гарнизонным разведчикам, сжимая в зубах лишь печать магистрата Теллера. От этой мысли у Алу сжалось сердце. Возможно, она только что подписала подруге смертный приговор.

Бак фыркнул, стряхивая иней с морды. — Пойдем к нашим в шахты, — сказал он, ковыляя вперед с нарочитой беспечностью, походка у него была неровной: во время драки открылась старая пулевая рана на задней лапе, оставляя на снегу цепочку темных капель, словно хлебные крошки. — Джуна ждёт. — в его голосе слышалось неверие, но стоило произнести это вслух, как мысль показалась вполне реальной.

Алу не двигалась. Ветер сменил направление, донося слабый запах остывающего следа Лоак — нотки охры и железа, которые становились все менее уловимыми с каждым порывом. Бак замер на полушаге; его уши дернулись, реагируя на ее молчание. Он обернулся, и оставшееся ухо встало под таким углом, что выражало скорее досаду, чем любопытство.

— А еще олень, — внезапно добавил старый волк, облизывая потрескавшиеся губы. Попытка пошутить не удалась: слова упали между ними, словно камень, сброшенный с большой высоты — Что? Я не ел с самого утра. Хочешь бедро или заднюю часть?— он ткнулся мордой ей в плечо — движение вышло скорее резким, чем игривым; это был намеренный способ вырвать её из потока тяжёлых мыслей.

Алу резко выдохнула носом, наблюдая, как её дыхание превращается в облачко пара в воздухе между ними. Запах запекшейся крови Бака смешался со свежим хвойным ароматом, помогая ей обрести равновесие. Она на мгновение прижалась к его плечу, черпая уверенность в исходящем от него надежном тепле, а затем отстранилась.

— Заднюю часть, — наконец произнесла она, выдавив смешок, который не коснулся ее глаз. — Там меньше жил.

— Хороший выбор, — кивнул Бак, и на его морде вновь промелькнуло подобие улыбки, его уши дёрнулись, уловив далекий хруст снега под тяжелыми сапогами гарнизонных солдат — звук был слишком далёким, чтобы представлять угрозу прямо сейчас, но он остался в памяти, словно приторное послевкусие гнилого мяса.

— Пошли, — вздохнула Алу, в свою очередь подтолкнув крупного волка. Её плечо коснулось его иссеченного шрамами бока, делясь теплом там, где шерсть поредела от старых ран. Они двигались как единое целое — не убегая, а растворяясь в лесной чаще с той привычной бесшумностью, какая свойственна существам, знающим цену лишнему звуку. Позади них скала выдохнула порыв воздуха, пропитанный запахом пороха и призрачной скверной; снег уже начал смещаться, скрывая пятна крови в своей бесконечной белой круговерти.

Хромота Бака становилась всё заметнее по мере того, как падал градус. Дыхание стало прерывистым и тяжёлым; каждый выдох был безмолвным признанием боли, о которой он никогда не стал бы говорить вслух. Волчица молча подстроилась под его темп, каждые три шага поворачивая уши назад — не в сторону угасающего запаха, оставленного Лоак, а к более мрачному следу гарнизонной стали и пота, тянувшемуся на север сквозь сосновый бор.

* * *

Тем временем глубоко в недрах шахты, где влажный воздух лип к телу, словно болезненная испарина, Балто очнулся, ощутив во рту вкус собственной крови. Она скапливалась под языком, отдавая металлом и настойчиво напоминая о себе — привычное приветствие после подобных «допросов». Рёбра отозвались болью, когда он перевернулся на бок; кандалы на задней лапе скрежетнули по камню, отполированному когтями многих поколений отчаявшихся узников, но они не учли одного. Старого полуволка так просто не сломать...