Ведьма и инквизитор (гет)

Дорога на Инконт размокла ещё на прошлой неделе. Осенние дожди превратили её в бурую кашу, в которой вязли копыта и тонули колёса редких телег. Алария ехала медленно и не торопила вороную кобылу. Лошадь звали Тень. Алария сама выбрала это имя и ни разу о нём не пожалела: Тень не задавала вопросов, не косилась с подозрением и не шептала за спиной. С людьми так не получалось.

Ведьма поправила капюшон дорожного плаща. Плащ был светлый, из плотной овечьей шерсти, мягкий и тёплый, и смотрелся на ней почти неуместно. Ведьм принято представлять в чёрном, оборванными и сгорбленными старухами. Алария не была ни той, ни другой. Она просто ненавидела грязь. Каждый вечер, где бы ни застала её ночь, она чистила плащ травяным отваром и коротким заговором. Над этой привычкой посмеивались даже сёстры по Ковену.

Из-под капюшона на грудь спадали длинные тёмные волосы цвета мокрой каштановой коры, прямые и тяжёлые. Лицо у неё было бледное, с правильными строгими чертами, словно его вырезали из светлого камня и забыли вдохнуть в него тепло. Тёмные брови лежали ровными, чуть надменными дугами. Под ними были глаза, которые запоминал каждый, кто хоть раз встретил её взгляд: серо-голубые, холодные, как вода в лесном озере ранней весной. Края век она по старой привычке подводила сурьмой, удлиняя их тонкими стрелками к вискам. Простолюдины считали это колдовской меткой. Аларии просто нравилось, как это выглядит.

Губы у неё были полные, мягко очерченные, и почти всегда плотно сомкнуты. Улыбалась она редко. Вслух говорила ещё реже.

Именно это лицо и стало причиной её ссылки.

Три месяца назад в зал Верховного круга вошёл посланник герцога Вальдемара Симбирского. Он поклонился старшим ведьмам ровно настолько, насколько требовал этикет, и ни на волос ниже. Герцог просил прислать ему придворную ведьму. Защита замка, прорицания, лечение. Обычная служба.

Он назвал и имя. Её имя.

Алария видела герцога всего однажды, на приёме в честь заключения союза между Ковеном и короной. Грузный, с влажными губами и перстнями на каждом пальце, весь вечер он смотрел на неё так, как торговец смотрит на породистую кобылу. Ей не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять, какой «службы» от неё ждут.

— Это большая честь для Ковена, — сказала тогда Верховная Мелисандра, не поднимая взгляда от бумаг. — Герцог Симбирский — один из самых влиятельных наших союзников.

— Я не поеду, — ответила Алария.

В зале стало очень тихо.

— Ты, кажется, не поняла, сестра. Это не просьба.

— Я поняла. Я не поеду.

Она не стала объяснять. Объяснения означали бы, что её отказ можно оспорить. Алария просто стояла посреди зала, выпрямив спину, и смотрела Верховной в глаза. Мелисандра первой отвела взгляд, и такого ей не простили.

Сто лет назад ведьм жгли на площадях. Церковь называла их невестами дьявола, а люди с охотой подкладывали хворост в костры. Потом пришла война, и выяснилось, что молитвы плохо останавливают вражескую конницу, а огненный вал, призванный тремя ведьмами, справляется с этим отлично. Церковь скрепя сердце признала Ковен. Короли заключили договоры. Ведьмы вышли из лесов.

Но выйти из леса не значит стать своей. Ведьм терпели, как терпят цепного волка, пока тот охраняет двор. Верховные сидели при дворах феодалов, плели политику и торговались за привилегии, а простые сёстры делали грязную работу: изгоняли духов из колодцев, сводили порчу со скота, выслеживали тварей, которых рыцари боялись.

Именно такую работу Аларии и поручили. Отправили в глушь, в Инконт, на край земель, где уже полгода в каждое полнолуние находили растерзанные тела.

— Оборотень, — сказала Мелисандра, протягивая ей свиток с печатью. — Местный барон трижды писал нам. Справишься — возможно, Круг пересмотрит твоё положение.

«Не справишься — тоже хорошо», — прочла Алария в её глазах.

Инконт показался из-за холма к вечеру. Небольшой городок, сотни три дворов, обнесённый невысокой каменной стеной, которую, видимо, строили ещё при прадедах нынешнего барона. Над крышами поднимался дым. Колокольня церкви торчала над городом, как поднятый палец, грозящий небу.

Алария подняла глаза. Луна уже взошла, бледная, почти прозрачная на светлом небе. Ей не хватало до полноты совсем немного.

«Три ночи», — прикинула ведьма. — «Может, четыре».

У ворот стояли двое стражников. Один, постарше, с седыми усами, при виде всадницы оживился. Второй, совсем мальчишка, лениво опирался на копьё. Когда Алария откинула капюшон, мальчишка выпрямился так резко, что едва не выронил оружие.

— Кто такая? По какому делу? — спросил старший, хотя по его лицу было видно, что он уже догадался.

Алария молча протянула свиток. Стражник развернул его, пошевелил губами, читая, и на печати Ковена — переплетённых лунном серпе и ветви тиса — его лицо дрогнуло.

— Ведьма, — выдохнул мальчишка и тут же, спохватившись, сделал знак, отгоняющий зло.

Алария посмотрела на него. Просто посмотрела, не сказав ни слова. Мальчишка покраснел до ушей и уставился себе под ноги.

— Барон ждёт вас, госпожа, — старший вернул свиток, стараясь не коснуться её пальцев. — Его дом у площади, с синими ставнями. А на постой… в «Хромом гусе» есть комнаты. Хозяйка не откажет. Наверное.

— Благодарю.

Она тронула бока Тени и проехала в ворота. За спиной послышался торопливый шёпот, а затем звук плевка в сторону. Алария не обернулась. Она привыкла.

На улицах Инконта было пусто, хотя солнце едва коснулось горизонта. Ставни закрывались одна за другой. Где-то хлопнула дверь, где-то мать звала детей домой резким, испуганным голосом. Город готовился к ночи заранее, как готовятся к осаде.

На двери нескольких домов Алария заметила вырезанные кресты и пучки сухой полыни. На одном пороге была рассыпана соль. Ведьма чуть заметно качнула головой. Соль против оборотня — всё равно что молитва против лавины.

У колодца на площади сидел облезлый рыжий пёс. Худой, с порванным ухом, он настороженно наблюдал за всадницей. Когда Алария спешилась, пёс напрягся, готовый удрать, но не удрал.

Ведьма присела на корточки, не заботясь о том, что подол плаща коснётся земли. Протянула руку ладонью вверх.

— Иди сюда, — сказала она негромко, и в её голосе впервые за весь день появилось что-то, похожее на тепло.

Пёс помедлил, потом осторожно приблизился и ткнулся влажным носом ей в пальцы. Алария почесала его за уцелевшим ухом. Пёс зажмурился.

— Ты ведь видел его, да? — спросила она. — Того, кто приходит в полнолуние.

Пёс заскулил, тихо и тонко, и прижался к её ногам. Алария закрыла глаза. Сквозь его память, мутную и обрывочную, как всякая звериная память, к ней пришли образы: тёмный переулок, запах крови, такой густой, что от него тошнит, и огромная тень, на двух ногах и на четырёх одновременно. И ещё один запах. Странный. Не звериный.

Ладан.

Алария открыла глаза.

— Хороший мальчик, — прошептала она и достала из седельной сумки кусок вяленого мяса. Пёс схватил его и метнулся прочь.

Ведьма выпрямилась и медленно отряхнула плащ, хотя на нём не было ни пятнышка. Её взгляд скользнул по площади и остановился на церкви. Тяжёлые дубовые двери, окованные железом. Над входом каменное распятие, потемневшее от времени. В узком окне колокольни горел огонь.

— Госпожа ведьма?

Алария обернулась. В дверях дома с синими ставнями стоял полный мужчина в бархатном камзоле, который был ему явно тесен. За ним, держа фонарь, жался слуга.

— Барон Эдмунд Инконтский, — представился мужчина и неловко поклонился, словно не зная, как кланяться ведьме. — Слава Господу, вы приехали. Хотя… я, признаться, ждал… кого-то постарше.

— Вас это беспокоит?

— Нет-нет! Что вы. Просто… — барон бросил быстрый взгляд на небо, на почти полную луну, и понизил голос. — Просто вам, наверное, следует знать. Вы здесь не единственная, кто приехал по этому делу.

Алария приподняла бровь.

— Неделю назад, — продолжил барон, нервно вытирая лоб платком, — епископ прислал к нам своего человека. Инквизитора. Он поселился при церкви и… скажем так, он не слишком рад, что я обратился к Ковену.

Ведьма посмотрела на окно колокольни. Огонь всё ещё горел, а в нём на миг мелькнул тёмный силуэт, высокий и неподвижный. Кто-то стоял там и смотрел на площадь. На неё.

— Как его зовут? — спросила она.

Барон замялся.

— Он не очень любит, когда о нём говорят, госпожа. Но вы с ним встретитесь, не сомневайтесь. Он уже знает, что вы здесь.

Огонь в окне колокольни погас.

Алария долго смотрела в темноту, где только что был силуэт. Потом повернулась к барону, и на её лице снова не было ничего, кроме холодного спокойствия.

— Покажите мне тела, — сказала она. — Все, какие у вас остались.

Над Инконтом медленно поднималась луна.

Альтаир погасил свечу и отошёл от окна.

На площади осталась ведьма. Молодая, прямая, в непрактично светлом дорожном плаще. Он видел, как она склонилась к бездомному псу; видел, как тот позволил коснуться себя. Слышать её с такой высоты он не мог, но заметил, как двигались губы.

Возможно, она просто разговаривала с собакой.

Его раздражало, что эту простую мысль пришлось себе напомнить.

Альтаир поставил подсвечник на стол, точно в круг старого воскового пятна. Рука не дрогнула. Дыхание оставалось ровным. Снаружи всё было как всегда.

Внутри уже пахло горелым деревом.

Он провёл большим пальцем по костяшкам левой руки и заставил себя оглядеть комнату.

Стол. Кувшин. Узкая кровать под шерстяным покрывалом. Раскрытая книга с записями о погибших. У стены — меч.

Инконт. Церковная колокольня. До полнолуния три ночи.

Не деревня. Не пожар.

Сейчас — не тогда.

* * *

Комнату ему уступил местный священник. Прежде здесь хранили старые облачения, свечи и церковные книги, которые отсырели настолько, что страницы слиплись. За неделю Альтаир успел вынести книги к очагу, починить расшатанную ножку стола и привыкнуть к колоколу над головой.

К запаху ладана он не привык. Тот тянулся снизу сквозь щели в перекрытиях, въедался в одежду, перебивал запах сырого камня.

Альтаир умылся водой из кувшина. Холод помог.

В небольшом зеркале над тазом отразилось лицо, которому люди обычно давали меньше лет, чем он прожил. Коротко остриженные русые волосы лежали набок; у висков их срезали почти до кожи, чтобы не мешали под стёганым подшлемником. Прямые брови, серо-зелёные глаза, ровный нос. Короткая щетина темнела на подбородке и вдоль челюсти.

В этом лице не было ничего от грозных ликов инквизиторов на храмовых росписях. Ни впалых щёк аскета, ни исступлённого взгляда. Когда-то люди даже считали его улыбчивым.

Теперь за улыбку порой принимали едва заметную складку у рта. Обычно по ошибке.

Он вытер лицо и надел тёмный кожаный колет. На груди, возле застёжки, тускло блеснул знак Ордена с пятью насечками.

Пятый круг.

Год назад Долус положил перед ним прошение о переводе на седьмой. Оставалось поставить подпись.

— Совет примет, — сказал учитель. — За твои умения я отвечаю.

— Знаю.

— Тогда чего тебе недостаёт?

— Желания.

Долус долго смотрел на него, потом убрал бумагу.

В Ордене было девять кругов. Первый принимал послушников, ещё не привыкших ни к весу меча, ни к утренним молитвам. Девятый принадлежал тем, чьи решения меняли границы епархий и заставляли королей внимательнее читать письма. Таких инквизиторов никогда не было больше десяти.

Альтаир не сомневался, что среди них встречались достойные люди. Долус служил в восьмом и остался человеком, перед которым ему не приходилось подбирать удобные слова.

Но он видел и другое: в высоких залах даже самое простое дело обрастало условиями. Прежде чем уничтожить упыря, требовалось выяснить, чьим родственником тот был при жизни. Прежде чем обвинить живого — кто за него вступится. Иногда помощь деревне откладывали, потому что её владелец спорил с епископом о податях.

Альтаир предпочитал приезжать раньше, чем начинали копать могилы.

На пятом круге это ещё удавалось.

* * *

Он сел за стол и посмотрел на список погибших.

Одиннадцать имён за полгода.

Мельник. Подмастерье кожевника. Две сестры, возвращавшиеся от больной тётки. Ночной сторож.

Напротив каждого имени стояли дата, место, несколько коротких строк о ранах. Ещё оставались вопросы. Почему убийства начались именно этой весной? Почему зверь порой оставлял нетронутыми кошельки и разрывал одежду, а порой уносил жертву почти целиком? Где скрывался между полнолуниями?

На площади появилась женщина, которая могла помочь ответить.

А он первым делом вспомнил ключи.

Не лицо пленницы. Не её голос.

Связку железных ключей, которую нёс под рубахой, прижимая к животу, чтобы не звякнула.

* * *

Тогда он ещё не состоял в Ордене.

Был деревенским мальчишкой, достаточно взрослым, чтобы ему поручали мужскую работу, и достаточно юным, чтобы верить: взрослые всегда знают, что делают.

Ведьму держали в каменной кладовой при доме старосты. Стражники сменялись у двери и ждали инквизитора. Альтаир носил им воду, бегал за едой, убирал солому. Иногда ему позволяли передать пленнице миску.

В первый день она спросила его имя.

Во второй заметила сбитые костяшки.

— Отец заставляет работать в кузне?

Он кивнул.

— У тебя хорошие руки, Альтаир. Береги их.

Никто прежде не говорил о его руках таким голосом.

На третий день она рассказала, что лечила ребёнка, которого не сумел спасти священник. Что мать ребёнка сама попросила о помощи. Что обвинение придумали позже, когда понадобилось объяснить, почему молитвы оказались бесполезны.

Теперь Альтаир не знал, было ли в этой истории хоть слово правды.

Тогда поверил каждому.

Она не требовала освободить её. Только просила посидеть рядом. Говорила тихо, иногда касалась его пальцев, принимая воду. После этих прикосновений он подолгу не мог заснуть. Ему казалось, что за дверью кладовой оставили единственного человека, который способен его понять.

Позже Долус объяснил, как действуют такие чары. Они не всегда ломают волю. Иногда подталкивают уже существующее желание, пока всё прочее не становится неважным.

Ему хотелось спасти невиновную. Хотелось быть нужным красивой женщине. Хотелось, чтобы она снова произнесла его имя.

На пятый день он украл ключи.

Ведьма вышла из кладовой босиком. На пороге обняла его, и он, оглушённый счастьем и страхом, успел подумать, что теперь они уйдут вместе.

Но она смотрела мимо него.

На церковь.

Там служили вечернюю молитву. Его мать всегда приходила заранее. Отец обычно задерживался у кузни, но в тот день закончил работу до заката.

— Они ещё посмеют молиться, — сказала ведьма.

Альтаир помнил эти слова отчётливее заклинания.

Пламя вспыхнуло под кровлей. Сразу во всю длину, словно балки годами пропитывали маслом. Потом огонь хлынул вниз, за окна. Кто-то выбежал. Кто-то упал на ступенях.

Он бросился к дверям.

До сих пор ему снилось, что он всё-таки успел.

Наутро насчитали десятерых погибших.

Ведьмы среди них не было.

* * *

Инквизитор прибыл в тот же день.

Альтаира к тому времени уже вытащили на площадь. Кто-то ударил его в лицо; он не запомнил кто. У старосты в руках была верёвка.

Толпа расступилась перед всадником не сразу. Долус не повысил голоса. Он назвал свой круг, приказал развязать мальчика и потребовал показать место пожара.

Позже он выслушал Альтаира. Не перебил ни разу.

— Я выпустил её, — повторял тот. — Я знал, что нельзя.

Долус взял его за запястье. Под пальцами инквизитора проступило слабое болезненное свечение — след чужого воздействия, который Альтаир прежде не умел ни видеть, ни чувствовать.

— На тебе чары, — сказал Долус.

— Но ключи взял я.

Учитель не стал спорить.

Наверное, поэтому Альтаир и пошёл за ним.

Первые месяцы в Ордене он ждал наказания. Каждое упражнение принимал как расплату, каждую ошибку — как доказательство, что ему здесь не место. Долус быстро это заметил.

— Мне нужен ученик, — сказал он однажды, отбирая тренировочный меч у мальчишки, едва державшегося на ногах. — Не человек, который ищет способ умереть с разрешения Церкви.

Он научил Альтаира стоять под ударом и уходить с его линии. Различать одержимость и болезнь. Пользоваться священной силой, не сжигая собственное тело. Сначала свет в ладони выходил дрожащим, едва заметным. Через несколько лет Альтаир смог удержать защитный круг вокруг дома, пока из него выводили людей.

Тогда ему казалось, что всё возможно исправить.

Он не надеялся вернуть родителей. Но верил, что спасённых однажды станет достаточно и память отпустит.

Память не отпускала.

А зло не кончалось.

За очищенным склепом находилась новая могила. За убитой тварью — человек, который призвал её из зависти, страха или ради чужого наследства. Иногда меч приходилось поднимать не на мертвеца. С такими лицами память обращалась особенно бережно.

Постепенно Альтаир перестал думать о победе над тьмой.

В Инконте жили люди, которым нужно было пережить ближайшее полнолуние. Этого было достаточно, чтобы остаться.

* * *

Снизу донёсся скрип двери.

Альтаир поднял голову. Некоторое время он сидел неподвижно, затем закрыл книгу.

Ведьма на площади не была той женщиной из кладовой.

Он знал это.

Знал и то, что Ковен следил за своими сёстрами, отвечал за их действия, выдавал опасных отступниц. Совместные договоры существовали не только на бумаге. Альтаиру доводилось читать донесения о ведьмах, погибших, защищая людские поселения.

Всё это он мог бы изложить спокойно и последовательно.

Но стоило увидеть её запрокинутое к окну лицо, как в груди снова стало тесно.

Она была красива. Он отметил это сразу — и почти сразу разозлился на себя за то, что отметил.

Красота ничего не доказывала. Ни вины, ни невиновности.

Ласка к собаке тоже.

Он слишком хорошо помнил, к чему приводит доверие без проверки. Теперь следовало помнить и другое: ненависть могла так же легко подсказать удобный ответ.

Альтаир развернул чистый лист и написал короткую записку церковному сторожу: никого не пускать в старую усыпальницу без него. Последних погибших удалось сохранить там благодаря холоду и охранной печати, но лишние посетители уже затоптали достаточно следов в городе.

Затем поднялся.

Меч лёг на пояс привычным весом. В кожаный подсумок отправились мел, серебряная цепочка, узкий нож и две склянки освящённого масла. Альтаир проверил застёжки и накинул плащ.

У двери задержался.

Молитва в этот вечер вышла короткой.

— Дай мне увидеть то, что есть.

Он не попросил избавить его от гнева. Пока хватило бы не подчиняться ему.

* * *

На лестнице его встретил священник.

— Брат Альтаир. Вы видели, кого прислал Ковен?

— Видел.

— Барон уверяет, что у неё все необходимые бумаги. Я, разумеется, не оспариваю соглашения, но прихожане…

— Что прихожане?

Священник замялся.

— Будут встревожены.

Альтаир посмотрел на его руки. Тот мял край рукава.

— Они уже встревожены. Поэтому запирают двери до заката.

— Да, но ведьма…

— Если кто-то станет ей угрожать, пришлите за мной.

Священник поднял глаза.

— Вы намерены взять её под защиту?

— Я намерен расследовать убийства.

Он оставил записку и вышел, прежде чем разговор успел превратиться в спор.

Вечерний воздух пах дымом печей и мокрой мостовой. У колодца барон что-то объяснял ведьме, то и дело указывая в сторону церкви. Та слушала, держа повод в одной руке. Второй она медленно гладила шею лошади.

При его приближении барон осёкся.

Ведьма повернулась.

Вблизи Альтаир увидел дорожную усталость, которую скрыло расстояние: чуть напряжённые веки, покрасневшие от холода пальцы. Её взгляд задержался на знаке пятого круга, затем поднялся к лицу.

Он остановился в нескольких шагах. Достаточно близко для разговора. Достаточно далеко, чтобы не нависать над ней.

— Альтаир. Инквизитор пятого круга.

— Алария. Ведьма Ковена.

Она не протянула руки. Он тоже.

Барон с заметным усилием улыбнулся.

— Вот и познакомились. Госпожа Алария как раз пожелала осмотреть…

— Погибших, — закончил Альтаир. — Я провожу.

Ведьма чуть приподняла подбородок.

— Для этого требуется ваше присутствие?

Он услышал настороженность. Возможно, вызов. За спиной барона слуга перестал переступать с ноги на ногу.

— Я осматривал их и знаю, где нашли каждого, — ответил Альтаир. — Вы сможете задать вопросы на месте.

Алария несколько мгновений смотрела на него.

— Тогда идёмте.

Она передала повод слуге и тихо попросила не снимать седло, пока лошадь не заведут под крышу.

Альтаир отвернулся к церковной ограде. За ней темнела низкая дверь старой усыпальницы.

Он слышал шаги ведьмы рядом и чувствовал, как напряглись плечи.

Разжал пальцы.

До полнолуния оставалось три ночи.

Они шли молча.

Алария держалась на полшага позади и чуть левее. Так ей было удобнее видеть спину инквизитора, его руки и меч на поясе. Сам Альтаир не оборачивался. Он шёл ровно и неторопливо, обходя лужи, будто давно выучил каждую выбоину на этой улице.

Работать с кем-то она не любила. В одиночку проще: никто не задаёт лишних вопросов, не спорит и не требует объяснять, почему она сделала так, а не иначе. Судя по его молчанию, инквизитор думал о том же.

«Тем лучше, — решила она. — Найдём тварь и разойдёмся».

Привычка взяла своё раньше, чем Алария успела себя одёрнуть. Она осторожно потянулась к нему тем чутьём, которое у ведьм заменяет и слух, и зрение. Обычно люди ощущались как тепло: тревога звенела, злость обжигала, похоть липла, как смола. Ей не нужно было лезть глубоко. Хватило бы понять, чего ждать от человека, с которым предстоит войти в тёмный склеп.

Чутьё упёрлось в стену.

Не в грубую преграду из заученной молитвы, какую ставят младшие братья Ордена, торопливую и шершавую, с трещинами страха по краям. Эта стена была гладкой и холодной, как полированный камень. Без единой щели. Её не воздвигли в спешке. Её строили годами.

Алария отдёрнулась, словно коснулась льда.

Инквизиторы пятого круга хорошо владели мечом и священным светом. Они умели изгонять духов, жечь нежить, держать защитный круг. Но так закрывать разум учили выше. Намного выше.

Плечи Альтаира едва заметно напряглись. Шага он не сбавил и головы не повернул.

«Заметил», — поняла Алария и почувствовала, как к щекам прилила кровь. Невежливо. Глупо. Как девчонка-послушница, которая впервые подслушивает чужие мысли.

Ветер переменился и донёс до неё запах его плаща. Воск, сырой камень. И ладан.

Перед глазами на мгновение встала мутная собачья память: тёмный переулок, кровь, огромная тень. И тот же сладковатый смоляной дух.

Алария заставила себя мыслить здраво. Он жил при церкви. Ладаном здесь пахли священник, сторож, половина прихожан и каждая скамья. Это ничего не значило.

Но она запомнила.

--

Старая усыпальница пряталась за церковью, в углу ограды, под кривым тисом. Низкая дверь, три ступени вниз, тяжёлый засов. На дубовых досках был выжжен знак: круг, рассечённый крестом, с надписью на старом церковном языке.

Ещё не дойдя до двери, Алария почувствовала покалывание на коже, будто к ней прикоснулась крапива. Освящённая печать. Сильная.

Альтаир остановился, положил ладонь на знак и произнёс несколько слов вполголоса. Свет под его пальцами вспыхнул и угас. Покалывание исчезло.

— Внутри холодно, — сказал он, не оборачиваясь. — Печать держит тела.

Он снял засов и первым спустился вниз.

Внутри действительно было холодно. Холодом не погреба, а зимы, глубокой и неподвижной. Дыхание вырывалось облачками пара. Альтаир зажёг две лампы на стенных крюках, и тусклый свет лёг на низкий свод, на старые надгробные плиты в полу и на два каменных стола посередине.

На столах лежали тела, укрытые серым полотном.

Альтаир подошёл к первому и на миг замер. Алария видела его профиль: губы шевельнулись беззвучно. Короткая молитва. Затем он отогнул край полотна осторожно, только до груди, словно не хотел обнажать больше, чем требовалось.

Лицо мужчины лет сорока. Седина в бороде. Глаза закрыты. Кто-то закрыл их и, судя по всему, омыл лицо от крови.

— Бертольд, — сказал Альтаир. — Ночной сторож. Прошлое полнолуние. Его нашли у северной стены, возле калитки для водоносов. Фонарь лежал рядом и ещё горел.

Он говорил ровно, без жалости и без брезгливости. Как о человеке, а не о находке.

Алария видела много инквизиторов. Чаще всего они обращались с мертвецами как мясник с тушей: переворачивали, тыкали, вскрывали, и всё это между делом, обсуждая ужин. Для них мёртвые были уликами. Этот же поправил край полотна у плеча сторожа, когда тот соскользнул. Без нужды. Просто чтобы было ровно.

Она подошла к другой стороне стола.

На горле Бертольда зияла рана. Не рваная, а глубокая и почти аккуратная: три параллельные борозды, рассёкшие шею до позвонков. Крови вокруг, судя по засохшим разводам на воротнике, было немного. Сердце остановилось почти сразу.

— Один удар, — сказала Алария.

— Да.

Она наклонилась ближе, отвела тёмную прядь, упавшую на лицо, и прикрыла глаза. От мёртвых всегда остаётся след: последнее чувство, застывшее, как отпечаток в воске. Ужас, боль, отчаяние.

Здесь не было почти ничего. Тонкая нить удивления. И всё.

— Он не успел испугаться, — сказала она, открывая глаза.

Альтаир промолчал, но перешёл ко второму столу. Снова короткая молитва. Снова осторожно откинутое полотно.

Юноша. Совсем молодой, с первым пушком над губой и пятнами въевшейся краски на пальцах.

— Йонас. Подмастерье кожевника. Позапрошлое полнолуние. Нашли за дубильнями, у ручья.

Грудь юноши была вскрыта когтями. Тоже один удар, наискось, от ключицы к рёбрам. Больше ничего. Ни укусов, ни вырванной плоти. Руки чистые, без ран: он даже не пытался защищаться.

Алария выпрямилась и некоторое время молчала, разглядывая оба тела.

— Это не похоже на охоту, — наконец сказала она. — Оборотень в полнолуние голоден. Голод сильнее разума, сильнее человеческой памяти. Он терзает добычу. Рвёт, играет с ней, если жертва ещё жива. А потом уносит в логово, чтобы кормиться несколько дней. Иногда находят только руку или ногу. Иногда вообще ничего.

Она посмотрела на Альтаира. Тот смотрел на рану Йонаса.

— А здесь… — Алария обвела рукой оба стола. — Здесь убили и ушли. Быстро. Чисто. Тела не тронуты. Будто ему нужна была смерть, а не мясо.

Альтаир кивнул. Едва заметно.

Ему это было известно. Алария поняла по тому, как спокойно он принял её слова: без удивления, без возражений. Он знал это и до её приезда. Но всё равно позволил ей договорить, не перебив и не вставив снисходительное «разумеется».

— Нужно измерить расстояние между бороздами, — продолжила она, доставая из поясной сумки тонкую бечёвку с узелками. — По нему можно понять размер лапы. Оборотни бывают разными, многое зависит от того, кем человек был до проклятия. И ещё: если вы готовите оружие, одного серебра мало. Нужен аконит, лучше свежий. Им смазывают клинки и наконечники. Он не убивает, но замедляет заживление.

— Аконит есть у травника на Нижней улице, — ответил Альтаир. — Я забрал весь его запас позавчера.

Алария подняла бровь, но ничего не сказала. Измерила раны на шее Бертольда, затем на груди Йонаса. Расстояние между бороздами оказалось одинаковым, вплоть до узелка. Значит, одна тварь. Крупная, но не огромная.

Пока она работала, инквизитор стоял у стены. Не рядом. Не за спиной. На другом конце стола, там, где свет лампы падал хуже всего.

И ни разу не посмотрел на неё.

Сначала Алария решила, что ей кажется. Потом проверила: подняла голову, когда задавала вопрос. Альтаир ответил, глядя на тело. Затем, когда она передала ему бечёвку, чтобы подержал край. Он взял, не коснувшись её пальцев, и смотрел на узелки.

Она знала, как выглядит недоверие. Его она видела каждый день: в прищуре стражников, в торопливых знамениях, в плевках за спиной. Недоверие смотрит прямо. Следит. Ждёт подвоха.

А этот человек отводил взгляд, как отводят его от огня, когда однажды уже обжёгся. Будто сам вид ведьмы задевал что-то старое и не до конца зажившее.

«Не моё дело», — сказала себе Алария.

И всё же отметила это. Как отметила стену в его разуме и запах ладана.

А потом подумала о другом, и мысль эта неожиданно принесла облегчение.

Сколько мужчин она встречала за последние годы? Стражники, торговцы, рыцари, бароны. Герцог Вальдемар Симбирский с его влажными губами и перстнями. Каждый смотрел на неё одинаково: сначала на лицо, потом ниже. Каждый в разговоре с ней думал не о деле. Каждый, кому она отказывала, считал себя оскорблённым.

Этот не смотрел вовсе.

Он слушал её, как слушают равного. Не спорил ради того, чтобы спорить. Не пытался показать, кто здесь главный. Не улыбался масляно и не искал повода подойти ближе.

«Что ж, — подумала Алария, сматывая бечёвку. — Хоть с этим повезло».

— Я закончила, — сказала она вслух.

Альтаир шагнул к столу и бережно укрыл лицо Йонаса полотном. Затем вернулся к Бертольду и сделал то же самое. Его пальцы на мгновение задержались на ткани, а губы снова беззвучно шевельнулись.

Потом он погасил лампы.

--

«Хромой гусь» оказался двухэтажным домом у южных ворот, с покосившейся вывеской, на которой неведомый художник изобразил нечто среднее между гусем и курицей. Изнутри доносились голоса, стук кружек и запах жареного лука.

Когда Альтаир толкнул дверь, голоса стихли.

Не сразу, а волной: сначала замолчали те, кто сидел ближе к входу, затем остальные. Кто-то отставил кружку. Кто-то повернулся на скамье. Десяток взглядов скользнул по инквизитору и остановился на Аларии.

Она стояла прямо, с откинутым капюшоном, и смотрела поверх голов.

Из-за стойки вышла хозяйка: дородная женщина в засаленном переднике, с красными от жара очага щеками. Увидев ведьму, она вытерла руки о передник медленно и тщательно, будто выигрывала время.

— Доброго вечера, брат Альтаир, — сказала она и лишь затем покосилась на Аларию. — И… госпожа.

— Госпоже нужна комната, Марта, — сказал инквизитор.

— Комната… — хозяйка поджала губы. — Так ведь занято всё, брат Альтаир. Купцы с ярмарки задержались. Да и… у нас тут люди простые, приличные. Заведение доброе. Мне потом слухи ни к чему.

— Наверху три комнаты пустуют с прошлой недели, — ровно ответил Альтаир. — Купцы уехали ещё до моего приезда, потому что боялись полнолуния.

Хозяйка покраснела ещё сильнее.

— Так-то оно так, но…

— Марта.

Он не повысил голоса. Но в зале стало так тихо, что Алария услышала, как трещат поленья в очаге.

— Эта женщина приехала сюда, чтобы встретить то, что каждое полнолуние убивает ваших соседей. Через три ночи она выйдет за стены, когда вы все запрёте двери. Она будет рисковать жизнью ради Инконта. Ради вас. — Альтаир сделал паузу. — Окажите ей уважение. Хотя бы то, которого она заслуживает.

Хозяйка открыла рот, закрыла его и опустила глаза.

— Лучшая комната, — пробормотала она. — Наверху, окном во двор. Там и тише, и теплее.

За дальним столом кто-то хмыкнул. Широкоплечий мужик с бородой, сидевший над кружкой. Альтаир повернул голову и просто посмотрел на него. Мужик уткнулся в кружку и больше звуков не издавал.

Алария не знала, чем этот человек успел заслужить такое отношение за неделю. Позже она узнает, что в первый же день он велел высечь на площади торговца, продававшего вдовам поддельные обереги «от волчьего зуба». А на следующий день не дал толпе забить камнями старого пастуха, которого сосед обвинил в оборотничестве, и доказал, что тот всю ночь просидел в погребе со сломанной ногой.

Жёсткий. Но справедливый. Так о нём говорили в Инконте.

Сейчас она знала лишь, что за неё заступились. Впервые за много лет. И сделал это человек, который не мог заставить себя на неё взглянуть.

Ничего из этого не отразилось на её лице.

Альтаир проводил её до лестницы и остановился у нижней ступени.

— Завтра на рассвете, — сказал он, глядя куда-то в сторону очага. — У северной стены. Там, где нашли Бертольда.

— Вы не были обязаны, — сказала Алария.

Он помолчал.

— Мне нужен напарник, который выспится, а не будет ночевать в конюшне.

Это прозвучало сухо, почти грубо. Но Алария уловила в его голосе что-то ещё. Что-то, что он не захотел показывать.

— Доброй ночи, инквизитор.

— Доброй ночи.

Он развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась, и голоса в зале поднялись снова, теперь тише и осторожнее.

--

Комната оказалась маленькой, но чистой. Почти. Алария провела пальцем по подоконнику, посмотрела на серый след и вздохнула. Затем шепнула короткое слово, и пыль с подоконника, стола и спинки кровати поднялась лёгким облачком и вылетела в приоткрытое окно.

Девочка-служанка принесла вёдра горячей воды. Она ставила их у двери и тут же отскакивала, будто ведьма могла укусить. Алария поблагодарила её. Девочка вылупила глаза и исчезла.

Деревянная лохань у очага была старой, но крепкой. Алария наполнила её, добавила из своей сумки пучок сушёной мяты, лаванды и немного полыни. Шепнула над водой, и та снова стала горячей, почти обжигающей, именно такой, как она любила.

Плащ отправился на спинку стула, следом дорожное платье, сапоги, тонкая сорочка. Алария опустилась в воду и закрыла глаза.

Тепло обняло её целиком. Оно проникло в ноющую от седла спину, в застывшие пальцы, в плечи, сведённые неделями дороги. Травяной пар поднимался к потолку. Где-то внизу смеялись посетители, за окном лаяла собака. Возможно, тот самый рыжий пёс.

Впервые за долгое время Алария позволила себе ни о чём не думать.

Ненадолго.

Мысли возвращались сами, одна за другой. Как тени на воде.

Два тела, убитые одним ударом. Убийца, которому не нужна добыча.

Запах ладана в собачьей памяти.

Гладкая, холодная стена в разуме человека, который не должен уметь так защищаться.

Его взгляд, упорно избегающий её лица.

И голос в тишине таверны: «Окажите ей уважение».

Алария открыла глаза и посмотрела в окно. Над крышами Инконта висела луна, почти полная, холодная и равнодушная.

Три ночи.

Три дня, чтобы понять, кто охотится на этот город.

И, возможно, кто такой на самом деле инквизитор пятого круга Альтаир.

Она медленно погрузилась в воду до подбородка и снова закрыла глаза.

Рассвет в Инконте выдался серым и сырым. Туман лёг вдоль северной стены так плотно, что старая калитка для водоносов проступала из него, как из молока.

Альтаир уже ждал там. Он стоял, привалившись плечом к камню, и при её приближении выпрямился.

— Доброе утро, — сказала Алария.

— Доброе.

Он не посмотрел на неё и сегодня. Но теперь она знала, чего ждать, и это её больше не задевало.

У его ног, поджав хвост и вывалив язык, сидел рыжий пёс с порванным ухом.

Алария остановилась.

— Он был здесь, когда я пришёл, — ответил Альтаир на вопрос, который она не успела задать. — Сидел у калитки. Я решил, что он ваш.

— Он ничей.

Пёс, услышав её голос, вскочил, подбежал и ткнулся носом в ладонь. Алария почесала его за ухом. Альтаир молча отвернулся к калитке, но ей показалось, что он наблюдал за этим краем глаза.

--

День ушёл на места убийств.

У северной стены, где нашли Бертольда, следов не осталось. Дожди смыли кровь, а любопытные горожане затоптали землю так, что в ней не разобрать было ни сапога, ни лапы. Альтаир показал, где лежало тело, где стоял фонарь. Алария опустилась на колени прямо в грязь и положила ладони на землю. Альтаир ничего не сказал, лишь отошёл на шаг, чтобы не заслонять ей свет.

Земля помнила плохо. Ужас, слабый, как отзвук. Тяжесть. Короткий рывок. И снова пустота.

— Он не прятался, — сказала Алария, поднимаясь и отряхивая колени. Пятна грязи исчезли с ткани под её пальцами. — Подошёл открыто. Бертольд его видел.

— И не закричал, — добавил Альтаир. — Калитка в двадцати шагах от караульни. Там сидели двое. Ничего не слышали.

Они переглянулись бы, если бы он на неё смотрел.

За дубильнями, у ручья, где умер Йонас, пахло так, что пёс чихнул и спрятался за ноги Аларии. Здесь земля помнила больше: страх, но не перед зверем. Скорее изумление, растерянность. Как у человека, который встретил того, кого не ожидал увидеть.

На мельнице вдова мельника не пустила ведьму за порог и разговаривала только с инквизитором, через приоткрытую дверь. Алария не обиделась. Она обошла мельницу кругом и нашла место у запруды, где полгода назад оборвалась жизнь хозяина. Там уже выросла трава.

На лесной дороге, где погибли две сестры, Альтаир надолго остановился у старого придорожного креста.

— Их нашли здесь. Держались за руки.

Он сказал это тем же ровным голосом, что и всё остальное. Но Алария заметила, как он задержал взгляд на кресте чуть дольше, чем было нужно.

К полудню у неё в голове сложилась картина, в которой не хватало главного.

Мельник. Подмастерье. Две сестры. Ночной сторож. Ещё шестеро, чьих тел уже не осталось. Мужчины и женщины, старые и молодые, богатые и бедные. Они жили в разных концах города, ходили в разные лавки, не враждовали друг с другом и не были в родстве. Их ничто не связывало.

Кроме одного: каждого убивали быстро. И ни одного не съели.

— Зверь выбирает добычу по голоду, — сказала Алария, когда они шли обратно к городу. — Первого, кто попадётся. Слабого, отставшего. Этот выбирает иначе.

— Знаю, — ответил Альтаир. — Но не понимаю как.

Он сказал это просто, без раздражения. Алария посмотрела на его профиль: на сведённые брови, на складку у рта. Он перебирал те же нити, что и она, и тоже не мог свести их в узел.

Странным образом ей стало спокойнее.

--

Обедали они в маленькой харчевне у рынка. Хозяин, тощий старик с бельмом на глазу, при виде ведьмы перекрестился, но инквизитора узнал и молча указал на стол в углу.

Похлёбка была горячей, хлеб — вчерашним. Алария не жаловалась. Она могла бы обедать за столом барона: тот ещё вчера звал её, многословно и с поклонами. Там подали бы дичь, вино и пироги. И бесконечные расспросы. И масляные взгляды за спиной у баронессы.

Здесь было тихо. Инквизитор ел молча, сосредоточенно, как делал всё остальное. Не заводил пустых разговоров, не задавал вопросов о Ковене, не пытался узнать, правда ли, что ведьмы летают на мётлах. Когда ей что-то приходило в голову, она говорила, и он слушал. Когда нет — молчали оба.

Это молчание было удобным. Таким бывает только молчание с тем, кто понимает, что слова не всегда нужны.

Алария смотрела на него поверх миски и думала, что они похожи больше, чем хотелось бы признавать. Оба держатся особняком. Оба носят что-то тяжёлое, о чём не говорят. Она видела это в нём так же ясно, как видела бы рану на чужой руке. Возможно, он видел это и в ней.

Пёс устроился под столом и смотрел на неё снизу с таким выражением, будто не ел неделю. Алария вздохнула, отломила половину своего хлеба, макнула в похлёбку и опустила вниз. Хлеб исчез мгновенно.

Она подняла голову и застала на лице Альтаира улыбку.

Едва заметную. Уголок рта чуть дрогнул, складка у губ смягчилась. Всего мгновение, но черты его лица изменились так, что она на миг увидела другого человека: моложе, светлее, того, кем он, наверное, был когда-то.

Потом улыбка исчезла.

А Альтаир, не говоря ни слова, отрезал от своей порции кусок мяса и опустил его под стол.

Пёс счастливо зачавкал.

Когда хозяин подошёл за платой, Алария потянулась к кошелю. Альтаир молча положил на стол несколько монет раньше, чем она успела развязать шнурок.

— Я могу заплатить за себя, — сказала она.

— Знаю.

И всё. Спорить с этим было невозможно, и Алария не стала.

--

Вечером, когда они ужинали в той же харчевне и пёс снова лежал у её ног, Алария решилась.

— Этот пёс видел оборотня.

Альтаир поднял голову от миски.

— Вчера, на площади, — продолжала она. — Я смотрела его память. Звери запоминают иначе, чем люди: обрывками, запахами. Но он видел его. Тень на двух ногах и на четырёх. И запах.

— Кровь?

— Ладан.

Альтаир медленно отложил ложку. Лицо его не изменилось, но брови сошлись к переносице, а пальцы на краю стола замерли.

— Вы уверены?

— Звери не путают запахи.

Он помолчал. Потом сказал:

— В первый же день я проверил священника. И мальчишку, который у него в услужении. Святой водой, серебром и светом. — Он чуть помедлил. — Я должен был знать, что не сплю под одной крышей с нечистью.

Алария кивнула. Она понимала. Она бы поступила так же.

— Значит, есть кто-то ещё, — сказала она. — Кто бывает в церкви.

— Или там, где бывает ладан.

--

Священник отец Ансельм встретил их у алтаря, где менял свечи. Увидев рядом с инквизитором ведьму, он побледнел, затем покраснел, а затем, кажется, вспомнил свои вчерашние слова о прихожанах и окончательно растерялся.

— Брат Альтаир… госпожа… Чем могу?

— Кто бывает в церкви, кроме вас и Тиля? — спросил Альтаир без предисловий.

— Прихожане, разумеется. По воскресеньям, на вечерне…

— Кто бывает здесь постоянно? Кто имеет ключи? Кто может войти, когда церковь пуста?

Священник моргнул.

— Никто. Только я и Тиль. Тиль спит при ризнице, я — в доме при церкви. Ключи у меня, и один у старосты, но староста не заходил с праздника Успения. Клянусь Господом, брат Альтаир. — Он прижал ладонь к груди. — Клянусь спасением своей души.

Алария слушала не слова, а то, что было за ними. Священник боялся. Её, инквизитора, этого разговора. Но страх его был простым и чистым, как у человека, который не понимает, в чём его могут обвинить. Ни лжи, ни утайки. Ничего вязкого, что всегда чувствуется в тех, кто прячет правду.

Она коснулась рукава Альтаира. Едва-едва, кончиками пальцев.

Он обернулся.

— Он говорит правду, — тихо сказала Алария. — Идём.

Альтаир несколько мгновений стоял неподвижно, затем коротко кивнул священнику:

— Благодарю, отец Ансельм.

И вышел вслед за ней.

--

На церковном дворе было уже темно. В окнах соседних домов загорались огни. Луна висела над колокольней, бледная, налитая, почти круглая.

Две ночи.

Пёс ждал их у ограды. Когда они вышли, он завилял хвостом, сел посреди двора и уставился на них, склонив голову набок, словно тоже ждал ответа.

Они стояли рядом и молча смотрели на него.

Алария перебирала в уме всё, что знала. Одиннадцать мёртвых, которых ничто не связывало. Убийца, который не ест. Жертвы, которые не кричали и не боялись. Ладан. Церковь, в которую никто, кроме двоих, не входит.

Нить. Должна быть нить. Она её не видела.

Пёс зевнул, громко и протяжно, с подвыванием.

Алария подняла голову.

Альтаир смотрел на неё.

Не в сторону. Не на пса, не на церковь, не на луну. На неё. Прямо в глаза.

Впервые.

Она не ожидала, что это окажется так… ощутимо. Будто кто-то открыл дверь в комнату, которая весь день была заперта.

Глаза у него были серо-зелёные, светлые, как речная вода над песчаным дном. В полутьме двора они казались темнее, но не теряли цвета. Внимательные. Усталые. И красивые. Это слово пришло само, раньше, чем Алария успела его остановить.

Она не отвела взгляда. Он тоже.

— До того, как попасть в церковь, — сказал Альтаир негромко, — ладан хранят в замке барона. Его привозят купцы раз в полгода, и он лежит в замковых кладовых, пока отец Ансельм не попросит новую партию. Этим занимается управляющий.

Алария молчала. В голове у неё что-то щёлкнуло, как засов, вставший на место.

Замок на холме за рекой, куда барон уезжал на ночь. Кладовые. Управляющий, о котором никто из них ещё не вспомнил. И сам барон, так горячо звавший её к своему столу.

Уголок губ Альтаира снова чуть дрогнул. Не улыбка. Почти.

— Займитесь приглашениями для нас на званый ужин, госпожа ведьма.

Алария усмехнулась. Коротко и негромко, и сама удивилась этому звуку.

— Барон будет счастлив, — сказала она. — Он звал меня ещё вчера.

— Я знаю. — Альтаир наконец отвёл взгляд и посмотрел на луну. — Поэтому просить будете вы.

Пёс одобрительно гавкнул.

Над Инконтом поднималась луна. До полнолуния оставалось две ночи.