Пёс в каменном мешке (джен)

Спасение пришло оттуда, откуда Сириус не ждал.

Он уже несколько месяцев не видел ни одного человека, кроме надзирателей, которые швыряли еду через решётку. Поэтому, когда дверь камеры открылась и на пороге появился посетитель, Сириус решил, что начал видеть галлюцинации.

Это был Барти Крауч-старший.

В дорогой мантии, начищенных ботинках, с брезгливым выражением лица, какое бывает у людей, случайно наступивших в лужу. Он стоял в двух шагах от решётки и разглядывал Сириуса так, как разглядывают диковинного зверя в зоопарке.

— Блэк, — произнёс он сухо. — Вы меня слышите?

Сириус хотел ответить что-нибудь колкое, но губы слушались плохо, потому что он слишком давно не разговаривал по-настоящему, и вместо слов получился хриплый выдох.

Крауч поморщился. Достал из кармана какой-то свиток, развернул его и начал читать вслух. Сириус не вслушивался. Он смотрел на этого человека и думал о том, что Крауч, наверное, специально начистил ботинки, чтобы они блестели даже в этом дерьме. В Азкабане всё пропитывалось грязью, но только не ботинки Барти Крауча.

Внезапно до него дошло, что Крауч задал вопрос.

— Что? — переспросил Сириус.

— Я спрашиваю, признаёте ли вы свою вину.

— Нет.

— Вы были приговорены пожизненно, но Министерство рассматривает возможность пересмотра. Если вы дадите показания о других Пожирателях Смерти, ваш срок могут смягчить.

— Мне нечего вам сказать.

Крауч смотрел на него ещё несколько секунд, потом развернулся и ушёл, и дверь захлопнулась, и снова стало тихо.

Сириус посидел ещё немного, потом встал и прошёлся по камере — три шага туда, три обратно, — потому что после разговора тело требовало движения, даже если двигаться было особо некуда.

Он не чувствовал ни облегчения, ни злости, только странное пустое спокойствие. Ему предложили сделку, и он отказался, не потому что такой гордый, а потому что не было никаких показаний: он не знал имён, он не был Пожирателем, он вообще не имел никакого отношения к тому, за что его посадили, и всё-таки отказ был спасением, потому что, согласись он, это означало бы, что ему есть что рассказывать, а значит, есть вина, а вины не было.

Он поднял руку и потрогал лицо: щетина, грязь, впалые щёки. Он давно не видел себя в зеркале, но и без зеркала знал, что выглядит неважно, и что если его сейчас выпустить на улицу, люди будут шарахаться.

Он лёг на пол и уставился в потолок.

— Я выйду отсюда, — сказал он вслух. — Сам.

Дверь камеры снова приоткрылась, и надзиратель швырнул внутрь кусок хлеба. Сириус не стал есть сразу. Он лежал и смотрел, как хлеб лежит на каменном полу: обычный кусок, чёрствый, с серой коркой, такой же, как вчера и позавчера.

Он протянул руку и взял хлеб.