Ведьма и инквизитор (гет)

На севере зима приходит раньше, чем её успевают заметить.

Когда Алария въезжала в Арамейское герцогство, по обочинам ещё желтела трава. Через неделю её укрыл первый снег. Через месяц снег лежал уже по колено, и ветер с ледяного моря гнал его по пустошам длинными белыми языками.

Храм Ковена стоял на скалистом мысу, в полудне пути от столицы герцогства. Серый, приземистый, сложенный из грубого камня, который не брали ни ветер, ни время. Узкие окна, больше похожие на бойницы. Толстые стены. Единственная башня с плоской крышей. Над воротами всё ещё виднелся след от сбитого церковного креста: камень там был светлее, чем вокруг.

Люди Арамейского герцогства называли это место Шабашем. Произносили слово неохотно, сквозь зубы, и тут же сплёвывали в снег.

Когда-то храм принадлежал Церкви. Так говорили в бумагах. На деле молитвы здесь звучали редко. Сюда свозили вероотступников, еретиков и тех, кого называли ведьмами. В подвалах до сих пор остались железные кольца, вмурованные в стены. В одном из нижних залов сёстры хранили травы, и никто не любил туда спускаться: на каменном полу темнели пятна, которые не отмывались никакими заговорами.

Когда Ковен заключил союз с королём и Церковью, ведьмам потребовалось место. Церковь отдала им этот храм. Великодушно, как было сказано в договоре.

— Это насмешка, — сказала однажды Горгона, когда Алария была ещё младшей сестрой. Они стояли в нижнем зале у железных колец. — Нас всех посадили в темницу. Только ключи оставили нам.

Тогда Алария не поняла. Теперь понимала слишком хорошо.

-

Арамейское герцогство было самым северным краем королевства Александрия. Дальше на север лежало только море, которое никогда не оттаивало настолько, чтобы по нему могли пройти суда. Земля здесь родила плохо: ячмень, репа, тощие овцы. Жили охотой, рыбой из прорубей и войной. Арамейцы славились как лучшие следопыты и самые упрямые пехотинцы королевства. Больше ничем.

Хлеб приходил с юга. Из Симбирского герцогства, где лежали богатые пахотные земли и серебряные шахты. Оттуда же шло серебро, которым платили арамейским наёмникам, и зерно, которое спасало северян в неурожайные зимы.

Поэтому герцог Арамейский никогда не перечил Вальдемару Симбирскому. Даже когда тот вёл дела с Ковеном так, будто храм на скалистом мысу стоял на его собственной земле.

-

Ковен жил по своим порядкам, старым, как сами ведьмы.

Во главе стояла Верховная. Мелисандра.

О её возрасте ходили разные слухи. Младшие сёстры шептались, что ей под двести лет и что она помнит костры на площадях не по рассказам. Выглядела она как женщина в самом расцвете красоты: высокая, статная, с густыми рыжими волосами, которые спадали на плечи тяжёлыми медными волнами. Кожа без единой морщины. И глаза. Красные, как угли в остывающем горне. Кто встречался с ней взглядом, потом долго не мог вспомнить, о чём хотел сказать.

Мелисандра была одной из тех, кто первыми выступил за союз с людьми и Церковью. Тогда многие сёстры называли её предательницей. Теперь никто не вспоминал этих слов вслух. После заключения союза она возглавила Ковен и с тех пор не выпускала его из рук.

По правую и левую руку от Верховной стояли две длани.

Первой была Горгона. Наставница Аларии. Сухая, прямая, седая женщина с тяжёлым взглядом и тонкими, всегда поджатыми губами. Она ведала всем, что происходило внутри храма: обучением младших, запасами, порядком, наказаниями. Её боялись и уважали одинаково. Говорили, что она ни разу не повысила голос, потому что ей это было не нужно.

Второй дланью была чародейка Беллисана. В храме её видели редко. Она представляла Ковен при дворах: вела переговоры, подписывала договоры, улыбалась герцогам и епископам. Почти всё время она проводила в разъездах.

Сейчас Беллисана была в Симбирске.

Ниже дланей стояли старшие сёстры. Их было около двух десятков. Опытные ведьмы, которые сами выполняли поручения Ковена и наставляли младших. Алария была одной из них.

Под ними — младшие сёстры. Полсотни девушек и молодых женщин, которых, как когда-то Аларию, привезли сюда из разных концов королевства. Многих родители отдали сами. Некоторых забрали из рук толпы.

И ещё в храме жил десяток женщин из герцогства. Не ведьмы. Вдовы, беглянки, те, кому некуда было идти. Ковен давал им кров, а они взамен топили печи, стирали, пекли хлеб и ходили в столицу за солью и свечами. Они не владели магией, но держались за ведьм крепче, чем многие сёстры друг за друга.

-

В тот день, когда Алария приехала, её позвали к Верховной раньше, чем она успела снять дорожный плащ.

Покои Мелисандры находились на верхнем этаже башни. Когда-то там жил настоятель. Теперь стены были увешаны картами королевства, а на высокой жерди у окна сидел ворон с седым пером на груди.

Мелисандра сидела за столом. Она не подняла глаз от бумаг, когда Алария вошла.

— Рассказывай.

Алария рассказала. Всё, с самого начала. Собачья память и запах ладана. Тела в усыпальнице. Письма герцога, начавшиеся в марте. Ремигий. Шкура, на которой держалась защита замка. Оборотень, который обратился днём, за две ночи до полнолуния.

Она не рассказала только о крыше восточной башни.

Мелисандра слушала молча. Лишь однажды, когда речь зашла о шкуре, она отложила перо и подняла голову. Красные глаза остановились на Аларии.

— Ты её сожгла.

— Да.

— Целиком.

— Да, Верховная.

Мелисандра ещё мгновение смотрела на неё. Затем снова взяла перо.

— Хорошо. — Она обмакнула его в чернила. — Ты повторишь мне то, что я сказала тебе через птицу.

— Ни с кем не говорить. Ничего не писать.

— Именно. И ещё одно. Ты не покинешь храм без моего разрешения.

Алария выпрямилась.

— Я под стражей?

— Ты отдыхаешь, — ответила Мелисандра, не поднимая глаз. — После тяжёлого поручения. Круг заботится о своих сёстрах.

Ворон на жерди повернул голову и посмотрел на Аларию чёрным глазом.

— Можешь идти.

-

Письмо она начала писать на третью ночь.

Сидела у себя в келье, узкой, как гроб, с окном на ледяное море. Свеча чадила. Пальцы мёрзли. Она трижды начинала и трижды сжигала написанное. Слова получались то слишком сухими, то слишком тёплыми, и ни одни не были похожи на правду.

На четвёртый раз вышло коротко.

*«Брат Альтаир. Я добралась. Здесь холодно. Как ваша голова? Не вставайте раньше времени, даже если седьмой круг скажет, что можно».*

Она не подписала. Он бы понял.

Утром она пошла к сестре, которая отвозила почту в столицу герцогства. По дороге, в коридоре у трапезной, её остановила Горгона.

Наставница не спросила, куда она идёт. Просто протянула руку.

Алария помедлила. Затем отдала письмо.

Горгона развернула его, пробежала глазами. Лицо её не изменилось. Она сложила лист вчетверо, затем ещё раз и спрятала в рукав.

— Он пишет тебе? — тихо спросила она.

— Нет. Ему запретили.

— Тогда и ты не пиши.

— Это всего три строки. В них нет ни слова о…

— Алария. — Горгона взяла её за локоть и отвела к стене, подальше от дверей трапезной. Голос её стал совсем тихим. — Не упоминай Церковь. Ни в письмах, ни в разговорах. Ни Орден, ни инквизиторов. Ни этого человека.

— Почему?

— Не сейчас.

— Тогда когда?

Горгона молчала. Алария смотрела на неё и впервые за все годы ученичества видела в лице наставницы то, чего никогда прежде не замечала.

Тревогу.

— Что происходит? — спросила она. — Вы знаете. Я вижу, что знаете.

— Иди к своим травам, девочка.

— Горгона…

— Иди.

Наставница отпустила её локоть. На мгновение её сухие пальцы задержались на рукаве Аларии чуть дольше, чем требовалось. Потом Горгона развернулась и ушла по коридору, прямая, как всегда.

Письмо так и осталось в её рукаве.

-

Алария спрашивала ещё не раз. Подходила к Горгоне после вечерней службы, на кухне, в нижнем зале у железных колец. Спрашивала прямо и спрашивала намёками.

Горгона молчала.

Но каждое утро она заходила в мастерскую, где Алария варила зелья, и проверяла, на месте ли ученица. А однажды вечером, проходя мимо её кельи, оставила у порога шерстяное одеяло. Толстое, тёплое, из тех, что выдавали только дланям.

Алария не сказала ей спасибо. Горгона сделала бы вид, что не понимает, о чём речь.

-

Остальное ей пришлось складывать самой.

Шкура принадлежала Вальдемару. Ремигий был человеком Вальдемара. Письма Вальдемара пришли в Инконт за несколько дней до первого убийства. Одиннадцать человек погибли в его собственных землях, от рук его собственного слуги.

Зачем?

Этого Алария не понимала. Мельник, подмастерье, сторож, две сестры. Ни один из них не мог помешать герцогу. Ни один не стоил того, чтобы посылать за ним оборотня. И всё же Ремигий сам сказал: «Мне приказывали убивать быстро. Его светлость не любит грязи».

Значит, приказ был. Значит, смерти были нужны. Но кому и для чего, она не видела.

Зато хорошо видела другое: почему Ковен молчит.

Хлеб в храмовых кладовых был симбирским. Серебро, которым Ковену платили за работу, шло из симбирских шахт. Беллисана, вторая длань Верховной, сидела сейчас при дворе в Симбирске.

А сын герцога Вальдемара был помолвлен с принцессой Александрийской. Ещё год-два, и человек, приславший в Инконт волчью шкуру, станет свёкром будущей королевы. Его слово уже сейчас весило при дворе больше, чем слово иного графа. Скоро будет весить больше, чем слово всего Ковена.

Против такого не идут. С таким договариваются.

Мелисандра договаривалась. Алария была в этом уверена. Только не знала, о чём. И какую цену в этом договоре назначили за неё саму.

-

Прошёл месяц.

Алария стояла в мастерской у длинного каменного стола. В котле над очагом медленно густел отвар от горячки. Пахло можжевельником и горькой полынью. Рядом две младшие сестры толкли в ступках сушёный корень.

Она чувствовала на себе их взгляды.

Не враждебные. Любопытные, осторожные. Как смотрят на человека, о котором шепчутся по углам. Младшие знали, что сестра Алария убила оборотня. Знали, что Верховная не выпускает её за ворота. И додумывали остальное сами, как когда-то додумывал Инконт.

Чувствовала она и другие взгляды. Тяжелее.

Иногда, проходя по двору, она поднимала голову и видела в окне башни медный отблеск рыжих волос. Иногда ворон с седым пером садился на карниз мастерской и подолгу сидел там, не издавая ни звука. Однажды Алария, не выдержав, потянулась к нему чутьём, как тянулась к лошадям и собакам.

Наткнулась на что-то холодное и красное.

И отдёрнулась, словно обожглась.

С того дня она больше не смотрела на ворона.

Мелисандра ни разу не повысила на неё голос. Ни разу не наказала. Ни разу не сказала ничего, что можно было бы назвать угрозой. Но Алария чувствовала угрозу так же ясно, как чувствовала тёмную силу, сочившуюся из волчьей шкуры. Она лежала в каждом вежливом слове Верховной. В каждом «ты отдыхаешь». В каждом «Круг заботится о своих сёстрах».

Её держало только одно. Горгона.

Наставница не говорила ей ничего. Но Алария знала: пока Горгона в храме, с ней ничего не случится. Горгона не позволит. Она слишком хорошо помнила три ночи у постели лихорадящей девочки, о которых обе делали вид, что их не было.

Алария помешала отвар деревянной ложкой. Он стал тёмным и густым.

Совсем как тот, что она варила в маленькой комнате с окном на реку.

Она замерла с ложкой в руке.

На мгновение стены мастерской исчезли. Не было ни запаха полыни, ни младших сестёр, ни ворона на карнизе. Была крыша восточной башни. Жаровня с углями. Плед баронессы на коленях. Вино, которое берегли для герцога. Луна над рекой.

И тёплая ладонь, накрывшая её пальцы.

«Есть же где-то городок, где о нас никто не слышал».

Ей так хотелось вернуться туда. Не в Инконт, не в замок. В ту ночь. Остаться в ней, в тех креслах-качалках, и не просыпаться, пока Конрад не принесёт горячего молока. А лучше не просыпаться вовсе.

— Сестра Алария? — неуверенно позвала одна из младших. — Отвар…

Алария моргнула. Отвар у края котла начал пригорать.

Она сняла котёл с огня, не сказав ни слова.

За узким окном мастерской над ледяным морем висело низкое серое небо. Снег шёл уже третий день. Где-то во дворе, в конюшне у стены, тихо заржала Тень.

Месяц.

Он обещал найти её.

Алария смотрела на снег и повторяла себе, что он сдержит обещание.