Дорога на Инконт размокла ещё на прошлой неделе. Осенние дожди превратили её в бурую кашу, в которой вязли копыта и тонули колёса редких телег. Алария ехала медленно и не торопила вороную кобылу. Лошадь звали Тень. Алария сама выбрала это имя и ни разу о нём не пожалела: Тень не задавала вопросов, не косилась с подозрением и не шептала за спиной. С людьми так не получалось.
Ведьма поправила капюшон дорожного плаща. Плащ был светлый, из плотной овечьей шерсти, мягкий и тёплый, и смотрелся на ней почти неуместно. Ведьм принято представлять в чёрном, оборванными и сгорбленными старухами. Алария не была ни той, ни другой. Она просто ненавидела грязь. Каждый вечер, где бы ни застала её ночь, она чистила плащ травяным отваром и коротким заговором. Над этой привычкой посмеивались даже сёстры по Ковену.
Из-под капюшона на грудь спадали длинные тёмные волосы цвета мокрой каштановой коры, прямые и тяжёлые. Лицо у неё было бледное, с правильными строгими чертами, словно его вырезали из светлого камня и забыли вдохнуть в него тепло. Тёмные брови лежали ровными, чуть надменными дугами. Под ними были глаза, которые запоминал каждый, кто хоть раз встретил её взгляд: серо-голубые, холодные, как вода в лесном озере ранней весной. Края век она по старой привычке подводила сурьмой, удлиняя их тонкими стрелками к вискам. Простолюдины считали это колдовской меткой. Аларии просто нравилось, как это выглядит.
Губы у неё были полные, мягко очерченные, и почти всегда плотно сомкнуты. Улыбалась она редко. Вслух говорила ещё реже.
Именно это лицо и стало причиной её ссылки.
Три месяца назад в зал Верховного круга вошёл посланник герцога Вальдемара Симбирского. Он поклонился старшим ведьмам ровно настолько, насколько требовал этикет, и ни на волос ниже. Герцог просил прислать ему придворную ведьму. Защита замка, прорицания, лечение. Обычная служба.
Он назвал и имя. Её имя.
Алария видела герцога всего однажды, на приёме в честь заключения союза между Ковеном и короной. Грузный, с влажными губами и перстнями на каждом пальце, весь вечер он смотрел на неё так, как торговец смотрит на породистую кобылу. Ей не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять, какой «службы» от неё ждут.
— Это большая честь для Ковена, — сказала тогда Верховная Мелисандра, не поднимая взгляда от бумаг. — Герцог Симбирский — один из самых влиятельных наших союзников.
— Я не поеду, — ответила Алария.
В зале стало очень тихо.
— Ты, кажется, не поняла, сестра. Это не просьба.
— Я поняла. Я не поеду.
Она не стала объяснять. Объяснения означали бы, что её отказ можно оспорить. Алария просто стояла посреди зала, выпрямив спину, и смотрела Верховной в глаза. Мелисандра первой отвела взгляд, и такого ей не простили.
Сто лет назад ведьм жгли на площадях. Церковь называла их невестами дьявола, а люди с охотой подкладывали хворост в костры. Потом пришла война, и выяснилось, что молитвы плохо останавливают вражескую конницу, а огненный вал, призванный тремя ведьмами, справляется с этим отлично. Церковь скрепя сердце признала Ковен. Короли заключили договоры. Ведьмы вышли из лесов.
Но выйти из леса не значит стать своей. Ведьм терпели, как терпят цепного волка, пока тот охраняет двор. Верховные сидели при дворах феодалов, плели политику и торговались за привилегии, а простые сёстры делали грязную работу: изгоняли духов из колодцев, сводили порчу со скота, выслеживали тварей, которых рыцари боялись.
Именно такую работу Аларии и поручили. Отправили в глушь, в Инконт, на край земель, где уже полгода в каждое полнолуние находили растерзанные тела.
— Оборотень, — сказала Мелисандра, протягивая ей свиток с печатью. — Местный барон трижды писал нам. Справишься — возможно, Круг пересмотрит твоё положение.
«Не справишься — тоже хорошо», — прочла Алария в её глазах.
Инконт показался из-за холма к вечеру. Небольшой городок, сотни три дворов, обнесённый невысокой каменной стеной, которую, видимо, строили ещё при прадедах нынешнего барона. Над крышами поднимался дым. Колокольня церкви торчала над городом, как поднятый палец, грозящий небу.
Алария подняла глаза. Луна уже взошла, бледная, почти прозрачная на светлом небе. Ей не хватало до полноты совсем немного.
«Три ночи», — прикинула ведьма. — «Может, четыре».
У ворот стояли двое стражников. Один, постарше, с седыми усами, при виде всадницы оживился. Второй, совсем мальчишка, лениво опирался на копьё. Когда Алария откинула капюшон, мальчишка выпрямился так резко, что едва не выронил оружие.
— Кто такая? По какому делу? — спросил старший, хотя по его лицу было видно, что он уже догадался.
Алария молча протянула свиток. Стражник развернул его, пошевелил губами, читая, и на печати Ковена — переплетённых лунном серпе и ветви тиса — его лицо дрогнуло.
— Ведьма, — выдохнул мальчишка и тут же, спохватившись, сделал знак, отгоняющий зло.
Алария посмотрела на него. Просто посмотрела, не сказав ни слова. Мальчишка покраснел до ушей и уставился себе под ноги.
— Барон ждёт вас, госпожа, — старший вернул свиток, стараясь не коснуться её пальцев. — Его дом у площади, с синими ставнями. А на постой… в «Хромом гусе» есть комнаты. Хозяйка не откажет. Наверное.
— Благодарю.
Она тронула бока Тени и проехала в ворота. За спиной послышался торопливый шёпот, а затем звук плевка в сторону. Алария не обернулась. Она привыкла.
На улицах Инконта было пусто, хотя солнце едва коснулось горизонта. Ставни закрывались одна за другой. Где-то хлопнула дверь, где-то мать звала детей домой резким, испуганным голосом. Город готовился к ночи заранее, как готовятся к осаде.
На двери нескольких домов Алария заметила вырезанные кресты и пучки сухой полыни. На одном пороге была рассыпана соль. Ведьма чуть заметно качнула головой. Соль против оборотня — всё равно что молитва против лавины.
У колодца на площади сидел облезлый рыжий пёс. Худой, с порванным ухом, он настороженно наблюдал за всадницей. Когда Алария спешилась, пёс напрягся, готовый удрать, но не удрал.
Ведьма присела на корточки, не заботясь о том, что подол плаща коснётся земли. Протянула руку ладонью вверх.
— Иди сюда, — сказала она негромко, и в её голосе впервые за весь день появилось что-то, похожее на тепло.
Пёс помедлил, потом осторожно приблизился и ткнулся влажным носом ей в пальцы. Алария почесала его за уцелевшим ухом. Пёс зажмурился.
— Ты ведь видел его, да? — спросила она. — Того, кто приходит в полнолуние.
Пёс заскулил, тихо и тонко, и прижался к её ногам. Алария закрыла глаза. Сквозь его память, мутную и обрывочную, как всякая звериная память, к ней пришли образы: тёмный переулок, запах крови, такой густой, что от него тошнит, и огромная тень, на двух ногах и на четырёх одновременно. И ещё один запах. Странный. Не звериный.
Ладан.
Алария открыла глаза.
— Хороший мальчик, — прошептала она и достала из седельной сумки кусок вяленого мяса. Пёс схватил его и метнулся прочь.
Ведьма выпрямилась и медленно отряхнула плащ, хотя на нём не было ни пятнышка. Её взгляд скользнул по площади и остановился на церкви. Тяжёлые дубовые двери, окованные железом. Над входом каменное распятие, потемневшее от времени. В узком окне колокольни горел огонь.
— Госпожа ведьма?
Алария обернулась. В дверях дома с синими ставнями стоял полный мужчина в бархатном камзоле, который был ему явно тесен. За ним, держа фонарь, жался слуга.
— Барон Эдмунд Инконтский, — представился мужчина и неловко поклонился, словно не зная, как кланяться ведьме. — Слава Господу, вы приехали. Хотя… я, признаться, ждал… кого-то постарше.
— Вас это беспокоит?
— Нет-нет! Что вы. Просто… — барон бросил быстрый взгляд на небо, на почти полную луну, и понизил голос. — Просто вам, наверное, следует знать. Вы здесь не единственная, кто приехал по этому делу.
Алария приподняла бровь.
— Неделю назад, — продолжил барон, нервно вытирая лоб платком, — епископ прислал к нам своего человека. Инквизитора. Он поселился при церкви и… скажем так, он не слишком рад, что я обратился к Ковену.
Ведьма посмотрела на окно колокольни. Огонь всё ещё горел, а в нём на миг мелькнул тёмный силуэт, высокий и неподвижный. Кто-то стоял там и смотрел на площадь. На неё.
— Как его зовут? — спросила она.
Барон замялся.
— Он не очень любит, когда о нём говорят, госпожа. Но вы с ним встретитесь, не сомневайтесь. Он уже знает, что вы здесь.
Огонь в окне колокольни погас.
Алария долго смотрела в темноту, где только что был силуэт. Потом повернулась к барону, и на её лице снова не было ничего, кроме холодного спокойствия.
— Покажите мне тела, — сказала она. — Все, какие у вас остались.
Над Инконтом медленно поднималась луна.

Альтаир погасил свечу и отошёл от окна.
На площади осталась ведьма. Молодая, прямая, в непрактично светлом дорожном плаще. Он видел, как она склонилась к бездомному псу; видел, как тот позволил коснуться себя. Слышать её с такой высоты он не мог, но заметил, как двигались губы.
Возможно, она просто разговаривала с собакой.
Его раздражало, что эту простую мысль пришлось себе напомнить.
Альтаир поставил подсвечник на стол, точно в круг старого воскового пятна. Рука не дрогнула. Дыхание оставалось ровным. Снаружи всё было как всегда.
Внутри уже пахло горелым деревом.
Он провёл большим пальцем по костяшкам левой руки и заставил себя оглядеть комнату.
Стол. Кувшин. Узкая кровать под шерстяным покрывалом. Раскрытая книга с записями о погибших. У стены — меч.
Инконт. Церковная колокольня. До полнолуния три ночи.
Не деревня. Не пожар.
Сейчас — не тогда.
* * *
Комнату ему уступил местный священник. Прежде здесь хранили старые облачения, свечи и церковные книги, которые отсырели настолько, что страницы слиплись. За неделю Альтаир успел вынести книги к очагу, починить расшатанную ножку стола и привыкнуть к колоколу над головой.
К запаху ладана он не привык. Тот тянулся снизу сквозь щели в перекрытиях, въедался в одежду, перебивал запах сырого камня.
Альтаир умылся водой из кувшина. Холод помог.
В небольшом зеркале над тазом отразилось лицо, которому люди обычно давали меньше лет, чем он прожил. Коротко остриженные русые волосы лежали набок; у висков их срезали почти до кожи, чтобы не мешали под стёганым подшлемником. Прямые брови, серо-зелёные глаза, ровный нос. Короткая щетина темнела на подбородке и вдоль челюсти.
В этом лице не было ничего от грозных ликов инквизиторов на храмовых росписях. Ни впалых щёк аскета, ни исступлённого взгляда. Когда-то люди даже считали его улыбчивым.
Теперь за улыбку порой принимали едва заметную складку у рта. Обычно по ошибке.
Он вытер лицо и надел тёмный кожаный колет. На груди, возле застёжки, тускло блеснул знак Ордена с пятью насечками.
Пятый круг.
Год назад Долус положил перед ним прошение о переводе на седьмой. Оставалось поставить подпись.
— Совет примет, — сказал учитель. — За твои умения я отвечаю.
— Знаю.
— Тогда чего тебе недостаёт?
— Желания.
Долус долго смотрел на него, потом убрал бумагу.
В Ордене было девять кругов. Первый принимал послушников, ещё не привыкших ни к весу меча, ни к утренним молитвам. Девятый принадлежал тем, чьи решения меняли границы епархий и заставляли королей внимательнее читать письма. Таких инквизиторов никогда не было больше десяти.
Альтаир не сомневался, что среди них встречались достойные люди. Долус служил в восьмом и остался человеком, перед которым ему не приходилось подбирать удобные слова.
Но он видел и другое: в высоких залах даже самое простое дело обрастало условиями. Прежде чем уничтожить упыря, требовалось выяснить, чьим родственником тот был при жизни. Прежде чем обвинить живого — кто за него вступится. Иногда помощь деревне откладывали, потому что её владелец спорил с епископом о податях.
Альтаир предпочитал приезжать раньше, чем начинали копать могилы.
На пятом круге это ещё удавалось.
* * *
Он сел за стол и посмотрел на список погибших.
Одиннадцать имён за полгода.
Мельник. Подмастерье кожевника. Две сестры, возвращавшиеся от больной тётки. Ночной сторож.
Напротив каждого имени стояли дата, место, несколько коротких строк о ранах. Ещё оставались вопросы. Почему убийства начались именно этой весной? Почему зверь порой оставлял нетронутыми кошельки и разрывал одежду, а порой уносил жертву почти целиком? Где скрывался между полнолуниями?
На площади появилась женщина, которая могла помочь ответить.
А он первым делом вспомнил ключи.
Не лицо пленницы. Не её голос.
Связку железных ключей, которую нёс под рубахой, прижимая к животу, чтобы не звякнула.
* * *
Тогда он ещё не состоял в Ордене.
Был деревенским мальчишкой, достаточно взрослым, чтобы ему поручали мужскую работу, и достаточно юным, чтобы верить: взрослые всегда знают, что делают.
Ведьму держали в каменной кладовой при доме старосты. Стражники сменялись у двери и ждали инквизитора. Альтаир носил им воду, бегал за едой, убирал солому. Иногда ему позволяли передать пленнице миску.
В первый день она спросила его имя.
Во второй заметила сбитые костяшки.
— Отец заставляет работать в кузне?
Он кивнул.
— У тебя хорошие руки, Альтаир. Береги их.
Никто прежде не говорил о его руках таким голосом.
На третий день она рассказала, что лечила ребёнка, которого не сумел спасти священник. Что мать ребёнка сама попросила о помощи. Что обвинение придумали позже, когда понадобилось объяснить, почему молитвы оказались бесполезны.
Теперь Альтаир не знал, было ли в этой истории хоть слово правды.
Тогда поверил каждому.
Она не требовала освободить её. Только просила посидеть рядом. Говорила тихо, иногда касалась его пальцев, принимая воду. После этих прикосновений он подолгу не мог заснуть. Ему казалось, что за дверью кладовой оставили единственного человека, который способен его понять.
Позже Долус объяснил, как действуют такие чары. Они не всегда ломают волю. Иногда подталкивают уже существующее желание, пока всё прочее не становится неважным.
Ему хотелось спасти невиновную. Хотелось быть нужным красивой женщине. Хотелось, чтобы она снова произнесла его имя.
На пятый день он украл ключи.
Ведьма вышла из кладовой босиком. На пороге обняла его, и он, оглушённый счастьем и страхом, успел подумать, что теперь они уйдут вместе.
Но она смотрела мимо него.
На церковь.
Там служили вечернюю молитву. Его мать всегда приходила заранее. Отец обычно задерживался у кузни, но в тот день закончил работу до заката.
— Они ещё посмеют молиться, — сказала ведьма.
Альтаир помнил эти слова отчётливее заклинания.
Пламя вспыхнуло под кровлей. Сразу во всю длину, словно балки годами пропитывали маслом. Потом огонь хлынул вниз, за окна. Кто-то выбежал. Кто-то упал на ступенях.
Он бросился к дверям.
До сих пор ему снилось, что он всё-таки успел.
Наутро насчитали десятерых погибших.
Ведьмы среди них не было.
* * *
Инквизитор прибыл в тот же день.
Альтаира к тому времени уже вытащили на площадь. Кто-то ударил его в лицо; он не запомнил кто. У старосты в руках была верёвка.
Толпа расступилась перед всадником не сразу. Долус не повысил голоса. Он назвал свой круг, приказал развязать мальчика и потребовал показать место пожара.
Позже он выслушал Альтаира. Не перебил ни разу.
— Я выпустил её, — повторял тот. — Я знал, что нельзя.
Долус взял его за запястье. Под пальцами инквизитора проступило слабое болезненное свечение — след чужого воздействия, который Альтаир прежде не умел ни видеть, ни чувствовать.
— На тебе чары, — сказал Долус.
— Но ключи взял я.
Учитель не стал спорить.
Наверное, поэтому Альтаир и пошёл за ним.
Первые месяцы в Ордене он ждал наказания. Каждое упражнение принимал как расплату, каждую ошибку — как доказательство, что ему здесь не место. Долус быстро это заметил.
— Мне нужен ученик, — сказал он однажды, отбирая тренировочный меч у мальчишки, едва державшегося на ногах. — Не человек, который ищет способ умереть с разрешения Церкви.
Он научил Альтаира стоять под ударом и уходить с его линии. Различать одержимость и болезнь. Пользоваться священной силой, не сжигая собственное тело. Сначала свет в ладони выходил дрожащим, едва заметным. Через несколько лет Альтаир смог удержать защитный круг вокруг дома, пока из него выводили людей.
Тогда ему казалось, что всё возможно исправить.
Он не надеялся вернуть родителей. Но верил, что спасённых однажды станет достаточно и память отпустит.
Память не отпускала.
А зло не кончалось.
За очищенным склепом находилась новая могила. За убитой тварью — человек, который призвал её из зависти, страха или ради чужого наследства. Иногда меч приходилось поднимать не на мертвеца. С такими лицами память обращалась особенно бережно.
Постепенно Альтаир перестал думать о победе над тьмой.
В Инконте жили люди, которым нужно было пережить ближайшее полнолуние. Этого было достаточно, чтобы остаться.
* * *
Снизу донёсся скрип двери.
Альтаир поднял голову. Некоторое время он сидел неподвижно, затем закрыл книгу.
Ведьма на площади не была той женщиной из кладовой.
Он знал это.
Знал и то, что Ковен следил за своими сёстрами, отвечал за их действия, выдавал опасных отступниц. Совместные договоры существовали не только на бумаге. Альтаиру доводилось читать донесения о ведьмах, погибших, защищая людские поселения.
Всё это он мог бы изложить спокойно и последовательно.
Но стоило увидеть её запрокинутое к окну лицо, как в груди снова стало тесно.
Она была красива. Он отметил это сразу — и почти сразу разозлился на себя за то, что отметил.
Красота ничего не доказывала. Ни вины, ни невиновности.
Ласка к собаке тоже.
Он слишком хорошо помнил, к чему приводит доверие без проверки. Теперь следовало помнить и другое: ненависть могла так же легко подсказать удобный ответ.
Альтаир развернул чистый лист и написал короткую записку церковному сторожу: никого не пускать в старую усыпальницу без него. Последних погибших удалось сохранить там благодаря холоду и охранной печати, но лишние посетители уже затоптали достаточно следов в городе.
Затем поднялся.
Меч лёг на пояс привычным весом. В кожаный подсумок отправились мел, серебряная цепочка, узкий нож и две склянки освящённого масла. Альтаир проверил застёжки и накинул плащ.
У двери задержался.
Молитва в этот вечер вышла короткой.
— Дай мне увидеть то, что есть.
Он не попросил избавить его от гнева. Пока хватило бы не подчиняться ему.
* * *
На лестнице его встретил священник.
— Брат Альтаир. Вы видели, кого прислал Ковен?
— Видел.
— Барон уверяет, что у неё все необходимые бумаги. Я, разумеется, не оспариваю соглашения, но прихожане…
— Что прихожане?
Священник замялся.
— Будут встревожены.
Альтаир посмотрел на его руки. Тот мял край рукава.
— Они уже встревожены. Поэтому запирают двери до заката.
— Да, но ведьма…
— Если кто-то станет ей угрожать, пришлите за мной.
Священник поднял глаза.
— Вы намерены взять её под защиту?
— Я намерен расследовать убийства.
Он оставил записку и вышел, прежде чем разговор успел превратиться в спор.
Вечерний воздух пах дымом печей и мокрой мостовой. У колодца барон что-то объяснял ведьме, то и дело указывая в сторону церкви. Та слушала, держа повод в одной руке. Второй она медленно гладила шею лошади.
При его приближении барон осёкся.
Ведьма повернулась.
Вблизи Альтаир увидел дорожную усталость, которую скрыло расстояние: чуть напряжённые веки, покрасневшие от холода пальцы. Её взгляд задержался на знаке пятого круга, затем поднялся к лицу.
Он остановился в нескольких шагах. Достаточно близко для разговора. Достаточно далеко, чтобы не нависать над ней.
— Альтаир. Инквизитор пятого круга.
— Алария. Ведьма Ковена.
Она не протянула руки. Он тоже.
Барон с заметным усилием улыбнулся.
— Вот и познакомились. Госпожа Алария как раз пожелала осмотреть…
— Погибших, — закончил Альтаир. — Я провожу.
Ведьма чуть приподняла подбородок.
— Для этого требуется ваше присутствие?
Он услышал настороженность. Возможно, вызов. За спиной барона слуга перестал переступать с ноги на ногу.
— Я осматривал их и знаю, где нашли каждого, — ответил Альтаир. — Вы сможете задать вопросы на месте.
Алария несколько мгновений смотрела на него.
— Тогда идёмте.
Она передала повод слуге и тихо попросила не снимать седло, пока лошадь не заведут под крышу.
Альтаир отвернулся к церковной ограде. За ней темнела низкая дверь старой усыпальницы.
Он слышал шаги ведьмы рядом и чувствовал, как напряглись плечи.
Разжал пальцы.
До полнолуния оставалось три ночи.
Они шли молча.
Алария держалась на полшага позади и чуть левее. Так ей было удобнее видеть спину инквизитора, его руки и меч на поясе. Сам Альтаир не оборачивался. Он шёл ровно и неторопливо, обходя лужи, будто давно выучил каждую выбоину на этой улице.
Работать с кем-то она не любила. В одиночку проще: никто не задаёт лишних вопросов, не спорит и не требует объяснять, почему она сделала так, а не иначе. Судя по его молчанию, инквизитор думал о том же.
«Тем лучше, — решила она. — Найдём тварь и разойдёмся».
Привычка взяла своё раньше, чем Алария успела себя одёрнуть. Она осторожно потянулась к нему тем чутьём, которое у ведьм заменяет и слух, и зрение. Обычно люди ощущались как тепло: тревога звенела, злость обжигала, похоть липла, как смола. Ей не нужно было лезть глубоко. Хватило бы понять, чего ждать от человека, с которым предстоит войти в тёмный склеп.
Чутьё упёрлось в стену.
Не в грубую преграду из заученной молитвы, какую ставят младшие братья Ордена, торопливую и шершавую, с трещинами страха по краям. Эта стена была гладкой и холодной, как полированный камень. Без единой щели. Её не воздвигли в спешке. Её строили годами.
Алария отдёрнулась, словно коснулась льда.
Инквизиторы пятого круга хорошо владели мечом и священным светом. Они умели изгонять духов, жечь нежить, держать защитный круг. Но так закрывать разум учили выше. Намного выше.
Плечи Альтаира едва заметно напряглись. Шага он не сбавил и головы не повернул.
«Заметил», — поняла Алария и почувствовала, как к щекам прилила кровь. Невежливо. Глупо. Как девчонка-послушница, которая впервые подслушивает чужие мысли.
Ветер переменился и донёс до неё запах его плаща. Воск, сырой камень. И ладан.
Перед глазами на мгновение встала мутная собачья память: тёмный переулок, кровь, огромная тень. И тот же сладковатый смоляной дух.
Алария заставила себя мыслить здраво. Он жил при церкви. Ладаном здесь пахли священник, сторож, половина прихожан и каждая скамья. Это ничего не значило.
Но она запомнила.
-
Старая усыпальница пряталась за церковью, в углу ограды, под кривым тисом. Низкая дверь, три ступени вниз, тяжёлый засов. На дубовых досках был выжжен знак: круг, рассечённый крестом, с надписью на старом церковном языке.
Ещё не дойдя до двери, Алария почувствовала покалывание на коже, будто к ней прикоснулась крапива. Освящённая печать. Сильная.
Альтаир остановился, положил ладонь на знак и произнёс несколько слов вполголоса. Свет под его пальцами вспыхнул и угас. Покалывание исчезло.
— Внутри холодно, — сказал он, не оборачиваясь. — Печать держит тела.
Он снял засов и первым спустился вниз.
Внутри действительно было холодно. Холодом не погреба, а зимы, глубокой и неподвижной. Дыхание вырывалось облачками пара. Альтаир зажёг две лампы на стенных крюках, и тусклый свет лёг на низкий свод, на старые надгробные плиты в полу и на два каменных стола посередине.
На столах лежали тела, укрытые серым полотном.
Альтаир подошёл к первому и на миг замер. Алария видела его профиль: губы шевельнулись беззвучно. Короткая молитва. Затем он отогнул край полотна осторожно, только до груди, словно не хотел обнажать больше, чем требовалось.
Лицо мужчины лет сорока. Седина в бороде. Глаза закрыты. Кто-то закрыл их и, судя по всему, омыл лицо от крови.
— Бертольд, — сказал Альтаир. — Ночной сторож. Прошлое полнолуние. Его нашли у северной стены, возле калитки для водоносов. Фонарь лежал рядом и ещё горел.
Он говорил ровно, без жалости и без брезгливости. Как о человеке, а не о находке.
Алария видела много инквизиторов. Чаще всего они обращались с мертвецами как мясник с тушей: переворачивали, тыкали, вскрывали, и всё это между делом, обсуждая ужин. Для них мёртвые были уликами. Этот же поправил край полотна у плеча сторожа, когда тот соскользнул. Без нужды. Просто чтобы было ровно.
Она подошла к другой стороне стола.
На горле Бертольда зияла рана. Не рваная, а глубокая и почти аккуратная: три параллельные борозды, рассёкшие шею до позвонков. Крови вокруг, судя по засохшим разводам на воротнике, было немного. Сердце остановилось почти сразу.
— Один удар, — сказала Алария.
— Да.
Она наклонилась ближе, отвела тёмную прядь, упавшую на лицо, и прикрыла глаза. От мёртвых всегда остаётся след: последнее чувство, застывшее, как отпечаток в воске. Ужас, боль, отчаяние.
Здесь не было почти ничего. Тонкая нить удивления. И всё.
— Он не успел испугаться, — сказала она, открывая глаза.
Альтаир промолчал, но перешёл ко второму столу. Снова короткая молитва. Снова осторожно откинутое полотно.
Юноша. Совсем молодой, с первым пушком над губой и пятнами въевшейся краски на пальцах.
— Йонас. Подмастерье кожевника. Позапрошлое полнолуние. Нашли за дубильнями, у ручья.
Грудь юноши была вскрыта когтями. Тоже один удар, наискось, от ключицы к рёбрам. Больше ничего. Ни укусов, ни вырванной плоти. Руки чистые, без ран: он даже не пытался защищаться.
Алария выпрямилась и некоторое время молчала, разглядывая оба тела.
— Это не похоже на охоту, — наконец сказала она. — Оборотень в полнолуние голоден. Голод сильнее разума, сильнее человеческой памяти. Он терзает добычу. Рвёт, играет с ней, если жертва ещё жива. А потом уносит в логово, чтобы кормиться несколько дней. Иногда находят только руку или ногу. Иногда вообще ничего.
Она посмотрела на Альтаира. Тот смотрел на рану Йонаса.
— А здесь… — Алария обвела рукой оба стола. — Здесь убили и ушли. Быстро. Чисто. Тела не тронуты. Будто ему нужна была смерть, а не мясо.
Альтаир кивнул. Едва заметно.
Ему это было известно. Алария поняла по тому, как спокойно он принял её слова: без удивления, без возражений. Он знал это и до её приезда. Но всё равно позволил ей договорить, не перебив и не вставив снисходительное «разумеется».
— Нужно измерить расстояние между бороздами, — продолжила она, доставая из поясной сумки тонкую бечёвку с узелками. — По нему можно понять размер лапы. Оборотни бывают разными, многое зависит от того, кем человек был до проклятия. И ещё: если вы готовите оружие, одного серебра мало. Нужен аконит, лучше свежий. Им смазывают клинки и наконечники. Он не убивает, но замедляет заживление.
— Аконит есть у травника на Нижней улице, — ответил Альтаир. — Я забрал весь его запас позавчера.
Алария подняла бровь, но ничего не сказала. Измерила раны на шее Бертольда, затем на груди Йонаса. Расстояние между бороздами оказалось одинаковым, вплоть до узелка. Значит, одна тварь. Крупная, но не огромная.
Пока она работала, инквизитор стоял у стены. Не рядом. Не за спиной. На другом конце стола, там, где свет лампы падал хуже всего.
И ни разу не посмотрел на неё.
Сначала Алария решила, что ей кажется. Потом проверила: подняла голову, когда задавала вопрос. Альтаир ответил, глядя на тело. Затем, когда она передала ему бечёвку, чтобы подержал край. Он взял, не коснувшись её пальцев, и смотрел на узелки.
Она знала, как выглядит недоверие. Его она видела каждый день: в прищуре стражников, в торопливых знамениях, в плевках за спиной. Недоверие смотрит прямо. Следит. Ждёт подвоха.
А этот человек отводил взгляд, как отводят его от огня, когда однажды уже обжёгся. Будто сам вид ведьмы задевал что-то старое и не до конца зажившее.
«Не моё дело», — сказала себе Алария.
И всё же отметила это. Как отметила стену в его разуме и запах ладана.
А потом подумала о другом, и мысль эта неожиданно принесла облегчение.
Сколько мужчин она встречала за последние годы? Стражники, торговцы, рыцари, бароны. Герцог Вальдемар Симбирский с его влажными губами и перстнями. Каждый смотрел на неё одинаково: сначала на лицо, потом ниже. Каждый в разговоре с ней думал не о деле. Каждый, кому она отказывала, считал себя оскорблённым.
Этот не смотрел вовсе.
Он слушал её, как слушают равного. Не спорил ради того, чтобы спорить. Не пытался показать, кто здесь главный. Не улыбался масляно и не искал повода подойти ближе.
«Что ж, — подумала Алария, сматывая бечёвку. — Хоть с этим повезло».
— Я закончила, — сказала она вслух.
Альтаир шагнул к столу и бережно укрыл лицо Йонаса полотном. Затем вернулся к Бертольду и сделал то же самое. Его пальцы на мгновение задержались на ткани, а губы снова беззвучно шевельнулись.
Потом он погасил лампы.
-
«Хромой гусь» оказался двухэтажным домом у южных ворот, с покосившейся вывеской, на которой неведомый художник изобразил нечто среднее между гусем и курицей. Изнутри доносились голоса, стук кружек и запах жареного лука.
Когда Альтаир толкнул дверь, голоса стихли.
Не сразу, а волной: сначала замолчали те, кто сидел ближе к входу, затем остальные. Кто-то отставил кружку. Кто-то повернулся на скамье. Десяток взглядов скользнул по инквизитору и остановился на Аларии.
Она стояла прямо, с откинутым капюшоном, и смотрела поверх голов.
Из-за стойки вышла хозяйка: дородная женщина в засаленном переднике, с красными от жара очага щеками. Увидев ведьму, она вытерла руки о передник медленно и тщательно, будто выигрывала время.
— Доброго вечера, брат Альтаир, — сказала она и лишь затем покосилась на Аларию. — И… госпожа.
— Госпоже нужна комната, Марта, — сказал инквизитор.
— Комната… — хозяйка поджала губы. — Так ведь занято всё, брат Альтаир. Купцы с ярмарки задержались. Да и… у нас тут люди простые, приличные. Заведение доброе. Мне потом слухи ни к чему.
— Наверху три комнаты пустуют с прошлой недели, — ровно ответил Альтаир. — Купцы уехали ещё до моего приезда, потому что боялись полнолуния.
Хозяйка покраснела ещё сильнее.
— Так-то оно так, но…
— Марта.
Он не повысил голоса. Но в зале стало так тихо, что Алария услышала, как трещат поленья в очаге.
— Эта женщина приехала сюда, чтобы встретить то, что каждое полнолуние убивает ваших соседей. Через три ночи она выйдет за стены, когда вы все запрёте двери. Она будет рисковать жизнью ради Инконта. Ради вас. — Альтаир сделал паузу. — Окажите ей уважение. Хотя бы то, которого она заслуживает.
Хозяйка открыла рот, закрыла его и опустила глаза.
— Лучшая комната, — пробормотала она. — Наверху, окном во двор. Там и тише, и теплее.
За дальним столом кто-то хмыкнул. Широкоплечий мужик с бородой, сидевший над кружкой. Альтаир повернул голову и просто посмотрел на него. Мужик уткнулся в кружку и больше звуков не издавал.
Алария не знала, чем этот человек успел заслужить такое отношение за неделю. Позже она узнает, что в первый же день он велел высечь на площади торговца, продававшего вдовам поддельные обереги «от волчьего зуба». А на следующий день не дал толпе забить камнями старого пастуха, которого сосед обвинил в оборотничестве, и доказал, что тот всю ночь просидел в погребе со сломанной ногой.
Жёсткий. Но справедливый. Так о нём говорили в Инконте.
Сейчас она знала лишь, что за неё заступились. Впервые за много лет. И сделал это человек, который не мог заставить себя на неё взглянуть.
Ничего из этого не отразилось на её лице.
Альтаир проводил её до лестницы и остановился у нижней ступени.
— Завтра на рассвете, — сказал он, глядя куда-то в сторону очага. — У северной стены. Там, где нашли Бертольда.
— Вы не были обязаны, — сказала Алария.
Он помолчал.
— Мне нужен напарник, который выспится, а не будет ночевать в конюшне.
Это прозвучало сухо, почти грубо. Но Алария уловила в его голосе что-то ещё. Что-то, что он не захотел показывать.
— Доброй ночи, инквизитор.
— Доброй ночи.
Он развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась, и голоса в зале поднялись снова, теперь тише и осторожнее.
-
Комната оказалась маленькой, но чистой. Почти. Алария провела пальцем по подоконнику, посмотрела на серый след и вздохнула. Затем шепнула короткое слово, и пыль с подоконника, стола и спинки кровати поднялась лёгким облачком и вылетела в приоткрытое окно.
Девочка-служанка принесла вёдра горячей воды. Она ставила их у двери и тут же отскакивала, будто ведьма могла укусить. Алария поблагодарила её. Девочка вылупила глаза и исчезла.
Деревянная лохань у очага была старой, но крепкой. Алария наполнила её, добавила из своей сумки пучок сушёной мяты, лаванды и немного полыни. Шепнула над водой, и та снова стала горячей, почти обжигающей, именно такой, как она любила.
Плащ отправился на спинку стула, следом дорожное платье, сапоги, тонкая сорочка. Алария опустилась в воду и закрыла глаза.
Тепло обняло её целиком. Оно проникло в ноющую от седла спину, в застывшие пальцы, в плечи, сведённые неделями дороги. Травяной пар поднимался к потолку. Где-то внизу смеялись посетители, за окном лаяла собака. Возможно, тот самый рыжий пёс.
Впервые за долгое время Алария позволила себе ни о чём не думать.
Ненадолго.
Мысли возвращались сами, одна за другой. Как тени на воде.
Два тела, убитые одним ударом. Убийца, которому не нужна добыча.
Запах ладана в собачьей памяти.
Гладкая, холодная стена в разуме человека, который не должен уметь так защищаться.
Его взгляд, упорно избегающий её лица.
И голос в тишине таверны: «Окажите ей уважение».
Алария открыла глаза и посмотрела в окно. Над крышами Инконта висела луна, почти полная, холодная и равнодушная.
Три ночи.
Три дня, чтобы понять, кто охотится на этот город.
И, возможно, кто такой на самом деле инквизитор пятого круга Альтаир.
Она медленно погрузилась в воду до подбородка и снова закрыла глаза.
Рассвет в Инконте выдался серым и сырым. Туман лёг вдоль северной стены так плотно, что старая калитка для водоносов проступала из него, как из молока.
Альтаир уже ждал там. Он стоял, привалившись плечом к камню, и при её приближении выпрямился.
— Доброе утро, — сказала Алария.
— Доброе.
Он не посмотрел на неё и сегодня. Но теперь она знала, чего ждать, и это её больше не задевало.
У его ног, поджав хвост и вывалив язык, сидел рыжий пёс с порванным ухом.
Алария остановилась.
— Он был здесь, когда я пришёл, — ответил Альтаир на вопрос, который она не успела задать. — Сидел у калитки. Я решил, что он ваш.
— Он ничей.
Пёс, услышав её голос, вскочил, подбежал и ткнулся носом в ладонь. Алария почесала его за ухом. Альтаир молча отвернулся к калитке, но ей показалось, что он наблюдал за этим краем глаза.
-
День ушёл на места убийств.
У северной стены, где нашли Бертольда, следов не осталось. Дожди смыли кровь, а любопытные горожане затоптали землю так, что в ней не разобрать было ни сапога, ни лапы. Альтаир показал, где лежало тело, где стоял фонарь. Алария опустилась на колени прямо в грязь и положила ладони на землю. Альтаир ничего не сказал, лишь отошёл на шаг, чтобы не заслонять ей свет.
Земля помнила плохо. Ужас, слабый, как отзвук. Тяжесть. Короткий рывок. И снова пустота.
— Он не прятался, — сказала Алария, поднимаясь и отряхивая колени. Пятна грязи исчезли с ткани под её пальцами. — Подошёл открыто. Бертольд его видел.
— И не закричал, — добавил Альтаир. — Калитка в двадцати шагах от караульни. Там сидели двое. Ничего не слышали.
Они переглянулись бы, если бы он на неё смотрел.
За дубильнями, у ручья, где умер Йонас, пахло так, что пёс чихнул и спрятался за ноги Аларии. Здесь земля помнила больше: страх, но не перед зверем. Скорее изумление, растерянность. Как у человека, который встретил того, кого не ожидал увидеть.
На мельнице вдова мельника не пустила ведьму за порог и разговаривала только с инквизитором, через приоткрытую дверь. Алария не обиделась. Она обошла мельницу кругом и нашла место у запруды, где полгода назад оборвалась жизнь хозяина. Там уже выросла трава.
На лесной дороге, где погибли две сестры, Альтаир надолго остановился у старого придорожного креста.
— Их нашли здесь. Держались за руки.
Он сказал это тем же ровным голосом, что и всё остальное. Но Алария заметила, как он задержал взгляд на кресте чуть дольше, чем было нужно.
К полудню у неё в голове сложилась картина, в которой не хватало главного.
Мельник. Подмастерье. Две сестры. Ночной сторож. Ещё шестеро, чьих тел уже не осталось. Мужчины и женщины, старые и молодые, богатые и бедные. Они жили в разных концах города, ходили в разные лавки, не враждовали друг с другом и не были в родстве. Их ничто не связывало.
Кроме одного: каждого убивали быстро. И ни одного не съели.
— Зверь выбирает добычу по голоду, — сказала Алария, когда они шли обратно к городу. — Первого, кто попадётся. Слабого, отставшего. Этот выбирает иначе.
— Знаю, — ответил Альтаир. — Но не понимаю как.
Он сказал это просто, без раздражения. Алария посмотрела на его профиль: на сведённые брови, на складку у рта. Он перебирал те же нити, что и она, и тоже не мог свести их в узел.
Странным образом ей стало спокойнее.
-
Обедали они в маленькой харчевне у рынка. Хозяин, тощий старик с бельмом на глазу, при виде ведьмы перекрестился, но инквизитора узнал и молча указал на стол в углу.
Похлёбка была горячей, хлеб — вчерашним. Алария не жаловалась. Она могла бы обедать за столом барона: тот ещё вчера звал её, многословно и с поклонами. Там подали бы дичь, вино и пироги. И бесконечные расспросы. И масляные взгляды за спиной у баронессы.
Здесь было тихо. Инквизитор ел молча, сосредоточенно, как делал всё остальное. Не заводил пустых разговоров, не задавал вопросов о Ковене, не пытался узнать, правда ли, что ведьмы летают на мётлах. Когда ей что-то приходило в голову, она говорила, и он слушал. Когда нет — молчали оба.
Это молчание было удобным. Таким бывает только молчание с тем, кто понимает, что слова не всегда нужны.
Алария смотрела на него поверх миски и думала, что они похожи больше, чем хотелось бы признавать. Оба держатся особняком. Оба носят что-то тяжёлое, о чём не говорят. Она видела это в нём так же ясно, как видела бы рану на чужой руке. Возможно, он видел это и в ней.
Пёс устроился под столом и смотрел на неё снизу с таким выражением, будто не ел неделю. Алария вздохнула, отломила половину своего хлеба, макнула в похлёбку и опустила вниз. Хлеб исчез мгновенно.
Она подняла голову и застала на лице Альтаира улыбку.
Едва заметную. Уголок рта чуть дрогнул, складка у губ смягчилась. Всего мгновение, но черты его лица изменились так, что она на миг увидела другого человека: моложе, светлее, того, кем он, наверное, был когда-то.
Потом улыбка исчезла.
А Альтаир, не говоря ни слова, отрезал от своей порции кусок мяса и опустил его под стол.
Пёс счастливо зачавкал.
Когда хозяин подошёл за платой, Алария потянулась к кошелю. Альтаир молча положил на стол несколько монет раньше, чем она успела развязать шнурок.
— Я могу заплатить за себя, — сказала она.
— Знаю.
И всё. Спорить с этим было невозможно, и Алария не стала.
-
Вечером, когда они ужинали в той же харчевне и пёс снова лежал у её ног, Алария решилась.
— Этот пёс видел оборотня.
Альтаир поднял голову от миски.
— Вчера, на площади, — продолжала она. — Я смотрела его память. Звери запоминают иначе, чем люди: обрывками, запахами. Но он видел его. Тень на двух ногах и на четырёх. И запах.
— Кровь?
— Ладан.
Альтаир медленно отложил ложку. Лицо его не изменилось, но брови сошлись к переносице, а пальцы на краю стола замерли.
— Вы уверены?
— Звери не путают запахи.
Он помолчал. Потом сказал:
— В первый же день я проверил священника. И мальчишку, который у него в услужении. Святой водой, серебром и светом. — Он чуть помедлил. — Я должен был знать, что не сплю под одной крышей с нечистью.
Алария кивнула. Она понимала. Она бы поступила так же.
— Значит, есть кто-то ещё, — сказала она. — Кто бывает в церкви.
— Или там, где бывает ладан.
-
Священник отец Ансельм встретил их у алтаря, где менял свечи. Увидев рядом с инквизитором ведьму, он побледнел, затем покраснел, а затем, кажется, вспомнил свои вчерашние слова о прихожанах и окончательно растерялся.
— Брат Альтаир… госпожа… Чем могу?
— Кто бывает в церкви, кроме вас и Тиля? — спросил Альтаир без предисловий.
— Прихожане, разумеется. По воскресеньям, на вечерне…
— Кто бывает здесь постоянно? Кто имеет ключи? Кто может войти, когда церковь пуста?
Священник моргнул.
— Никто. Только я и Тиль. Тиль спит при ризнице, я — в доме при церкви. Ключи у меня, и один у старосты, но староста не заходил с праздника Успения. Клянусь Господом, брат Альтаир. — Он прижал ладонь к груди. — Клянусь спасением своей души.
Алария слушала не слова, а то, что было за ними. Священник боялся. Её, инквизитора, этого разговора. Но страх его был простым и чистым, как у человека, который не понимает, в чём его могут обвинить. Ни лжи, ни утайки. Ничего вязкого, что всегда чувствуется в тех, кто прячет правду.
Она коснулась рукава Альтаира. Едва-едва, кончиками пальцев.
Он обернулся.
— Он говорит правду, — тихо сказала Алария. — Идём.
Альтаир несколько мгновений стоял неподвижно, затем коротко кивнул священнику:
— Благодарю, отец Ансельм.
И вышел вслед за ней.
-
На церковном дворе было уже темно. В окнах соседних домов загорались огни. Луна висела над колокольней, бледная, налитая, почти круглая.
Две ночи.
Пёс ждал их у ограды. Когда они вышли, он завилял хвостом, сел посреди двора и уставился на них, склонив голову набок, словно тоже ждал ответа.
Они стояли рядом и молча смотрели на него.
Алария перебирала в уме всё, что знала. Одиннадцать мёртвых, которых ничто не связывало. Убийца, который не ест. Жертвы, которые не кричали и не боялись. Ладан. Церковь, в которую никто, кроме двоих, не входит.
Нить. Должна быть нить. Она её не видела.
Пёс зевнул, громко и протяжно, с подвыванием.
Алария подняла голову.
Альтаир смотрел на неё.
Не в сторону. Не на пса, не на церковь, не на луну. На неё. Прямо в глаза.
Впервые.
Она не ожидала, что это окажется так… ощутимо. Будто кто-то открыл дверь в комнату, которая весь день была заперта.
Глаза у него были серо-зелёные, светлые, как речная вода над песчаным дном. В полутьме двора они казались темнее, но не теряли цвета. Внимательные. Усталые. И красивые. Это слово пришло само, раньше, чем Алария успела его остановить.
Она не отвела взгляда. Он тоже.
— До того, как попасть в церковь, — сказал Альтаир негромко, — ладан хранят в замке барона. Его привозят купцы раз в полгода, и он лежит в замковых кладовых, пока отец Ансельм не попросит новую партию. Этим занимается управляющий.
Алария молчала. В голове у неё что-то щёлкнуло, как засов, вставший на место.
Замок на холме за рекой, куда барон уезжал на ночь. Кладовые. Управляющий, о котором никто из них ещё не вспомнил. И сам барон, так горячо звавший её к своему столу.
Уголок губ Альтаира снова чуть дрогнул. Не улыбка. Почти.
— Займитесь приглашениями для нас на званый ужин, госпожа ведьма.
Алария усмехнулась. Коротко и негромко, и сама удивилась этому звуку.
— Барон будет счастлив, — сказала она. — Он звал меня ещё вчера.
— Я знаю. — Альтаир наконец отвёл взгляд и посмотрел на луну. — Поэтому просить будете вы.
Пёс одобрительно гавкнул.
Над Инконтом поднималась луна. До полнолуния оставалось две ночи.
Письмо барону Алария написала на рассвете, сидя у окна в «Хромом гусе». Коротко, учтиво и без лишних слов: она и брат Альтаир будут рады принять приглашение господина барона, если оно всё ещё в силе, поскольку им необходимо обсудить ход расследования.
Ответ пришёл к обеду. Его доставил запыхавшийся слуга в баронской ливрее, который вручил письмо, держа его за самый уголок. Бумага была дорогой, плотной, с золотым обрезом. Почерк — женский, с завитками и росчерками.
*«Барон и баронесса Инконтские сочтут за честь принять у себя госпожу Аларию из Ковена и брата Альтаира из Ордена. Ждём вас к полудню. С глубочайшим почтением, Изольда, баронесса Инконтская».*
Алария перечитала письмо дважды. Подписал его не барон.
-
Они выехали из южных ворот, когда колокол на церкви пробил одиннадцать.
Тень шла ровным шагом, изредка встряхивая гривой. Рядом шёл конь инквизитора: крупный серый жеребец с тёмными ногами и спокойным, почти сонным взглядом. Он ступал так же неторопливо и уверенно, как его хозяин, и так же не обращал внимания ни на лужи, ни на ворон, взлетавших с обочины.
— Как его зовут? — спросила Алария, когда они миновали последние дома.
— Кого?
— Вашего коня.
Альтаир смотрел на дорогу.
— Конь.
— Это не имя.
— Он не жалуется.
Алария прищурилась. Затем, не сдержав любопытства, осторожно потянулась к жеребцу тем же чутьём, каким вчера касалась памяти пса. С лошадьми это было просто: они думали о траве, о дороге, о руках, которые их чистят. И о своём имени, если его произносили достаточно часто.
Серый спокойно принял её прикосновение. Он думал о том, что подковы на задних ногах пора бы перековать. О яблоке, которое ему дали утром. О хозяине: тёплый запах, ровный голос, руки, которые никогда не дёргают повод.
Имени не было. Только голос, низкий и тихий, и одно короткое слово, которое конь знал так же хорошо, как своё дыхание. Но слово ускользало, едва она пыталась его ухватить, будто жеребец сам не считал нужным им делиться.
— Вы спрашиваете его, — сказал Альтаир, не оборачиваясь.
Это был не вопрос.
— Он не ответил, — признала Алария.
— Он умный конь.
Ей показалось, что в его голосе мелькнуло что-то, похожее на насмешку. Но когда она посмотрела на него, лицо инквизитора было таким же спокойным, как всегда.
Пёс бежал за ними до моста через реку. Там он остановился, сел у края настила и проводил их взглядом. Дальше не пошёл.
Алария отметила это.
-
Замок стоял на холме за рекой, в полулиге от города. Издали он казался небольшим: квадратная башня, две стены, сходящиеся углом, крыша конюшни и сада за ней. Старый, крепкий, построенный для обороны, а не для красоты. Позже кто-то из баронов, видимо, захотел изящества: к главной башне пристроили крыло с высокими стрельчатыми окнами, а над воротами укрепили новый каменный герб.
На середине подъёма Алария натянула поводья.
Воздух изменился. Сначала едва заметно: так меняется давление перед грозой, когда в ушах начинает звенеть. Затем сильнее. Кожу на руках стянуло, будто её коснулся мороз. В висках застучало. Тень всхрапнула и переступила с ноги на ногу.
Алария закрыла глаза.
Защита. Плотная, многослойная, сплетённая так густо, что сквозь неё было трудно дышать. Она окружала замок кольцом, тянулась от стен вниз по склону и уходила в землю. Не печать, нанесённая на ворота. Не оберег над дверью. Нечто старое, тяжёлое и очень сильное, что лежало где-то в сердце замка и расходилось от него волнами, как тепло от очага.
Она открыла глаза. Альтаир остановил серого рядом. Его правая рука лежала на луке седла, пальцы чуть сжаты.
— Вы тоже чувствуете, — сказала она.
— Да.
— Это не освящённая печать.
— Нет. — Он смотрел на башню. — И не ваша работа. Не Ковена.
— Тогда что?
Альтаир помолчал.
— Артефакт. Скорее всего. Что-то, что держит защиту само по себе, без мага и священника.
Алария кивнула. Она думала о том же.
Артефакты не были редкостью среди знати. Реликвии святых, древние камни, кубки и клинки, напитанные силой задолго до того, как появился Ковен и Орден. Их хранили в сокровищницах, передавали по наследству, отдавали в приданое, выменивали на земли. Иногда за них воевали.
Но такие вещи стоили дорого. Очень дорого. Ими владели короли, герцоги, крупные графы. Монастыри, если повезёт.
Не бароны маленьких городков на краю земель.
— У барона Инконтского такого быть не должно, — тихо сказала она.
— Не должно, — согласился Альтаир.
Они посмотрели друг на друга. На этот раз он не отвёл взгляда сразу.
— Потом, — сказал он.
— Потом, — согласилась Алария.
И они поехали дальше.
-
У ворот их ждали. Двое слуг приняли лошадей. Третий открыл перед ними тяжёлую дверь главной башни. А на пороге, сложив руки перед собой, стоял человек в тёмно-синем камзоле.
Он был невысок, сухощав и опрятен до последней пуговицы. Возраст его угадать было трудно: где-то между сорока и пятьюдесятью. Тёмные волосы гладко зачёсаны назад, бородка подстрижена ровным клинышком. На поясе висела связка ключей, а на пальце блестел перстень с печаткой.
— Госпожа Алария. Брат Альтаир. — Он поклонился точно: ведьме чуть ниже, чем того требовал её ранг, инквизитору ровно столько, сколько полагалось. — Ремигий, управляющий его милости барона. Добро пожаловать в замок Инконт. Господа ожидают вас в обеденном зале. Прошу, следуйте за мной.
Голос у него был мягкий, приятный, без единой шероховатости. Улыбка — тёплая. Глаза — внимательные.
Слишком внимательные.
Алария знала эту породу. Она видела таких в зале Верховного круга: советников, секретарей, посредников, что стояли за креслами Верховных и шептали им на ухо. Они всегда улыбались. Всегда были учтивы. Всегда знали, кто, что, кому и когда сказал. И никогда, ни при каких обстоятельствах, не говорили того, что думали.
Она осторожно потянулась к нему чутьём. Не глубоко. Лишь коснуться поверхности.
Гладко. Вежливо. Ровно, как вода в колодце. Ни тревоги, ни страха, ни раздражения. Ничего.
Так не бывает.
Люди всегда что-то чувствуют, даже когда изо всех сил стараются этого не показывать. Под учтивостью шевелится скука, под улыбкой — усталость, под почтением — зависть или презрение. А здесь не было ничего. Только ровная гладь, под которой могло скрываться что угодно.
Алария взглянула на Альтаира.
Инквизитор смотрел на управляющего с тем же спокойным, ничего не выражающим лицом. Но его взгляд на мгновение задержался на перстне, затем на связке ключей, затем снова поднялся к лицу Ремигия. И в уголке рта Альтаира появилась складка. Не улыбка.
Узнавание.
Он тоже знал эту породу. Видел её в высоких залах Ордена. Именно оттуда, поняла Алария, он и ушёл, отказавшись от седьмого круга.
— Благодарю, — сказал Альтаир. — Ведите.
Ремигий улыбнулся ещё шире и повернулся к лестнице.
-
Обеденный зал оказался в новом крыле. Высокий потолок, расписанный цветами и птицами. Стрельчатые окна с цветными стёклами, сквозь которые свет ложился на пол синими и алыми пятнами. Длинный стол под белой скатертью, серебряная посуда, кубки из зелёного стекла. На стенах — гобелены с охотничьими сценами и ещё один, новый, явно недавно заказанный: дама в короне принимает дары от коленопреклонённых рыцарей.
Слишком роскошно для барона. Почти по-герцогски.
Барон Эдмунд поднялся им навстречу. На нём был тот же бархатный камзол, что и при первой встрече, только теперь его дополняла тяжёлая золотая цепь. Он поклонился ведьме, затем инквизитору, и, кажется, снова не мог решить, кому ниже.
— Добро пожаловать, добро пожаловать! Как хорошо, что вы нашли время. Садитесь, прошу вас. Надеюсь, дорога была не слишком утомительной? Мост, знаете ли, давно надо чинить, но всё никак не доходят руки…
Он говорил быстро, немного суетливо, то и дело поглядывая на жену. Алария почти сразу поняла, что представляет собой барон Инконтский. Не злой. Не глупый. Человек, который знает цену каждому медяку в своём кошельке и понимает, что медяки эти платят ему мельники, кожевники и крестьяне. Если их будут убивать, платить станет некому. Его тревога была искренней. Простой, приземлённой, но искренней.
А затем поднялась баронесса.
Изольда Инконтская была моложе мужа лет на пятнадцать. Высокая, стройная, с золотистыми волосами, уложенными в сложную причёску под тонкой сеткой с жемчугом. Платье из тёмно-зелёного бархата с вышивкой по вороту. На шее — ожерелье из гранатов. Красивая, но той холодной, ухоженной красотой, которую не дарит природа, а выращивают годами, как редкий цветок в оранжерее.
Она двинулась к ним плавно, с лёгкой улыбкой, и протянула ведьме руку. Не для рукопожатия. Ладонью вниз, как протягивают руку для поцелуя или как госпожа жалует милость.
— Госпожа Алария. Наконец-то. Мы так много о вас слышали.
Алария посмотрела на протянутую руку. Затем коротко склонила голову, не коснувшись её.
— Баронесса.
Улыбка Изольды не дрогнула. Рука опустилась так естественно, будто так и было задумано.
— Брат Альтаир. — Она повернулась к инквизитору, и голос её стал на тон теплее. — Отец Ансельм не устаёт рассказывать о вашем усердии. Говорят, вы не спите ночами. Это так трогательно.
— Баронесса, — сказал Альтаир и поклонился.
Их усадили по обе стороны от хозяйки. Барон сел во главе стола. Ремигий встал за его креслом. Слуги принесли первую перемену: пироги с дичью, тушёные грибы, сыр, тёмное вино в кувшинах.
Баронесса говорила.
Она говорила почти без пауз, легко переходя с одного на другое, и каждая её фраза, будто между прочим, ложилась в одну и ту же мозаику. О том, как прежде о Инконте никто не слышал. О том, как теперь им пишут соседи. О том, что не каждое баронство удостаивается внимания и Ковена, и Ордена одновременно.
— Подумайте только, — говорила она, касаясь пальцами кубка. — Ведьма Ковена и инквизитор Ордена за одним столом. У нас. Даже при дворе графа Веренского такое увидишь не каждый год.
Алария молча отрезала кусок пирога. Она слышала это тысячу раз в разных голосах. Изольда обращалась с ней как знатная дама обращается с придворной колдуньей: вежливо, чуть снисходительно, как с дорогой и полезной вещью, которой приятно похвастаться перед гостями. Альтаир для неё был посланником Церкви при дворе. Знаком того, что епископ помнит о них.
Ни разу за всё время Изольда не произнесла ни имени Бертольда, ни имени Йонаса. Ни одного из одиннадцати.
Они здесь были не для того, чтобы спасти её землю от зверя. Они были украшением. Ходом в игре, правил которой Алария пока не видела.
— А его светлость герцог, — продолжала баронесса, — пишет нам каждую неделю. Каждую. Можете себе представить? Прежде мы получали от него письмо раз в год, на Рождество, и то от секретаря.
Барон кашлянул в кулак.
— Изольда, дорогая…
— Что? Это правда. — Она улыбнулась Аларии. — Герцог Вальдемар Симбирский — наш сюзерен. Он очень озабочен нашей бедой. Очень. И особенно просил сообщить ему, когда прибудет госпожа ведьма из Ковена. Я написала ему в тот же вечер.
Нож в руке Аларии замер над тарелкой.
Вальдемар.
Влажные губы. Перстни на каждом пальце. Взгляд, которым торговец оценивает кобылу.
Она медленно опустила нож. Лицо её не изменилось. Она давно научилась держать лицо, когда внутри поднимается холодная волна. Но пальцы под столом сжались так, что ногти впились в ладонь.
Инконт лежал на землях Симбирского герцогства. Конечно. Она должна была подумать об этом раньше. Мелисандра выбрала эту ссылку не случайно.
«Не справишься — тоже хорошо».
А если справишься — окажешься в паре дней пути от его замка. Ведьма, которая когда-то отказала ему, теперь на его земле. Под его рукой.
Алария подняла глаза, чтобы найти что-то, за что можно зацепиться взглядом. И посмотрела на Альтаира.
Инквизитор не ел. Его кубок стоял нетронутым. Он сидел, чуть подавшись вперёд, и смотрел на баронессу.
Прямо. Внимательно. Не отрываясь.
Так, как вчера во дворе церкви впервые посмотрел на неё.
Изольда это замечала. Ей это нравилось. Она поворачивалась к нему всё чаще, улыбалась всё теплее, касалась пальцами ожерелья на шее, и в голосе её появлялась мягкая, почти мурлыкающая нотка.
И Алария, к собственному изумлению, почувствовала укол.
Короткий, острый, неприятный. Где-то под рёбрами, там, где не должно было быть ничего.
Ревность.
Она едва не рассмеялась вслух. Глупость. Нелепость. Она знала этого человека два дня. Он не смотрел на неё почти всё это время, и это её устраивало. Это было лучшее, что могло случиться. Ей не нужны его взгляды. Ни его, ни чьи-либо ещё.
И всё же.
Алария заставила себя дышать ровно и посмотрела снова. Внимательнее. Так, как смотрела на тела в усыпальнице.
Альтаир не улыбался баронессе. Его лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным. Он не подавался к ней ближе, не ловил её взгляд, не отвечал на её улыбки. Он слушал.
Каждое слово. Каждую паузу. Каждый раз, когда Изольда поправляла ожерелье. Каждый раз, когда она на долю мгновения бросала взгляд на управляющего за креслом мужа.
И каждый его короткий вопрос, учтивый и словно бы случайный, падал в разговор точно, как камень в нужное место на доске.
— Герцог пишет вам сам, баронесса? Или через секретаря?
— О, сам, разумеется. Своей рукой.
— Каждую неделю. С весны?
— С… да, кажется, с весны.
— Это большая честь.
— Не правда ли?
Алария смотрела на него, и холодная волна в груди медленно отступала, уступая место чему-то другому.
Это был не флирт. Это был допрос.
Неочевидный, тихий, обёрнутый в учтивость, как клинок в бархатные ножны. Изольда этого не замечала. Она была слишком занята собой, своим замком, своим герцогом, своим новым гобеленом с короной. Она видела перед собой внимательного мужчину. Не инквизитора.
Ремигий за креслом барона замечал. Его улыбка не изменилась, но рука, лежавшая на спинке кресла, чуть сжалась.
«С весны», — подумала Алария.
Убийства начались весной.
Она медленно отодвинула от себя кубок с вином, к которому так и не притронулась, и прислушалась к разговору между инквизитором и баронессой.
Альтаир так и не притронулся к вину. Он сидел, положив руки на край стола, и смотрел на баронессу так, будто важнее её слов в этом зале ничего не было.
— Каждую неделю, — повторил он. — Вы помните, когда пришло первое письмо, баронесса?
— Разумеется. — Изольда улыбнулась, польщённая его вниманием. — В начале марта. Снег ещё лежал во дворе. Я хорошо помню тот день, потому что тогда же заказала вот этот гобелен.
Она кивнула на стену, где дама в короне принимала дары от коленопреклонённых рыцарей.
— В начале марта, — сказал Альтаир. Он не записывал, но Алария видела: запомнил. Затем повернулся к хозяину дома. — Господин барон. Когда нашли первого погибшего?
Барон Эдмунд, только что поднёсший ко рту кусок пирога, медленно опустил вилку.
— Первого… Гюнтера. Мельника. — Он достал платок и промокнул лоб. — Это было в марте. Дней через пять после письма, может, через шесть. В полнолуние.
Над столом повисла тишина. Слуга с кувшином замер у буфета. Где-то за стрельчатыми окнами каркнула ворона.
Изольда слегка нахмурилась. Совсем чуть-чуть, так, чтобы на гладком лбу не появилось морщин.
— Простите, брат Альтаир, но я не совсем понимаю, какое отношение письмо его светлости имеет к этому несчастью.
— Возможно, никакого, — ответил Альтаир ровно. — Мой учитель говорил, что сначала нужно собрать всё, а уже потом решать, что важно.
Ответ её удовлетворил. Она снова улыбнулась и коснулась ожерелья.
— Мудрый человек.
— Очень. — Альтаир чуть склонил голову. — Его светлость прислал с письмом что-нибудь ещё?
Баронесса моргнула. Впервые за весь обед её голос потерял гладкость.
— Ещё?.. Ну… да. Он прислал своего человека. — Она неуверенно повела рукой в сторону кресла мужа. — Ремигия. Наш прежний управляющий, старый Ортвин, слёг той зимой, и его светлость любезно предложил замену. Ремигий приехал вместе с письмом. Он и привёз его. И подарок.
— Что за подарок?
— Шкуру. — Изольда снова оживилась, словно нашла твёрдую почву. — Волчью шкуру. Его светлость сам сразил этого волка на охоте. Огромный зверь, чёрный, как смола. Я таких никогда не видела. Ремигий сам выбрал для неё место, он сказал, что так пожелал герцог…
Алария смотрела не на неё.
Она смотрела на управляющего.
Ремигий по-прежнему стоял за креслом барона. По-прежнему прямой, опрятный до последней пуговицы. Улыбка всё ещё держалась на его лице, но теперь она казалась приклеенной, как маска, которую забыли снять после праздника.
Глаза его двигались. Быстро, коротко: на инквизитора, на баронессу, на барона, снова на инквизитора. Будто он пересчитывал выходы из комнаты.
Грудь под тёмно-синим камзолом поднималась чаще, чем следовало. Кончики ноздрей побелели.
А правая рука, только что лежавшая на спинке кресла, соскользнула вниз. Пальцы легли на рукоять кинжала у пояса. Сжались. Разжались. Снова легли.
Алария осторожно потянулась к нему чутьём, и на этот раз гладь колодца была покрыта рябью. Под ней что-то ворочалось. Тёмное, тяжёлое, голодное. Не страх. Не только страх.
Она убрала чутьё прежде, чем это тёмное успело её заметить.
Барон смотрел в тарелку. Баронесса смотрела на инквизитора и продолжала говорить о густоте меха. Слуги смотрели в пол, как и положено слугам.
Никто ничего не видел.
Кроме Альтаира.
Его взгляд скользнул к управляющему на одно короткое мгновение. Так быстро, что, не следи Алария за ним, она бы ничего не заметила. Потом вернулся к баронессе. Лицо инквизитора не изменилось ни на волос.
— Благодарю вас, баронесса, — сказал он мягче, чем говорил до этого. — Вы очень помогли.
Изольда расцвела.
А Альтаир неторопливо поднялся из-за стола и сложил перед собой ладони.
— Прежде чем мы продолжим трапезу, — произнёс он, — помолимся за души тех, кого забрал зверь. Одиннадцать имён. Пусть Господь примет их.
Скрипнули отодвинутые стулья. Барон поспешно встал, едва не опрокинув кубок. Баронесса поднялась плавно, с выражением благочестивой скорби, которое у неё, видимо, было готово для таких случаев. Слуги у буфета опустили кувшины и блюда и сложили руки.
Таков был закон, старый, как сама Церковь. Если служитель высокого ранга начинает молитву, все, кто находится под одной с ним крышей, обязаны встать и повторять за ним. Барон, баронесса, кухарка, конюх. Никто не смел остаться сидеть.
И никто не смел держать руку на оружии.
Алария увидела, как пальцы Ремигия разжались. Медленно, будто через силу. Ладонь оторвалась от рукояти кинжала и легла на другую ладонь перед грудью. Управляющий склонил голову, как все.
Только тогда Алария поняла.
Молитва была нужна не мёртвым. Мёртвым Альтаир уже помолился, дважды, в холодной усыпальнице, над каждым телом. Эта молитва была нужна живым. Чтобы занять руки. Чтобы опустить глаза. Чтобы заставить человека с кинжалом сложить ладони и стоять смирно.
Она поднялась последней и тоже сложила руки.
— Господи, Владыка живых и мёртвых, — начал Альтаир негромко.
— Господи, Владыка живых и мёртвых, — нестройным хором повторил зал.
— Прими души рабов Твоих, убиенных во тьме.
— Прими души рабов Твоих, убиенных во тьме…
Алария произносила слова вместе со всеми, тихо и чётко. Над сложенными ладонями она подняла глаза.
Альтаир смотрел на неё.
Через весь стол, поверх серебра и зелёного стекла. Прямо, как вчера во дворе церкви. Губы его продолжали ровно выговаривать слова молитвы.
И стена в его разуме, гладкая, холодная, без единой щели, вдруг дрогнула.
Не рухнула. Открылась. Будто в полированном камне появилась дверь, и кто-то с той стороны распахнул её, приглашая войти.
Алария шагнула туда раньше, чем успела подумать, стоит ли.
Внутри было тихо. Не пусто, а тихо, как в часовне ночью. Холодное, предельно сосредоточенное внимание, натянутое, как тетива. А где-то глубоко, за этой тишиной, на самом краю, едва уловимый запах горелого дерева.
И голос. Его голос, но не тот, что звучал сейчас в зале. Ближе. Внутри.
«Усыпи».
Одно слово. Но вместе с ним пришло всё остальное, сразу, как приходит понимание во сне. Не управляющего одного. Всех. Барона, баронессу, слуг. Никто не должен видеть, что будет дальше. Никто не должен пострадать, если тот, кто стоит за креслом, перестанет притворяться человеком.
Дверь закрылась. Мягко, без стука.
— …и даруй им покой вечный, — произнёс Альтаир.
— …и даруй им покой вечный.
— Аминь.
— Аминь.
Наступила тишина. Та короткая, неловкая тишина, когда все уже готовы сесть, но никто не решается сделать это первым.
Алария не стала садиться.
Она чуть приподняла подбородок, опустила сложенные руки и запела.
Тихо. Так тихо, что первые звуки можно было принять за продолжение молитвы. Голос у неё был низкий, бархатный, чуть хрипловатый после долгого молчания. Песня была старой, древнее Ковена, древнее Церкви, древнее самого Инконта. Её пели матери над колыбелями в те времена, когда ведьм ещё не жгли на кострах, а звали к роженицам и больным.
*Спи, мой свет, за рекой туман,*
*Спят в лесу и сова, и лань,*
*Ветер стих у тёмных окон,*
*Спи, и пусть будет крепок сон…*
Мелодия поплыла над столом, мягкая и тягучая, как мёд. Она касалась серебра, гобеленов, цветного света на полу. Огоньки свечей качнулись и замерли.
Барон, так и не севший, медленно моргнул.
Ремигий поднял голову.
Песня текла над залом, и люди засыпали.
Первым сдался слуга у буфета. Он прислонился плечом к резной дверце, будто решил перевести дух, и медленно сполз на пол, так и не выпустив из рук кувшина. Вино плеснуло на каменные плиты тёмным пятном.
Барон Эдмунд зевнул, смущённо прикрыв рот ладонью. Опустился обратно в кресло и уронил голову на грудь. Его губы ещё шевелились, повторяя что-то похожее на «аминь».
Баронесса держалась дольше. Она стояла, сложив руки, с тем же выражением благочестивой скорби, и, кажется, приняла песню за продолжение службы. Ресницы её дрогнули раз, другой. Потом колени мягко подогнулись, и Изольда Инконтская опустилась на ковёр возле стола, грациозно, словно и во сне помнила, что на неё смотрят. Жемчужная сетка соскользнула с золотых волос.
Девушка с блюдом сыра села у стены и закрыла глаза. Старый лакей у дверей пробормотал: «Устал я что-то, Господи», — и лёг прямо у порога, подложив руку под щёку.
Алария пела, пока последний из них не затих.
Последняя нота растаяла под расписным потолком. В зале стало очень тихо. Слышалось только ровное сонное дыхание десятка людей и потрескивание свечей.
Не спали трое.
Ведьма. Инквизитор.
И управляющий.
Ремигий стоял за пустым креслом, склонившись над спящим бароном. Он огляделся медленно, будто впервые видел этот зал: лежащих на полу слуг, разлитое вино, баронессу на ковре. Потом поднял глаза на гостей.
На его лице больше не было улыбки. Без неё оно оказалось совсем другим: усталым, серым, растерянным.
— Я не хотел, — сказал он.
Голос у него дрогнул. Чуть-чуть. Так, что Алария почти поверила.
Краем глаза она заметила, как Альтаир сделал шаг назад. Потом ещё один. Медленно, плавно, не сводя глаз с управляющего. Так отступают от медведя на лесной тропе: не поворачиваясь спиной, не делая резких движений.
И тут Алария вспомнила то, о чём должна была подумать раньше.
Меч.
Он остался внизу, у седла серого жеребца. С оружием к столу не садятся, тем более к баронскому. На поясе инквизитора висел только кинжал в простых чёрных ножнах. Серебряный клинок длиной в ладонь, который носит каждый брат Ордена, начиная с третьего круга. Знак принадлежности. Последнее средство.
Против того, что прячется под камзолом управляющего, это было не оружие. Это была надежда.
Альтаир остановился. Опустил руки вдоль тела, открыв ладони.
— Я прошу тебя, — сказал он негромко, — рассказать всё, что ты хотел бы рассказать сам.
Алария вздрогнула.
Слова прозвучали не только в воздухе. Они прошли сквозь неё, как гул большого колокола проходит сквозь камень. Под ровным голосом инквизитора звучал второй — глубокий, низкий, огромный, как сама земля. Будто вместе с Альтаиром эти слова произносил кто-то, рядом с кем зал, замок и весь Инконт были не больше песчинки.
Свечи на столе разом выпрямились. Пламя стало белым.
Алария знала об этом лишь понаслышке. Сёстры в Ковене говорили шёпотом, как о том, во что не до конца верили. Будто старшие братья Ордена, начиная с седьмого круга, могут просить силы у самого Господа, если речь идёт о спасении души. Будто тогда их голос нельзя не услышать. Ни живому, ни мёртвому, ни тому, кто застрял между.
С седьмого круга.
Альтаир носил на груди пять насечек.
Ремигий смотрел на инквизитора широко раскрытыми глазами. Губы его затряслись. А затем он рухнул на колени — так резко, что стукнули о камень коленные чашечки.
— Сударь… — Он заломил руки. — Брат Альтаир, я не хотел! Это не моя воля, не моё желание! Я лишь орудие, клянусь вам. Не я себя направлял. Не я…
Он согнулся, коснувшись лбом пола. Плечи его затряслись от рыданий.
Сомнений больше не осталось. Алария знала: перед ними тот, кто полгода выходил на улицы Инконта в полнолуние. Тот, кто подошёл к Бертольду так, что сторож не успел испугаться. Тот, кого Йонас узнал в последний миг у ручья — знакомое лицо управляющего из замка.
И всё же сейчас он плакал. Раскаявшийся, сломленный человек на коленях перед служителем Церкви. Что бы ни сделало его зверем, это сделал не он. Он сам так сказал. Голос, которому нельзя солгать, вытянул из него правду.
Алария шагнула вперёд.
Рука Альтаира поднялась прежде, чем она успела сделать второй шаг. Он не обернулся. Просто выставил ладонь в её сторону, преграждая путь.
Она остановилась, не понимая. Какую опасность может представлять человек, который…
И тогда услышала.
Рыдания Ремигия изменились. Неуловимо, как меняется звук ручья, когда в нём начинает подниматься вода. Всхлипы стали длиннее. Ниже. В них появилась хрипотца, а затем — короткие рваные выдохи, которые уже нельзя было принять за плач.
Он смеялся.
Тихо, захлёбываясь, безумно. Плечи его тряслись всё сильнее, а смех тянулся, переходил в долгую, тоскливую ноту, от которой у Аларии по спине прошёл холод.
Вой.
Ремигий поднял голову.
Глаза его больше не были человеческими. Жёлтые, яркие, как два огня в ночном лесу, с узкими чёрными зрачками. Они смотрели на инквизитора без страха и без раскаяния. С голодом.
— Не я себя направлял, — повторил он, и голос его ломался, проваливался в рычание. — Но мне понравилось, брат Альтаир. Мне понравилось.
Он больше не стоял на коленях. Ладони упёрлись в пол, спина выгнулась дугой. Ткань синего камзола натянулась и с треском лопнула по шву между лопатками. Под ней перекатывались мышцы, которых не могло быть у сухощавого управляющего. Плечи раздались вширь. Шея вытянулась. Лицо поползло вперёд, челюсти удлинились, и губы уже не могли сомкнуться над зубами, которые росли и росли, пока не стали клыками длиной в палец.
Сквозь кожу на руках проступила шерсть — чёрная, как смола.
Пальцы скрючились. Ногти потемнели, загнулись и с противным скрежетом вонзились в каменный пол, оставив на нём три глубокие борозды. Ровные, параллельные.
Такие же, как на горле ночного сторожа.
Алария бросила короткий взгляд на окно. Сквозь цветное стекло лился дневной свет. Солнце ещё не перевалило за полдень. До полнолуния оставалось две ночи.
Так не бывает. Оборотень не может обратиться днём, по своей воле, без луны.
Если только что-то не даёт ему сил.
Зверь припал к полу. Задние лапы подобрались. Шерсть на загривке встала дыбом. Он смотрел на Альтаира, и из его горла рвался низкий, клокочущий рык.
Альтаир вытянул кинжал из ножен. Короткая серебряная полоска блеснула в свете свечей.
Алария видела, как он встал: ноги чуть согнуты, вес перенесён вперёд, клинок у бедра остриём вверх. Правильная стойка. Выученная. Отточенная годами.
И бесполезная. Всё равно что выйти с вилами против рыцаря в полном доспехе.
Алария вскинула руки.
Слова сорвались с губ сами, короткие и резкие, как треск ломающегося льда на реке. Воздух вокруг волка разом остыл. На чёрной шерсти выступил иней. По полу от его лап побежали белые трещины, поднимаясь кристаллами вверх, обхватывая лапы, бока, грудь…
Зверь почувствовал холод.
И прыгнул.
Время для Аларии будто загустело.
Она видела всё. Как распрямились мощные задние лапы. Как лёд, не успев сомкнуться, разлетелся сверкающими осколками. Как чёрное тело взвилось в воздух над опрокинутым кубком и тело спящего лакея.
Она видела Альтаира. Он не отступил. Правая рука выбросила кинжал навстречу оскаленной пасти, а пальцы левой сложились в знак, и на них вспыхнул слабый белый свет.
Видела, как волк извернулся в воздухе, легко, почти лениво уходя от серебряного лезвия. Как челюсти разошлись, нацеливаясь на открытое горло инквизитора.
Один удар. Быстро. Чисто.
Как Бертольд. Как Йонас.
Свет на пальцах Альтаира не успевал разгореться.
Алария не думала. Думать было некогда. Она выбросила вперёд обе руки и выкрикнула слово, которое учат ведьмы в первую очередь и применяют в последнюю. Слово, которое не выбирает цели.
Зал содрогнулся от грохота.
Воздух между инквизитором и зверем вспух невидимым пузырём и лопнул. Ударная волна разметала серебряные тарелки, сорвала со стены гобелен с коронованной дамой, выбила два цветных стекла из стрельчатого окна.
Волк отлетел вправо, как тряпичная кукла.
Альтаира отбросило влево.
Оба врезались в стены по разные стороны зала. Звук удара человеческого тела о камень Алария будет помнить ещё долго — глухой, тяжёлый, неправильный.
Альтаир сполз на пол и замер. Кинжал выскользнул из разжавшихся пальцев и со звоном откатился под стол. Инквизитор попытался подняться, опёрся на локоть. Рука подломилась. По виску, из-под коротких русых волос, медленно потекла тонкая красная струйка.
Он был жив. Она чувствовала это. Но встать сейчас не мог.
А в другом конце зала, среди осколков цветного стекла, шевельнулось чёрное.
Зверь поднялся легко, будто удара и не было. Встряхнулся, сбрасывая с шерсти остатки инея и стеклянную пыль. Повёл головой в сторону лежащего инквизитора. Помедлил.
А потом медленно повернулся к ведьме.
Жёлтые глаза остановились на Аларии.
Жёлтые глаза смотрели на неё, и Алария впервые за много лет почувствовала страх.
Не тот холодный, рассудочный страх, с которым она входила в заброшенные склепы или спускалась к колодцам, где жили утопленницы. Другой. Древний, звериный, идущий откуда-то из-под рёбер. Страх добычи.
Ведьмы сильны. Они умеют лечить и проклинать, говорить с землёй и звать бурю, заглядывать в чужую память. Но они не бойцы. Не рыцари, не дуэлянты, не инквизиторы с годами выученными стойками. Ведьме нужно время: на слово, на жест, на то, чтобы сила собралась в ладонях. А у того, что стояло перед ней, времени было больше, чем у неё.
Она уже видела, насколько больше. Её лёд разлетелся раньше, чем успел сомкнуться.
Зверь это понимал.
Он стоял среди осколков цветного стекла, огромный, чёрный, с шерстью, в которой ещё поблёскивал иней, и не торопился. Повёл мордой в сторону Альтаира, лежавшего у стены. Фыркнул. Затем снова посмотрел на неё.
Губы растянулись, обнажая клыки. Не оскал. Улыбка.
— Мне приказывали убивать быстро, — проговорил он. Слова выходили из волчьей пасти тяжело, искажённо, но разборчиво. Голос Ремигия, мягкий и учтивый, проступал сквозь рычание, и от этого становилось только страшнее. — Один удар. Чисто. Без следов. Его светлость не любит грязи.
Он сделал шаг. Когти скрежетнули по камню.
— Полгода я слушался. Полгода, госпожа ведьма. Вы представить не можете, как это тяжело — держать во рту тёплое горло и отпускать.
Ещё шаг. Он обходил стол, не сводя с неё глаз. Медленно, наслаждаясь каждым мгновением.
— Но его светлость далеко. А вы здесь. И инквизитор ваш больше не встанет.
Жёлтый взгляд скользнул по ней сверху вниз. По лицу, по шее, по светлому платью. Неторопливо. Оценивающе. Алария видела такой взгляд прежде — у людей. У герцога Вальдемара на том приёме. Только сейчас в нём не было даже притворства.
— Его светлость хотел вас себе, — прорычал волк, и язык скользнул по клыкам. — Он будет недоволен. Но я скажу ему, что вы были очень… сладкой.
Третий шаг.
Алария отступила, упёрлась спиной в стену. Пальцы её дрожали. Она пыталась собрать в них силу, хоть что-нибудь, хоть огонь, хоть ещё один толчок, но сила ускользала, рассыпалась, как песок. Отталкивающее заклинание выпило её почти до дна.
Зверь припал к полу. Задние лапы подобрались для прыжка.
И зал залило белым светом.
Он ударил снизу, от самого пола, ослепительный, как полуденное солнце, отражённое в снегу. Алария вскинула руку, закрывая глаза. Сквозь пальцы она увидела, как из камня вокруг волка вырвались сияющие прутья. Тонкие, прямые, похожие на лучи, пробившиеся сквозь щели ставен. Они сомкнулись на его передних лапах, на задних, на шее, и потянули вниз — к полу, к земле, прижимая огромное тело, как прижимают к столу бьющуюся рыбу.
Волк взвыл. Рванулся. Прутья выгнулись, загудели, но выдержали.
Алария знала этот свет. Видела его на руках Альтаира у двери усыпальницы, видела бледную вспышку на его пальцах за мгновение до прыжка. Священная сила. Магия Ордена.
Она перевела взгляд на стену.
Альтаир полулежал у неё, опираясь на одну руку. Вторая была вытянута вперёд, и пальцы её всё ещё были сложены в тот самый знак, что он начал чертить, когда зверь бросился на него. Он не бросил заклинание. Даже отлетев к стене, даже ударившись так, что она слышала этот звук, он удержал его и довёл до конца.
Кровь с виска стекала по щеке на воротник. Лицо было белым, почти серым. Пальцы вытянутой руки мелко дрожали.
Он поднял на неё глаза.
— Шкура, — выдохнул он. Голос был едва слышен, но она поняла. — В покоях.
Ещё бы. Ремигий сам выбирал для неё место. Так пожелал герцог.
Алария не позволила себе думать дольше одного удара сердца.
Она бросилась к дверям.
-
Коридоры замка были пусты и тихи. Песня добралась и сюда, сквозь стены и двери: у лестницы, привалившись к перилам, дремал стражник с алебардой на коленях. Ещё один спал на ступенях, сжимая в руке недоеденное яблоко. Алария перепрыгнула через его ноги, подхватив подол.
За спиной, из обеденного зала, нёсся вой. Яростный, захлёбывающийся, полный бешенства. Под ним — гул, низкий и натужный, как звук струны, натянутой до предела.
Прутья держали. Пока держали.
Сколько у неё? Минута? Меньше?
Новое крыло. Оно должно быть здесь — там, где роскошь. Алария бежала мимо простых дубовых дверей, мимо гостевых комнат, мимо кладовых. Мимо узкой двери, за которой пахло ладаном. Дальше, туда, где на стенах висели новые гобелены, а под ногами появился ковёр.
Грохот за спиной ударил так, что под ногами дрогнул пол.
Звук рвущегося света — Алария не знала, что он бывает, но теперь узнала. Короткий, звонкий, как лопнувшее стекло. И сразу за ним — когти. Скрежет когтей по камню, быстрый и частый.
Он свободен.
Впереди, в конце коридора, она увидела её. Высокую двустворчатую дверь, украшенную резьбой: виноградные лозы, птицы, баронский герб. Самую красивую дверь в замке. Самую ухоженную. Бронзовые ручки начищены до блеска.
Алария рванула створку на себя и влетела внутрь.
И сразу увидела.
Шкура висела на стене напротив широкой кровати под балдахином. Растянутая во всю ширину, от пола почти до потолка. Чёрная, как смола, с густым блестящим мехом, который казался почти живым. Голова волка с оскаленной пастью и пустыми глазницами, в которые кто-то вставил два куска жёлтого янтаря.
Слишком большая. Ни один волк, даже вожак самой сильной стаи в самых глухих лесах, не вырастает таким.
Аларии не нужно было тянуться к ней чутьём. Тёмная сила и так сочилась из меха, как вода из мокрой губки. Тяжёлая, густая, маслянистая. Она стекала по стене, растекалась по полу, просачивалась сквозь камень вниз, в основание замка — и дальше, наружу, кольцами по склону холма.
Защита. Та самая, что она почувствовала на подъезде. Не реликвия святого, не древний камень. Вот откуда у барона маленького городка сила, достойная герцога.
Герцог её и прислал.
Рык в коридоре раздался совсем близко.
Алария сложила ладони перед собой.
Заклинание огня ведьмы учат одним из первых, едва девочка научится держать силу в руках и не ронять её. Простое, будничное, почти скучное. Им растапливают печи в сырую погоду. Разжигают костры в поле, чтобы сварить похлёбку. Сжигают трупы павшего скота, чтобы не разнести мор. В нём нет ничего боевого. Ничего грозного. Никто не воспевает его в сказаниях.
Алария вложила в него всё.
Всё, что оставалось на дне после отталкивающего удара. Всё, что ещё теплилось в ней. И ещё немного сверху — из страха, из злости, из тяжёлого удара о камень, который она будет помнить ещё долго.
Пламя вырвалось из её рук ревущим столбом.
Оно ударило в шкуру и поглотило её целиком — от оскаленной морды до кончика хвоста. Мех вспыхнул так, будто его пропитали маслом. Янтарные глаза лопнули. Тёмная сила зашипела, забилась, заметалась в огне, как живая, и Алария почувствовала её крик — не звуком, а дрожью под кожей.
Рык в коридоре оборвался.
Вместо него раздался вой.
Не охотничий, не яростный. Болезненный. Протяжный, рвущий воздух, отчаянный — так воет зверь, попавший лапой в капкан. Так воет тот, кого жгут живьём.
Комнату заполнил едкий, тошнотворный запах палёной шерсти. Алария зажала нос рукавом и, пошатываясь, шагнула к двери. Ноги не держали. Перед глазами плыли тёмные пятна.
Она выглянула в коридор.
Он был там. В двух шагах от порога.
Ремигий бился на ковре, выгибаясь и скребя пол. Его шерсть горела — без огня, без пламени, просто тлела и осыпалась пеплом, будто пожар бушевал внутри. Когти втягивались обратно, ломаясь и кровоточа. Морда укорачивалась, клыки крошились. Сквозь чёрный мех проступала человеческая кожа, бледная, покрытая волдырями. Изорванный синий камзол болтался на худых плечах.
Он выл. Сначала волчьим голосом, потом всё более человеческим. И в этом вое было столько боли, что Алария, сама того не желая, отвела взгляд.
Он выл так, словно жгли его самого, а не шкуру на стене.
Возможно, так и было.
Вой стих не сразу. Он слабел, превращаясь в хрип, затем в стон, затем в тихое, прерывистое дыхание. Человек на ковре свернулся, подтянув колени к груди. Глаза его — снова карие, снова человеческие — смотрели в потолок.
Губы шевельнулись. Алария не расслышала, что он сказал. Может быть, «я не хотел». Может быть, что-то другое.
Потом дыхание оборвалось.
Ремигий, управляющий замка Инконт, человек герцога Вальдемара Симбирского, был мёртв.
Алария сползла по дверному косяку на пол и долго сидела так, глядя на него, пока за спиной догорала шкура.
-
К вечеру замок проснулся.
Сначала очнулись слуги — с тяжёлой головой, с затёкшими руками, недоумевая, как могли уснуть посреди господского обеда. Затем стражники. Затем барон, который долго не мог понять, почему на полу обеденного зала разбитое стекло, а гобелен с дамой в короне лежит в луже вина. Последней проснулась баронесса. Она увидела тело в коридоре у своих покоев, увидела обугленную стену, на которой ещё недавно висел подарок герцога, — и не закричала.
Она просто очень долго молчала.
Альтаира перенесли в гостевую комнату на втором этаже. Небольшую, с узким окном на реку и жарко растопленным камином. Алария сама руководила слугами, когда те несли его по лестнице. Сама велела положить его осторожно, не тревожить голову, принести чистую воду, полотно и всё, что найдётся на кухне из сушёных трав.
Он пришёл в себя лишь однажды.
Открыл глаза, мутные, с расширенными зрачками. Долго смотрел в потолок, будто пытался понять, где он. Затем повернул голову, увидел у двери барона, бледного и потерянного, и заговорил. Тихо, медленно, но так твёрдо, что барон вытянулся, как стражник перед капитаном.
— Тело — в осиновый гроб. Забить гвоздями. Не открывать.
— Да, брат Альтаир.
— Отправить гонца в обитель Святого Мартина. Пусть пришлют брата седьмого круга. Сжечь останки по чину.
— Сегодня же, брат Альтаир.
— Никому из горожан. Пока.
Барон закивал, кланяясь, и выскользнул за дверь, едва не налетев на косяк.
Алария смотрела на инквизитора.
Она видела, что он сделал внизу, в зале. Видела белое пламя свечей и слышала голос, который звучал вместе с его голосом. Видела сияющие прутья, сомкнувшиеся на звере. Человек, способный на такое, мог бы сам прочесть отходную над нечистью и обратить её в пепел. Ему не нужен был седьмой круг. Он почти был им.
Но он попросил другого.
Значит, сил не осталось даже на это. Значит, всё было гораздо хуже, чем казалось.
Альтаир медленно перевёл взгляд на неё. Веки его тяжелели. Он уже проваливался обратно в сон, но губы шевельнулись ещё раз.
— Не вини себя.
И глаза закрылись.
Алария долго сидела неподвижно, сжав руки на коленях.
Не вини себя.
Он знал. Конечно, знал. Он лучше неё понимал, что её заклинание бросило его на камень. Что его рёбра, его голова, кровь на виске, его серое лицо — это её рук дело. Её голос. Её сила.
И всё равно сказал это.
Она могла бы ответить, что не было выбора. Что и правда не было. Она не умеет останавливать время, как Верховная Мелисандра, которая одним словом замораживает всё вокруг себя, оставляя врагов застывшими, как мухи в янтаре. Не умеет обращать живое в камень, как наставница Горгона, — та, что однажды на её глазах превратила в серую статую целую стаю гулей прежде, чем те успели закричать. Аларию учили другому. Говорить с животными. Лечить. Петь колыбельные, от которых засыпают люди.
Она сделала всё, что могла. Иначе челюсти сомкнулись бы на его горле. Один удар. Быстро. Чисто.
Она повторяла это себе снова и снова.
Почти верила.
-
Барон и баронесса не показывались весь вечер.
Алария слышала их — приглушённые голоса за стеной, торопливые шаги в коридоре, хлопанье дверей. Иногда голос барона срывался почти на крик, и тогда его обрывал короткий, холодный ответ жены.
Ей не нужно было подслушивать, чтобы понять, о чём они говорят.
Нечисть, полгода терзавшая их землю, жила у них под крышей. Ела за их столом. Вела их счета, держала ключи от их кладовых, кланялась гостям у их дверей. Одиннадцать человек — мельник, сторож, подмастерье, две сестры, державшиеся за руки, — погибли от рук того, кому барон каждое утро говорил «доброе утро».
Барон думал о них. Алария знала это. Об их вдовах и сиротах. О том, как выйдет к людям на площадь. Как посмотрит в глаза мельничихе, которая не пустила ведьму на порог.
Баронесса думала о другом.
Зверь пришёл не из соседнего леса. Не из проклятой деревни, не из старого кургана. Его привёз человек герцога. С письмом герцога. Вместе с подарком герцога, на котором держалась защита их замка. А герцог Вальдемар Симбирский — их сюзерен. Тот, кто пишет им каждую неделю своей рукой.
Тот, кто особенно просил сообщить о прибытии ведьмы.
Если правда выйдет за стены замка — а она выйдет, потому что гонец уже скачет в обитель Святого Мартина, — это будет не просто скандал. Это будет буря. Орден, Ковен, корона, герцог. А их маленькое баронство, о котором ещё весной никто не слышал, окажется прямо посреди неё.
Изольда хотела, чтобы о Инконте узнали. Теперь узнают.
Алария понимала и это. Понимала, что завтра или через неделю к ней придут. Барон, баронесса, посланник герцога, посланник Ковена. Мелисандра со своими бумагами. Будут просить. Будут намекать. Будут поправлять: «Возможно, госпожа ведьма ошиблась, и управляющий был простым одержимым». «Возможно, шкуру купили на ярмарке». «Возможно, не стоит упоминать его светлость в отчёте». Её показания будут переписывать, сглаживать, перекраивать, пока от правды не останется удобный для всех клочок.
Она знала, как это делается. Видела в зале Верховного круга.
Но это будет потом.
Сейчас на столе у камина стоял медный котелок, и в нём медленно закипала вода. Алария бросила в неё щепоть сушёного тысячелистника, затем горсть ромашки, затем растёртый корень окопника — он хорошо сращивает кости. Помешала деревянной ложкой. Наклонилась, вдохнула пар и добавила ещё немного, совсем чуть-чуть, мелиссы. Для сна.
Шепнула над котелком несколько слов. Вода потемнела, стала густой и пахнущей летним лугом.
За спиной тихо, неровно дышал Альтаир.
Алария обернулась и посмотрела на него. На бледное лицо, на тёмные от крови волосы у виска, на руку, лежащую поверх одеяла. Пальцы её были сбиты. Старые шрамы на костяшках, светлые и тонкие. Она не замечала их раньше.
Она сняла котелок с огня, налила отвар в глиняную кружку и подула на него.
За окном над рекой поднималась луна. Почти полная. Холодная и равнодушная.
Ей было всё равно, что зверь, которого она ждала, уже мёртв.
Инконт оживал медленно, как оживает человек после долгой лихорадки.
В первый день после смерти управляющего ставни на улицах по-прежнему закрывались до заката. Во второй кто-то из лавочников рискнул не убирать товар с прилавка до самых сумерек. На третий у колодца на площади снова собрались женщины с вёдрами. Они говорили вполголоса, оглядываясь на замок за рекой.
Говорили все, хотя никто ничего толком не знал.
Слуги из замка молчали. Тех, кто пытался болтать, на следующее утро отсылали в дальние деревни, а одного конюха, по слухам, барон лично отходил плетью. Ворота держали закрытыми. Гонцы приезжали и уезжали, не останавливаясь в городе.
Поэтому Инконт сочинял сам.
На рынке рассказывали, что волк был ростом с быка и выломал ворота замка. У церкви шептались, что инквизитор сразил его одной молитвой, а ведьма запела, и зверь упал замертво. В «Хромом гусе» широкоплечий мужик с бородой, тот самый, что хмыкнул в первый вечер, клялся, будто сам видел, как над замком в ту ночь горело белое пламя до небес.
Правды не знал никто. Но одно повторялось во всех рассказах: волк мёртв. Его убили инквизитор и ведьма.
Этого оказалось достаточно.
Когда Алария на второй день спустилась в общий зал «Хромого гуся», разговоры смолкли так же, как в вечер её приезда. Но теперь никто не отставил кружку и не сплюнул в сторону. Марта, хозяйка, вышла из-за стойки, вытерла руки о передник и молча поставила перед ней миску горячей похлёбки с куском мяса, которого Алария не заказывала.
— Денег не надо, госпожа, — сказала она, глядя в пол. — Бертольд был моим деверем.
На следующее утро у порога её комнаты лежал пучок свежей мяты, перевязанный красной ниткой. Ещё через день девочка-служанка, которая прежде отскакивала от неё, как от огня, спросила, правда ли, что ведьмы умеют говорить с котами.
Алария сказала, что правда.
Рыжий пёс с порванным ухом теперь спал у дверей таверны. Марта ворчала, но выносила ему кости.
-
На второй вечер прилетел ворон.
Он опустился на подоконник её комнаты, огромный, иссиня-чёрный, с седым пером на груди. Постучал клювом в стекло. Алария знала эту птицу. Её знала каждая ведьма Ковена.
Она открыла окно. Ворон шагнул внутрь, отряхнулся и посмотрел на неё. Глаза его, обычно чёрные, затянуло серебристой дымкой.
— Сестра Алария.
Голос шёл из клюва, но принадлежал не птице. Холодный, ровный, привычный к тому, чтобы его слушали.
— Верховная, — Алария склонила голову ровно настолько, насколько требовалось.
— Ты справилась.
В этих двух словах не было ни похвалы, ни удивления. Только сухая констатация. Будто Мелисандра отмечала строчку в счётной книге.
— Мне известно, что произошло в замке, — продолжал ворон. — Известно о шкуре. Об управляющем. О том, чей он человек.
— Тогда вам известно больше, чем Инконту.
— И так должно оставаться. — Серебристые глаза не мигали. — Ты не будешь говорить об этом ни с бароном, ни с горожанами, ни с кем-либо из Ордена. Ни слова о герцоге. Ни слова о шкуре. Ты не будешь ничего писать. Ты меня поняла?
— Почему?
Ворон склонил голову набок.
— Я объясню тебе позже. Не через птицу.
— А если меня спросят?
— Ты устала. Ты плохо помнишь. Ты ведьма Ковена, и твой Ковен говорит за тебя. — Короткая пауза. — Это не просьба, сестра. Однажды ты уже не услышала разницы.
Дымка в глазах ворона рассеялась. Птица снова стала просто птицей. Каркнула, взмахнула крыльями и вылетела в темноту.
Алария долго стояла у открытого окна, пока холод не пробрал её до костей.
Затем закрыла ставни, взяла сумку с травами и пошла в замок.
Ей было всё равно, что задумала Мелисандра. Пусть Верховные плетут свою паутину. Пусть торгуются с герцогами, с Орденом, с самим королём. Пусть переписывают правду как им угодно.
На втором этаже замка, в маленькой комнате с окном на реку, лежал человек, который не приходил в себя третий день.
-
Инквизитор седьмого круга прибыл на четвёртое утро.
Алария услышала его раньше, чем увидела: топот копыт во дворе, лязг доспехов охраны, торопливый голос барона, рассыпающегося в приветствиях. Затем шаги на лестнице — тяжёлые, уверенные, неторопливые.
Дверь открылась без стука.
Он был высок, широкоплеч и сед. Белый плащ с алой каймой, на груди — знак Ордена с семью насечками. Лицо холёное, с тяжёлым подбородком и глазами, которые смотрели на всё так, будто всё вокруг было немного ниже их.
Он не назвал своё имя. Видимо, не посчитал нужным. Его взгляд скользнул по комнате, по ней, по медному котелку на столе у камина, по глиняным кружкам с отваром. Задержался на пучках трав, развешанных у окна. Брови едва заметно приподнялись.
— Ведьмины зелья, — сказал он. Не ей. Барону, стоявшему в дверях. — Что ж. Хуже, полагаю, они не сделали.
Алария промолчала.
Инквизитор подошёл к постели, положил ладонь на лоб Альтаира и закрыл глаза.
Он начал молиться.
Слова звучали обычно: о здравии, о милости Господней, об исцелении рабов Божьих. Но Алария чувствовала то, что стояло за ними. Сила поднималась от его ладони тёплой волной, проникала в тело Альтаира, шла по нему, как вода по сухому руслу. Срасталась трещина в рёбрах. Уходил отёк под черепом, давивший на разум. Затягивалось что-то внутри, глубоко, о чём Алария догадывалась, но не могла дотянуться своими отварами.
Это была не просто молитва. Это было исцеление, сильное и точное, какого не сотворила бы ни одна ведьма её ранга.
Алария смотрела и чувствовала, как разжимается что-то у неё в груди. Медленно, по одному пальцу.
Когда инквизитор закончил, лицо Альтаира порозовело. Дыхание стало ровным и глубоким. Не беспамятство. Сон.
— Будет жить, — сказал седьмой круг, вытирая ладонь платком. — Следите за ним. Поите водой. — Он снова посмотрел на котелок. — И, пожалуй, своими травами, если вам так спокойнее.
Он развернулся к барону.
— Тело.
— В подвале, в осиновом гробу, как велел брат Альтаир. — Барон согнулся в поклоне. — Прошу, следуйте за мной.
— А затем мы с вами поговорим, Эдмунд. Наедине.
Он назвал барона по имени. Без титула. Как равного. Семь насечек на груди давали ему это право, и он им пользовался, не задумываясь.
Барон побледнел, но кивнул.
Дверь за ними закрылась. Алария осталась одна.
Она подошла к постели, посмотрела на спящего Альтаира и, сама не понимая зачем, поправила край одеяла у его плеча. Чтобы было ровно.
-
Он проснулся на следующий день, к вечеру.
Сначала пришло ощущение тепла. Потом — тяжести одеяла. Потом запах: дым камина, сушёные травы, ромашка и что-то горьковатое. Ни ладана. Ни сырого камня.
Альтаир открыл глаза.
Потолок. Незнакомый, с тёмными балками. Узкое окно, за которым догорал закат. Камин, в котором тлели угли.
Он повернул голову.
Алария спала у него в ногах.
Она сидела на краю постели, прислонившись спиной к стене и подобрав под себя одну ногу. На коленях у неё лежала раскрытая книга, и тонкие пальцы всё ещё придерживали страницу. Голова склонилась к плечу. Тёмные волосы рассыпались, закрыв половину лица. Сурьма на веках немного размазалась. Светлое платье было помято — впервые с тех пор, как он её увидел.
Альтаир смотрел на неё и не мог отвести взгляда.
Двадцать лет назад другая ведьма тоже была красива. Он помнил это так отчётливо, что иногда ненавидел собственную память. Помнил её голос. Её пальцы, касавшиеся его руки. Её босые ноги на пороге кладовой.
И её взгляд, устремлённый мимо него, на церковь.
Эта была иной.
Он вспомнил, как она присела на корточки посреди грязной площади, не заботясь о своём светлом плаще, и протянула руку бездомному псу. Как отломила половину своего хлеба. Как молча обошла мельницу, когда вдова не пустила её на порог, и ни словом не упрекнула ту женщину. Как прошла сквозь десятки злобных взглядов, сквозь плевки и знамения, и ни разу — ни разу — не ответила проклятием.
Как пела колыбельную в обеденном зале. Как выкрикнула слово, бросившее его на камень, и спасла ему жизнь.
Как сидит теперь здесь, в его ногах, с книгой, которую так и не дочитала. Сколько дней?
Он не знал, когда его губы дрогнули. Не заметил, как складка у рта смягчилась. Он думал о том, что сказал бы Долус, если бы увидел его сейчас. Что-нибудь короткое. Вроде: «Наконец-то».
Альтаир улыбнулся.
Алария открыла глаза.
Она не вздрогнула. Не выпрямилась. Просто смотрела на него — сначала сонно, мутно, потом всё яснее. Увидела, что он не спит. Увидела, что он смотрит на неё. И увидела улыбку.
Уголки её губ медленно поползли вверх.
— Ну и жуть, — сказала она.
Голос был хриплым со сна. Мягким. В нём не было насмешки.
Улыбка Альтаира исчезла так быстро, будто её и не было. Он кашлянул, отвёл взгляд и уставился в потолок. Шея его над воротом рубахи заметно покраснела.
Алария закрыла книгу и отложила её в сторону.
Они молчали. Минуту, может, больше. В камине щёлкнул уголь. За окном, над рекой, закричала какая-то птица. Где-то в глубине замка хлопнула дверь.
Это было то же удобное молчание, что в харчевне у рынка. Только теперь в нём было что-то ещё. Что-то, чему ни один из них пока не хотел давать имени.
— Как вы узнали? — спросила наконец Алария.
Альтаир перевёл на неё взгляд.
— Про шкуру. Что она в покоях барона.
Он помолчал.
— Я не знал.
Алария нахмурилась.
— Баронесса сказала, что место для шкуры выбирал Ремигий, — продолжил он. — Это могли быть покои, зал, кладовая. Что угодно. Я не знал.
— Тогда почему…
— Потому что это была самая крепкая дверь в замке. Дуб в три пальца, железные петли, засов изнутри. Бароны всегда берегут собственный сон лучше, чем свои стены.
Он говорил ровно, глядя в огонь.
— Если бы шкуры там не оказалось, вы могли бы запереться и запечатать дверь. Вашей силы хватило бы, чтобы удержать её до утра. А до утра — помощь. Перед тем как ехать в замок, я велел отцу Ансельму послать гонца в обитель, если к ночи не вернусь.
Алария смотрела на него.
Он сказал это так просто. Будто речь шла о погоде.
Она представила, как всё было бы. Она за дубовой дверью, с печатью на засове. Волк в коридоре, бьющийся о дерево. Ярость, которой некуда деться. Злость, которую нужно на что-то обрушить.
И человек, лежащий у стены обеденного зала. С разбитой головой. Без меча. Не способный встать.
Зверь вернулся бы к нему. Конечно, вернулся бы. Прежде чем скрыться.
Альтаир знал это. Знал, когда шептал ей «шкура в покоях». Он отправлял её не за артефактом.
Он отправлял её в безопасное место.
Алария не думала. Так же, как не думала тогда, в зале, выкрикивая слово, которое не выбирает целей. Её рука двинулась сама — медленно, неуверенно, через одеяло, — и кончики её пальцев коснулись кончиков его.
Легко. Едва-едва. Как касаются воды, проверяя, не холодна ли.
Альтаир вздрогнул.
Он повернул голову и посмотрел на их руки. Затем на неё. В серо-зелёных глазах было изумление, такое неприкрытое, что Алария на мгновение увидела того мальчишку, которым он был двадцать лет назад.
Он не убрал руку.
Он замер. Весь, целиком. Плечи напряглись, дыхание остановилось. Пальцы под её пальцами застыли, не сжимаясь и не отстраняясь. Словно на его ладонь села птица, и он боялся её спугнуть.
Алария тоже не двигалась.
Камин. Закат за окном. Тишина.
В дверь постучали.
Они разомкнули пальцы одновременно — быстро, будто их застали за чем-то запретным. Алария выпрямилась и поправила волосы. Альтаир снова уставился в потолок.
— Войдите, — сказал он. Голос прозвучал чуть хрипло.
Вошёл барон. За эти дни он, казалось, похудел и постарел на несколько лет. Бархатный камзол висел на нём свободнее. Золотой цепи не было.
— Брат Альтаир, — он поклонился с явным облегчением. — Слава Господу, вы очнулись. Простите, что тревожу. Прибыли гонцы. Двое, почти одновременно. — Он протянул два письма. — Для госпожи Аларии. И для вас.
Алария взяла своё.
Бумага плотная, с серебристым отливом. Печать — лунный серп и ветвь тиса. Ковен.
Альтаиру досталось письмо в тёмно-красном конверте. На печати — крест в круге и девять насечек по краю. Альтаир смотрел на неё дольше, чем требовалось, прежде чем сломать.
Барон поклонился ещё раз и вышел, прикрыв за собой дверь.
Алария развернула письмо.
*«Сестра Алария.*
*Ты исполнила поручение Круга. Твоё присутствие в Инконте более не требуется. Тебе надлежит незамедлительно прибыть в храм Ковена для получения дальнейших указаний. Не задерживайся в дороге. Не вступай в переписку. Не обсуждай произошедшее ни с кем, включая представителей Ордена.*
*Выезжай немедленно по получении.*
*Мелисандра, Верховная Круга».*
Ни слова о шкуре. Ни слова о герцоге. Ни слова о том, что она жива.
«Включая представителей Ордена».
Алария подняла глаза.
Альтаир читал своё письмо. Лицо его было неподвижным, но брови медленно сходились к переносице, а между ними залегла глубокая складка.
*«Брат Альтаир.*
*Орден выражает Вам глубокую признательность за проявленное мужество и усердие при исполнении долга в Инконте. Мне сообщили о Ваших ранениях, и я искренне молюсь о Вашем скорейшем выздоровлении.*
*Ввиду деликатности обстоятельств прошу Вас оставаться в замке Инконт до полного восстановления сил. Не покидайте его пределов и воздержитесь от любых сношений, письменных и устных, касательно произошедшего, до тех пор, пока не получите от меня дальнейших распоряжений.*
*Не беспокойтесь ни о чём. Ваши неудобства не останутся без должного вознаграждения.*
*С братской любовью во Христе,*
*Вереор, девятый круг».*
Альтаир перечитал письмо дважды.
Вереор.
Он знал это имя. Его знал каждый в Ордене, от послушника до восьмого круга. Вереор не изгонял демонов и не сжигал нежить уже много лет. Он ведал другим: переговорами с герцогами, договорами с короной, спорами о землях и податях. Всем, где дело заканчивалось и начиналась политика.
Двадцать лет службы — и девятый круг ни разу не писал ему лично.
А теперь написал. Вежливо, тепло, с братской любовью. И каждое учтивое слово было приказом.
«Не покидайте его пределов».
«Воздержитесь от любых сношений».
«Вознаграждение».
Его не благодарили. Его покупали. И запирали в замке, пока наверху решат, что делать с правдой.
Он медленно опустил письмо на одеяло.
Подняв голову, он встретил взгляд Аларии. Она тоже закончила читать. Лист в её пальцах был смят по краю.
Им не нужно было ничего говорить. Он видел в её глазах то же, что чувствовал сам. Тот же холод. То же понимание. Ковен и Орден, Верховная и девятый круг. Две огромные руки, протянувшиеся из темноты, чтобы растащить их по разным углам доски.
Ей — уезжать. Немедленно.
Ему — оставаться.
Альтаир отвернулся к камину и стал смотреть на огонь.
Алария повернулась к окну. Над рекой гас последний свет. Где-то внизу, во дворе, тихо заржала Тень.
Полдень выдался ясным и холодным. Впервые за много дней небо над Инконтом очистилось до самого края, и солнце лежало на мокрых камнях двора бледным, почти зимним светом.
Карету подали к воротам замка. Небольшую, крепкую, с потёртыми кожаными занавесками и баронским гербом на дверце, который кто-то торопливо, но старательно отполировал. Двое конюхов увязывали на запятках дорожный сундук. Третий в последний раз проверял постромки, то и дело косясь на ведьму и инквизитора, стоявших у ворот.
Тень шла последней. Её вывели осёдланной, но без поклажи, и привязали к задку кареты длинным поводом. Кобыла недовольно встряхнула гривой: идти на привязи, как вьючная лошадь, ей не нравилось. Алария подошла, провела ладонью по её шее и что-то тихо сказала. Тень фыркнула и успокоилась.
Потом ведьма вернулась к воротам и встала рядом с Альтаиром.
Близко. Плечом почти к плечу.
Ещё неделю назад между ними оставалось бы три шага, и каждый следил бы, чтобы их не стало меньше. Теперь это расстояние казалось чем-то из другой жизни. Они стояли молча и смотрели, как конюхи затягивают ремни, и молчание это было лёгким, тёплым, совсем не похожим на то настороженное молчание, с которым они впервые шли к усыпальнице.
Так молчат люди, которые уже сказали друг другу всё важное.
Они провели вместе всю ночь.
-
Едва барон закрыл за собой дверь, Альтаир откинул одеяло и сел на постели. Его повело, и он упёрся ладонью в стену.
— Вам нельзя вставать, — сказала Алария.
— Седьмой круг сказал, что я буду жить.
— Он не сказал, что вам можно ходить.
— Он не сказал, что нельзя.
Альтаир дождался, пока комната перестанет качаться, и посмотрел на неё. Прямо, не отводя глаз. Теперь это давалось ему легко, будто он никогда иначе и не смотрел.
— Вы дождётесь меня? Ненадолго.
Алария не спросила, зачем. Только кивнула.
Он велел приготовить себе ванну и ушёл. Его не было больше часа. За это время Алария успела вымыть котелок, разобрать сушёные травы, дважды перечитать письмо Мелисандры и трижды пожалеть, что не умеет становиться невидимой: слуги то и дело заглядывали в комнату, кланялись и что-то уносили.
Лишь позже она узнала, что всё это время инквизитор пятого круга, едва державшийся на ногах, обходил замок.
На кухне он говорил с поварами. Те, узнав брата Альтаира, бросили котлы и выстроились перед ним, как солдаты перед смотром, а старшая кухарка, огромная женщина с руками, красными от кипятка, пообещала приготовить ужин «как на Пасху, а то и лучше».
У барона он попросил две бутылки вина. Барон, за эти дни научившийся вздрагивать от каждого стука в дверь, отдал четыре. Из погреба, из тех, что берегли для визита герцога.
Альтаир взял две.
А затем, всё тем же ровным голосом, сообщил барону, что госпоже Аларии требуется карета до Арамейского герцогства. Хорошая. С возницей и сменными лошадьми. И что дорогу оплатит баронская казна.
Барон открыл рот. Посмотрел на инквизитора. Закрыл рот.
— Разумеется, брат Альтаир.
Возражать не стал никто. Ни барон, ни баронесса, которая весь вечер не покидала своих покоев, ни инквизитор седьмого круга, который ещё не уехал и вполне мог бы напомнить младшему брату о письме Вереора. Седьмой круг лишь проводил Альтаира долгим взглядом в коридоре и ничего не сказал.
Все в замке понимали, чем обязаны этим двоим. И понимали, что им предложат взамен: деньги, молчание, вежливые письма с печатями. Они понимали и другое, хотя никто не произнёс этого вслух. Единственное, чего ведьма и инквизитор хотели на самом деле, стоило дешевле вина из погреба.
Несколько часов, когда их никто не тронет.
-
Ужин накрыли на крыше восточной башни.
Новый управляющий, молодой рыжеватый парень по имени Конрад, сын старого Ортвина, сам поднял туда стол и два стула. Потом, подумав, спустился и вернулся с двумя креслами-качалками из покоев баронессы. Потом принёс жаровню с углями. Потом пледы. Он делал всё бегом, краснел, кланялся невпопад, и Алария подозревала, что он хорошо помнил, кого они с инквизитором нашли на месте его предшественника.
— Если что-нибудь понадобится, госпожа, брат Альтаир… я внизу. У лестницы. Всю ночь.
— Ложитесь спать, Конрад, — сказал Альтаир.
— Да, брат Альтаир. Я внизу.
Он исчез. Алария почти улыбнулась.
Альтаир разлил вино. Тёмное, густое, пахнущее вишней и дубом. Внизу лежал Инконт: крыши, колокольня, редкие огоньки в окнах. Река блестела под луной. Луна была полной.
Полнолуние, которого они ждали. Тот самый вечер, когда она должна была выйти за стены и встретить зверя.
Зверь был мёртв. А они сидели на крыше в креслах-качалках, укрывшись пледами баронессы, и пили вино, которое берегли для герцога.
— Ваше здоровье, инквизитор, — сказала Алария и подняла кубок.
— Ваше, госпожа ведьма.
Стекло тихо звякнуло.
-
Поначалу говорили осторожно.
О дороге. О вине. О поварах, которые положили в пирог столько перца, что Алария закашлялась, а Альтаир невозмутимо съел свой кусок до конца. О Конраде, который, они оба были уверены, так и сидел у лестницы. О рыжем псе.
— Он спит у дверей «Хромого гуся», — сказала Алария. — Марта делает вид, что прогоняет его.
— А потом выносит кости.
— Вы знаете?
— Я видел её, когда шёл к травнику. Она с ним разговаривала. — Альтаир помолчал. — Называла его Бертольдом.
Алария опустила кубок.
Они долго молчали после этого. Жаровня потрескивала. Где-то за рекой ухнула сова.
А потом Альтаир заговорил.
Он рассказывал медленно, глядя не на неё, а на колокольню внизу. Будто так было легче. О деревне. О кузне отца, о матери, которая всегда приходила на вечерню раньше всех. О каменной кладовой при доме старосты. О пяти днях. О голосе, который говорил ему, что у него хорошие руки.
О ключах.
Он не смягчал ничего и ничего не оправдывал. Говорил о чарах, но не прятался за ними. Говорил о пламени под кровлей, о десяти погибших, о верёвке в руках старосты. О Долусе, который взял его за запястье и показал болезненное свечение под кожей.
— «На тебе чары», — повторил Альтаир слова учителя. — Я ответил ему: «Но ключи взял я». Он не стал спорить. Наверное, поэтому я и пошёл за ним. Все вокруг либо винили меня во всём, либо ни в чём. Только он позволил мне нести то, что было моим.
Алария слушала и не перебивала.
Она видела перед собой мальчишку со сбитыми костяшками, который двадцать лет назад украл связку ключей. И мужчину, который так и не положил её на землю. Нёс до сих пор. Под рубахой, прижимая к животу, чтобы не звякнула.
Теперь она понимала, почему он не смотрел на неё в усыпальнице. Почему держался на другом конце стола, где свет падал хуже. Почему не коснулся её пальцев, принимая бечёвку.
И понимала, чего ему стоило вчера не убрать руку.
— Вы ненавидели меня, — сказала она. Не упрёк. Просто вслух.
Альтаир повернул голову.
— Я ненавидел то, что увидел в окне колокольни, — ответил он. — Вас я тогда ещё не видел.
Алария отвернулась к реке. Ей вдруг стало трудно смотреть на него.
-
Свою историю она рассказала, когда в первой бутылке не осталось вина.
— Бир, — сказала она. — Так называлась моя деревня. Вы не слышали о ней. О ней никто не слышал.
Тридцать дворов на краю болот. Церковь, кузня, мельница на ручье. Отец держал пасеку. Мать пекла хлеб на всю улицу, и по утрам весь Бир пах её караваями.
— Меня любили, — сказала Алария, и голос её прозвучал удивлённо, будто она сама не до конца в это верила. — Все. Соседи угощали мёдом. Старухи звали «солнышком». Отец носил меня на плечах на ярмарку и говорил всем, что я самая красивая девочка от болот до самого моря.
Ведьм в Бире не было никогда. Ни в бабкиных сказках, ни в памяти самых старых жителей. Алария стала первой.
Ей было десять.
У кузнеца жила кошка. Старая, полосатая, совсем слепая. Она днями лежала на тёплом камне у горна и тыкалась носом в стены, когда пыталась найти миску. Алария часто сидела с ней. Гладила. Однажды взяла её на руки, посмотрела в мутные белёсые глаза и очень сильно пожелала, чтобы кошка снова увидела свет.
Просто пожелала. Всем сердцем, как умеют желать только дети.
Кошка моргнула. Белая муть сошла с её глаз, как иней с окна. Она посмотрела на Аларию, на горн, на солнечный луч в дверях кузни — и замурлыкала.
— Кузнец всё видел, — сказала Алария. — Он стоял в дверях.
К вечеру он уже был у священника. К ночи об этом знал весь Бир.
Утром отец вынес её вещи к церкви. Два платья. Зимние башмаки. Деревянную куклу, которую сам когда-то вырезал. Сложил на ступенях и подтолкнул к ним дочь.
— Я спросила, можно ли попрощаться с мамой. Он сказал: «Нет». — Алария смотрела на звёзды. — Не посмотрел на меня. Ни разу. Отдал священнику, развернулся и ушёл. Я видела, как мама стояла в окне. Она плакала. Но не вышла.
Через неделю за ней приехали сёстры Ковена.
С тех пор она не была в Бире ни разу.
— Знаете, что я думаю иногда? — Её голос стал совсем тихим. — Кошка, наверное, ещё долго жила. Видела. А я так и не узнала, как долго.
Альтаир не сказал «мне жаль». Не сказал, что её родители были неправы, что она ни в чём не виновата, что всё это осталось в прошлом. Все эти слова она уже слышала от других, и ни одно из них ничего не меняло.
Он просто протянул руку через узкий промежуток между креслами и накрыл её пальцы своими.
На этот раз не кончиками. Всей ладонью.
Алария не отняла руки.
-
После этого говорить стало легко.
Будто обоих долго держали в тесной комнате с заколоченными окнами, а теперь кто-то распахнул ставни. Они говорили обо всём. О Долусе, который учил Альтаира держать меч, а на привалах, когда думал, что ученик спит, читал ему вслух старые рыцарские баллады. О Горгоне, наставнице Аларии, суровой и неулыбчивой, которая однажды три ночи не отходила от постели лихорадящей ученицы, а потом всю жизнь делала вид, что этого не было.
О Мелисандре. О Вереоре. О зале Верховного круга и о высоких залах Ордена, которые, оказалось, были похожи друг на друга, как два отражения в одном зеркале.
— Я отказался от седьмого круга, — сказал Альтаир, — потому что там ты служишь не людям. Ты служишь тем, кто ими владеет.
— Я отказалась от герцога, — ответила Алария, — потому что не хотела висеть у него на стене.
Он посмотрел на неё.
— Как шкура, — сказала она. — Трофей. Красивая вещь, которую показывают гостям. Изольда смотрела на меня так же. И Мелисандра. Все они. Только по-разному.
Альтаир долго молчал.
Потом сказал, глядя в небо:
— Есть же где-то городок, где о нас никто не слышал.
Алария повернула голову.
— Далеко отсюда. За горами, может быть. Маленький. С рынком по субботам и одной кривой улицей. — Он говорил медленно, будто разглядывал этот городок где-то среди звёзд. — Вы лечили бы там коз и собак. Кошек. Слепых тоже. Никто бы не бегал к священнику. Люди бы просто приводили к вам своих коров и расплачивались сыром.
— А вы?
— Пошёл бы в городскую стражу. — Уголок его рта дрогнул. — По ночам разгонял бы пьяных у таверны. Ловил воров на рынке. Силы Господней хватило бы, чтобы их стало чуть меньше. Это не так уж мало. Пьяный дебошир иногда страшнее упыря.
Алария представила.
Кривая улица. Субботний рынок. Пахнет сеном и свежим хлебом, совсем как в Бире по утрам. Тёплая морда коровы, которую она держит за рога, пока втирает мазь в больную ногу. Мальчишка, который прибегает к её дверям с котёнком в подоле рубахи. Сыр на столе. И вечером, когда в таверне на углу стихает шум, знакомые шаги на пороге. Не торопливые. Ровные. Будто их хозяин давно выучил каждую выбоину на этой улице.
Она улыбнулась.
Не так, как улыбалась барону, баронессе или Верховной. Не сдержанно, не одними уголками губ. Она улыбнулась так, как не улыбалась с десяти лет. Открыто, по-настоящему, звёздам над головой.
Альтаир видел это. Он ничего не сказал. Только сжал её пальцы чуть крепче.
Они больше не говорили. Луна медленно ползла к западу. Угли в жаровне подёрнулись пеплом. Кресла качались всё медленнее и наконец замерли.
Алария уснула первой, с головой на его плече. Альтаир ещё долго смотрел на небо, боясь пошевелиться, а потом уснул и он.
Разбудил их рассвет. И Конрад, который, как выяснилось, действительно всю ночь просидел у лестницы, а теперь осторожно спросил, не принести ли господам горячего молока.
-
— Готово, госпожа, — сказал возница.
Алария вздрогнула, будто проснулась во второй раз. Двор. Карета. Конюхи, отошедшие к стене. Тень, переминающаяся на привязи.
Пора.
Она повернулась к Альтаиру. Он смотрел на неё. Солнце било ему в лицо, и серо-зелёные глаза казались совсем светлыми.
Ей хотелось сказать многое. Что ночь на крыше была лучшей в её жизни. Что ей страшно ехать в храм Ковена, потому что она не знает, что там её ждёт. Что Мелисандра никогда ничего не делает просто так, и Вереор, судя по всему, тоже. Что их растаскивают по разным углам доски не случайно, и они оба это понимают.
Она не сказала ничего из этого. Он знал.
— Найдите меня, — сказала она.
Голос прозвучал тише, чем она хотела.
— Когда всё это закончится. Когда вам позволят выйти из замка. Или не позволят. Найдите меня, Альтаир.
Впервые она назвала его по имени.
И он улыбнулся.
Не так, как в комнате, когда думал, что она спит. Не едва заметной складкой у рта. Он улыбнулся широко, открыто, совсем по-мальчишески, и в этой улыбке не осталось ничего от инквизитора пятого круга. Ни стены в разуме. Ни ключей под рубахой. Ни запаха горелого дерева.
— Обещаю, госпожа ведьма!
Алария кивнула. Говорить она больше не могла.
Возница открыл дверцу. Она поднялась в карету, села на жёсткое кожаное сиденье и опустила занавеску. Свет снаружи стал тёплым и рыжим, как сквозь веки.
Карета дёрнулась и покатилась.
Алария закрыла глаза. В уголках их защипало, горячо и остро. Она прижала пальцы к векам, чтобы не размазать сурьму, и долго сидела так, слушая скрип колёс, мерный перестук копыт Тени позади и стук собственного сердца.
Она не обернулась. Не отдёрнула занавеску.
Поэтому не видела, что было дальше.
-
Альтаир смотрел, как карета проезжает сквозь ворота. Как тяжело переваливается на выбоине у моста. Как Тень, идущая следом, на мгновение поворачивает голову назад, будто хочет что-то запомнить.
Он улыбался, пока карета не скрылась за поворотом.
Потом улыбка ушла.
Не сразу. Медленно, как уходит тепло из остывающего камня. Складка у рта стала прежней. Плечи выпрямились. Руки сами собой опустились вдоль тела.
Во дворе стало очень тихо. Конюхи разошлись. Где-то хлопнула дверь. Ветер шевельнул солому у конюшни.
Альтаир стоял у ворот и смотрел на дорогу.
На мокрой земле остались две глубокие колеи от колёс. И рядом, отдельно, цепочка следов маленьких копыт.
Он смотрел на них так долго, что за спиной осторожно кашлянул Конрад. Альтаир не обернулся.
Двадцать лет он ждал, что память его отпустит. Двадцать лет носил под рубахой ключи и верил, что когда-нибудь спасённых станет достаточно. Он не ждал ничего другого. Не просил. Не надеялся.
А потом на площадь Инконта въехала ведьма в непрактично светлом плаще и присела на корточки перед бездомным псом.
Он нашёл её.
И тут же потерял.
За спиной, в стенах замка, который ему запретили покидать, лежало письмо с печатью девятого круга. Тёмно-красное. С братской любовью во Христе.
Альтаир смотрел на следы колёс, пока их не начало затягивать водой.
На севере зима приходит раньше, чем её успевают заметить.
Когда Алария въезжала в Арамейское герцогство, по обочинам ещё желтела трава. Через неделю её укрыл первый снег. Через месяц снег лежал уже по колено, и ветер с ледяного моря гнал его по пустошам длинными белыми языками.
Храм Ковена стоял на скалистом мысу, в полудне пути от столицы герцогства. Серый, приземистый, сложенный из грубого камня, который не брали ни ветер, ни время. Узкие окна, больше похожие на бойницы. Толстые стены. Единственная башня с плоской крышей. Над воротами всё ещё виднелся след от сбитого церковного креста: камень там был светлее, чем вокруг.
Люди Арамейского герцогства называли это место Шабашем. Произносили слово неохотно, сквозь зубы, и тут же сплёвывали в снег.
Когда-то храм принадлежал Церкви. Так говорили в бумагах. На деле молитвы здесь звучали редко. Сюда свозили вероотступников, еретиков и тех, кого называли ведьмами. В подвалах до сих пор остались железные кольца, вмурованные в стены. В одном из нижних залов сёстры хранили травы, и никто не любил туда спускаться: на каменном полу темнели пятна, которые не отмывались никакими заговорами.
Когда Ковен заключил союз с королём и Церковью, ведьмам потребовалось место. Церковь отдала им этот храм. Великодушно, как было сказано в договоре.
— Это насмешка, — сказала однажды Горгона, когда Алария была ещё младшей сестрой. Они стояли в нижнем зале у железных колец. — Нас всех посадили в темницу. Только ключи оставили нам.
Тогда Алария не поняла. Теперь понимала слишком хорошо.
-
Арамейское герцогство было самым северным краем королевства Александрия. Дальше на север лежало только море, которое никогда не оттаивало настолько, чтобы по нему могли пройти суда. Земля здесь родила плохо: ячмень, репа, тощие овцы. Жили охотой, рыбой из прорубей и войной. Арамейцы славились как лучшие следопыты и самые упрямые пехотинцы королевства. Больше ничем.
Хлеб приходил с юга. Из Симбирского герцогства, где лежали богатые пахотные земли и серебряные шахты. Оттуда же шло серебро, которым платили арамейским наёмникам, и зерно, которое спасало северян в неурожайные зимы.
Поэтому герцог Арамейский никогда не перечил Вальдемару Симбирскому. Даже когда тот вёл дела с Ковеном так, будто храм на скалистом мысу стоял на его собственной земле.
-
Ковен жил по своим порядкам, старым, как сами ведьмы.
Во главе стояла Верховная. Мелисандра.
О её возрасте ходили разные слухи. Младшие сёстры шептались, что ей под двести лет и что она помнит костры на площадях не по рассказам. Выглядела она как женщина в самом расцвете красоты: высокая, статная, с густыми рыжими волосами, которые спадали на плечи тяжёлыми медными волнами. Кожа без единой морщины. И глаза. Красные, как угли в остывающем горне. Кто встречался с ней взглядом, потом долго не мог вспомнить, о чём хотел сказать.
Мелисандра была одной из тех, кто первыми выступил за союз с людьми и Церковью. Тогда многие сёстры называли её предательницей. Теперь никто не вспоминал этих слов вслух. После заключения союза она возглавила Ковен и с тех пор не выпускала его из рук.
По правую и левую руку от Верховной стояли две длани.
Первой была Горгона. Наставница Аларии. Сухая, прямая, седая женщина с тяжёлым взглядом и тонкими, всегда поджатыми губами. Она ведала всем, что происходило внутри храма: обучением младших, запасами, порядком, наказаниями. Её боялись и уважали одинаково. Говорили, что она ни разу не повысила голос, потому что ей это было не нужно.
Второй дланью была чародейка Беллисана. В храме её видели редко. Она представляла Ковен при дворах: вела переговоры, подписывала договоры, улыбалась герцогам и епископам. Почти всё время она проводила в разъездах.
Сейчас Беллисана была в Симбирске.
Ниже дланей стояли старшие сёстры. Их было около двух десятков. Опытные ведьмы, которые сами выполняли поручения Ковена и наставляли младших. Алария была одной из них.
Под ними — младшие сёстры. Полсотни девушек и молодых женщин, которых, как когда-то Аларию, привезли сюда из разных концов королевства. Многих родители отдали сами. Некоторых забрали из рук толпы.
И ещё в храме жил десяток женщин из герцогства. Не ведьмы. Вдовы, беглянки, те, кому некуда было идти. Ковен давал им кров, а они взамен топили печи, стирали, пекли хлеб и ходили в столицу за солью и свечами. Они не владели магией, но держались за ведьм крепче, чем многие сёстры друг за друга.
-
В тот день, когда Алария приехала, её позвали к Верховной раньше, чем она успела снять дорожный плащ.
Покои Мелисандры находились на верхнем этаже башни. Когда-то там жил настоятель. Теперь стены были увешаны картами королевства, а на высокой жерди у окна сидел ворон с седым пером на груди.
Мелисандра сидела за столом. Она не подняла глаз от бумаг, когда Алария вошла.
— Рассказывай.
Алария рассказала. Всё, с самого начала. Собачья память и запах ладана. Тела в усыпальнице. Письма герцога, начавшиеся в марте. Ремигий. Шкура, на которой держалась защита замка. Оборотень, который обратился днём, за две ночи до полнолуния.
Она не рассказала только о крыше восточной башни.
Мелисандра слушала молча. Лишь однажды, когда речь зашла о шкуре, она отложила перо и подняла голову. Красные глаза остановились на Аларии.
— Ты её сожгла.
— Да.
— Целиком.
— Да, Верховная.
Мелисандра ещё мгновение смотрела на неё. Затем снова взяла перо.
— Хорошо. — Она обмакнула его в чернила. — Ты повторишь мне то, что я сказала тебе через птицу.
— Ни с кем не говорить. Ничего не писать.
— Именно. И ещё одно. Ты не покинешь храм без моего разрешения.
Алария выпрямилась.
— Я под стражей?
— Ты отдыхаешь, — ответила Мелисандра, не поднимая глаз. — После тяжёлого поручения. Круг заботится о своих сёстрах.
Ворон на жерди повернул голову и посмотрел на Аларию чёрным глазом.
— Можешь идти.
-
Письмо она начала писать на третью ночь.
Сидела у себя в келье, узкой, как гроб, с окном на ледяное море. Свеча чадила. Пальцы мёрзли. Она трижды начинала и трижды сжигала написанное. Слова получались то слишком сухими, то слишком тёплыми, и ни одни не были похожи на правду.
На четвёртый раз вышло коротко.
*«Брат Альтаир. Я добралась. Здесь холодно. Как ваша голова? Не вставайте раньше времени, даже если седьмой круг скажет, что можно».*
Она не подписала. Он бы понял.
Утром она пошла к сестре, которая отвозила почту в столицу герцогства. По дороге, в коридоре у трапезной, её остановила Горгона.
Наставница не спросила, куда она идёт. Просто протянула руку.
Алария помедлила. Затем отдала письмо.
Горгона развернула его, пробежала глазами. Лицо её не изменилось. Она сложила лист вчетверо, затем ещё раз и спрятала в рукав.
— Он пишет тебе? — тихо спросила она.
— Нет. Ему запретили.
— Тогда и ты не пиши.
— Это всего три строки. В них нет ни слова о…
— Алария. — Горгона взяла её за локоть и отвела к стене, подальше от дверей трапезной. Голос её стал совсем тихим. — Не упоминай Церковь. Ни в письмах, ни в разговорах. Ни Орден, ни инквизиторов. Ни этого человека.
— Почему?
— Не сейчас.
— Тогда когда?
Горгона молчала. Алария смотрела на неё и впервые за все годы ученичества видела в лице наставницы то, чего никогда прежде не замечала.
Тревогу.
— Что происходит? — спросила она. — Вы знаете. Я вижу, что знаете.
— Иди к своим травам, девочка.
— Горгона…
— Иди.
Наставница отпустила её локоть. На мгновение её сухие пальцы задержались на рукаве Аларии чуть дольше, чем требовалось. Потом Горгона развернулась и ушла по коридору, прямая, как всегда.
Письмо так и осталось в её рукаве.
-
Алария спрашивала ещё не раз. Подходила к Горгоне после вечерней службы, на кухне, в нижнем зале у железных колец. Спрашивала прямо и спрашивала намёками.
Горгона молчала.
Но каждое утро она заходила в мастерскую, где Алария варила зелья, и проверяла, на месте ли ученица. А однажды вечером, проходя мимо её кельи, оставила у порога шерстяное одеяло. Толстое, тёплое, из тех, что выдавали только дланям.
Алария не сказала ей спасибо. Горгона сделала бы вид, что не понимает, о чём речь.
-
Остальное ей пришлось складывать самой.
Шкура принадлежала Вальдемару. Ремигий был человеком Вальдемара. Письма Вальдемара пришли в Инконт за несколько дней до первого убийства. Одиннадцать человек погибли в его собственных землях, от рук его собственного слуги.
Зачем?
Этого Алария не понимала. Мельник, подмастерье, сторож, две сестры. Ни один из них не мог помешать герцогу. Ни один не стоил того, чтобы посылать за ним оборотня. И всё же Ремигий сам сказал: «Мне приказывали убивать быстро. Его светлость не любит грязи».
Значит, приказ был. Значит, смерти были нужны. Но кому и для чего, она не видела.
Зато хорошо видела другое: почему Ковен молчит.
Хлеб в храмовых кладовых был симбирским. Серебро, которым Ковену платили за работу, шло из симбирских шахт. Беллисана, вторая длань Верховной, сидела сейчас при дворе в Симбирске.
А сын герцога Вальдемара был помолвлен с принцессой Александрийской. Ещё год-два, и человек, приславший в Инконт волчью шкуру, станет свёкром будущей королевы. Его слово уже сейчас весило при дворе больше, чем слово иного графа. Скоро будет весить больше, чем слово всего Ковена.
Против такого не идут. С таким договариваются.
Мелисандра договаривалась. Алария была в этом уверена. Только не знала, о чём. И какую цену в этом договоре назначили за неё саму.
-
Прошёл месяц.
Алария стояла в мастерской у длинного каменного стола. В котле над очагом медленно густел отвар от горячки. Пахло можжевельником и горькой полынью. Рядом две младшие сестры толкли в ступках сушёный корень.
Она чувствовала на себе их взгляды.
Не враждебные. Любопытные, осторожные. Как смотрят на человека, о котором шепчутся по углам. Младшие знали, что сестра Алария убила оборотня. Знали, что Верховная не выпускает её за ворота. И додумывали остальное сами, как когда-то додумывал Инконт.
Чувствовала она и другие взгляды. Тяжелее.
Иногда, проходя по двору, она поднимала голову и видела в окне башни медный отблеск рыжих волос. Иногда ворон с седым пером садился на карниз мастерской и подолгу сидел там, не издавая ни звука. Однажды Алария, не выдержав, потянулась к нему чутьём, как тянулась к лошадям и собакам.
Наткнулась на что-то холодное и красное.
И отдёрнулась, словно обожглась.
С того дня она больше не смотрела на ворона.
Мелисандра ни разу не повысила на неё голос. Ни разу не наказала. Ни разу не сказала ничего, что можно было бы назвать угрозой. Но Алария чувствовала угрозу так же ясно, как чувствовала тёмную силу, сочившуюся из волчьей шкуры. Она лежала в каждом вежливом слове Верховной. В каждом «ты отдыхаешь». В каждом «Круг заботится о своих сёстрах».
Её держало только одно. Горгона.
Наставница не говорила ей ничего. Но Алария знала: пока Горгона в храме, с ней ничего не случится. Горгона не позволит. Она слишком хорошо помнила три ночи у постели лихорадящей девочки, о которых обе делали вид, что их не было.
Алария помешала отвар деревянной ложкой. Он стал тёмным и густым.
Совсем как тот, что она варила в маленькой комнате с окном на реку.
Она замерла с ложкой в руке.
На мгновение стены мастерской исчезли. Не было ни запаха полыни, ни младших сестёр, ни ворона на карнизе. Была крыша восточной башни. Жаровня с углями. Плед баронессы на коленях. Вино, которое берегли для герцога. Луна над рекой.
И тёплая ладонь, накрывшая её пальцы.
«Есть же где-то городок, где о нас никто не слышал».
Ей так хотелось вернуться туда. Не в Инконт, не в замок. В ту ночь. Остаться в ней, в тех креслах-качалках, и не просыпаться, пока Конрад не принесёт горячего молока. А лучше не просыпаться вовсе.
— Сестра Алария? — неуверенно позвала одна из младших. — Отвар…
Алария моргнула. Отвар у края котла начал пригорать.
Она сняла котёл с огня, не сказав ни слова.
За узким окном мастерской над ледяным морем висело низкое серое небо. Снег шёл уже третий день. Где-то во дворе, в конюшне у стены, тихо заржала Тень.
Месяц.
Он обещал найти её.
Алария смотрела на снег и повторяла себе, что он сдержит обещание.
Караван показался на дороге к полудню.
Алария увидела его из окна мастерской. Сначала тёмные точки на белой пустоши, затем всадников, затем три крытые повозки, тяжело переваливающиеся по заснеженной колее. Лошади шли с трудом, выдыхая пар. Снег под колёсами скрипел так громко, что звук долетал даже сюда, за толстые стены.
Всадников было десятеро. Серые меховые плащи, копья с короткими флажками, белый медведь на щитах. Люди герцога Арамейского. Арамейцы сидели в сёдлах прямо и неподвижно, будто не замечали ни ветра, ни мороза.
А на дверцах повозок, на попонах лошадей, на флажке над головной упряжкой был другой герб.
Пшеничный колос, растущий из серебряной монеты.
Симбирск.
Алария отложила ступку.
Ворота Шабаша распахнулись. Повозки одна за другой вкатились во двор и встали у колодца. Из двух последних слуги сразу начали выгружать поклажу. Мешки с мукой и зерном. Бочонки. Тюки, туго перетянутые ремнями. Один из тюков развязался, и на снег выскользнул край ткани — тёмно-синий бархат, расшитый серебром. Следом свёрток мехов: чернобурка, куница, белый песец.
Младшие сёстры, высыпавшие во двор, ахнули. Кто-то из женщин герцогства перекрестился по старой привычке.
Дары.
«Вот сколько мы стоим», — подумала Алария, глядя на мешки и бочонки. Мука, ткани и меха. Хлеб на зиму, бархат на платья, песец на воротник Верховной. Ведьм всегда покупали. Только раньше за это платили кострами, а теперь — зерном.
Дверца первой повозки открылась.
Слуга едва успел спрыгнуть с запяток, но тот, кто сидел внутри, не стал его ждать. Он сам толкнул дверцу, сам ступил на подножку и сошёл в снег.
Герцог Вальдемар Симбирский.
Алария невольно подалась к окну.
Она помнила его другим. Грузным, обрюзгшим, с перстнями на каждом пальце и влажными губами, которые он то и дело облизывал, разглядывая её через весь зал. Помнила запах вина и розового масла, тяжёлый, приторный.
Человек, стоявший сейчас во дворе, был словно его старший, суровый брат.
Он похудел. Не сильно, но достаточно, чтобы из-под мягкости проступила кость. Держался прямо, расправив плечи, и тёмный дорожный плащ, подбитый мехом, сидел на нём как влитой. Ни одного перстня. Только тяжёлая печатка на правой руке. Борода коротко и ровно подстрижена, волосы, седые на висках, зачёсаны назад.
Красивым его назвать было нельзя. Лицо грубое, тяжёлое, с крупным носом и глубокими складками у рта. Но в этой некрасивости появилось что-то жёсткое, мужское. Что-то, что заставляло слуг выпрямляться, а арамейских всадников — подтягивать поводья.
И взгляд. Тёмный, хмурый, тяжёлый. Взгляд человека, который привык, что мир вокруг него ждёт приказа.
Он обвёл им двор. Мешки, сестёр, женщин у кухни. Никого не заметив.
Двери храма открылись.
На крыльцо вышла Мелисандра.
Она была в тёмно-алом платье, без плаща, будто мороз её не касался. Рыжие волосы горели на фоне серого камня, как пламя в очаге. За ней, на полшага позади, шла Горгона, прямая и бесстрастная.
Верховная спустилась по ступеням медленно, с достоинством. Остановилась в трёх шагах от герцога.
Вальдемар склонил голову. Ровно настолько, насколько склоняют её перед главой Ковена.
Мелисандра ответила тем же. Ровно настолько, насколько склоняют её перед герцогом королевства.
— Ваша светлость. Ковен благодарит вас за щедрость.
— Верховная. Симбирск помнит своих союзников.
Голоса долетали до окна мастерской ясно и отчётливо. Слишком ясно. Слишком отчётливо. Так говорят не друг с другом, а для тех, кто слушает.
Алария смотрела на них и видела то, чего не видели ахающие у колодца младшие сёстры. Как легко Мелисандра повернулась, приглашая гостя в дом, — будто делала это много раз. Как Вальдемар пошёл рядом, не дожидаясь, пока она укажет путь. Как ни один из них ни на мгновение не замешкался.
Эти двое знали друг друга давно. Очень давно. А сейчас во дворе разыгрывали представление: учтивый гость, гостеприимная хозяйка, щедрые дары, вежливые поклоны. Для младших сестёр. Для арамейских всадников. Для всех, кто потом будет рассказывать, как всё было.
Чья-то рука сжала её плечо и рывком оттащила от окна.
Алария едва не вскрикнула.
Горгона.
Как наставница успела подняться сюда из двора, Алария не поняла. Ещё мгновение назад та стояла на крыльце за спиной Верховной. Теперь она стояла в мастерской, и лицо её было белым, как снег за окном.
Две младшие сестры, толкшие корень у дальнего стола, так и замерли с пестиками в руках.
Горгона приложила палец к губам.
Затем сунула Аларии в ладонь что-то маленькое, холодное и твёрдое. Сжала её пальцы своими. Посмотрела в глаза — долго, пристально, будто хотела что-то сказать и не решалась.
И ушла. Не произнеся ни слова.
Дверь мастерской закрылась за ней без звука.
Алария разжала ладонь.
Глиняная баночка величиной с напёрсток, заткнутая пробкой из воска. Внутри, на клочке сухого мха, лежал майский жук. Крупный, коричневый, с бархатистыми усиками-веерами. Он не шевелился.
Алария смотрела на него, не понимая.
Майский жук. Посреди северной зимы. Где Горгона его взяла? Зачем…
Потом поняла.
Она подняла глаза на окно. Отсюда была видна башня. Верхний этаж. Узкое окно, в котором иногда мелькал медный отблеск рыжих волос.
Покои Верховной.
— Сестра Алария? — неуверенно позвала одна из младших.
— Продолжайте, — сказала Алария. Голос прозвучал спокойно. — Корень должен стать пылью.
Она отошла к очагу, повернувшись к ним спиной. Вынула пробку. Наклонила баночку над ладонью, и жук скатился на кожу, лёгкий, почти невесомый. Холодный, как камешек.
Спал. Или почти умер.
Алария поднесла ладонь к губам и подула на него. Тёплым дыханием, медленно, шёпотом вкладывая в него короткий заговор, каким отогревают замёрзших птенцов. Потом ещё раз.
Усики дрогнули. Одна лапка, другая. Жук перевернулся, неуклюже пополз по её пальцу.
Она закрыла глаза и потянулась к нему.
С жуками было не так, как с собаками или лошадьми. У них не было памяти, почти не было мыслей. Только тепло, холод, свет, движение. Но Алария осторожно вплела свою волю в эту крохотную искорку жизни, и мир вдруг раскололся на сотни осколков.
Огромные пальцы. Огромный очаг, полыхающий, как солнце. Тени, движущиеся где-то вдалеке. И звуки — гулкие, низкие, расплывчатые.
Она открыла глаза. Двойное зрение качнулось и встало на место. Её собственные глаза видели мастерскую. А где-то на краю сознания, как сквозь мутное стекло, она видела то, что видел жук.
Алария подошла к окну, приоткрыла створку. В лицо ударил ледяной ветер.
— Лети, — прошептала она. — Быстро. Пока не замёрз.
Жук загудел и сорвался с пальца.
-
Это был самый долгий полёт в её жизни.
Ветер швырял жука из стороны в сторону, как сухой лист. Мороз впивался в крылья. Алария чувствовала, как тепло, которое она в него вдохнула, тает с каждым ударом сердца. Она гнала его вверх, к башне, мимо заснеженного карниза, мимо водосточного жёлоба, затянутого льдом. Ещё. Ещё немного.
Подоконник.
Жук упал на него и замер. Алария стиснула край каменного стола в мастерской, чтобы не покачнуться.
Окно было закрыто. Старое, ещё церковное, в разбухшей деревянной раме. В углу, где дерево рассохлось, темнела щель. Узкая, не шире соломинки.
Жук пополз туда. Медленно, цепляясь за наледь. Втиснулся в щель наполовину. Оттуда тянуло теплом из комнаты, и это тепло спасло его: лапки снова зашевелились бойче.
Изнутри, сквозь мутное стекло, она видела очертания комнаты. Стол. Карты на стенах. Жердь у окна.
На жерди сидел ворон.
Алария перестала дышать.
Ворон дремал, нахохлившись, спрятав клюв в перья. Но стоило жуку заползти в щель, как птица повела головой. Открыла один глаз. Чёрный, блестящий. Посмотрела на окно.
Алария не шевелилась. Не думала. Заставила жука замереть в щели, сделаться неподвижным, как кусочек коры.
Ворон смотрел. Долго.
Потом снова спрятал клюв в перья.
Дверь в покои открылась.
-
Вошли двое. Мелисандра первой, Вальдемар следом. Он сам закрыл за собой дверь и сам задвинул засов.
Никаких поклонов. Никакого «ваша светлость». Вальдемар прошёл к столу, бросил на него перчатки и встал у карты, спиной к окну. Мелисандра опустилась в своё кресло.
Звуки доходили до жука глухо, будто сквозь воду. Но Алария вплела в связь всю силу, что у неё была, и слова стали различимы.
— Где девчонка? — спросил Вальдемар.
Голос у него тоже изменился. Стал ниже, суше. Без прежней ленивой масляности.
— С момента прибытия она в храме, Вальдемар. Здесь и останется. Никто не узнает ничего лишнего.
Вальдемар. По имени. Ни титула, ни поклона. Так Мелисандра не обращалась даже к дланям.
— Там был инквизитор. — Герцог повернулся к ней, и в голосе его прорезалось раздражение. — Они уже знают много лишнего.
— Брат Альтаир был без сознания. — Мелисандра откинулась на спинку кресла. — Поэтому в своих письмах я всячески убеждаю Церковь и корону опираться только на наши данные.
Альтаир.
Его имя прозвучало в этих стенах, в этом холодном разговоре, — и у Аларии в груди вдруг стало тепло. Так тепло, будто она снова держала в ладонях кружку с отваром.
Он жив. Он не забыт. О нём говорят.
Значит, он всё ещё что-то значит. Значит, он всё ещё может помешать.
— Твои убеждения в письмах будут работать недолго, Мелисандра. — Вальдемар оперся ладонями о стол. — Если Церковь не пришлёт мне официальное письмо с извинениями за недопонимание, я воспользуюсь диадемой.
— Нет!
Мелисандра сказала это так резко, что ворон на жерди встрепенулся. Таким тоном одёргивают ребёнка, который тянется к раскалённой кочерге.
— Ты уже воспользовался волком, — продолжила она холоднее. — И что из этого вышло? Потешил своё самолюбие, Вальдемар?
Герцог ничего не ответил.
Он отвёл взгляд. В сторону, на карту королевства, на заснеженное окно. Челюсть его напряглась, но он промолчал.
Алария видела это сквозь мутное стекло и сотни крошечных осколков жучьего зрения. Видела и не верила. Герцог Симбирский, будущий свёкор принцессы, человек, перед которым склонялся герцог Арамейский, — промолчал. Признал её правоту.
Диадема.
Волк. Шкура. Артефакт.
Значит, шкура была не единственной. Значит, у него есть ещё. Что-то, перед чем даже Мелисандра говорит «нет».
— Даже если у нас не получится доказать нашу непричастность, — сказала Верховная после паузы, уже спокойно, — то хотя бы выиграем время. Как успехи у Беллисаны и перстня?
— Камень всё ещё тусклый. — Вальдемар тяжело опустился на скамью у стены. — Ни намёка на сияние. Твоя девка стала бледнее покойника. Я приказал ей отдыхать.
Беллисана. Вторая длань Верховной. Чародейка, которая представляла Ковен при дворах.
«Твоя девка».
И перстень. Камень, который должен засиять.
Алария стояла в мастерской, вцепившись в край стола, и чувствовала, как по спине ползёт холод, не имеющий ничего общего с ветром из открытого окна.
Шкура. Диадема. Перстень. Один артефакт уже был — и в Инконте умерли одиннадцать человек. Что ещё он собирает? И зачем ему для этого ведьмы Ковена?
В покоях Верховной стало тихо.
Мелисандра смотрела на огонь в очаге. Вальдемар — в пол. Ворон дремал. Жук в щели рамы слабо шевелил усиками, и Алария чувствовала, как тепло из него уходит снова. Ещё немного — и связь оборвётся.
Она уже решила, что разговор окончен.
— И с вашей… — вдруг проговорил Вальдемар, поморщившись, будто вспоминал имя служанки. — Как её. Ари?
— Алария, — поправила Мелисандра.
— С Аларией пора кончать.
Он сказал это просто. Тем же тоном, каким говорил о перстне.
— Отправь её к морю. Дай ей поручение растопить льдины. Или отправь в Мёртвый лес, мне плевать. Она должна сгинуть на севере. — Он поднял глаза на Верховную. — Если не справится сама, мои люди помогут.
Мелисандра долго молчала.
Огонь в очаге потрескивал. Ворон приоткрыл глаз. Алария, сама не замечая, прикусила губу до крови.
— Она наша сестра, Вальдемар, — сказала наконец Верховная.
Негромко. Без нажима. Как говорят то, что положено сказать.
Вальдемар поднялся со скамьи.
— Мне плевать, кто кому родственник в этом гадюшнике.
Впервые за весь разговор он повысил голос. Не сильно. Но ворон на жерди перебрал лапами и встопорщил перья. Герцог стоял над столом Верховной, огромный, тёмный, и смотрел на неё сверху вниз тяжёлым, сверлящим взглядом.
— Это приказ, Мелисандра. Завтра отправляй её отсюда.
Мелисандра не ответила.
Она не возразила.
Жук в щели дёрнулся, соскользнул с наледи, и связь оборвалась, как перерезанная нить.
-
Алария стояла у стола в мастерской и смотрела перед собой.
За спиной всё так же мерно стучали пестики. Младшие сёстры ничего не заметили. Из приоткрытого окна тянуло холодом, но она не чувствовала его.
Сердце колотилось так, что отдавалось в висках.
Завтра.
Море. Льдины, которые никогда не тают. Мёртвый лес, откуда не возвращались даже арамейские охотники. А если она каким-то чудом выживет и там — люди герцога. Всадники в серых меховых плащах, которые сейчас поят лошадей у колодца во дворе.
Мысли понеслись одна за другой, сбивая друг друга, как испуганные птицы.
Горгона. Пойти к ней. Сейчас же. Рассказать.
Нет.
Горгона знала. Или догадывалась. Иначе зачем бы ей майский жук? Она сделала всё, что могла, и сделала это молча, потому что даже слово могло её выдать. Если Алария придёт к ней, если попросит защиты, Горгона встанет между ней и Верховной. Алария знала это так же твёрдо, как знала собственное имя.
И Горгона погибнет. Или окажется на её месте — на пути к морю.
Нет. Только не Горгона.
Бежать.
Алария бросила взгляд в окно. Белая пустошь до самого горизонта. Ни деревца, ни холма, где можно укрыться. Снег, по которому любой след видно за версту. Арамейцы — лучшие следопыты королевства. Они догонят её к вечеру. А если не догонят они…
Мелисандра. Огонь Верховной. Алария видела однажды, как та одним движением руки превратила в пепел целый амбар, полный упырей.
Тень сильная, но по колено в снегу далеко не уйдёт.
Думай. Думай, Алария.
Она стиснула кулаки. Ногти впились в ладони.
Думай.
Но мысли больше не приходили. Они кончились, как кончается дорога у края обрыва. Вместо них поднималось что-то тяжёлое, серое и холодное, как северное небо за окном.
Отчаяние.
Её продали. Не за серебро, не за хлеб. Хуже. Её просто вычеркнули, как строчку в счётной книге. «С Аларией пора кончать». Человек, который даже не помнил её имени. И женщина, которая помнила, но не возразила.
Бир. Отец, не посмотревший на неё ни разу. Мать в окне, которая плакала, но не вышла.
Теперь Ковен.
Её всегда выносили к ступеням церкви. Всегда отдавали. Всегда — без прощания.
А потом, из-под отчаяния, поднялась обида. Горячая, детская, горькая, как полынь в котле.
«Обещаю, госпожа ведьма!»
Он улыбался тогда. Широко, по-мальчишески. Она поверила. Месяц повторяла себе, что он сдержит слово. Каждое утро смотрела на дорогу. Каждый вечер слушала, не стукнут ли копыта у ворот.
Месяц.
Ни письма. Ни слова. Ни знака.
Он не пришёл. Конечно, не пришёл. Ему тоже приказали. Вереор, девятый круг, вознаграждение. Братская любовь во Христе. Может быть, он уже на седьмом круге. Может быть, ему сказали, что ведьма из Инконта — опасная свидетельница. Может быть, он…
Он не сдержал обещания.
Мысль эта ударила её больнее всего остального. Больнее Вальдемара, больнее Мелисандры. Алария прижала ладонь к губам, чтобы младшие не услышали, как у неё сбилось дыхание.
И в этот миг над храмом, над белой пустошью, над серым небом раздался крик.
Пронзительный. Высокий. Резкий, как удар клинка о клинок.
Крик ястреба.
Алария вскинула голову.
Ястребы не летают на севере зимой.
Крик повторился.
Алария бросилась к окну. Высоко над башней, над серым небом и белой пустошью, плавно кружила птица. Тёмная, с широкими крыльями и светлой грудью. Она не била крыльями, не сопротивлялась ветру. Она просто висела над храмом, описывая медленные круги, словно ветер с ледяного моря был ей не страшнее летнего сквозняка.
За спиной стих стук пестиков.
— Сестра Алария, — шёпотом позвала младшая. — Это что?
Алария не ответила.
Храм зашевелился.
Сначала это был просто звук: где-то на нижнем этаже хлопнула дверь, затем другая, затем по коридору быстро простучали чьи-то шаги. Потом звуков стало больше. Голоса. Скрип ставен. Звон уроненной посуды на кухне. Кто-то позвал кого-то по имени, громко и испуганно.
Старшие сёстры знали, что означает ястреб над храмом. Они бросали котлы, ступки, недописанные письма, недоплетённые заговоры. Младшие не знали. Но тревога передаётся быстрее любого заклинания, и уже через несколько мгновений Шабаш гудел, как улей, в который ткнули палкой.
Алария вышла в коридор.
Мимо пробежала послушница с охапкой белья, едва не сбив её с ног. У лестницы две младшие сестры вцепились друг в друга и смотрели наверх, в узкое окно, за которым мелькали крылья. Одна из женщин герцогства, старая вдова Хильда, стояла у стены и беззвучно шевелила губами. Молилась. Впервые за много лет.
— Сестра Алария, что случилось?
— Сестра, это нападение?
— Алария, Верховная знает?
Она шла сквозь них, не поднимая головы. Не отвечая. Ей нужна была Горгона.
-
Наставница стояла в главном зале, у холодного очага под сводчатым потолком. Вокруг неё собрались пятеро старших сестёр. Говорили все разом, торопливо, вполголоса.
— …ни разу с тех пор, как подписан договор…
— …без предупреждения, без письма…
— …а если они пришли за Верховной?..
Горгона слушала. Прямая, неподвижная, руки сложены перед собой. На её лице не было ничего, кроме обычной сухой строгости.
Потом она подняла голову и посмотрела на Аларию через весь зал.
Мысль пришла сама.
Без стука, без предупреждения, без малейшего усилия, как приходит в голову собственное воспоминание. Только голос был чужим. Знакомым, сухим, ровным.
«Жди меня в моих покоях. Никому ни слова».
Горгона уже снова смотрела на старших сестёр.
Алария развернулась и пошла прочь.
-
Ответ, которого ждали младшие сёстры, был прост.
Инквизиция.
Ястреб был птицей Ордена. Страж неба, разящий змей, — так называли его в старых церковных хрониках. Его рисовали на знамёнах крестовых походов и вырезали над воротами монастырей. Ястреб, падающий с высоты на гадюку, — так Церковь изображала свою войну с тьмой. В те времена, когда ведьм ещё жгли на площадях, гадюкой на тех рисунках была ведьма.
Но дело было не в самой птице.
Ястребов держали не все. Ни послушники первого круга, ни братья пятого, ни даже восьмой круг. Ястреб сопровождал лишь тех, кто стоял на самом верху.
Девятый круг.
Не больше десяти человек во всём королевстве. Люди, которые говорили с королями на равных. Которые могли оспорить приказ любого феодала до герцога включительно — и герцогу приходилось подчиняться. О каждом из них ходили легенды. Один, говорили, в одиночку удерживал перевал против целой армии мертвецов. Другой знал наизусть все законы королевства и все церковные каноны и выигрывал споры у королевских советников, не повышая голоса. Третий обладал такой священной силой, что сама Верховная, сойдись они в поединке, с трудом унесла бы ноги.
И если ястреб кружит над храмом, значит, его хозяин близко. Значит, он хочет, чтобы о его прибытии узнали заранее.
Алария шла по коридору и думала о том, что это значит.
Инквизиция не появлялась в Шабаше ни разу с того дня, как Церковь передала храм Ковену. Ни разу. Ни один брат, ни одного круга. Это было частью договора — негласной, но твёрдой. Ведьмы держались подальше от церковных обителей. Инквизиторы не переступали порог храма на скалистом мысу.
А теперь над Шабашем кружил ястреб девятого круга.
Завтра об этом узнает столица герцогства. Через неделю — Симбирск. Через месяц — всё королевство Александрия, от ледяного моря до южных виноградников.
Что бы ни случилось сегодня за этими стенами, тайной это уже не останется.
-
Покои Горгоны находились в западном крыле, в конце длинного коридора с низким потолком. Здесь всегда было тихо. Младшие сёстры обходили это крыло стороной, а старшие появлялись лишь тогда, когда их вызывали.
У двери стояли два рыцаря.
Каменные. Серые, в полный человеческий рост, в старинных доспехах с гладкими забралами. Один держал меч, другой — алебарду. Никто в храме не знал, были ли они статуями, оставшимися от церковных времён, или когда-то давно, очень давно, — живыми людьми. Горгона не рассказывала. Младшие сёстры шептались, что это рыцари, которые однажды пришли сжечь её.
Когда Алария приблизилась, рыцари шевельнулись.
Скрежет камня о камень прокатился по коридору. Меч медленно опустился остриём вниз. Алебарда отошла в сторону, освобождая проход. Пустые прорези забрал смотрели прямо перед собой.
Воля хозяйки. Её ждали.
Алария толкнула дверь и вошла.
Комната была небольшой и почти пустой. Узкая кровать. Стол, на котором ровными стопками лежали книги и бумаги. Сундук. Полки с травами, разложенными в строгом порядке, каждая склянка подписана. На стенах вместо гобеленов — гравюры. Тонкая резьба по камню, будто кто-то вырезал картины прямо в стене: лес, море, горы, женские фигуры в длинных платьях.
Алария не стала их разглядывать. Она подбежала к окну.
Из покоев Горгоны был виден главный двор.
-
Вальдемар уже был там.
Он стоял посреди двора, без шапки, в распахнутом меховом плаще, и отдавал приказы. Громко, отрывисто, зло.
— Повозки — за стену! Немедленно! Лошадей в конюшню. Мешки, бочки, всё убрать. Чтобы через минуту здесь было чисто!
Слуги метались вокруг него. Один споткнулся о бочонок и растянулся в снегу. Вальдемар шагнул к нему, и Алария увидела, как тяжёлая рука в перчатке рванула слугу за ворот и швырнула к повозке.
— Шевелись!
Его голос сорвался.
Алария смотрела на него и почти не узнавала. Час назад во дворе стоял правитель. Прямой, хмурый, уверенный, как человек, которому мир привык подчиняться. Сейчас он был всё тем же герцогом, всё в том же плаще. Но что-то в нём надломилось. Плечи подались вперёд. Взгляд метался. Он не стоял на месте, а ходил взад и вперёд по двору, будто ему было тесно.
Ему было не по себе.
Алария не думала, что он боится самого инквизитора. Вальдемар Симбирский не был трусом: о его охотах и походах рассказывали даже в Ковене. Но девятый круг не приезжает просто так. Не приезжает без письма. Не посылает вперёд ястреба, если хочет остаться незамеченным.
Он приезжает, чтобы его видели.
А то, что случится после, будет зависеть уже не от герцога.
И Вальдемар это понимал. Поэтому кричал на слуг. Когда ты бессилен перед тем, что выше тебя, остаётся отыгрываться на тех, кто ниже.
Повозки одна за другой выкатились за ворота. Карету с гербом в виде колоса и монеты отогнали к стене конюшни. Слуги, пригибаясь, растаскивали последние мешки.
На крыльцо вышла Мелисандра.
Она держалась лучше. Спустилась по ступеням медленно и спокойно, как спускалась час назад навстречу герцогу. Остановилась посреди двора. Сложила руки за спиной.
И ждала.
Но Алария видела её лицо. Бледное. Неестественно бледное, почти белое, отчего красные глаза казались ещё ярче, как два уголька на снегу. Губы плотно сжаты. И раз за разом, через каждые несколько вдохов, Верховная поднимала голову и смотрела в небо.
Туда, где молча, плавно, неторопливо кружил ястреб.
Он больше не кричал. Он ждал своего хозяина.
Последний слуга скрылся за воротами. Двор опустел.
Мелисандра шевельнула рукой.
Лёгкий, почти ленивый взмах. Так отгоняют муху. Так поправляют прядь волос.
И снег во дворе исчез.
Весь. Разом. От крыльца до ворот, от колодца до стены конюшни. Не растаял, не потёк ручьями, а просто перестал быть, будто его коснулось невидимое пламя. Там, где мгновение назад лежали сугробы по колено, теперь темнела голая мёрзлая земля. От неё поднимался пар. Густой, белый, он клубился над двором и медленно уплывал к серому небу.
Алария смотрела на это, прижав ладонь к холодному стеклу.
Для Вальдемара она так не делала.
Час назад его карета вкатилась в снег по ступицы колёс. Его слуги вязли в сугробах. Сам герцог шёл к крыльцу, оставляя глубокие следы.
Для него Мелисандра не пошевелила и пальцем.
Для того, кто ещё даже не показался на дороге, — растопила весь двор.
Рядом с Верховной встали двое. Вальдемар, сжавший кулаки так, что скрипнула кожа перчаток. И Горгона.
Наставница стояла спокойно, как всегда. Прямая. Неподвижная. Только пальцы сложенных перед собой рук едва заметно шевелились, теребя друг друга. Алария знала этот жест. Видела его однажды, много лет назад, у постели лихорадящей девочки, когда Горгона думала, что та спит.
Её это тоже тревожило.
— Отойди от окна, девочка.
Голос раздался за спиной.
Алария вздрогнула так, что ударилась лбом о стекло. Обернулась.
Посреди комнаты стояла Горгона.
Седая, прямая, в своём обычном тёмном платье. Те же поджатые губы. Тот же тяжёлый взгляд.
Алария резко повернулась обратно к окну.
Горгона стояла во дворе. Рядом с Мелисандрой. Неподвижная, с теребящими друг друга пальцами.
Алария снова посмотрела в комнату. Наставница никуда не исчезла.
— Девятый круг знает, когда на него смотрят, — сказала Горгона. Та, что в комнате. Голос был её, но звучал чуть глуше, словно доносился из-за стены. — А нам с тобой неизвестно, зачем он здесь.
Она помолчала. Посмотрела на Аларию. Долго, как тогда, в мастерской, когда сунула ей в ладонь глиняную баночку.
— Ты обо всём узнаешь.
С этими словами Горгона повернулась к стене.
И шагнула в неё.
Не сквозь неё. В неё. Её тело коснулось серого камня и стало им. Плечи, спина, седые волосы, складки платья — всё уходило в стену, сглаживалось, становилось плоским, как отражение в воде. На мгновение Алария ещё видела очертания руки. Потом исчезла и она.
На стене, среди гравюр с лесом, морем и горами, появилась ещё одна. Тонкая резьба по камню: прямая женская фигура в длинном платье, со сложенными перед собой руками. Строгое лицо. Поджатые губы.
Горгона.
Алария медленно выдохнула.
Вот как. Вот как наставница оказалась в мастерской через мгновение после того, как стояла на крыльце. Вот почему каменная копия была такой бледной и не сказала ни слова. Вот почему младшие сёстры шептались, что у настоятельницы глаза и уши повсюду в храме.
Они были правы. Глаза и уши Горгоны действительно были повсюду. Вырезанные в камне. На стенах коридоров, в трапезной, в нижнем зале у железных колец. Алария проходила мимо этих гравюр каждый день и ни разу не задумалась, почему все женские фигуры на них так похожи.
Она отвернулась от окна.
Во дворе фыркнула лошадь.
Затем ещё одна. Затем — звонкий удар подкованного копыта о голую мёрзлую землю, оттуда, где только что лежал снег. Скрип ворот. Позвякивание сбруи.
Он приехал не один.
Алария не подошла к окну. Не обернулась. Она стояла посреди комнаты Горгоны, рядом с каменной гравюрой наставницы, сжав руки так, что побелели костяшки пальцев.
И слушала.
Алария стояла посреди комнаты и смотрела на стену.
Не на гравюру наставницы. Рядом с ней, чуть левее, в камне было вырезано грушевое дерево. Старое, раскидистое, с тяжёлыми ветвями, на которых висели плоды. Резчик не пожалел времени: на каждой груше был виден черенок, на каждом листе — тонкие прожилки. Алария смотрела на одну из ветвей и не видела её.
Она слушала.
Во дворе фыркали лошади. Звякнула сбруя. Кто-то спешился: тяжёлые сапоги коснулись голой мёрзлой земли. Затем ещё двое.
Потом заговорила Мелисандра.
Алария узнала её голос сразу, хотя никогда прежде не слышала, чтобы Верховная говорила так. Мягко. Спокойно. Почти ласково, как говорят с почётным гостем, которого давно ждали. Слов было не разобрать, только тон.
Ей ответил мужчина.
Голос был негромкий, глубокий, бархатный. Он не повышался и не понижался, а тёк ровно, как тёплая вода, и в нём было что-то, от чего хотелось закрыть глаза. Алария не понимала ни слова. Но ей и не нужно было понимать. Сама речь, её неторопливый ход, мягкие паузы между фразами — всё это обволакивало, убаюкивало, звало подойти ближе.
Алария поймала себя на том, что сделала шаг к окну.
Она остановилась. Нахмурилась.
Она слушала бы и слушала. Целый час. Целый день. Просто чтобы этот голос не замолкал.
Так не бывает.
Она знала, как звучат чары. Сама пела колыбельную в обеденном зале Инконта. Но в этом голосе не было ни заговора, ни силы, которую можно было бы нащупать чутьём. Только сам голос. И от этого становилось не по себе.
А затем в стенах загудел ветер.
Сначала тихо, низко, будто где-то далеко, в трубах и щелях, кто-то начал тянуть одну долгую ноту. Затем громче. Гул пошёл по камню, по полу, по раме окна. Задрожали склянки на полках. Пламя в камине пригнулось.
Голоса во дворе утонули в этом гуле.
Алария слышала ещё обрывки — то мягкую интонацию Мелисандры, то короткую паузу в речи мужчины. Потом не осталось и их. Ветер выл в стенах Шабаша так, будто старый храм, помнивший железные кольца и костры, сам не желал пускать во двор тех, кто носит знак ястреба.
Будто сам храм был недоволен.
Алария постояла ещё немного. Ветер не стихал.
Она сердито выдохнула, развернулась к полкам и вытянула первую попавшуюся книгу. Тяжёлую, в потёртом кожаном переплёте. Даже не взглянула на название. Опустилась в кресло у камина, раскрыла книгу на середине и уставилась в страницу.
Строчки расплывались. Она перечитала одну и ту же фразу четыре раза, прежде чем поняла, что это перечень северных трав, растущих на солончаках.
Она перечитала её в пятый раз.
-
Горгона вернулась через час.
Каменные рыцари за дверью скрежетнули, расступаясь. Дверь открылась и закрылась. Наставница вошла, ни слова не говоря, прошла через комнату и опустилась в кресло напротив Аларии.
И шумно выдохнула.
Алария подняла глаза от книги.
За все годы ученичества она ни разу не видела, чтобы Горгона показывала усталость. Ни после трёх бессонных ночей у постели больной. Ни после того, как вернулась из Мёртвого леса с обожжённой рукой. Ни после боя со стаей гулей. Горгона всегда держалась прямо, двигалась точно и говорила ровно.
Сейчас она сидела, откинув голову на спинку кресла, и плечи её опустились.
Горгона хлопнула в ладоши.
Дверца старого буфета в углу открылась сама собой. Оттуда, плавно покачиваясь в воздухе, выплыл графин с тёмным вином и тяжёлый серебряный кубок. Они проплыли через комнату и мягко опустились на стол между креслами. Вино в графине даже не плеснуло.
Брови Аларии медленно поползли вверх.
Горгона заметила это. Ничего не сказала. Лишь лениво поманила пальцем, и из буфета выплыл второй кубок. Опустился рядом с первым.
Наливала Горгона сама. Руками. Свой кубок — почти до краёв. Кубок Аларии — наполовину.
Затем подняла свой в сторону ученицы. Молча. Сделала большой глоток, откинулась назад и закрыла глаза.
Алария осторожно взяла кубок. Пригубила.
Вино было густым, тёмным, с привкусом ежевики и чего-то пряного. Вкусное. Намного лучше того, что подавали в трапезной.
Они сидели молча. Потрескивал камин. Ветер в стенах наконец стих, и в комнате стало так тихо, что Алария слышала, как Горгона дышит.
Прошла минута. Другая.
— Я не знаю всей картины, Алария, — сказала наконец наставница, не открывая глаз. — Не задавай мне вопросов. Я и так уже устала от вопросов в своей голове.
Она помолчала.
— Прибыл Вереор. Инквизитор девятого круга.
Вереор.
Имя показалось Аларии знакомым. Она где-то слышала его. Совсем недавно. Не в Ковене — там о девятом круге говорили без имён, просто «они» или «высшие».
Она сдвинула брови, перебирая память.
Маленькая комната с окном на реку. Камин. Барон в дверях с двумя письмами. Тёмно-красный конверт с печатью: крест в круге и девять насечек по краю. Альтаир, читающий его дважды. Складка между его бровей.
— Что? — Горгона открыла глаза и смотрела на неё.
— Он писал Альтаиру, — тихо сказала Алария. — Когда мы убили оборотня. В тот же день, когда Альтаир пришёл в себя, ему пришло письмо. От Вереора. Ему велели оставаться в замке Инконт, ни с кем не говорить о случившемся и ждать указаний. И обещали вознаграждение.
Горгона долго смотрела на неё.
— Вот оно что, — проговорила она наконец.
Больше она ничего не сказала. Отвела взгляд к огню, и Алария видела, как за её неподвижным лицом что-то складывается, переставляется, становится на свои места.
Алария не выдержала.
— Кто прибыл с ним?
Слова вырвались слишком быстро. Слишком жадно. Она сама услышала это и почувствовала, как к щекам приливает краска. Опустила глаза в кубок.
Горгона посмотрела на неё. И уголки её тонких, вечно поджатых губ чуть дрогнули.
Это была улыбка. Мягкая. Почти тёплая.
— Два инквизитора седьмого круга, — сказала наставница. — Их не представили. Они остались снаружи, у лошадей. Я слышала, как Вальдемар шепнул Мелисандре, что это телохранители.
Она отпила вина.
— Он ошибается. Инквизиторам девятого круга телохранители не нужны. Седьмой круг при нём для чего-то другого. Может быть, их отправят на задание. Может быть, они здесь как свидетели. Я не знаю.
Седьмой круг.
Не пятый.
Алария смотрела в тёмное вино и чувствовала, как в груди медленно гаснет то, что вспыхнуло, когда во дворе застучали копыта нескольких лошадей. Она даже не позволила себе подумать об этом словами. Но надежда не спрашивает разрешения. Она загорается сама, от одного звука, от одной мысли, и потом её приходится гасить вручную, как свечу пальцами.
Этим надежда и страшна.
Конечно, его здесь нет. Инквизитор пятого круга не сопровождает девятый в таких поездках. Не в Шабаш, не к Верховной, не туда, куда за сто лет не ступала нога Ордена. Да и как бы он приехал? Ему запретили покидать замок. Он ждёт указаний. От этого самого Вереора.
Алария сделала глоток побольше, чтобы прогнать комок в горле.
— Внутрь вошёл только Вереор, — продолжала Горгона. — Сейчас они с Мелисандрой в главном зале. Верховная мягко напомнила ему, что это первый визит инквизиции в наш храм и что не стоит пугать сестёр. — Наставница едва заметно хмыкнула. — Он согласился. Очень любезно. Но, сдаётся мне, слово Мелисандры перестало здесь что-либо значить в ту минуту, когда он слез с коня.
Алария подняла глаза.
— Что он сказал? Зачем они здесь?
Горгона ответила не сразу. Смотрела в огонь, словно пыталась вспомнить точные слова.
— Мне тяжело сказать, сестра, — проговорила она медленно. — Вереор был учтив. Обходителен. Он говорил долго и красиво. Он сказал сразу всё — и ничего.
Она покачала головой.
— Он говорил о союзе Ковена и Ордена. О доверии. О том, как важно, чтобы между нами не было тайн. О скорби по невинным душам, погибшим в Инконте. — Пауза. — О том, что Церковь всегда защищает тех, кто говорит правду.
Алария замерла.
— Ни Мелисандра, ни Вальдемар не могут ему перечить, — продолжила Горгона. — Не могут даже спросить прямо, зачем он приехал. Девятый круг сам решает, когда объяснять. Думаю, всё будет сказано за закрытой дверью покоев Верховной.
Она подняла кубок и посмотрела сквозь вино на огонь.
— Но я видела их лица, Алария. Мелисандра и герцог смотрят на Вереора как на своего палача.
Горгона отпила.
— И он, разумеется, вполне готов примерить на себя эту роль.
-
Некоторое время они молчали.
Потом наставница поставила кубок на стол и подняла на ученицу тяжёлый, внимательный взгляд.
— Что ты узнала из их разговора в башне?
Алария рассказала.
Медленно, стараясь не упустить ни слова. О том, как Вальдемар спросил: «Где девчонка?» О том, как Мелисандра назвала его по имени, без титула. О письмах, в которых Верховная убеждает Церковь и корону опираться только на слова Ковена. О диадеме, которой герцог грозился воспользоваться, и о резком «нет» Мелисандры. О волке. «Потешил своё самолюбие, Вальдемар?» О Беллисане и перстне, камень которого всё ещё тусклый. О том, что вторая длань стала бледнее покойника.
С каждой фразой лицо Горгоны мрачнело.
Это было почти незаметно. Ничего не менялось ни в её позе, ни в выражении лица. Но взгляд темнел, как темнеет небо перед бурей. Пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно сжались.
Последнее Алария произнесла совсем тихо.
— «С Аларией пора кончать. Отправь её к морю или в Мёртвый лес. Она должна сгинуть на севере». — Она сглотнула. — Мелисандра сказала, что я её сестра. Он ответил, что ему плевать. Сказал, что это приказ. Что завтра меня нужно отправить отсюда.
Она замолчала.
— И она не возразила.
Горгона ничего не ответила.
Она взяла кубок и допила его одним долгим глотком. До дна. Поставила на стол. Взяла графин и налила снова. Почти до краёв.
— В чём дело? — тихо спросила Алария.
Горгона не ответила и на это. Она смотрела на ученицу поверх кубка. Долго.
— Ты знаешь «Сказку о зверином короле»?
Алария растерянно моргнула.
Чего угодно она ждала от наставницы в эту минуту. Объяснений. Приказа. Ругани. Даже молчания. Но не детской сказки.
— Знаю, — сказала она. — Её все знают.
— Расскажи.
— Сейчас?
— Вслух. Так, как знаешь её ты.
Алария смотрела на неё, не понимая. Горгона ждала. Лицо её было серьёзным, без тени насмешки.
Алария опустила глаза в кубок.
Она давно не вспоминала эту сказку. Её рассказывала мать. В Бире, зимними вечерами, когда за окнами выла метель, а в печи догорали дрова. Мать садилась у постели, понижала голос и говорила так, что маленькая Алария натягивала одеяло до самого носа. А потом, когда сказка заканчивалась, мать целовала её в лоб и шептала: «Это всё неправда, солнышко. Спи».
Алария вздохнула и начала.
-
— Давным-давно, когда королевство Александрия было ещё молодым, у первого короля родился сын.
Голос её звучал тихо, ровно. Сам собой подстроился под интонацию, которую она помнила с детства.
— Только родила его не королева. Ребёнка родила ведьма, что жила в лесу. Когда сын появился на свет, ведьма пришла к королю и попросила его признать мальчика. Не её — только мальчика. Пусть о ней никто не узнает, пусть её имя забудут. Но сын короля должен расти королевским сыном.
Камин тихо потрескивал.
— Король отказал. Сказал, что не признает ведьмина отродья. Тогда ведьма разгневалась. И сказала королю: «Как только мой сын окрепнет и солнце на небе погаснет, он придёт и возьмёт своё королевство силой».
Алария помолчала.
— Король испугался. Отправил своих охотников и стражников в лес, чтобы убить ведьму. Но когда они пришли к её избе, там было пусто. Ни ведьмы, ни ребёнка. Только холодная печь.
Горгона сидела неподвижно. Слушала.
— А ведьма не теряла времени. Всю свою силу, все свои годы она отдала сыну. Учила его колдовству. Растила его могущественным. И бросила клич по всем лесам, полям и горам — ко всем зверям, что живут на земле. Пусть каждый принесёт её сыну свой лучший дар. Пусть однажды он станет величайшим колдуном и завоюет королевство. А когда завоюет, звери получат свободу от людей.
Алария подняла глаза на огонь.
— И звери понесли дары.
Первыми пришли зайцы. Они принесли сапоги. Надевший их бежал быстрее любого коня.
Потом пришли волки. Они принесли шкуру своего вожака, которого убили люди. Тот, кто накинет её на плечи, станет сильным и свирепым, как волк.
Пришли медведи. Принесли коготь размером с человеческий меч. Ни один клинок на свете не мог устоять против него в бою.
Прилетели совы. Принесли диадему. Надевший её получал мудрость всех, кто живёт на свете.
Приползли змеи. Принесли свой яд. Выпивший его старик умирал, чтобы родиться вновь, юным.
Алария замолчала на мгновение.
— А последним пришёл лев. Царь зверей. Он склонил голову перед ведьминым сыном и отдал свой перстень. Тот, кто наденет его, станет истинным правителем над всеми. И над людьми, и над зверями.
Она опустила голову.
— Ведьма приняла все дары. Взяла сына и ушла. С тех пор о ней никто ничего не слышал.
Последние слова она произнесла почти шёпотом. Так, как произносила их мать.
— Только королевская семья с тех пор боится каждый раз, когда наступает солнечное затмение.
-
В комнате стало тихо.
Алария подняла глаза на Горгону, ожидая, что та что-нибудь скажет. Объяснит, зачем ей понадобилась детская страшилка посреди всего этого. Посмеётся, может быть.
Горгона ничего не сказала.
Она сидела неподвижно, с кубком в руке, и смотрела на ученицу. Выжидающе. Терпеливо. Как смотрела когда-то, много лет назад, на маленькую младшую сестру, которая никак не могла сообразить, почему её заговор от лихорадки не действует. Не подсказывая. Ожидая, когда та поймёт сама.
Алария нахмурилась.
И вдруг в голове у неё что-то сдвинулось.
Шкура. Огромная волчья шкура, чёрная, как смола, слишком большая даже для вожака самой сильной стаи. Шкура, которая сделала сухощавого управляющего зверем — сильным и свирепым. Днём. Без луны.
«Волки принесли шкуру своего вожака».
Диадема. «Я воспользуюсь диадемой». И резкое «нет» Мелисандры, будто герцог потянулся к раскалённой кочерге.
«Совы принесли диадему».
Перстень. «Камень всё ещё тусклый». Беллисана, бледная, как покойник.
«Тот, кто наденет его, станет истинным правителем над всеми».
Кубок в руке Аларии дрогнул. Вино плеснулось через край и тёмной каплей упало ей на платье. Она не заметила.
Это не может быть правдой.
Это сказка. Её рассказывают детям. Её рассказывают охотники у костра, чтобы напугать новичков. Её рассказывала мать, а потом целовала в лоб и шептала: «Это всё неправда, солнышко».
Но шкура была правдой. Алария сама видела, как та горела. Сама слышала, как выл в коридоре человек, которого жгли изнутри.
Вопросы поднялись в ней разом, как стая птиц, вспугнутая с болота.
Значит, дары реальны? Все? Значит, Вальдемар собирает их? Сколько у него уже есть? Шкура, диадема, перстень — а сапоги? А коготь? Где они? У кого? Что значит «камень тусклый»? Что должно заставить его засиять? Почему для этого нужна ведьма? Почему именно Беллисана?
И зачем были нужны одиннадцать смертей в Инконте?
А потом, глубже, холоднее, — вопросы, которые она боялась даже додумать.
Змеиный яд. Старик умирает, чтобы родиться юным.
Мелисандре, говорят, под двести лет. А выглядит она как женщина в самом расцвете красоты.
И Вальдемар. Тот, кого она видела сегодня во дворе. Не обрюзгший, не грузный. Прямой, жёсткий, словно сбросивший десяток лет.
Солнце на небе погаснет.
Алария подняла глаза на Горгону. Губы её уже разомкнулись. Вопросы рвались наружу, все сразу, сбивая друг друга, — и она знала, что наставница не ответит ни на один, но всё равно не могла их удержать.
— Горгона, это значит…
За дверью раздался скрежет камня.
Каменные рыцари не расступились. Они загородили проход. И сквозь толстые дубовые доски донёсся голос — дрожащий, запыхавшийся, испуганный.
Старая Хильда.
— Госпожа Горгона! Госпожа, вы здесь? — Хильда постучала, робко, будто боялась, что рыцари отрубят ей руку. — Госпожа Горгона, вас ищет Верховная! Велела немедленно в главный зал. Немедленно, госпожа!
Горгона медленно поставила кубок на стол.
Посмотрела на ученицу. Долго. И Алария увидела в её глазах то, что видела сегодня утром в мастерской, когда наставница сунула ей в ладонь глиняную баночку с майским жуком.
Она хотела что-то сказать. И не решалась.
— Иду, Хильда, — громко ответила Горгона, не сводя глаз с Аларии.
Она поднялась из кресла.
Горгона вернулась через пять минут.
Она не вошла. Лишь приоткрыла дверь, заглянула в комнату и коротко кивнула ученице. Затем приложила палец к губам.
Алария отставила кубок и поднялась.
Каменные рыцари расступились без скрежета, медленно и бесшумно, будто тоже понимали, что сейчас нельзя шуметь. Горгона повела её не к лестнице, а в другую сторону, к низкой арке в конце коридора. За аркой начинался открытый балкон.
Алария знала это место. Когда-то, в церковные времена, отсюда настоятель наблюдал за трапезой братии. Теперь сюда почти никто не поднимался. Каменные перила, тяжёлые колонны и глубокая тень под сводом.
Внизу лежал главный зал.
Два длинных стола тянулись вдоль стен, от дверей почти до очага. За правым сидели старшие сёстры, за левым младшие. Чуть поодаль, у самой кухни, стоял третий стол, поменьше, для послушниц и женщин герцогства. Всё как всегда.
Только в зале было тихо.
Обычно здесь стучали ложки, скрипели скамьи, звенели голоса. Сейчас ни одна сестра не прикоснулась к еде. Миски стояли нетронутыми. Свет факелов дрожал на стенах, и в этой тишине было слышно, как потрескивает смола.
В центре зала, на невысоком помосте, стоял дубовый стол. Тёмный, резной, с тремя высокими стульями. За ним Верховная и её длани принимали пищу и проводили собрания.
Посередине сидела Мелисандра.
Стул слева от неё, место Горгоны, пустовал.
На стуле справа, на месте Беллисаны, сидел мужчина.
-
Алария посмотрела на него и на мгновение забыла, где находится.
Первой мыслью было, что она видит что-то невозможное. Героя из баллады, которые командиры читают солдатам на привалах. Принца из сказки, которую рассказывают девочкам, чтобы те спали спокойно. Или самого короля Александрии.
Она тут же одёрнула себя. Но трепет, лёгкий и непрошеный, уже прошёл у неё под рёбрами.
Не у неё одной.
Алария видела это сверху так же ясно, как видела бы рябь на воде. Многие старшие сёстры держались: сидели прямо, с непроницаемыми лицами, как их учили. Но кто-то смотрел на гостя открыто, почти с обожанием, и даже не пытался этого скрыть. Младшие краснели, опускали глаза в миски и тут же снова поднимали их, украдкой, будто боялись, что их поймают. На стол послушниц Алария даже не стала смотреть. Там, она знала, всё было кончено давно.
Мужчина был красив. Не холодной, выращенной красотой баронессы Изольды и не грозной статью воина. Тёплой. Живой.
Тёмные волосы, густые и чуть вьющиеся, были коротко острижены, но лежали небрежно, будто он только что провёл по ним рукой и не стал поправлять. Лицо открытое, с правильными чертами и тёмной щетиной на подбородке и скулах. Брови прямые, густые. Глаза карие, тёплые, с лучиками мелких морщин в уголках, какие бывают у людей, которые много улыбаются.
Он и сейчас улыбался. Широко, легко, так, будто сидел не в Шабаше под сотней настороженных взглядов, а за столом у старых друзей.
Ростом он был высок. Даже сидя, он возвышался над Мелисандрой почти на голову. На нём была северная дорожная одежда: тёмная шуба с подбитым овчиной воротом, под ней тёплая клетчатая рубаха тёмно-зелёного цвета. Ни алого плаща, ни белого облачения, ни золота. Простая одежда, в какой ездят охотники и купцы.
И всё же в ней он выглядел лучше, чем любой из богатых феодалов, которых Алария видела в своей жизни.
Он сидел на высоком стуле второй длани легко и свободно, откинувшись на спинку, положив одну руку на стол. Так сидят хозяева. Будто это был не храм Ковена, а его собственный дом, и это он пригласил всех сюда.
На груди, слева, был вышит знак, как у Альтаира, вышитый тёмно-красной нитью.
IX.
Вереор.
Алария посмотрела в угол зала.
Там, у стены, в тени, стоял герцог Вальдемар Симбирский. Один. Скрестив руки на груди. Чернее тучи. Его люди, несколько симбирских слуг и пара арамейских всадников, стояли чуть поодаль. Они смотрели на инквизитора. И улыбались.
Вальдемар не улыбался.
-
— …поэтому, сёстры, я прошу вас относиться к нашим гостям со всем гостеприимством и любезностью, — донёсся снизу голос Мелисандры. Мягкий, ровный, тот самый, каким она говорила во дворе. — Пусть вас не смущает этот визит.
Горгона остановилась у колонны, в глубокой тени под сводом. Алария встала рядом. Свет факелов сюда не доходил. Снизу их не должно было быть видно.
Мелисандра на мгновение подняла глаза.
Прямо на балкон. Прямо на неё.
Красный взгляд скользнул по тени, задержался на долю вдоха, и Алария почувствовала, как холод прошёл от затылка до самых пяток.
Потом Верховная отвела глаза и повернулась к гостю.
— Вам слово, мастер Вереор.
Он кивнул ей. Любезно, с той же тёплой улыбкой, будто благодарил хозяйку за вкусный ужин.
И встал.
Где-то за столом младших сестёр кто-то ахнул.
Алария понимала почему. Он поднялся так легко, так плавно и естественно, будто его тело не знало веса. Ни одного лишнего движения. Ни скрипа стула. Он просто был сидящим — и вот уже стоит, высокий, прямой, и свет факелов ложится ему на плечи.
«Да, он хорошо сложён», — подумала Алария.
И тут же прогнала эту мысль. Резко, со злостью, как прогоняют муху с лица.
Это была не её мысль.
То же самое было с его голосом, когда она слушала его из окна покоев Горгоны. Она не почувствовала ни заговора, ни чар. Ничего, что можно было бы нащупать чутьём и оттолкнуть. Но его присутствие действовало само по себе. Как тепло от очага. Как запах хлеба. Будто сила этого человека была так велика, что пропитала его целиком, до самой улыбки, до каждого движения, и теперь любой, кто на него смотрел, хотел смотреть ещё.
Дипломат, поняла Алария. Тот, кто ведает переговорами с герцогами, договорами с короной и спорами о податях. Тот, кто выигрывает споры, не повышая голоса.
Ему и не нужно было повышать голос. Ему достаточно было войти в комнату.
Вереор обвёл зал взглядом. Неторопливо. Каждый стол, каждое лицо. Казалось, он смотрел на каждую сестру отдельно, хотя на это не хватило бы и часа.
Его взгляд не поднялся к балкону.
— Я рад приветствовать вас всех, уважаемые чародейки, — заговорил он. — И вас, послушницы этого храма.
Последние слова он произнёс чуть громче, повернувшись к дальнему столу у кухни. За ним кто-то тихо охнул. Старая Хильда, кажется, прижала руку к груди.
Голос был тот же: глубокий, бархатный, неторопливый. Он тёк по залу ровно, касался стен и сводов, и его хотелось слушать. Но теперь, когда Алария слышала каждое слово, она различала в нём и другое. Тонкое, едва уловимое. Под тёплой учтивостью лежала гладкая и твёрдая уверенность. Он вежлив. Он любезен. И будет таким ровно до тех пор, пока сам считает нужным.
— Позвольте мне лишь подтвердить слова вашей главы, сказанные минутой ранее, — продолжал Вереор. — Наш визит в ваш храм не более чем необходимость. Мы ищем приюта, мои братья и я.
Он сделал лёгкий жест рукой в сторону. Чуть левее балкона. Туда, куда Алария не могла заглянуть, не перегнувшись через перила.
— Мы не станем смущать вас и постараемся не вмешиваться в ваш привычный распорядок. Пусть дела Церкви не покажутся вам тягостью. Мы будем держаться той части храма, где разместились люди Арамейского и Симбирского герцогств.
Он не посмотрел в угол. Ни разу. Даже когда назвал Симбирск.
Вальдемар стоял там же, скрестив руки, и Алария видела, как ходят желваки на его скулах. Его собственные слуги улыбались чужому человеку. Человек этот говорил о его людях, будто о мебели в соседней комнате. И не удостаивал его даже взглядом.
Алария вдруг поняла, что впервые видит герцога Симбирского униженным.
И что ей это нравится.
— И позвольте мне представить вам моих братьев по Ордену, — сказал Вереор. — Это верные служители Церкви. Я доверил бы им свою жизнь, а потому смею уверить вас: вы можете поступать так же.
Он улыбнулся залу. И сделал приглашающий жест.
-
Из-под балкона вышел человек в белом плаще с алой каймой.
Алария узнала его сразу. Высокий, широкоплечий, седой. Тяжёлый подбородок. Холёное лицо. Тот самый инквизитор седьмого круга, что прибыл в Инконт, положил ладонь на лоб Альтаира и вернул его с той стороны. И перед этим посмотрел на её отвары так, будто это были помои.
Он и сейчас держался важно. Шёл так, будто во всём этом зале, во всём этом храме, во всём Арамейском герцогстве он был единственным, кто по-настоящему представлял Церковь.
Но что-то было не так. Алария присмотрелась.
Взгляд. Тот, прежний взгляд, который смотрел на всё немного сверху, он сдерживал. Держал, как держат на коротком поводке пса, которому хочется лаять. Губы его были сложены во что-то, что, видимо, должно было изображать доброжелательную улыбку.
Получалось плохо.
— Брат Магнус, — сказал он, остановившись у помоста. — Инквизитор седьмого круга. Служу целителем и изгоняю проклятия.
Он склонил голову перед залом. Неглубоко.
И сразу же, ещё не выпрямившись до конца, бросил быстрый взгляд на Вереора. Короткий. Почти робкий. Как ученик, который ответил урок и ждёт, правильно ли.
Вереор с той же мягкой улыбкой едва заметно кивнул ему.
Магнус выдохнул и отступил в сторону.
Алария смотрела на это, и что-то холодное шевельнулось у неё в груди. Человек, который назвал барона Инконтского по имени, как слугу. Который смотрел на неё сверху вниз. Этот человек боялся. Не Ковена. Не Верховной. Того, кто стоял рядом с ним и улыбался.
Вереор перевёл взгляд под балкон. Туда, где стоял второй.
— Брат Альтаир, — сказал он. — Прошу вас.
Сердце Аларии рванулось, как птица о прутья клетки.
Она вцепилась в каменные перила. Горгона рядом не шевельнулась, но Алария почувствовала, как сухие пальцы наставницы легли ей на локоть. Не удерживая. Просто чтобы были.
Из-под балкона вышел человек.
Она узнала его по шагу раньше, чем увидела лицо. Ровному, неторопливому. Будто его хозяин давно выучил каждую выбоину на этой дороге.
Коротко остриженные русые волосы, срезанные у висков. Тёмный колет. Плащ, подбитый мехом. Меч на поясе. Он шёл к помосту прямо, не глядя по сторонам, и сёстры за длинными столами поворачивали головы ему вслед.
Он остановился рядом с Магнусом.
Алария смотрела на него, и всё, что она держала в себе этот месяц, весь этот снег, все эти дни у окна мастерской, всё это разом поднялось к горлу.
Он здесь.
Он сдержал слово.
Потом свет факела упал ему на грудь, и она увидела знак Ордена. Римская цифра VII.
Семь.
Алария перестала дышать.
«Ваши неудобства не останутся без должного вознаграждения».
Альтаир повернулся к залу. Лицо его было спокойным, почти бесстрастным, таким же, как в тот вечер, когда он впервые подошёл к ней у колодца на площади Инконта. Складка у рта. Серо-зелёные глаза, в которых ничего нельзя было прочесть.
— Брат Альтаир, — сказал он. — Инквизитор седьмого круга. Боевой маг.
Он склонил голову перед Ковеном.
И, выпрямляясь, на одно короткое мгновение поднял глаза.
На балкон. В тень под сводом. Прямо на неё.
Девятый круг знает, когда на него смотрят.
Седьмой, видимо, тоже.
Алария закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной.
Дерево было холодным. Она чувствовала его лопатками сквозь ткань платья и не двигалась. Стояла, запрокинув голову, и смотрела в темноту под потолком.
Внутри было тесно.
Не от одного чувства, а от всех сразу. Они толкались, перебивали друг друга, как люди на базарной площади, и ни одно не уступало места другому.
Страх. Холодный, тяжёлый, лежавший под рёбрами с полудня. «С Аларией пора кончать». Голос Вальдемара никуда не делся. Он звучал в ней так же ясно, как час назад, и молчание Мелисандры звучало вместе с ним. Завтра. Море или Мёртвый лес. Люди герцога, которые помогут, если она не справится сама.
Радость. Горячая, глупая, совсем девчоночья. Он здесь. Он стоял внизу, в главном зале, в двадцати шагах от неё. Он поднял глаза на балкон. Он сдержал слово. Пусть не так, как она представляла, пусть не один и не в тот день, но он приехал. А вместе с ним приехал девятый круг, перед которым Вальдемар скрипел перчатками, а Мелисандра растапливала снег. Если кто-то в этом королевстве и мог встать между ней и приказом герцога, то он сидел сейчас за столом Верховной на месте второй длани.
Надежда.
Смятение. Семёрка на груди. Он рассказывал ей на крыше, почему отказался от седьмого круга. «Там ты служишь не людям. Ты служишь тем, кто ими владеет». А теперь стоял рядом с Магнусом, в том же звании, перед тем же человеком, который обещал ему вознаграждение. Седьмой круг — первая ступень верхушки Ордена. Начало той самой политики, от которой он бежал. Станет ли он теперь таким же? Будет ли смотреть на её отвары, как смотрел Магнус? Будет ли оглядываться на Вереора, прежде чем заговорить?
Она не знала. И от этого становилось хуже, чем от страха.
Злость. Горгона увела её с балкона, едва Альтаир отвёл взгляд. Довела до двери кельи, коротко сказала: «Оставайся здесь. Жди ночи». И ушла, не дав задать ни одного вопроса. Алария подчинилась. Как подчинялась весь этот месяц. В доме, который много лет считала своим. В храме, где выросла. За стенами, которые Горгона когда-то назвала темницей с ключами в руках узниц.
Ключей у неё, как выяснилось, не было.
И усталость.
Она поднялась последней, из-под всех остальных, и оказалась тяжелее их всех.
Месяц. Месяц за неё решали. Мелисандра решила, что ей нужно сидеть в храме и молчать. Потом Вальдемар решал, жить ей или умереть. Теперь, видимо, об этом задумался Орден, спасать её или нет. Девятый круг, седьмой круг, длани, Верховная, герцоги. Целая толпа людей двигала её с клетки на клетку, как фигуру на доске.
И ни один из них ни разу не пришёл к ней. Не сел напротив. Не спросил, чего хочет она сама.
Никто не предложил ей просто забыть всё это. Шкуру, перстень, диадему, Инконт. Сесть на Тень и уехать. За горы, куда-нибудь, где есть кривая улица, субботний рынок и коровы, которым нужна мазь для больной ноги.
Алария издала тяжёлый звук. Что-то среднее между вздохом и всхлипом, совсем не подобающее старшей сестре Ковена. Оттолкнулась от двери, сделала три шага и рухнула на кровать лицом в подушку.
Подушка пахла сиренью. Она сама зашивала в неё сухие цветы.
Деревня за горами.
Она лежала, уткнувшись в сирень, и вдруг поняла, что без него эта деревня ей не нужна. Совсем. Кривая улица, рынок, коровы — всё это без знакомых шагов на пороге вечером превращалось в обычную глушь. Ещё одну келью, только побольше.
А он был где-то там, внизу, в той части храма, где разместились люди герцогов. Участвовал в её судьбе. Решал вместе со всеми.
И тоже не пришёл с ней поговорить.
Алария перевернулась на спину и уставилась в потолок.
-
Её келья ничем не отличалась от келий остальных старших сестёр.
Узкая, вытянутая, с одним окном. Вдоль стен, тесно, один к другому, стояли письменный стол, шкаф для снадобий и сушёных трав, шкаф для одежды, деревянная купель, туалетный столик с маленьким мутным зеркалом, ночной горшок за ширмой и кровать. Посередине оставался крохотный пятачок пола, где можно было разве что развернуться.
Но здесь всё было её.
Пучки трав под потолком, развешанные по порядку цветения. Склянки, подписанные её почерком. Гребень на туалетном столике. Чистый, без единого волоска: она вычёсывала его каждый вечер. Шерстяное одеяло Горгоны, сложенное в ногах.
Много лет она возвращалась сюда с поручений Верховной. Грязная, усталая, пропахшая чужими домами, склепами и дорогами. Закрывала дверь, наливала купель, бросала в воду мяту — и чувствовала себя дома.
Теперь и здесь было тесно.
Алария повернула голову к окну. Снаружи уже стемнело. Снег перестал. Над ледяным морем висел полумесяц, яркий и тонкий, как обрезок серебра.
Месяц назад над Инконтом стояла полная луна. Они сидели под ней на крыше восточной башни.
Алария смотрела на полумесяц, пока он не начал расплываться.
Так она и уснула.
-
Её разбудил стук.
Тихий, осторожный, едва слышный. Два коротких удара костяшками пальцев.
Алария открыла глаза. В келье было темно. Полумесяц за окном сдвинулся к самому краю рамы. Сколько она спала? Час? Два?
— Войдите, — сказала она негромко. Голос со сна прозвучал хрипло.
Дверь приоткрылась.
На пороге стояла Горгона.
Та же прямая фигура, то же тёмное платье, те же поджатые губы. Но теперь Алария видела разницу. Лицо наставницы было чуть светлее, чем следовало. Неподвижнее. Не было в нём ни сухой усталости, с которой Горгона пила вино у камина, ни той мягкой тени, которая мелькнула в её улыбке.
Гравюра. Каменная копия.
Значит, настоящая Горгона сейчас там, где ей нельзя отлучиться. Рядом с Верховной. Или рядом с девятым кругом.
Копия бесшумно вошла в келью. В руках у неё были бумаги. Алария приподнялась на локте и присмотрелась. Конверты. Несколько штук.
Горгона прошла к письменному столу. Аккуратно, точно так же, как раскладывала бумаги на собственном столе, положила их на столешницу. Выровняла края.
Потом повернулась к Аларии.
И улыбнулась.
Мягко. Не так, как улыбается камень. Так, будто настоящая Горгона на мгновение проступила сквозь серую резьбу.
— Твой инквизитор славный малый, — сказала она.
И вышла, прикрыв за собой дверь.
-
Алария смотрела на дверь. Потом на стол.
Потом сорвалась с кровати так быстро, что одеяло Горгоны соскользнуло на пол.
Два шага. Стол. Она щёлкнула пальцами, и три свечи в подсвечнике вспыхнули разом, высокими ровными язычками.
На столе лежали три конверта. Толстые, плотные, из хорошей бумаги. На двух печати были сломаны. На третьем — цела.
А сверху, поперёк конвертов, лежал небольшой клочок бумаги. Сложенный пополам. Алария развернула его.
Почерк она не знала. Но поняла сразу.
Ровный, твёрдый, с чуть наклонёнными вправо буквами. Красивый — наверное, так учат писать в Ордене. Только писали явно в спешке. Строчки сползали к краю. Последнее слово было втиснуто на самый угол. А чернила ещё не высохли: в двух местах они потекли, и одна буква в слове «вопросов» расплылась маленькой кляксой.
Его писали совсем недавно. Может быть, четверть часа назад.
*«Алария, пока что это всё, что я могу передать тебе. Надеюсь, здесь ты найдёшь некоторые ответы на свои вопросы. Знаю, что их много.*
*Всё будет хорошо».*
Ни подписи. Ни печати.
Она перечитала записку. Потом ещё раз.
«Алария». Не «госпожа ведьма». Не «сестра». По имени. И «ты» — впервые.
«Знаю, что их много».
Конечно, знал. Он единственный, кто знал.
И вдруг всё то, что толкалось у неё внутри с самого полудня, затихло. Страх, злость, смятение, усталость — они не исчезли, но отступили куда-то к стенам, как люди на площади расступаются, давая дорогу. Посередине осталось только два чувства.
Надежда. Та самая, страшная, которую она весь месяц гасила пальцами, как свечу. Теперь она не гасла.
И тепло. Ровное, тихое. Такое, какое бывает от ладони, которая накрывает твои пальцы через узкий промежуток между двумя креслами-качалками.
Он не забыл. Он не стал Магнусом. Он нашёл способ.
Алария осторожно положила записку на край стола, чистой стороной вниз, чтобы не размазать мокрые чернила. Провела по ней пальцами. Один раз.
А потом пришло третье чувство. Острое и жгучее.
Любопытство.
Она посмотрела на конверты.
Первый лежал сверху. Плотная, чуть желтоватая бумага. Печать сломана, но на обломках воска ещё можно было разглядеть оттиск. Алария поднесла конверт к свече.
Она взяла его в руки. Сломанная печать тихо хрустнула под пальцами.
Алария развернула письмо.
Письмо занимало два листа.
Алария развернула их под свечами. Плотная бумага чуть пожелтела по краям. Почерк был тот же, что в записке: ровный, с наклоном вправо. Только здесь буквы лежали спокойно, без спешки, и каждая строчка была выведена так, словно писавший не торопился закончить.
Она представила, как он сидел над письмом. Прямой, с пером в руке, осторожно выписывая слова.
Она начала читать.
Здравствуйте, госпожа ведьма!
Я собираюсь отправить это письмо священнику при дворе Арамейского герцога, Франциску. У меня с ним хорошие отношения, он доставит его в Ваш замок. Надеюсь, письмо застанет Вас на месте. А если же нет, то хотя бы дождётся.
«Дождётся», — повторила про себя Алария.
Он думал о том, что она может не оказаться на месте. Что её могут отправить куда-нибудь, как отправляли всегда. Он знал, как устроен Ковен, хотя не прожил в нём ни дня. И писал так, словно письмо можно оставить на пороге, как оставляют молоко для кошки: придёт хозяйка и найдёт.
Она вздохнула и продолжила.
Пишу Вам на седьмой день после Вашего отъезда. Я перебрался обратно в комнату при церкви Инконта. Предложил брату Магнусу разделить её со мной, но он вежливо отклонил предложение. Вы бы видели эту вежливость, госпожа ведьма: больше было похоже, что он сдерживает смех от моей затеи переселиться из замка барона Эдмунда в скромные покои клирика.
Алария фыркнула. Громко, неприлично, совсем не так, как фыркала бы старшая сестра Ковена. Она живо представила эту сцену: высокий седой Магнус с тяжёлым подбородком и холёным лицом, с достоинством отказывающийся от узкой кровати под шерстяным покрывалом. И Альтаир, невозмутимый, как каменная стена, который предлагает это совершенно серьёзно.
Он ведь и правда предложил. Без тени шутки. Только Альтаир мог пригласить инквизитора седьмого круга ночевать в чулан со старыми облачениями и не понять, что в этом есть что-то смешное.
Но Вы не подумайте, брат Магнус — хороший товарищ. Он ежедневно справляется о моём самочувствии и проверяет, правильно ли я питаюсь. Однажды он даже вспомнил Ваши отвары добрым словом, чего вряд ли стал бы делать при Вас.
— Хороший товарищ, — тихо повторила Алария с сомнением.
Она вспомнила взгляд, которым Магнус смотрел на её котелок. И то, как сегодня, в главном зале, он украдкой косился на Вереора, ожидая одобрения. Хорошим товарищем, может, он и был. Но добрым словом об её отварах он, скорее всего, обмолвился сквозь зубы, в разговоре, который сам постарался бы забыть.
И всё же ей было приятно. Совсем немного. Просто от того, что Альтаир это запомнил и счёл нужным передать.
Она снова склонилась над листом.
Но я, в отличие от него, оставаться в замке не захотел. Сказать честно, я там словно в темнице. И не по приказу Церкви, а по приказу собственного сердца. Каждый вечер оно требует подняться на ту башню, где проходил наш ужин, где мы провели ночь. И каждый вечер я надеюсь, что, выйдя наружу, увижу Вас у её края, любующуюся закатом.
Алария перестала дышать.
Прочитала ещё раз. Медленно, водя глазами по строчке, как по ступеням в темноте.
«По приказу собственного сердца».
Он ведь не умел так говорить. Она слышала его две недели, день за днём, и знала, что слова он берёт лаконично: «Знаю». «Сделаю». «Мне нужен напарник, который выспится». Она привыкла читать между этими словами, как читают между строк плохо написанной книги. А здесь, на бумаге, он вдруг не пожалел ни одного.
Ей показалось, что она слышит его голос. Не тот ровный, которым он допрашивал баронессу. Другой. Тихий, чуть хрипловатый, каким он говорил на крыше, когда рассказывал про ключи.
Она представила: сумерки над Инконтом. Колокольня, река, огни в окнах. И человек у каменного края восточной башни, который стоит и ждёт. Не её. Просто пустое место у парапета, где она сидела, укрывшись пледом баронессы.
Горло у неё сжалось.
— Дурак, — шепнула она. Совсем без злости.
Мне не хватает Вашего присутствия в моих ногах, когда я открываю глаза по утрам.
Алария зажмурилась.
Потом открыла глаза и рассмеялась. Тихо, в ладонь, боясь, что услышат за стеной.
Он написал это. Он взял перо и написал, что скучает по тому, как она спала у него в ногах на краю кровати, с книгой, которую так и не дочитала. Прямо, без украшений, как пишут о том, что слишком важно, чтобы его прятать.
Она вдруг вспомнила тот вечер. Проснулась тогда не сразу. Сначала почувствовала, что кто-то смотрит. Открыла глаза и увидела его лицо, серьёзное, потом смягчившееся, потом улыбающееся. И то, как он покраснел до самой шеи, стоило ей сказать «Ну и жуть».
Значит, это было для него так же важно.
Следующую строку она прочитала, прикусив губу.
Я жалею даже о том, что прошла боль в сломанных рёбрах, словно это было единственное, что Вы оставили после себя.
— Нет, — сказала Алария вслух.
Тихо, но очень отчётливо.
Это ведь была её вина. Он лежал у стены обеденного зала, с разбитой головой, а она слышала, как его тело ударилось о камень. Звук этот она будет помнить ещё долго. А он сидит там, в Инконте, и жалеет, что рёбра перестали болеть, потому что боль напоминала о ней.
Она не знала, что чувствует больше: вину или нежность. Они переплелись, как два корня, и распутать их не удавалось.
Хотелось написать ему ответ. Прямо сейчас. Сказать: «Не смей так думать. Я оставила тебе не боль. Я оставила тебе…»
Что? Что она оставила?
Алария не знала. Она опустила взгляд на письмо.
Извините мне, пожалуйста, эти признания. Я пишу их лишь в надежде, что Вы и сами чувствуете то же.
Он извинялся.
За самое главное, что мог сказать, он извинялся. Как будто его чувства были неудобством, которое он причинил ей по небрежности. И сразу же, в следующем предложении, — «в надежде». Тихо, не требуя. Оставляя ей право промолчать.
Она подумала: вот так выглядит человек, которого однажды очень сильно наказали за доверие. Он открывает дверь, но стоит рядом, готовый закрыть её обратно. Чтобы ей не пришлось объяснять, если она не захочет.
— Я чувствую, — сказала она письму. Шёпотом, чтобы не услышала даже стена. — Чувствую, слышишь? То же самое.
Письмо, разумеется, не ответило.
Дальше на бумаге темнело пятно. Небольшая клякса, расплывшаяся там, где перо надолго замерло над листом.
Алария провела пальцем рядом с ней, не касаясь.
Он остановился здесь. Положил перо. Может быть, встал и долго смотрел в окно. Может быть, перечитывал написанное и думал, не вычеркнуть ли. А потом, должно быть, всё же решил оставить.
Она была благодарна ему за это решение больше, чем могла выразить.
Пришлось прерваться: Бертольд пытался стащить вяленое мясо с моего стола.
Алария снова фыркнула, и на этот раз громко, не удержавшись. Улыбка, которую она сдерживала последние несколько строк, всё-таки вырвалась на свободу.
Бертольд.
Да, Марта назвала пса Бертольдом. Рыжего, тощего, с порванным ухом, который вертелся у их ног два дня подряд. Алария вспомнила это только сейчас: как хозяйка «Хромого гуся» бормочет что-то в дверях, а пёс, поджав хвост, слушает.
Значит, он живёт теперь в таверне, понадеялась она. Не мёрзнет. Не голодает.
И ворует мясо со стола инквизитора. Наверное, делая это с достоинством, как положено собаке, у которой теперь есть имя и своя миска.
Пишу Вам из «Хромого гуся». Марта часто вспоминает Вас. Каждый вечер она угощает постояльцев вишнёвой настойкой с мятой, которую назвала Вашим именем, Алария.
Алария остановилась. Перечитала дважды.
— Настойку? — спросила она пустую келью. — Мою?
Она попыталась представить это. Марта, дородная, красная, в засаленном переднике, которая в первый вечер искала повод отказать ведьме в комнате. Теперь она разливает по рюмкам вишнёвую настойку и называет её «Алария».
Она вспомнила, как хозяйка сказала: «Бертольд был моим деверем». И миска горячей похлёбки с куском мяса, которого Алария не заказывала.
Внутри что-то смягчилось. Тихо, неожиданно, так, что она не успела этому помешать.
Ей не доводилось видеть, чтобы чьё-то имя оставалось в месте после неё. Обычно ведьмы уезжали, и после них оставались либо страх, либо забывчивость. Либо плевок на дороге. Но здесь её имя, оказывается, пили. Вишнёвое и мятное, оно радостно произносилось в зале таверны, где раньше замолкали при её появлении.
Алария прикусила губу.
Я должен был сказать, когда была возможность, что у Вас очень красивое имя. Каждый вечер, когда кто-то просит настойку, я слышу его и невольно улыбаюсь.
Тут она не выдержала.
Опустила письмо на колени, закрыла лицо ладонями и посидела так, не двигаясь. Потом отняла руки. Щёки горели.
«Очень красивое имя».
Никто никогда этого не говорил. Родители звали её «солнышком». Сёстры в Ковене — «сестрой Аларией». Герцог Вальдемар вообще не помнил, как её зовут: «Ари». А у неё было имя. Её собственное, которое она носила годами, не замечая, красивое оно или нет.
А он слушал его в таверне, каждый вечер, и улыбался.
«Должен был сказать». Он считал это упущением. Он, который отвёл взгляд три раза за один обед и ни разу не заговорил с ней о чувствах, считал, что обязан был сообщить, что у неё красивое имя. И сообщил. Через месяц, на бумаге, не зная, дойдёт ли письмо.
Алария сидела над листом, и ей казалось, что в келье стало теплее, хотя камин давно не горел.
Она вернулась к тексту.
Расскажите, пожалуйста, как Вас встретили сёстры. Нет ли у Вас неприятностей? Я знаю, госпожа ведьма, что происходит что-то странное.
Теплота в груди поутихла. Не исчезла, а притихла, как тихнет огонь, когда в комнату входит холодный воздух.
«Нет ли неприятностей».
Горько усмехнувшись, она посмотрела на окно, за которым над ледяным морем висел узкий серп.
Ещё как есть, Альтаир. Ты и представить не можешь.
Но он, оказывается, представлял.
Магнус уже уничтожил тело управляющего, но всё ещё остаётся при замке. Мне кажется, мы ждём прибытия мастера Вереора, по крайней мере, так говорят слуги. Со мной Магнус почти не обсуждает случившееся, сказав, что это не в его полномочиях. Думаю, ему тоже велено молчать и присматривать за мной.
Алария чуть нахмурилась.
Значит, он понимал. Уже тогда, на седьмой день. Понимал, что Магнус при нём не лекарь, а страж. Что молчание вокруг не случайно. Что кто-то далеко отсюда решает, как правильно рассказать об убитом управляющем и сожжённой шкуре, и ждёт прибытия того, кто всё расставит по местам.
И при этом сидел в таверне и писал ей письмо.
Она подумала, как это было для него: человек, который весь день ходит под наблюдением, возвращается вечером в комнату и вместо того, чтобы злиться, пишет женщине, которой, быть может, грозит куда большая беда.
Беспокоился о ней. Не о себе.
Но мне очевидно, как, впрочем, и Вам, что здесь замешан Вальдемар, герцог Симбирский. Вы говорили, что Вас хотели отправить на службу к его двору. Хорошо, что Вы отказались. Только вот не запустили ли Вы цепочку событий, которые окажутся ещё страшнее прежней участи?
Алария замерла, глядя на последнюю фразу.
Она вспомнила голос из башни, глухой сквозь осколки жучьего зрения. «С Аларией пора кончать». И собственный отказ, сказанный в зале Верховного круга два месяца назад. «Я не поеду».
Если бы тогда она сказала «да»…
Нет. Она не позволила себе додумать. Отказ был единственным, что она могла сделать, оставаясь собой. Тот, кто висит на стене у герцога, не умирает на севере. Но и не живёт.
Но как же точно он это понял. Не зная ничего о покоях Верховной, о диадеме, о перстне. Одним предположением, сидя в таверне за сотни лиг от неё.
Она вдруг подумала: «Он умнее, чем показывает».
Ну конечно. Он показывал совсем немного. Остальное держал внутри, за стеной, гладкой и холодной, как полированный камень. А ей, видимо, открыл дверь.
Буду ждать Вашего письма. Ответ передайте, пожалуйста, Франциску. Он отправит его почтой Церкви.
С наилучшими пожеланиями, Альтаир.
«С наилучшими пожеланиями».
Она улыбнулась так, что даже стало немного неудобно перед собой. После всего, что он написал, после «приказа сердца», «присутствия в ногах», «красивого имени» — «с наилучшими пожеланиями». Как в письме к арамейскому землевладельцу о поставке зерна.
Он не знал, как заканчивать такие письма. Наверное, никогда их не писал. И в самом конце остался тем, кем был: инквизитором пятого круга, который в трудный момент прячется за формулой.
Это было, пожалуй, самое милое в письме.
-
Алария дочитала и поняла, что улыбается.
Давно. Скулы ныли, как после долгого смеха. Она не помнила, на какой строчке улыбка появилась и когда успела застыть.
Она перечитала письмо с начала. Потом ещё раз, останавливаясь на словах, которые хотелось запомнить. «Дождётся». «По приказу собственного сердца». «Очень красивое имя». Каждое из них она положила в память, как кладут в шкатулку то, что боятся потерять.
Он не забыл. Всё это время, пока она сидела в мастерской и считала дни, он тоже считал. Только писал.
Потом улыбка медленно сошла.
Письмо датировано седьмым днём после её отъезда. Франциск, священник при дворе герцога Арамейского, приезжал к ним примерно за сутки. Письмо должно было прийти к ней давно. Почти месяц назад.
Месяц назад, когда она каждое утро смотрела на дорогу. Когда каждый вечер ждала стука копыт у ворот. Когда сидела у окна мастерской и твердила себе, что он сдержит слово, а потом, сегодня, в башне, подумала, что нет.
Он сдержал. Он писал. А письмо не дошло.
А пришло только сейчас. И с распечатанной печатью.
Кто-то прочёл его раньше неё. Кто-то узнал о башне, о закате, о красивом имени и о том, что в Инконте двое людей слишком быстро перестали быть чужими. Узнал и сложил обратно в конверт, и положил в ящик стола, и держал его там месяц.
Мелисандра? Или Вереор, чьи пальцы без труда вскрывали тёмно-красные конверты?
Алария не знала.
Она аккуратно сложила листы по сгибам, вернула в конверт и отложила в сторону, поверх записки. Пальцы всё ещё слегка дрожали.
Злость поднималась медленно, как вода в половодье. Но под ней оставалось то, ради чего стоило терпеть: тёплое, живое, не отпускающее. Он не забыл.
Ответы, возможно, в следующем.
Она взяла второй конверт.
Второй конверт был толще первого. Печать сломана так же аккуратно, будто её поддели ножом и вернули на место.
Алария развернула листы. Почерк остался красивым, но она сразу заметила разницу. Буквы теснились, наклон стал резче, а строки порой сбегали вниз, словно рука не успевала за мыслью. Первое письмо писали с расстановкой. Это писал человек, которому не терпится скорее рассказать.
Она придвинула свечи ближе.
Здравствуйте, госпожа ведьма!
Пишу Вам всего через несколько дней после того, как отправил первое письмо. Скорее всего, они придут к Вам вместе, когда у Франциска накопится достаточно почты для Ковена.
«Вместе», — подумала Алария. — «Значит, и вскрыли вместе. И продержали вместе».
Она тряхнула головой и продолжила.
У меня есть новости о случившемся. Вчера прибыл мастер Вереор. Прежде я лишь слышал о нём из рассказов Ордена и от своего учителя. Я знал, что он очень сильный инквизитор, но не думал, что его главная сила — производить впечатление. Казалось, что сам барон, встречавший его, готов уступить ему свои покои. Если Вам однажды посчастливится увидеть его, Вы поймёте, о чём я.
Алария коротко, невесело усмехнулась.
— Посчастливилось, — сказала она. — Сегодня.
Она вспомнила, как нечто тёплое прошло под рёбрами, когда Вереор встал из-за стола. Как старая Хильда прижала руку к груди. Как она сама поймала себя на мысли «он хорошо сложён» и прогнала её, как муху.
Альтаир описал это двумя фразами. Барон, готовый отдать покои. Он не пытался объяснить, он просто был свидетелем. Но она знала: тогда, в Инконте, он стоял в той толпе и чувствовал то же самое. Только его стена, гладкая и холодная, выдержала.
Магнус сказал, что одно лишь его прибытие — знак того, что дело принимает слишком серьёзный оборот. Сперва я подумал, что он преувеличивает, потому что приезд мастера проходил легко и спокойно. Он был со всеми так вежлив и учтив, даже со слугами. Но затем мы остались втроём, составом инквизиторов. Тогда я понял, что его дипломатичность — это действительно работа.
«Работа», — отозвалась Алария.
Верно. Улыбка в зале Шабаша тоже была работой. Мягкий голос, которым он говорил «уважаемые чародейки». Даже то, что ни разу не посмотрел в угол, где стоял Вальдемар. Всё это было сделано. Выбрано, взвешено, положено на место, как фигура на доске.
Альтаир увидел, что под этим.
Мы беседовали в домике, который стоит на въезде в Инконт. Как только дверь за нами закрылась, мастер предстал в своём истинном обличии. Он оказался человеком прямым, говорил только по делу и не стеснялся в выражениях. От того мягкого и вежливого образа не осталось ни следа.
Алария задумалась.
Прямой. Резкий. Без выражений. Она попыталась наложить это на человека, который час назад сидел на стуле второй длани, положив руку на стол. Не получалось. Слишком хорошо она запомнила его тёплые карие глаза с лучиками морщин.
Сперва он выслушал мой доклад, не перебив ни разу. Затем доклад Магнуса. А затем несколько минут обдумывал наши слова. Я думаю, что мастер Вереор понимает и видит картину гораздо глубже, чем мы, но держит свои мысли при себе.
— Держит при себе, — пробормотала Алария. — Ещё бы.
Этого она боялась больше всего. Не злого человека, который кричит и грозит. Человека, который сидит и молчит, а ты не знаешь, что у него в голове и кого он там уже вычеркнул.
Нам он сказал лишь, что управляющий не был оборотнем в привычном для нас понимании. Он попал под действие проклятого артефакта. И артефакт, и управляющий были в распоряжении герцога Вальдемара, который по какой-то причине отправил их в одно из своих баронств.
Это она знала. Но видеть это написанным чужой рукой, с чужой печатью уверенности, было иначе. Не догадка, не подслушанный разговор в щели оконной рамы. Слова девятого круга. Орден знает.
Она почувствовала, как внутри медленно распрямляется что-то, согнутое весь этот месяц. Не она одна. Не только она с жуком в ладони.
Мастер Вереор сказал, что сейчас нам нужно установить, были ли действия Вальдемара злонамеренными или же это случайность. Но вопросов в случившемся куда больше, чем «Кто виноват?». Во-первых, преступление против Церкви и короны карается смертью. Вальдемар об этом, конечно, знает. Если так, то чего он хотел добиться, какие у него мотивы и, что самое главное, есть ли у него сообщники.
— Есть, — сказала Алария тихо. — Одна рыжая. С красными глазами.
Она тут же прикусила язык и оглянулась на дверь, хотя в келье никого не было.
Во-вторых, и этот вопрос касается Вас: как Вам удалось уничтожить артефакт такой силы? Мастер Вереор сказал, что видит подобный проклятый предмет второй раз в жизни. Первым был клинок под названием «Медвежий коготь» — меч ужасающей силы.
Алария остановилась. Строчка глядела на неё с листа.
«Медведи принесли коготь размером с человеческий меч. Ни один клинок на свете не мог устоять против него в бою».
Она перечитала ещё раз, и ладонь, державшая лист, похолодела.
Не «похожий на коготь». Прозванный так. «Медвежий коготь». Название, которого нет ни в одной летописи, ни в одном перечне реликвий, который она когда-либо видела. Название из детской страшилки.
Сказка не была сказкой.
Она сидела неподвижно. В келье тихо гудело пламя свечей. Где-то далеко, за стеной, кто-то прошёл по коридору, и шаги стихли.
Она заставила себя вернуться к письму.
Мастер сказал, что видел лично, как человек, владеющий этим клинком, в одиночку расправился с отрядом умелых инквизиторов пятого круга. Это была резня, по его словам. И лишь после прибытия на место инквизитора девятого круга удалось даже не уничтожить, а расколоть клинок надвое. Вот только инквизитор пожертвовал собственной жизнью, использовав все свои силы. Это был мастер Доу, учитель моего наставника Долуса.
Она представила это: отряд, в котором каждый равен Альтаиру по рангу. Крик, кровь, клинок, против которого бессильны мечи инквизиторов. И единственный человек, который смог его остановить, ценой всего.
Доу. Она не слышала этого имени. Но слышала, как Альтаир говорил о Долусе, и понимала, что значит «учитель моего наставника». Целая цепочка людей, один за другим принимавших на себя то, от чего нельзя отказаться.
Того человека казнили на месте Святым огнём. Он был предводителем шайки разбойников недалеко от Бира, где Вы родились. До сих пор неизвестно, как к нему попало это оружие.
— Бир, — сказала Алария.
Голос её прозвучал странно, будто чужой.
Бир. Тридцать дворов на краю болот. Церковь, кузня, мельница на ручье. Мать, пекущая хлеб на всю улицу.
Недалеко от Бира.
Она не знала этой истории. Или знала, но не так. В детстве, до десяти лет, она слышала о разбойниках из соседних лесов: отец запирал дверь, старухи пугали ими детей. Но чтобы это был человек с мечом из сказки? Чтобы рядом с её деревней однажды резали пятый круг Ордена?
Совпадение? Она хотела верить, что да. Но давно уже не верила в совпадения, которые указывали на неё слишком уж настойчиво.
Она записала это в уме, под всем остальным, как делают отметку на полях. Когда-нибудь она вернётся.
Осколки клинка сейчас хранятся в столичном храме Ордена, любые попытки уничтожить их окончательно заканчиваются неудачей. Поэтому мастера Вереора заинтересовала Ваша персона. Я бы даже сказал, что мои слова о том, что Вы уничтожили шкуру простым заклинанием огня, поразили его, пусть даже он и пытался не подавать виду.
Алария перечитала абзац. Потом ещё раз, медленно.
Она сожгла шкуру. Простым заклинанием растопки, тем, которым ведьмы греют воду и поджигают хворост. Вложила в него всё, что осталось, из страха и злости, не думая, что получится.
Получилось то, что не получалось у девятого круга со осколками меча.
Почему?
Она не знала. Сила, которая была ей даже не по рангу? Нет, не так. Сил у неё тогда почти не осталось. Тогда что? Что-то в самой шкуре? В том, как та была сделана? В том, что она сожгла её в покоях, где та висела, в сердце собственной защиты?
Или в ней?
Она вдруг почувствовала себя так, будто ей к лицу поднесли зеркало, в которое она не хотела смотреть.
«За ней ли приехал мастер Вереор?»
Не за Вальдемаром. Не за Мелисандрой. Может быть, прежде всего за ней, за той, кто уничтожил то, что нельзя уничтожить.
Она заставила себя читать дальше.
Дальнейшие вопросы мастера немного смутили меня. Он спрашивал о наших с Вами отношениях. Я пытался не говорить лишнего, но, думаю, он что-то понял, учитывая, с каким вниманием он расспрашивал меня.
Алария представила эту сцену так ясно, будто сидела в том домике на въезде в Инконт. Вереор, спокойный и вежливый до холода, задаёт вопросы так, что нельзя не ответить. Альтаир, прямой как копьё, отвечает «по делу». И где-то на третьем или четвёртом вопросе краснеет. Не лицом, конечно, он не умеет, а шеей, над воротом колета.
«Он что-то понял».
Конечно, понял. Человек, умеющий держать зал в одной ладони, увидел то, что Альтаир отчаянно прятал в двух словах и в одной недостающей улыбке.
Но его вопрос мне и Магнусу о том, знаем ли мы сказку о Зверином короле, и вовсе удивил меня. Магнус ответил, что предпочитает не забивать голову дурными сказками, а мне, видимо, просто не повезло слышать её прежде. Поспрашиваю сегодня в таверне.
Алария издала звук, похожий одновременно на смех и на вздох.
Конечно. Деревенский мальчишка, который вместо сказок слушал отцовский молот. Потом Орден, меч, молитвы и хроники. Кому бы ему было слышать про зверей, несущих дары? Магнус, холёный и важный, наверняка презирал такие вещи как суеверие.
А Вереор спросил. Именно их двоих. Именно про это.
Он проверял. Не знают ли? Не слышали ли? Значит, он думал, что кто-то в этой цепочке знает сказку и знает, что за ней стоит. Значит, она не безобидная. Значит, она и есть ключ.
Горгона спросила то же самое. Тем же тоном. Алария вдруг ясно увидела параллель: две пары глаз, которые в один и тот же день, в разных концах королевства, одинаково просили рассказать детскую страшилку.
И Альтаир собирался спросить в таверне.
— Только не спрашивай громко, — прошептала она в бумагу. — Прошу тебя, только тихо.
Меня не отпускают из Инконта, поэтому я не могу найти Вас или Ваши следы при всём желании. Мастер хочет, чтобы мы с Магнусом сопровождали его в столицу. Кажется, у него есть какой-то план для будущих действий, которым он пока что не хочет делиться.
«Найти Вас или Ваши следы».
Он хотел найти. Он говорил о том, как ходил бы по следам, будь у него позволение. Алария представила: мелкие копыта Тени в сырой земле, и человек, идущий вдоль них, не останавливаясь. Раньше она бы сказала, что это красивая картина. Сейчас сказала бы, что это то, чего ей отчаянно не хватало.
«Какой-то план».
Вот оно. План. Ради чего Вереор взял с собой именно Альтаира, а не какого-нибудь иного седьмого круга. Ради чего повысил пятый круг до седьмого между письмом и приездом в Шабаш. Ради чего вообще привёз сюда человека, который был рядом с ведьмой, уничтожившей проклятый артефакт.
Не телохранитель. Приманка? Рычаг? Или, может быть, щит?
Она не знала. Но теперь видела, что Альтаир тоже не знал, и от этого стало чуть легче и чуть страшнее разом.
Но я буду Вам писать. Он разрешил быть с Вами открытым.
Берегите себя, Алария!
Последняя строка была другой. Короче. Без «с наилучшими пожеланиями». Без «госпожи ведьмы». Просто имя и восклицательный знак, поставленный чуть жирнее остального, будто перо нажало сильнее.
«Он разрешил быть с Вами открытым».
Она задержалась на этих словах. Вереор разрешил. Тот, кто, возможно, вскрыл письмо. Тот, кто, возможно, сейчас где-то в этом же здании, за стеной, пьёт вино с Мелисандрой и улыбается.
Ему нужно, чтобы Альтаир писал ей открыто.
Зачем?
Чтобы она отвечала так же? Чтобы доверяла? Чтобы сама пошла туда, куда он её поведёт?
Или он действительно хотел, чтобы они не потеряли друг друга?
Алария вдруг ясно поняла, что не знает. Что с этим человеком нельзя знать наверняка. Что любая добрая мысль о нём, возможно, нарочно оставлена на виду, как наживка.
И в то же время писал-то Альтаир. Не Вереор. Его руки, его слова, его кляксы и нажим на последнем восклицательном знаке. Это было настоящим, что бы ни творилось вокруг.
Она осторожно сложила листы. Провела пальцами по сгибу.
Вопросы стояли вокруг неё стеной.
Волчья шкура. Она сама сожгла её.
Медвежий коготь. Расколот надвое. Осколки в столичном храме.
Диадема. Перстень. «Я воспользуюсь диадемой». «Камень всё ещё тусклый».
Остаются змеиный яд и заячьи сапоги.
Алария выдохнула и поняла, что давно не дышала.
Первые два дара уничтожены. Это было, наверное, хорошо. Но два других лежали, видимо, в руках Вальдемара. И о двух оставшихся она не знала вообще ничего. Один из них мог быть в Шабаше. В самом сердце Ковена. Мелисандре под двести лет, а на вид ей тридцать пять.
Правда ли это всё? Сколько в сказке правды? Если дары настоящие, что сделает тот, кто соберёт их все? «Как только сын окрепнет и солнце на небе погаснет». Когда следующее затмение? Кто был тот человек у Бира? Как к нему попал клинок? И если шкура горела под её руками так, как не горели осколки меча в руках девятого круга, то что тогда такое она сама?
И главное, за ней ли приехал мастер Вереор?
Алария сидела, глядя на сложенное письмо, и чувствовала, как усталость, которая весь день копилась в ней, отступает. Не потому что стало легче. Потому что пришла другая сила: упрямая, холодная, знающая, чего хочет. Хочет понять.
Она положила второе письмо поверх первого. Рядом, на краю стола, лежал третий конверт. Единственный, на котором печать оставалась целой.
Его не вскрыли. Или вскрыли так искусно, что она не заметила. Но то, что он запечатан, значило: либо он пришёл иначе, чем остальные, либо его решили оставить.
Либо он предназначен именно ей.
Она посмотрела на него долго. Потом на окно, где месяц медленно уходил за край рамы. Потом на записку, лежавшую чистой стороной вниз. «Надеюсь, здесь ты найдёшь некоторые ответы на свои вопросы».
Некоторые. Не все. Он тоже не обещал всего.
Алария придвинула свечи, расправила плечи и взяла третий конверт.
Третий конверт был тоньше остальных. Алария повертела его в пальцах. Бумага другая — не та, что в первых двух письмах. Лучше. Дороже. Такая, какую выдают в канцеляриях Ордена, тем, кто пишет от имени Церкви. На восковой печати, в самом её сердце, оттиснута была римская цифра VII. Алария задержала на ней палец. Перечитала ещё раз, будто цифра могла измениться.
Нет. Семь. Печать не была сломана. Алария провела по краю ногтем. Воск целый, ровный, нигде не поддет ножом, нигде не посажен обратно. Конверт не вскрывали. Ни Мелисандра, ни Вереор, ни кто бы то ни было ещё.
Она долго смотрела на это. Потом поняла, что оттягивает момент, и сломала печать.
-
Почерк был тот же. Но буквы уже не теснились — они бежали. Наклон стал круче, строки заваливались вниз, а в двух местах перо процарапало бумагу насквозь. Так пишут не для того, чтобы написать письмо. Так пишут, когда времени почти нет, а сказать нужно всё.
Она начала читать.
Алария!
Прямо сейчас я нахожусь при дворе герцога Арамейского. Мы завершаем последние приготовления. Что бы сейчас ни происходило в замке, не беспокойтесь, мы Вас защитим. Мелисандра читала мои письма к Вам, Алария. Я даже не знаю, получили ли Вы их. Она вскрыла печать прямо при Франциске, несмотря на его возмущение. Сказала, что проверка почты это обязательная процедура. Сильно сомневаюсь в этом. Это письмо Вы получите лично в руки, а, может быть, оно приедет вместе со мной. Да, Алария, я скоро прибуду в Ковен. Или в Шабаш. Ваш замок действительно называется так? Или это болтовня местных?
И ещё, Алария, кое-что изменилось, но Вы ни о чём не переживайте, это не отразится на мне. Я принял седьмой круг, Алария, но это было необходимо. Я всё объясню. Поймите, что я бы не имел необходимых полномочий, чтобы вызволить Вас, если бы остался в прежнем звании. Вы, наверное, не понимаете, о каком вызволении я говорю, но прямо сейчас Ваш замок это Ваша темница. У нас есть информация, что Мелисандра сотрудничает с Вальдемаром. Если это так, то Вам грозит опасность. Не доверяйте никому, кроме Вашей наставницы. Долус сказал, что она хороший человек.
Мы скоро увидимся, как я и обещал. Ваш Альтаир.
-
Алария дочитала и отложила лист.
За окном стояла глубокая ночь. Полумесяц давно исчез из виду, и теперь в келье было темно, если не считать свечей. Три язычка горели ровно и прямо, и от них на потолке дрожали три пятна света.
Она сидела неподвижно, положив руки на колени.
Первое, что она почувствовала, было даже не тепло.
Облегчение.
Он не сидел без дела.
Весь этот месяц — пока она стояла у окна мастерской и считала дни, пока уговаривала себя, что он сдержит слово, пока злилась на него за то, что он не сдержал, — он не сидел. Он был при дворе герцога Арамейского. Он завершал последние приготовления. Какие-то свои, о которых она ничего не знала. Он писал ей. Он узнавал про Мелисандру. Он принял седьмой круг.
«Я бы не имел необходимых полномочий, чтобы вызволить Вас, если бы остался в прежнем звании».
Алария прикрыла глаза.
Вот что это значило. Злополучная цифра, из-за которой у неё сегодня в зале перехватило дыхание. Она успела подумать о худшем: что он стал таким же, как Магнус. Что Вереор его купил. Что «вознаграждение» из тёмно-красного конверта всё-таки нашло своего человека.
А он сделал это ради неё.
Он, который отказался от седьмого круга, потому что «там ты служишь не людям, а тем, кто ими владеет». Он, который говорил об этом на крыше восточной башни, под полной луной, с горечью в голосе. Он взял то, от чего бежал всю службу, и взял только потому, что иначе не хватало полномочий.
«Чтобы вызволить Вас».
Он писал это ещё оттуда, из Арамейского двора, до того, как узнал, что происходит в Шабаше. Значит, он уже тогда понимал. Уже тогда знал, что её держат. Уже тогда собирался приехать.
Она вспомнила, как час назад, в главном зале, он склонил голову перед Ковеном. Ровно, как положено. Как он выпрямился и на одно мгновение поднял глаза на балкон. Она тогда подумала, что это «седьмой тоже знает, когда на него смотрят».
А это было другое. Это было «я здесь».
Алария подтянула ноги на кровать и обхватила колени руками.
Второе, что она почувствовала, было злостью. Холодной и чистой.
«Мелисандра читала мои письма к Вам».
Не догадывалась. Читала. Вскрывала печать. При Франциске, при священнике, который эти письма возил. И даже не сочла нужным скрывать.
«Проверка почты — обязательная процедура».
Алария сжала пальцы на коленях. Вот, значит, почему первое письмо дошло до неё только сегодня. Вот почему печать на нём была сломана так аккуратно, будто её поддели ножом.
Верховная прочла всё. Про башню. Про закат. Про красивое имя. Про то, что в Инконте двое людей слишком быстро перестали быть друг другу чужими. Прочла — и положила в ящик стола, чтобы лежало.
Алария вдохнула через нос, медленно, чтобы не сорваться.
Третьим пришло совсем простое чувство, и оно оказалось самым сильным.
«Не доверяйте никому, кроме Вашей наставницы. Долус сказал, что она хороший человек».
Он написал это. Он, который двадцать лет не мог заставить себя смотреть на ведьму, он, у которого в разуме стояла стена гладкая и холодная, как полированный камень, — он написал ей: доверяй Горгоне.
Он говорил с Долусом. Он спросил у своего учителя, восьмого круга, о её наставнице. Он потратил на это силы и время в те самые дни, когда сам едва держался на ногах. Только чтобы сказать ей одну фразу.
Дверь в его разуме открылась тогда, во дворе церкви. «Усыпи». Одно слово. Теперь она снова вспомнила это ощущение: тёплое, тесное, как если бы кто-то положил ладонь на твою.
Он умеет быть открытым. Просто не умеет быть открытым часто. И когда умеет, отдаёт всё сразу.
Алария открыла глаза и снова посмотрела на письмо.
Она перечитала последние строки, ещё раз, как перечитывают то, что хочется запомнить.
«Мы скоро увидимся, как я и обещал».
Алария улыбнулась.
— Как ты и обещал, — прошептала она.
Он обещал ей это на воротах замка Инконт, в полдень, месяц назад. «Обещаю, госпожа ведьма!» — и улыбался широко, открыто, совсем по-мальчишески. Она тогда села в карету и закрыла глаза, потому что защипало в уголках. И весь месяц думала, что он не сдержал.
А он сдержал. Просто дорога оказалась длиннее, чем они оба думали.
-
Она перечитала письмо целиком, с начала. Медленно.
Буквы бежали. Строки заваливались. Кое-где не хватало слов, кое-где они сбивались: «Я всё объясню» — а объяснения не было; «это не отразится на мне» — и тут же, в следующей строке, совсем о другом. Он не причёсывал. Он не выбирал. Он писал так, как думал, в один заход, будто за спиной у него стоял кто-то и торопил.
Наверное, так и было. В Арамейском дворе, перед самым выездом. Может быть, под дверью ждал Магнус. Может быть, сам Вереор.
Алария перечитала ещё раз строку про Мелисандру и Вальдемара. «У нас есть информация». Значит, знает не только он. Значит, знает Орден. Значит, то, что она видела из щели оконной рамы, уже не тайна — по крайней мере, не для всех.
И тут её взгляд упал на последнюю строку.
Она не заметила этого с первого раза. Прочитала, как читают обычную подпись, привычно, не вчитываясь.
Теперь вчиталась.
«Ваш Альтаир».
Алария замерла.
Два первых письма заканчивались одинаково: «С наилучшими пожеланиями, Альтаир». Как доклад, как отчёт, как записка о поставке зерна. Она тогда даже улыбнулась этому: инквизитор, который не знает, как заканчивать такие письма, и прячется за формулой.
А здесь формулы не было.
«Ваш Альтаир».
Три слова. Он не написал «брат Альтаир», не написал «Альтаир, инквизитор седьмого круга». Он написал так, как пишут только близким. Так, как пишут, когда подпись — это не обозначение человека, а обещание.
И он поставил это в самом конце, после спешки, после царапин на бумаге, после всего того, что он не успел объяснить. Будто нарочно оставил это на последнюю строку. Будто хотел, чтобы это она запомнила, а не «последние приготовления» и не «полномочия».
Алария смотрела на эти три слова долго.
В келье было тихо. Свечи догорали. За стенами, в большом храме, спали сестры — старшие, младшие, послушницы. Где-то далеко, в той части замка, где разместились люди Арамейского и Симбирского, спали инквизиторы. Может быть, один из них тоже сейчас не спал.
Она приложила палец к подписи. Осторожно, как прикладывают к чему-то, что можно смазать.
— Мой, — прошептала она.
Почти беззвучно. Так, что не услышала бы и стена.
Она убрала все три письма в конверты. Записку, чистую сторону вверх, положила сверху. Стопку спрятала под подушку — не потому, что боялась, что найдут, а потому, что хотела, чтобы они были рядом.
Потом двинула рукой, и три свечи погасли разом.
В келье стало темно. Только окно светилось серым: за ним лежала заснеженная пустошь и ледяное море.
Алария легла на кровать. Одеяло Горгоны, шерстяное и тёплое, пахло лавандой и полынью. Она подтянула его до самого подбородка, повернулась на бок и закрыла глаза.
Мысли ещё шли — медленно, вяло, как идут последние гости после долгого вечера. За ней ли приехал Вереор? Где сапоги? Когда затмение? Почему шкура горела под её руками?
Но всё это было уже где-то далеко. Не сейчас. Не в этой темноте.
Сейчас было только одно: он здесь. В двадцати шагах, за двумя стенами, и он сдержал обещание.
Алария улыбнулась в подушку.
— Мой, — повторила она тише.
И заснула.
Алария вышла из купели, когда за окном ещё только серело.
Вода в купели была горячей — она подогрела её сама, не дожидаясь послушниц. Пар поднимался к потолку и оседал на холодных стенах крупными каплями. Пахло мятой, лавандой и полынью: она бросала в воду всё, что осталось от вчерашнего вечера.
Купель была тесной. Келья — маленькой. Но вода держала тепло долго, и Алария просидела в ней почти полчаса, пока не поняла, что пальцы на руках сморщились.
Она вышла, закуталась в полотно и подошла к туалетному столику.
--
Расчёсывалась она медленно.
Гребень шёл по мокрым волосам тяжело, тянул, но она не торопилась. Смотрела в маленькое мутное зеркало и разбирала себя на части: лоб, брови, глаза, линию носа, губы. Лицо, которое она знала двадцать пять лет. Обычное лицо.
Потом отложила гребень и взяла баночку с сурьмой.
Она почти никогда не красилась. В храме это было ни к чему: сёстры ходили одинаково, тёмные платья, чистые волосы, никаких украшений. Сурьма лежала в ящике стола годами и выходила наружу лишь перед выездными поручениями Верховной, когда нужно было говорить с людьми при свете.
Сегодня Алария обвела веки тщательно. Медленно, ровно, как учила её одна старая сестра, которая когда-то была при дворе. Потом добавила немного на ресницы. Потом растёрла на щеках чуть-чуть свекольного, чтобы кожа не выглядела серой после месяца без солнца.
Она остановилась, посмотрела на себя и нахмурилась.
Слишком. Она выглядела так, будто куда-то собирается.
— Ну и пусть, — сказала она отражению.
И потянулась к последней баночке.
Парфюм с грушей был единственной роскошью, которую она себе позволяла. Ей подарила его Горгона несколько лет назад, привезя из столицы, и с тех пор он стоял у неё на туалетном столике почти нетронутым. Груша, немного мёда, что-то прохладное в самом конце, чего Алария не могла назвать. Запах был легким, сладким и совсем не походил на запахи Ковена: полынь, воск, ладан, дым.
Она нанесла его на шею и на запястья. Каплю за ухом.
И тут же почувствовала себя глупо.
Зачем? Для кого?
Она знала для кого. И от этого стало ещё глупее.
--
Алария села на кровать и взяла с подушки вчерашние письма. Развернула последнее, то, что с цифрой VII на печати, и перечитала последнюю строчку.
«Мы скоро увидимся, как я и обещал. Ваш Альтаир».
Скоро. Сегодня? Завтра?
Он был здесь уже вчера вечером. Она видела его внизу, в главном зале, в тени под балконом. Двадцать шагов. Целая жизнь.
Она подумала о том, что можно было бы подойти к нему. Просто подойти, как подходят к человеку, с которым вместе входили в холодную усыпальницу. Поздороваться. Сказать что-нибудь о теле, о ранах, о расстоянии между бороздами. Что угодно, лишь бы это звучало по делу.
А потом — что? Дальше?
Тайно или открыто — уже не имело значения. Так она сказала себе ночью, в темноте, перед сном. Пусть Мелисандра смотрит. Пусть смотрит Вальдемар. Пусть весь Шабаш видит, как старшая сестра Ковена разговаривает с инквизитором. Она больше не собиралась прятаться.
Значение имело только одно: как это сделать, чтобы не подставить его.
Алария отложила письмо и посмотрела на дверь.
--
Стук раздался, когда она ещё стояла у стола.
Три коротких удара, быстрых и весёлых. Не Горгона — та стучала иначе. Не послушница. Кто-то из старших сестёр, у кого хорошее настроение.
— Войдите, — сказала Алария.
Дверь открылась, и в келью вплыла Агата.
Агата была из старших сестёр, как и Алария, и одной из самых сильных. Ей было около тридцати, она носила тёмные платья чуть теснее, чем требовалось, и собирала волосы выше, чем было принято. Она умела заговаривать воду, читать следы на земле и держать вокруг себя такой щит, что держал копья и стрелы. Ковен посылал её туда, где надо было быстро и без лишних разговоров.
Алария не любила её.
Вернее, не то чтобы не любила. Считала легкомысленной. Агата жила так, будто весь мир был большой ярмаркой, по которой она ходила в поисках развлечений: сплетни, чужие тайны, мужские взгляды, которые она собирала, как бусы. Умная, да. Сильная, да. Но из тех, кому всё равно, о чём говорить, лишь бы говорить было интересно.
Сейчас Агата вошла с видом человека, который несёт самое вкусное блюдо на стол.
— Алария, — сказала она с порога. — У тебя всё в порядке? Ты сегодня такая…
Она обвела её взглядом: влажные волосы, сурьма, румяна, запах груши.
— …нарядная.
— Спалось плохо, — ответила Алария. — Что случилось?
Агата закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, сложив руки на груди.
— Случилось, — сказала она с удовольствием. — Один из вчерашних инквизиторов тебя ищет.
Алария опустила руку с гребнем.
— Ищет, — повторила она.
— С самого утра. — Агата улыбнулась. — Тот, который Альтаир. Седьмой круг. Он подходил к Хильде на кухне и спрашивал, где можно найти старшую сестру, которая приехала месяц назад. Хильда чуть не уронила противень. Потом он подошёл к Горгоне. Горгона посмотрела на него так, что он, по-моему, слегка посерел. — Она засмеялась. — А потом он подошёл ко мне.
Алария почувствовала, как у неё внутри всё сжимается.
— И что он сказал?
— Сказал, что ему нужно уточнить детали одного дела. — Агата подняла брови. — Детали дела, Алария. Он говорил это таким голосом, будто читал по бумаге. Даже не смотрел на меня толком, всё куда-то в сторону окна. Я спросила, какого дела. Он ответил, что это касается событий в Инконте. Я сказала, что не знаю ни о каком Инконте. Он сказал: «Вы, вероятно, знаете сестру, которая там была». — Она фыркнула. — Умело, ничего не скажешь.
Алария смотрела на неё и не знала, смеяться ей или прятать лицо.
Он ходил по храму. По всему храму. Спрашивал Хильду, спрашивал Горгону, спрашивал Агату. Придумывал «детали дела», которые не мог произнести не покраснев. Она живо представила его: прямой, тёмный колет, складка у рта, взгляд в сторону окна. «Вы, вероятно, знаете сестру, которая там была».
Ей стало так тепло, что даже неловко.
— И что все? — спросила она.
— Все его отправляют обратно, — сказала Агата. — Хильда — потому что испугалась. Горгона — из-за Верховной. Я — потому что тоже не хочу гнева Мелисандры. — Она помолчала. — Но он не унимается. Ходит и ходит. Мне кажется, он пойдёт и к самой Верховной, если его не остановить.
Алария молчала.
Агата прищурилась.
— Ну?
— Что «ну»?
— Что между вами? — Агата подалась вперёд, и в глазах у неё загорелось то самое, ярмарочное. — Вы были на одном деле. Ты приехала оттуда месяц назад. Он приехал вчера и с утра носится по замку, как пёс по следу. Алария, ты меня не обманешь. Я видела, как ты сейчас покраснела.
— Я не покраснела, — сказала Алария ровно.
— Ты покраснела, как послушница.
Алария отвернулась к столу и стала складывать баночку с сурьмой в ящик. Медленно. Чтобы руки не выдали больше, чем лицо.
— Мы столкнулись один раз, — сказала она. — В Инконте. Убили волка. Разошлись. Больше ничего.
— Волка, — повторила Агата. — Убили. Разошлись.
— Именно.
— И после этого он месяц сидел в замке, а потом приехал сюда с девятым кругом и с утра ищет тебя по всему храму.
— Совпадение.
— Ага, — протянула Агата. — Ну тогда, значит, этот любопытный персонаж здесь не нужен. Скажу ему, что сестра Алария не помнит такого. И пусть уходит обратно в своё крыло.
Алария обернулась раньше, чем успела себя остановить.
— Нет!
Слово вылетело само. Резко, громко, быстрее мысли.
В келье стало очень тихо.
Агата смотрела на неё, и улыбка на её лице медленно расползалась вширь.
Алария сжала пальцы в кулак за спиной. Потом разжала. Потом села на край кровати и сложила руки на коленях.
— Я хотела сказать, — проговорила она спокойнее, — что не тебе решать, кому он должен задавать вопросы. Это дело Ордена.
— Конечно, — согласилась Агата с готовностью. — Дело Ордена.
Она выждала ещё немного, наслаждаясь. Алария молчала и смотрела в сторону окна.
— Что он говорил? — спросила она наконец.
Агата улыбнулась ещё шире.
— Он просил передать тебе кое-что.
Она запустила руку в рукав платья и достала сложенный вчетверо лист. Держала его двумя пальцами, чуть отставив, будто показывала фокус.
Алария посмотрела на лист.
Первым движением было встать и вырвать его из руки. Она удержалась. Сидела и смотрела, как Агата вертит бумагой.
— Ты его читала?
— Алария. — Агата вздохнула, будто оскорблённая в лучших чувствах. — Никто не читал. Посмотри на печать.
Она положила лист ей на колени.
Алария опустила глаза.
Лист был сложен пополам. На месте сгиба, посредине, темнела восковая печать. Тёмно-красная, глубокая, с чётким оттиском цифры IX.
Девятый круг.
Алария смотрела на печать и медленно, спокойно выдохнула.
Она знала, что это значит. Попытка взломать сообщение с печатью девятого круга немедленно становится известной владельцу. Не через день, не через гонца. Сразу. Воск знает своего хозяина.
А это трактуется как преступление против Церкви.
Никто не читал. Агата не посмела бы. Хильда не посмела бы. Даже Мелисандра, не стала бы. Это письмо прошло через весь храм, и его держали так, как держат уголёк из очага.
Алария провела ногтем по краю воска. Целая.
Она поддела край и осторожно развернула лист.
Почерк был другой. Не тот, что на письмах, которые она читала ночью. Ровный, твёрдый, чуть вытянутый вверх. Такой почерк бывает у людей, которые пишут много и на хорошей бумаге. У людей, привыкших, что их читают.
Любезная Алария!
Прошу Вас, как только Вам будет удобно, появиться в нашем расположении. Мы находимся в восточном крыле, в комнатах, что раньше использовали как лекционные кабинеты. Я бы хотел представиться Вам лично и побеседовать о том, что произошло в Инконте. Ваш визит обговорён с госпожой Мелисандрой. Вам нечего опасаться.
Инквизитор IX круга, мастер Вереор Франко.
Рядом раздался долгий, восхищённый вздох.
Агата читала через плечо. Конечно, читала. Печать — это печать, а то, что уже распечатано, можно смотреть сколько угодно.
— Алария, — прошептала она. — Сам девятый круг. Он пишет тебе лично. Он приглашает тебя.
— Вижу, — сказала Алария.
Она ещё раз перечитала письмо. Задержалась на подписи.
Вереор Франко.
Фамилия. В Ковене почти никто не носил фамилий: сёстры приходят без них. Но Алария помнила столичные бумаги, которые ей доводилось разбирать, когда её посылали к герцогским дворам. Франко. Род не из первых, но из старых. Держали земли на юге, у моря. Кто-то из них был епископом, кто-то — королевским судьёй. Дворянин. Из тех, у кого за спиной поколения грамотных людей, а не кузня и пасека.
Значит, вот кто сидел вчера на стуле второй длани. Дворянин, который выбрал не земли и не титул, а Орден. И дорос до девятого круга.
Алария подумала: чем будет этот визит?
Допрос. Он написал «побеседовать о том, что произошло в Инконте». Это могло быть чем угодно. Он мог хотеть выяснить, что она видела и что помнит. Мог хотеть напугать. Мог хотеть купить. Мог хотеть завербовать: у неё за плечами уничтоженный артефакт, каких он видел второй раз в жизни.
А мог просто хотеть посмотреть на неё своими тёплыми карими глазами и понять, что она за человек.
Она вспомнила письмо. «Мои слова о том, что Вы уничтожили шкуру простым заклинанием огня, поразили его, пусть даже он и пытался не подавать виду».
И ещё: «Он спрашивал о наших с Вами отношениях».
Алария свернула лист по старым сгибам.
«Ваш визит обговорён с госпожой Мелисандрой».
Это была не просьба. Это было уведомление. Он заранее знал, что Верховная её отпустит. Он договорился до того, как написал ей.
«Вам нечего опасаться».
Значит, он понимает, в каком она положении. Понимает, что она живёт здесь как в клетке. Понимает, что с ней в этом замке разговаривают приказами и молчанием.
И всё же пишет: нечего опасаться. Так пишут человеку, который боится, чтобы он перестал бояться.
Алария поднялась с кровати.
— Агата, — сказала она. — Спасибо, что передала.
— Ты пойдёшь?
— Сейчас.
Агата всплеснула руками.
— Как сейчас? Волосы ещё влажные. Платье помятое. Алария, там девятый круг! Дай я тебе…
— Не надо.
Алария взяла с полки тёмное платье — простое, чистое, без вышивки. То, в котором ходила на поручения. Расчёсанные волосы она собрала на затылке и заколола. Посмотрела в зеркало ещё раз: сурьма, румяна, груша за ухом. Ничего лишнего.
— Иди, — сказала она Агате. — Мне надо собраться.
Агата посмотрела на неё с любопытством, но спорить не стала. У двери обернулась.
— Алария. Он красивый, правда? Этот инквизитор. — Она улыбнулась. — Тот, что тебя ищет.
Алария не ответила.
--
Она вышла в коридор и пошла к лестнице.
Шаги её звучали гулко в пустом переходе. Утро только начиналось: где-то в трапезной гремели посудой, из кухни тянуло хлебом, по двору кто-то тащил вязанку дров. Обычное утро в Шабаше. Всё как всегда.
И только она шла по коридору с письмом девятого круга в кармане и сердцем, которое билось слишком быстро.
Лестница вывела её во внутренний двор.
День был серый, но снега не было. Двор, очищенный вчера Мелисандрой, снова подёрнулся тонким настом — за ночь земля схватилась инеем. У колодца стояли двое слуг. У конюшни кто-то чистил лошадь.
А посреди двора, у старого тиса, стояли Мелисандра и Вальдемар.
Верховная была в тёмно-алом платье, с тем же спокойным лицом, что и вчера. Герцог — в меховом плаще, без шапки, с красными от холода руками. Они говорили тихо, но когда Алария показалась в проёме лестницы, оба замолчали.
Мелисандра повернула голову и посмотрела на неё.
Взгляд был долгий, пристальный, тяжёлый. Красные глаза не двигались. Алария выдержала его, не сбившись с шага, и подумала: знает. Вереор написал ей. Или сообщил ей, что позвал. В любом случае — знает.
Алария коротко склонила голову.
Верховная не ответила на поклон. Просто отвела взгляд и снова повернулась к Вальдемару.
А герцог посмотрел на неё.
Всего одно мгновение. Коротко, искоса. Алария увидела это так ясно, как если бы он крикнул ей в лицо: он вздрогнул. Не от холода. От неё. От её присутствия во дворе.
Он смотрел на неё и отводил глаза. Смотрел и отводил. Как смотрят на человека, о котором уже распорядились, и теперь не знают, куда деться от его вида.
Вчера в главном зале он стоял чёрный, как туча, и смотрел на Вереора. Сегодня он смотрел на неё — и прятал взгляд.
Значит, приказ всё ещё висит над ней. Значит, утро ничего не изменило.
Алария прошла дальше, не ускоряя шага.
И тут, у колонн галереи, она почувствовала другой взгляд.
Горгона.
Наставница стояла в тени, у входа в свою часть храма. Прямая, неподвижная, руки сложены перед собой. Она ничего не сказала. Только едва заметно, одним движением век, кивнула ей.
И этого хватило.
Алария выдохнула и пошла дальше.
Уже у самой арки, ведущей в восточное крыло, она ощутила на спине ещё один взгляд — тянущий, любопытный, завистливый. Обернулась.
Агата стояла на галерее второго этажа и смотрела ей вслед.
Алария отвернулась и вошла под арку.
--
Восточное крыло было самой старой частью замка.
Здесь сохранились церковные своды: узкие окна, каменные плиты в полу, длинные коридоры без гобеленов. Когда-то тут жили монахи. Потом — вероотступники, ожидавшие решения. Потом — те, кого называли ведьмами, но это было очень давно, и об этом никто не говорил.
Сейчас здесь разместили инквизиторов.
Алария шла по коридору мимо закрытых дверей. Одна из них была приоткрыта. Внутри она успела заметить стол, свечи, бумаги и чей-то тёмный плащ, перекинутый через спинку стула. Дальше, у окна, стояла высокая фигура в белом плаще с алой каймой. Магнус. Он не обернулся.
Ещё дальше, в самом конце коридора, была дверь с двумя свечами в настенных держателях.
Алария остановилась перед ней. За дверью сидел не только самый влиятельный, но, что опаснее, самый сильный из тех, кого она встречала. Она не сможет понять его намерения, не прочитает мысли. Не имеет значения, скажет ли она да или нет. Он будет говорить, он будет слушать, он будет принимать решение, а ей остаётся надеяться, что это решение ей понравится. Алария вздохнула и постучала.
Альтаир стоял у двери уже час.
В коридоре восточного крыла было холодно. Каменные плиты не прогревались даже днём, а две свечи в настенных держателях давали больше света, чем тепла. Он не переступал с ноги на ногу и не прислонялся к стене. Просто стоял, как на посту, сложив руки за спиной, и смотрел на тёмное дерево.
Из-за двери не доносилось ни звука.
Он знал, что так и будет. Знал с той минуты, когда Вереор, войдя в дом на въезде в Инконт и сбросив с себя вежливость, как сбрасывают мокрый плащ, сказал: «То, что я говорю, остаётся в тех стенах, где сказано. Слышат только те, кому я позволю». Альтаир тогда не до конца понял, что это значит. Теперь понимал: при всём желании никто в этом замке не услышал бы ни слова из того, что говорилось за дверью. Ни он. Ни Горгона. Ни сама Верховная.
Час.
Он поймал себя на том, что считает вдохи. Это было глупо. Он не считал вдохи даже перед боем.
Альтаир опустил глаза и посмотрел на свои руки. Пальцы были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки.
Он чувствовал себя мальчишкой.
Не инквизитором седьмого круга, не человеком, который двадцать лет держал в узде свой разум и своё прошлое. Мальчишкой, который стоит под чужим окном и не знает, куда деть руки. Он давно забыл это ощущение. Оно вернулось к нему вчера, в главном зале, когда он поднял глаза на балкон и увидел в тени под сводом знакомую фигуру.
Невольно он вспомнил другой случай. Двадцать лет назад, в деревне, где не было ничего, кроме кузни, церкви и колокольни. Ему было пятнадцать, и была ведьма, которая говорила с ним через окно кладовой, и он думал тогда, что не существует на свете человека важнее. Он отдал бы ей всё. Ключи, кровь, жизнь. Он был готов умереть за одно её слово.
Тогда ему казалось, что это любовь.
Теперь он знал, что это было. Чары. Мягкие, тёплые, обёрнутые вокруг горла, как шарф. Он понял это позже, много позже, когда Долус показал ему болезненное свечение под кожей и сказал: «На тебе след». Он не мог отличить свою волю от чужой, потому что своей там почти не осталось. Он был полон ею.
Сейчас было иначе.
Альтаир смотрел на дверь и понимал: то, что он чувствует, не имеет никакого отношения к колдовству. Он проверял. Вчера вечером, сидя в отведённой ему комнате, он молился — долго, тщательно, вычитывая каждое слово. Ничего. Ни следа, ни свечения, ни чужой воли под кожей. Только собственное сердце, которое билось слишком быстро, и собственные мысли, которые упорно возвращались к одному человеку.
Это было хуже.
От чар можно было очиститься. От себя — нет.
--
Дверь открылась.
Альтаир выпрямился раньше, чем успел подумать.
На пороге стояла Алария. Следом, придержав створку, вышел Вереор.
Мастер был в простой тёмной тунике, без знака на груди. Он смотрел на Аларию сверху вниз, и на его лице была та самая мягкая, дипломатичная улыбка, которой он улыбался всем. Но глаза были другие. В них было что-то, от чего у Альтаира свело челюсть.
Понимание. Будто только он один во всём этом замке знал, что сейчас происходит в её душе. Будто он один был на её стороне.
Альтаир перевёл взгляд на неё.
Его сердце рванулось так, что стало трудно дышать. Он ждал этого часа, шёл к нему месяц, через замок, через письма, через чужую волю и чужие приказы. Он ждал, что увидит её лицо, услышит её голос, увидит, как она улыбнётся ему — так, как улыбнулась тогда, на крыше, звёздам.
Он увидел пустоту.
Алария вышла в коридор и остановилась за порогом. Смотрела в одну точку — на плиты пола, чуть левее его сапог. Руки сцепила перед собой, пальцы в пальцы, так крепко, что побелели. Плечи опущены. Лицо бледное, и сурьма на веках вдруг показалась неуместной, как украшение на покойнике.
Она выглядела так, будто из неё что-то вынули. Что-то большое, что держало её изнутри, и теперь там осталась пустая оболочка, которая ещё стояла, но уже не знала зачем.
— Алария, — позвал он.
Голос вышел хриплым. Растерянным. Совсем не инквизиторским.
Она подняла глаза.
Одно мгновение. Одно. Он успел увидеть в них что-то живое, что-то, что рванулось к нему, — и тут же она опустила взгляд. Быстро, виновато, как опускают глаза, когда не могут сказать правду.
Альтаир шагнул вперёд.
— Брат Альтаир. — Голос Вереора был ровным и вежливым. — Зайдите. Нам нужно поговорить.
Альтаир не обернулся.
Он сделал ещё один шаг, сократив расстояние между ними до вытянутой руки. Осторожно, очень осторожно коснулся её плеча. Сквозь ткань платья он почувствовал, как она напряглась. Не отшатнулась. Просто застыла.
— Алария, — сказал он тише. — Посмотрите на меня.
— Брат Альтаир.
Тон изменился.
Альтаир замер. Он никогда не слышал от Вереора такого тона. Это был голос командира, чьё слово не выполнили с первого раза. Голос, после которого не спорят.
— Зайдите. Немедленно.
Альтаир посмотрел на Аларию.
Она не подняла глаз. Только чуть качнула головой — едва-едва, так, что он один мог это заметить. Не «уходи». И не «останься». Что-то среднее, чего он не смог прочесть.
Он убрал руку с её плеча, развернулся и вошёл в кабинет.
Вереор закрыл за ним дверь и только потом заговорил. И снова мягко:
— Нам нужно многое обсудить, брат Альтаир.
--
Алария дошла до своей кельи, не помня дороги.
Она шла по коридорам, мимо колонн, мимо галереи, где всё ещё стояла Агата, мимо двора, где герцог о чём-то говорил со своими людьми. Ничего этого она не видела. Перед глазами стояло лицо Альтаира в тот миг, когда он позвал её по имени. Растерянное. Ищущее.
Она открыла дверь и вошла.
Мелисандра сидела на её стуле.
Верховная не встала, не сказала ни слова. Просто сидела, положив руки на колени, в тёмно-алом платье, с рыжими волосами, рассыпанными по плечам, и смотрела на неё красными глазами.
Алария закрыла дверь и села напротив. На свою кровать.
Они молчали.
В келье было тихо. Свечи она погасила ночью и не зажигала. Свет шёл только из окна — серый, ровный, северный.
— Вереор рассказал тебе всё, что собирался? — спросила Мелисандра.
— Всё, Верховная, — ответила Алария, глядя себе под ноги.
Она смотрела на свои руки. Сцепила их снова, как в коридоре, и держала так, будто это помогало.
А потом подняла голову.
Прямо. В глаза. И взгляд у неё был не испуганный и не растерянный. Сердитый. Даже злой.
— Или я должна сказать «мама»?
Мелисандра не ответила.
Она отвела взгляд. Не резко, не смущённо. Медленно, в сторону окна, будто там, за стеклом, было что-то важнее этого разговора.
Молчание вернулось и легло между ними, как ещё один человек в комнате.
— Это был единственный верный способ, — сказала наконец Верховная. Голос был ровный, без выражения. — Держать тебя в колыбели Сна, увезти ребёнка на край Александрии. Отдать на воспитание. В Бир, к пасечнику и его жене. Люди там простые, Орден далеко, а слухи не идут дальше болот. Я не могла оставить тебя при себе.
Алария смотрела на неё.
— Что мешало сказать мне? — спросила она. Голос дрожал, но она держала его. — Когда Ковен забрал меня. Мне было десять. Вы пришли за мной сами. Вы стояли в дверях церкви и смотрели, как священник передаёт меня сёстрам. Я помню ваши волосы. Я тогда подумала, что они как огонь.
Мелисандра вздрогнула.
— Что мешало сказать мне тогда? — повторила Алария. — Или через год. Или через пять. Мне двадцать пять, Верховная. Я узнаю об этом от инквизитора девятого круга, в чужом кабинете, между двумя фразами о делах Церкви.
— Они мешали!
Мелисандра подалась вперёд и указала пальцем в сторону стола. Туда, где под подушкой у Аларии лежали три конверта.
— Нельзя недооценивать церковников, Алария. Если бы Вереору стала известна хоть крупица этого секрета — не всё, крупица, — вскоре он знал бы все детали. Такие люди не спрашивают. Они ждут, слушают и складывают. А потом приходят с готовым ответом, и ты обнаруживаешь, что тебе нечего им сказать.
— Но он знает и сейчас!
Алария встала. Резко, так, что стул за спиной качнулся.
— Он знает и то, что я ребёнок из сказки, — сказала она. Голос срывался, но она уже не могла остановиться. — И то, что вы с Вальдемаром собираетесь восстановить артефакты. И то, что монаршья семья Александрии — как же это смешно звучит — должна пасть от моей руки!
— Знает, — согласилась Мелисандра спокойно. — Только по той причине, что я была уверена в правильности его выбора.
Алария замерла.
— Что?
— Он захочет быть на стороне победителей. — Верховная поднялась со стула. — А прямо сейчас звериные дары в наших руках. За исключением сапог — добыть которые лишь дело времени.
Она сделала шаг.
— Ты будешь обладать этой силой, Алария.
Ещё шаг.
— Ты. Моя дочь. Ты заставишь перстень сиять. Ты обретёшь достаточно сил, чтобы вызволить ведьм из этого гнусного плена. Ни Церковь, ни армия короля не будут нам помехой. Мы заберём себе Север. Заберём Мёртвый лес и оживим его. И никто не посмеет нас тронуть, потому что ты повелеваешь всем живым миром. По твоему щелчку пальцев скот покинет двор людской, оставив этих чудовищ подыхать с голоду.
Она опустилась рядом с кроватью. Прямо на пол, у ног Аларии. Рыжие волосы рассыпались по тёмному платью. Красные глаза смотрели снизу вверх.
— Ты, Алария, гарант нашей безопасности. — Голос её стал тише. Теплее. В нём больше не было злости, только надежда, и от этого он звучал страшнее любой злости. — Мы построим новый мир, дочь моя.
--
Алария смотрела на неё сверху вниз и не верила своим ушам.
Верховная Ковена, женщина, которой, по слухам, под двести лет, та, перед которой склонялись герцоги и которую боялись собственные сёстры, стояла на коленях у её ног и говорила о новом мире.
Мать.
Слово было чужим. Оно не прирастало. Она пыталась приложить его к этому лицу — к рыжим волосам, к красным глазам, к холодным рукам, которые разливали вино и растапливали снег, — и не могла. Мать была другой. Мать пекла хлеб на всю улицу, и по утрам весь Бир пах её караваями. Мать стояла в окне и плакала, но не вышла.
А эта…
Эта тоже не вышла. Двадцать пять лет.
Алария медленно села обратно на кровать.
Мысли метались, как испуганные птицы в закрытой комнате. Всю её жизнь за неё решали. Судьбу, предназначение, место, дом. Сначала отец, вынесший её вещи к церкви. Потом Ковен. Потом Мелисандра, державшая её в храме месяц. Потом Вальдемар, приказавший ей сгинуть на севере. Теперь вот — новый мир, и в нём у неё была роль. Спасительница. Оружие. Гарант безопасности.
Может ли она отказаться?
Что будет, если она скажет «нет»? Сядет на Тень и уедет. За горы. Кривая улица, субботний рынок, коровы с больными ногами. Она попробовала представить — и не смогла. Не потому, что не хотела. Потому что теперь знала: её не отпустят. Ни Мелисандра, ни Вальдемар, ни тот, кто придёт на её место.
А что если согласиться?
Алария подумала о ведьмах. О младших сёстрах, которых привозят сюда из разных концов королевства — некоторых родители отдают сами, некоторых забирают из рук толпы. О девочке из Бира, которой было десять лет и которую вывели к церкви с двумя платьями и деревянной куклой. О тех, кому ещё предстоит стоять на ступенях.
Если бы у них была земля. Настоящая. Где не надо прятаться за стенами храма-темницы, где не надо торговать собой с герцогами за хлеб и серебро. Север. Мёртвый лес, оживший. Где ведьма может лечить коров и не бояться, что за ней придут.
Разве это плохо?
Алария не знала. Она честно не знала, плохо ли это. И от того, что не знала, становилось хуже всего.
Она посмотрела на Мелисандру, всё ещё стоявшую на коленях.
И вдруг, среди всего этого хаоса, среди страха и злости, среди мыслей о мире, который надо построить, и о крови, которая должна пролиться, — она поняла, чего хочет.
Не нового мира. Не Севера. Не перстня.
— Я хочу видеть Альтаира, — сказала она.
Мелисандра подняла брови. Едва заметно. Видно, не ожидала.
Потом лицо её разгладилось, и она кивнула — понимающе, почти мягко.
— Увидишь, — сказала она. — Завтра. Во время экспедиции в Мёртвый лес. Он будет сопровождать тебя. — Пауза. — У вас будет достаточно времени друг с другом.
Алария смотрела на неё.
Она не спросила, зачем экспедиция. Не спросила, что они будут искать в Мёртвом лесу. Не спросила, почему именно Альтаир. Сейчас это было неважно. Важно было только одно слово: завтра.
— Оставьте меня, — сказала она.
Мелисандра поднялась с пола. Плавно, без усилия, будто и не стояла на коленях. Отряхнула платье. У двери обернулась.
— Алария.
Та не подняла глаз.
— Я не жду, что ты поймёшь сейчас. — Голос Верховной был ровным, как всегда. — Но ты поймёшь. Когда увидишь, как они с нами обращаются. Когда увидишь, что бывает с ведьмой, у которой нет ни земли, ни войска, ни закона за спиной. Я делаю это не для себя.
Дверь закрылась.
--
Алария легла на кровать.
Не разделась. Не укрылась одеялом. Просто легла на спину и уставилась в потолок, где в сером свете из окна едва угадывались тёмные балки.
Всё стало сложнее.
Раньше было просто: её хотят убить, ей надо выжить. Потом: её держат, ей надо выбраться. Потом: он приехал, значит, всё будет хорошо.
Теперь у неё была мать. Был новый мир, который от неё ждали. Был перстень, который она должна заставить сиять, и сила, которой она не просила. Были люди, которые умрут с голоду, если она щёлкнет пальцами. И был человек за стеной, который сегодня позвал её по имени и которого она не смогла даже посмотреть в глаза.
Она закрыла глаза.
Завтра.
Завтра она его увидит. Не в коридоре, не под чужим взглядом, не между двумя приказами. В лесу, на дороге, где не будет ни Верховной, ни герцога, ни девятого круга. Просто они двое. И Тень. И, может быть, дорога, по которой можно идти рядом.
Она почувствовала, как что-то в груди отпускает.
Не всё. Далеко не всё. Но достаточно, чтобы можно было дышать.
— Завтра, — прошептала она в потолок.
И закрыла глаза.
Алария проснулась в темноте.
Сначала она не поняла, что проснулась. Ей всё ещё казалось, что она стоит на опушке — там, где кончаются последние живые сосны и начинается Мёртвый лес. Земля под ногами была чёрной и сухой, как зола. Деревья стояли голые, без коры, с ветвями, заломленными вверх, будто они тянулись к небу и застыли на полпути.
А в лесу что-то шевелилось.
Из-под корней, из-под бурелома, из-за чёрных стволов выходили звери. Мёртвые. Олень с пустыми глазницами и обломанным рогом. Лиса, у которой сквозь шерсть просвечивали рёбра. Заяц, волочащий заднюю лапу. Волк, у которого не было нижней челюсти, — а он всё равно скалился.
Они выходили и становились в круг.
Алария стояла в середине, и в руке у неё была тонкая веточка, какую дирижёр держит перед оркестром. Она подняла её, и звери пошли. Медленно, неуклюже, на негнущихся ногах. Олень, лиса, заяц, волк. Круг за кругом, круг за кругом, по сухой чёрной земле.
Алария хохотала.
Она смеялась так, как не смеялась никогда — взахлёб, запрокинув голову, раскинув руки. И орда мёртвых зверей шла за её палочкой, поворачивала, куда она указывала. Алария повела ею в сторону, на юг, и круг распался, и звери потекли мимо неё, один за другим, к столице, к белым башням, к людям.
Она осталась одна перед чёрными голыми деревьями.
И тут лес заскрипел.
Не зашелестел, не застонал — заскрипел. Дерево о дерево, ветвь о ветвь, медленно, тягуче, будто кто-то ворочал во сне огромные челюсти. Ветер прошёл по мёртвым стволам, и скрип поднялся, пошёл волной, стал громче, громче, громче.
Он был не в воздухе. Он был в ней. Заходил в уши, в зубы, в кости, в самое сознание, и там становился невыносимо громким, как если бы кто-то вёл ногтем по стеклу внутри черепа.
Алария открыла глаза.
--
Первое, что она услышала, — тишина. Настоящая, густая, ночная тишина, в которой потрескивают остывающие угли.
Она лежала на спине, в платье, в котором ходила к Вереору. Волосы растрепались и прилипли к вискам. Сердце колотилось.
За окном было черно. Не серо, как днём, а черно — глухая северная ночь. Значит, она проспала весь день.
Алария села. Медленно, потому что голова кружилась, и во рту было сухо.
Сон не уходил. Он стоял перед глазами, как стоял бы любой, кто вошёл в комнату и остался. Хоровод мёртвых зверей. Скрип. Собственный смех, который во сне казался весёлым, а сейчас, наяву, отдавался холодом между лопатками.
— Это был сон, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло и жалко.
Она потёрла лицо ладонями.
И память вернулась.
--
Не сон. Разговор.
Она прокрутила его в голове с самого начала, как прокручивают в руках ткань, чтобы найти прореху.
Кабинет в восточном крыле. Вереор сидел не за столом, а в кресле у окна, и когда она вошла, поднялся и предложил ей место напротив. Не напыщенно, не покровительственно. Просто — как человек, который уважает собеседника.
Он говорил долго.
Сначала — о шкуре. Спросил, как именно она её сожгла, какими словами, в каком состоянии была. Алария отвечала коротко. Он кивал, не перебивал, и по его лицу нельзя было понять, довольно ли он услышанным или разочарован.
Потом он сказал: «Вы знаете сказку о Зверином короле».
Это не было вопросом.
— Знаю, — ответила она. — Её все знают.
«Она не о короле, — сказал он. — Она о королеве».
Алария помнила, как он встал и подошёл к окну, и как свет из-за стекла ложился ему на лицо. Мягкая улыбка исчезла. Осталось другое лицо. То, о котором писал Альтаир: прямое, резкое, без выражения.
«Это не сказка. Это пророчество. Записано бывшим инквизитором восьмого круга, братом Оракулом. Он видел его в видении за год до своей смерти и записал — а запись спрятали, потому что такие вещи не любят хранить в открытых библиотеках. Ведьма из сказки — Мелисандра».
Алария не помнила, что она тогда сказала. Наверное, ничего.
«А вы, госпожа Алария, её дочь».
Он рассказал и остальное. Про колыбель. Про древнего колдуна по имени Сон, который умел останавливать время и однажды сделал колыбель, в которой ребёнок мог спать хоть сто лет и не постареть. Про то, как Мелисандра положила в неё младенца и ушла. Про сто лет, которые Алария проспала, не видя ни одного сна. Про Бир — деревню на краю земли, где ни разу не рождались ведьмы, — куда её отнесли через сто лет, чтобы она росла обычной девочкой и никто не догадался, чья она.
«Теперь вы понимаете, почему вас искали не только мы, — сказал Вереор. — И почему мастер Вальдемар так желал видеть вас при своём дворе».
Он говорил и о будущем.
Север. Не тот бедный, заснеженный край, где стоит Шабаш, а весь север Александрии — от ледяного моря до Мёртвого леса. Земля, которая будет принадлежать им. И мир, который они там построят: новый, свободный от Церкви и короны, без герцогов и без епископов. Вереор возьмёт на себя управление и дипломатию — это он умел лучше всех в королевстве. А Мелисандра наконец исполнит своё давнее желание и даст колдуньям свободу.
«Это будет сказка, — сказал он тогда. — Настоящая. Ту, которую рассказывают детям, мы превратим в быль. Все будут жить долго и счастливо. И вы в том числе, госпожа Алария, — потому что змеиный яд в ваших руках не закончится никогда».
--
Вот здесь она и сорвалась.
Алария сидела на кровати в тёмной келье и вспоминала, как это было. Как она слушала, кивала и вдруг почувствовала, что задыхается. Не от воздуха — от слов. От того, как гладко они складывались в готовую картину, в которой для неё уже было отведено место. Красивое. Почётное. Не её.
И она сказала:
— Я не хочу жить вечно.
Вереор замолчал.
— Я не хочу, чтобы у людей не было домашних животных, — продолжала она, и голос её срывался, и она знала, что говорит глупости, и всё равно говорила. — Коров, собак, кошек. Вы об этом подумали? Щелчок пальцами — и двор пуст. А дети? Дети, которые растут с котятами. Старики, у которых только и осталось, что пёс у крыльца. Вы хотите, чтобы они подыхали с голоду, и называете это новым миром?
Она сказала, что не хочет делить королевство. Что не хочет быть козырем в чьей-то игре, даже если игра называется свободой.
А потом — и это было самое стыдное — она сказала:
— Я хочу вернуться в Бир. С Альтаиром. Туда, где никто не будет знать наших имён.
Она произнесла это как последнюю надежду. Как просьбу, чтобы её оставили в покое. Как девочка, которая просит выпустить её из комнаты.
Вереор нахмурился.
Впервые за весь разговор.
Это длилось одно мгновение — может быть, полвздоха. Он тут же снова стал собранным и вежливым. Но Алария видела.
Она тогда ещё не поняла, что именно увидела. А сейчас, в темноте, сидя на кровати, с холодными руками — поняла.
Он нахмурился не на «Бир». Не на «не хочу делить королевство». На имя.
«С Альтаиром».
Мастер девятого круга услышал имя и сразу прикинул: что это меняет. Кто этот человек. Насколько он полезен. Насколько опасен. Сможет ли он удержать её здесь — или, наоборот, уведёт.
И решил, что сможет удержать.
А если не сможет — что тогда?
Алария сжала в кулаке край платья.
Она сделала из Альтаира мишень. Тогда же, в кабинете, одним неосторожным словом. Сказала о нём как о единственном, чего она хочет, — и тем самым превратила его из инквизитора седьмого круга в препятствие.
А с препятствиями мастер Вереор умел обращаться. Всё в его жизни было этим: убрать то, что мешает.
Алария сидела в темноте и не знала, что с этим делать. Написать ему? Предупредить? Он и так знал, что ходит по острию — он двадцать лет так ходил. Но она-то знала теперь больше. Она знала, что Вереор не шутит. Что этот человек улыбается ровно до тех пор, пока ты идёшь туда, куда он тебя направляет.
И что завтра они поедут в Мёртвый лес. Вдвоём. Без Верховной, без герцога, без девятого круга.
Почему?
Эта мысль только сейчас пришла ей в голову. Мелисандра сказала: «Он будет сопровождать тебя. У вас будет достаточно времени друг с другом». Слишком легко. Слишком щедро. Зачем Вереору отправлять её в лес с человеком, которого он только что счёл помехой?
Чтобы проверить, как она на него действует?
Чтобы посмотреть, как он на неё действует?
Чтобы дать им обоим почувствовать, что у них есть, — и потом отнять?
Алария зажмурилась. В голове было слишком много.
Она подумала: а как он там? Где он сейчас? В восточном крыле, за той дверью, что закрылась за ним утром? Что ему сказал Вереор? Он ведь тоже не спал эту ночь. Он ждал её в коридоре целый час.
Она не смогла даже посмотреть ему в глаза.
И только она об этом подумала — в комнате раздался голос.
--
— К полуночи приходи в мои покои.
Алария вздрогнула и обернулась, одновременно взмахом руки зажигая свечи.
Три языка вспыхнули разом. Комната шагнула из темноты в жёлтый свет: стол, шкаф, купель, стул, на котором днём сидела Верховная.
Никого.
Голос был тихий, сухой, ровный. Такой, каким читают список покупок. Такой, каким говорят «иди к своим травам, девочка».
Алария перевела взгляд на стену.
Там, между гравюрой с грушевым деревом и гравюрой с лесом, висела ещё одна. Алария смотрела на неё каждое утро и не замечала. Женщина в длинном тёмном платье, идущая куда-то вдаль, спиной к зрителю. Волосы собраны. Плечи прямые. Одна рука чуть отведена назад, будто она только что кого-то отпустила.
Горгона.
Алария выдохнула так, что плечи опустились.
— Наставница, — сказала она вслух и вдруг почувствовала, что глаза защипало.
Она сидела в темноте и разговаривала сама с собой, а Горгона — где-то там, в своих покоях, в западном крыле, — слушала. Слушала через камень. Через гравюру. Через ту самую стену, в которую сегодня днём вошла её копия.
Она пришла. Не утешать, не объяснять. Просто сказать: я здесь.
Алария встала.
--
Умылась она быстро, в холодной воде, без купели. Растёрла лицо ладонями, прополоскала рот, выплюнула в таз. Сурьму с век смыла, румяна тоже — не до них. Посмотрела в зеркало: бледная, с тёмными кругами под глазами, волосы дыбом.
Не так она представляла себе эту встречу. Совсем не так.
Она расчесалась — быстро, грубо, — и заплела волосы в одну косу. Потом сняла помятое платье и надела другое. Простое, тёмное, тёплое, из плотной шерсти. То, в котором удобно ходить по ночным коридорам и сидеть у огня.
Потом постояла немного, глядя на себя в зеркало.
И почему-то вспомнила, как утром наносила парфюм с грушей. Как обводила веки. Как думала, что он её увидит.
— Дура, — сказала она отражению без всякой злости.
Взяла со стола баночку с грушей. Подержала. Поставила обратно.
Потом снова взяла и нанесла одну каплю за ухо.
--
Коридоры Шабаша ночью были другими.
Днём здесь стучали шаги, скрипели двери, гудели голоса. Ночью камень становился глуше. Свечи в настенных держателях горели через одну, и между ними оставались длинные тёмные провалы. Где-то капала вода. Где-то за стеной спали люди, и это было слышно — тихим, ровным, множественным дыханием за камнем.
Алария шла тихо. По стене, в тени.
У поворота в западное крыло она остановилась.
Каменные рыцари стояли на своих местах. Алебарда и меч. Пустые прорези забрал.
Они не пошевелились, когда она подошла.
Потом меч медленно, со скрежетом, опустился остриём вниз. Алебарда отошла в сторону.
Пропускали.
Алария прошла между ними и толкнула дверь.
--
Внутри было темно.
Горел только камин. Огонь был не жаркий, а ровный, мягкий, и в его свете комнату было видно по частям: край стола, стопки книг, полки со склянками, угол кресла.
В кресле у камина кто-то спал.
Алария остановилась на пороге.
Она узнала его сразу — по тому, как он сидел. Не развалившись, не откинувшись. Прямо, с ладонями на подлокотниках. Так засыпают люди, которые не собирались спать.
Альтаир.
Голова его была чуть склонена набок. Глаза закрыты. Лицо в свете камина казалось моложе, чем днём: без складки между бровей, без этой собранной, застёгнутой на все пуговицы строгости. Просто человек, который очень устал.
Он был в том же тёмном колете, в котором стоял утром в коридоре. Плащ висел на спинке кресла. Меч стоял рядом, прислонённый к подлокотнику, — он не расставался с ним даже здесь.
Алария тихо прикрыла дверь.
Потом так же тихо прошла к другому креслу — второму, что стояло напротив, — и села.
И стала смотреть.
Сначала она думала о том, что надо его разбудить. Что-то сказать. Что-то важное, о чём она думала весь этот месяц. Он ведь ждал её, он заснул здесь, потому что ждал.
Но она не будила.
Она смотрела на его руки. На сбитые костяшки, на тонкие светлые шрамы, которых она раньше не замечала. На то, как дрогнули его пальцы во сне.
На то, как поднимается и опускается его грудь.
Странно. Она думала, что ей будет страшно. После сегодняшнего, после кабинета, после всего — она ждала, что при виде его почувствует только вину. Ту, что не дала ей поднять глаза в коридоре. Ту, от которой хотелось сжаться и уйти.
Ничего этого не было.
Было тепло.
Не то тепло, которое поднимается в груди от слов. Другое. Ровное, тяжёлое, спокойное, как тепло от камина, у которого можно сидеть всю ночь и никуда не идти. Впервые за весь этот месяц — а может быть, впервые за много лет — ей было хорошо. Просто от того, что она сидит в кресле напротив человека, который спит.
Она подтянула ноги в кресло, укрыла их подолом платья и положила голову на спинку.
И смотрела.
--
Он открыл глаза сам.
Сначала — медленно, будто сквозь сон. Потом резко: все сразу, широко, и рука его дёрнулась к мечу у подлокотника.
Но не дотянулась.
Он увидел её.
И замер.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Алария не двигалась. Альтаир тоже. Огонь в камине щёлкнул, и по его лицу прошла тень.
Потом он улыбнулся.
Не широко, не по-мальчишески, как тогда, у ворот замка. Тихо, уголком рта, ещё сонно. Но так, что у Аларии что-то сжалось в горле.
— Ну и жуть, — сказал он.
Голос был хриплый со сна. Мягкий. Совсем не инквизиторский.
Алария фыркнула.
И они засмеялись. Тихо, приглушённо, боясь разбудить каменных рыцарей за дверью. Она — в ладонь, он — просто выдохом через нос, откинув голову на спинку кресла.
Смех быстро кончился.
Но то, что осталось после него, никуда не ушло.
Снег пошёл под утро. Он падал медленно, крупными хлопьями, без ветра. Ложился на крыши Шабаша, на зубцы стен, на голую мёрзлую землю двора, которую Мелисандра растопила для девятого круга, но от её жара не осталось и следа. Север забирал своё. На плоской крыше центральной башни стояли двое.
Горгона, прямая, в тёмном платье, без плаща. И Агата, закутанная в меховую накидку больше для красоты, чем от холода. Холод их не касался: тонкий заговор, который обе сплели, не сговариваясь, держал вокруг них тёплый воздух. В руках у обеих были глиняные чаши, от которых поднимался пар.
Агата отпила и прикрыла глаза.
— Чабрец, — сказала она. — И шиповник. И что-то ещё, чего я не узнаю. — Она покачала чашу. — Это ведь из её запасов?
— Из её, — ответила Горгона.
— Надо пить, пока можно. — Агата усмехнулась. — Пока она не стала совсем уж важной шишкой. Потом к её полкам и не подойдёшь. Каждую склянку будут сторожить два каменных рыцаря и какой-нибудь инквизитор.
Горгона не ответила. Она смотрела вниз, во двор. Агата проследила за её взглядом.
Во дворе, у коновязи, стоял серый жеребец. Рядом с ним человек увязывал поклажу. Неторопливо, аккуратно, ремень за ремнём, как делают то, что делали тысячу раз. Свёрнутое одеяло. Дорожная сумка. Меч в простых ножнах, закреплённый у седла. Он не смотрел по сторонам. Ни на башню, ни на окна, ни на крыльцо. Только на ремни, на пряжки, на шею коня, которую он время от времени трепал ладонью.
— Ты правда ничего не слышала? — тихо спросила Агата. — Этой ночью. Они ведь были в твоих покоях. Через стены, через гравюры… ты же всё слышишь.
Горгона помолчала.
— В комнате, где сидит инквизитор такой силы, — сказала она, — всегда тишина.
Агата снова посмотрела вниз. На Альтаире не было тёмного колета. Не было серебряной пластины у застёжки. Простая куртка из грубой шерсти, какие носят охотники. Штаны, заправленные в сапоги.
А у крыльца, в стороне от коновязи, стояла Алария. Она держала в руках что-то тёмное, сложенное. Плащ. Край его свесился, и Агата увидела на ткани вышивку — тёмно-красной нитью, ровно, как вышивают в мастерских Ордена.
VII.
— Ну, — тихо сказала Агата. — Уже не инквизитор.
Алария стояла у крыльца и смотрела, как он собирается. Снег ложился ей на волосы, на плечи, на сложенный плащ в руках. Она не стряхивала его. Не двигалась. Только пальцы чуть сжимали шерстяную ткань, будто плащ мог выскользнуть. На лице у неё была тоска. И что-то ещё. Агата не сразу поняла что. Потом поняла: вина. Так смотрят на того, кому причинили боль и не могут объяснить почему. Или могут, но объяснение ничего не изменит.
Альтаир затянул последний ремень. Проверил подпругу. Похлопал коня по шее. На неё он не смотрел. Агата видела, как он старается: держит голову ровно, смотрит на седло, на ворота, на снег. Куда угодно. Потом он взялся за луку седла и поднялся на коня. И обернулся. Не всем телом. Только голову повернул. Через весь двор, через падающий снег, туда, где у крыльца стояла женщина с плащом в руках.
Их взгляды встретились.
Агата задержала дыхание. Даже она, которая всю жизнь собирала чужие тайны, как бусы, вдруг почувствовала, что смотреть на это нельзя. Что это не для неё. Что есть вещи, которые происходят между двумя людьми, и любой третий в такой миг лишний. Они смотрели друг на друга долго. Ни один не сказал ни слова. Ни один не шагнул.
Потом Альтаир отвернулся и тронул поводья. Конь пошёл к воротам. Шагом. Медленно, мерно, оставляя в свежем снегу ровную цепочку следов. Будто всаднику больше некуда было спешить.
В стороне, у стены восточного крыла, стояли двое в белых плащах.
Вереор смотрел не на всадника. На небо. Задумчиво, чуть запрокинув голову, будто читал что-то в низких серых облаках, откуда падал снег. Лицо его было спокойным. Ни улыбки, ни хмурости. Магнус смотрел на ворота. И когда серый жеребец проходил под аркой, седой инквизитор седьмого круга поднял руку и медленно перекрестил воздух ему вслед. Лицо его оставалось таким же важным и холёным, как всегда. Но в уголках губ залегло что-то едва заметное. Что-то, похожее на грусть.
Створки ворот сошлись. Глухо стукнул засов. Во дворе стало тихо.
Алария смотрела на закрытые ворота. Долго. Снег падал и падал, и следы копыт у арки уже начали затягиваться белым. Потом она опустила глаза на плащ в своих руках. Развернула его. Встряхнула, сбрасывая снег, и набросила себе на плечи. Плащ был ей велик. Полы касались земли. Она запахнула его, поправила ворот и, не оглядываясь, ушла в замок.
Горгона проводила её взглядом до самых дверей. Потом допила чай, поставила пустую чашу на зубец башни и произнесла негромко, ни к кому не обращаясь:
Уехал всадник.
Закрыты врата навек.
Но не страшен снег.
Она повернулась и пошла к лестнице. Её шаги стихли внизу. Агата осталась одна.
Она стояла у края крыши с остывающей чашей в руках и смотрела на двор. На коновязь, где никто больше не стоял. На ворота. На два белых плаща у восточной стены. На крыльцо, где на снегу остались следы маленьких ног. На окна башни, за одним из которых, наверное, стояла рыжая женщина с красными глазами.
Снег падал на всё это одинаково.
Агата вздохнула. Покачала головой.
— Ну и морока, — сказала она себе под нос.
* * *
Прошла сотня лет. А может быть, и две. А может быть, и три. Никто уже не помнил точно. Годы на севере идут иначе: зимы длинные, лета короткие, и всё, что было давно, становится одинаково давним.
Сад был небольшой. Десяток вишнёвых деревьев, старых, раскидистых, с тёмной корой и тяжёлыми ветвями. Стояло лето, и вишня поспела: ягоды висели гроздьями, тёмно-красные, почти чёрные, и некоторые уже лопались от сока. Над ними гудели осы. Пахло тёплой землёй, травой и сладким. В тени самого старого дерева стояло кресло-качалка.
В нём сидела пожилая женщина. Седые волосы убраны под платок, на коленях шерстяной клубок. Спицы в её руках двигались неторопливо и ровно, щёлк-щёлк, щёлк-щёлк, и из-под них медленно ползла длинная полоса красной вязки. Шарф. Уже почти в локоть.
Рядом, в траве, лежала на животе маленькая девочка. Подперев подбородок кулаками, болтая босыми ногами в воздухе. Она смотрела на вишни над головой с таким скучающим видом, будто ягоды лично перед ней провинились. Кресло тихо поскрипывало.
Девочка вздохнула. Громко, со значением.
— Бабушка, — сказала она. — Расскажи сказку. Ты вчера не закончила.
— Какую, солнце?
— О Звериной королеве.
Спицы остановились.
— Ну-ка, — сказала бабушка, — скажи название полностью. Как я тебя учила.
Девочка закатила глаза, но послушно проговорила, чётко, по слогам:
— О ко-ро-ле-ве зверей и слу-ге людей.
— Так-то лучше. — Бабушка кивнула. — Всегда называй сказки своим именем, золотце. Так они больше похожи на правду.
Она отложила вязание на колени. Посмотрела куда-то поверх вишнёвых ветвей, в небо. Будто вспоминала что-то. Не сказку. Что-то, что было за ней.
— На чём я вчера остановилась?
— На том, как вышла ведьма из Мёртвого леса и завоевала весь Север.
— Да, да, — припомнила бабушка. — Вышла.
Она помолчала. Кресло качнулось раз, другой.
И она начала.
Было это давно. Так давно, что и отцы наших отцов слышали эту сказку уже от своих отцов. Тогда на севере ещё не росли вишни, а над ледяным морем не летали чайки, потому что нечем им было там кормиться. А на скалистом мысу стоял серый храм. Звали его люди нехорошим словом и, проходя мимо, плевали в снег. Жили в том храме ведьмы. Жили, как живут птицы в клетке с открытой дверцей: и выйти можно, и лететь некуда. Вот с этого храма всё и началось.
Вышла однажды ведьма из Мёртвого леса. Говорят, ушла она туда одна, в чужом плаще не по росту, а вернулась не в одиночестве. Позади неё шли звери. Не мёртвые, как прежде в том лесу водилось, а живые, тёплые, с ясными глазами. Шёл олень с ветвистыми рогами. Шла лисица, рыжая, как осенний лист. Шёл заяц, и уши у него стояли торчком. Последним шёл медведь, огромный, бурый, и земля под ним гудела. А за ними вставал лес. Чёрные деревья, что сто лет стояли голые, покрывались почками, будто весна догоняла ведьму на каждом шагу. Где она проходила, там из золы пробивалась трава.
Пришла ведьма к храму и вышли ей навстречу сёстры, и была среди них старая, строгая, с поджатыми губами. Она одна не поклонилась. Подошла, поправила ведьме ворот плаща, как поправляют его дочери перед дорогой, и сказала:
— Ну, иди уж. Правь.
Надели на королеву алмазную корону, и стала она править северными землями. Ни один церковник не мог её одолеть. Ни один феодал не мог оспорить её власть, такой сильной и мудрой она стала. Приходили к ней с мечами, а уходили без коней, потому что кони сами поворачивали домой. Приходили с огнём, а дождь гасил факелы над их головами. Приходили со словами, хитрыми и сладкими, а она слушала, кивала и отвечала так просто, что хитрецам нечего было возразить.
И даже король Александрии прекратил свои военные походы. Ведь стоило ему собрать знамёна, как всякий скот покидал его двор: коровы уходили из хлевов, кони рвали привязи, собаки убегали в поля. А птицы стаями опускались на королевские нивы и не оставляли там ни зёрнышка.
Не нашли управы на ведьму. Да и перестали пытаться, потому как остального королевства она не тронула. Не перешла она ни одной реки, не взяла ни одного города. Провела по снегу черту и сказала: «Здесь моё. Дальше ваше». И держала своё слово так же крепко, как держала корону.
И были у королевы двое, кто стоял у её трона ближе всех.
Первым был советник. Красивый, как принц из песни, и голос у него был мягкий, словно тёплое молоко. Кто его слушал, тот забывал, о чём хотел спросить. Говорил он королеве:
— Зачем тебе черта на снегу? Пойдём на юг. Возьмём столицу. Возьмём всё королевство. Ты будешь править миром, а я буду говорить за тебя с королями.
Королева слушала его и молчала.
А второй была её мать. Огненноволосая, с глазами, как угли в горне, и было ей столько лет, что сама она уже сбилась со счёта. Говорила она:
— Помни, что они с нами делали. Помни костры на площадях. Помни железные кольца в подвалах. Отними у них хлеб, отними у них скот, пусть знают, каково это.
Королева слушала и её. И тоже молчала. И каждый знал, что это отказ.
А ходит молва, что всё это из-за одного человека, странствовавшего в тех землях. Был он неприметен. Куртка из грубой шерсти, сапоги, стоптанные на сотне дорог, на поясе меч в простых ножнах. Ехал он на сером коне, а когда конь состарился, пошёл пешком. Денег он не брал. Имени своего не называл. А если спрашивали, отвечал: «Я человек дорожный. Какое у дороги имя?» И помогал он каждому на своём пути всем, чем мог.
Пришёл странник однажды в деревню на берегу реки. Был неурожайный год, весной вода снесла мельницу, и жила в той деревне вдова мельника с тремя детьми, худыми, как прутики. Постучал странник к ней в дверь и попросился на ночлег.
— Нечем мне тебя кормить, добрый человек, — сказала вдова. — У самой последний каравай на столе, да и тот чёрствый.
— А я не есть пришёл, — ответил странник. — Я пришёл мельницу поставить.
Засмеялась вдова, невесело засмеялась. Но пустила. Сел странник с ней за стол. Преломил свой последний каравай пополам. Одну половину отдал детям, а от второй отломил себе краешек и сказал, что сыт. А наутро пошёл к реке. Три дня рубил он брёвна, три ночи тесал жернова, и вся деревня ходила смотреть, как один человек ставит то, что ставили бы двадцать. На четвёртое утро закрутилось мельничное колесо. Повезли к вдове зерно со всей округи. Застучали жернова. И пахла с той поры её изба тёплым хлебом, как пахнет изба, где живут счастливые люди. Хотела вдова отблагодарить странника, а его уж и след простыл. Только у порога сидел рыжий пёс с порванным ухом. Откуда взялся, никто не знал. Так и остался жить при мельнице.
Пришёл странник в другие края, где стоял густой лес, и звали его люди Чёрной чащей. Жил в той чаще бес. Не большой, не страшный с виду, ростом с ребёнка. Только голос у него был сладкий-сладкий, и умел он петь так, что любой, кто слышал, забывал дорогу домой. Уже семерых парней увёл он в чащу. Уходили они за хворостом, а возвращались не они, а пустые глаза да тихие голоса, будто внутри у них никого не осталось.
Сказали страннику:
— Не ходи. Он и тебя заманит.
А странник ответил:
— Меня один раз уже заманили. Я теперь знаю, как это бывает.
И пошёл.
Долго бес пел ему из-за деревьев. Пел о доме, которого у странника не было. Пел службе, которой не стало. Пел о женщине с тёмными волосами, которая спит, прислонившись к стене, с книгой на коленях.
Остановился странник, опустил голову, постоял. А потом сказал:
— Хорошо поёшь. Только врёшь.
Поднял он руку, и вспыхнул на его пальцах белый свет, слабый, как свеча, но ровный. И бес, что сидел на ветке, закричал, сжался, стал меньше мыши, меньше жука, а потом и вовсе пропал. Только в траве осталась лежать сухая сосновая шишка.
Был ещё случай, совсем маленький, его и рассказывают-то не все.
Шёл странник через деревню на краю болот. Тридцать дворов, церковь, кузня да пасека. Сидела у кузни маленькая девочка и плакала. На коленях у неё лежала старая полосатая кошка, слепая на оба глаза.
— Чего плачешь? — спросил странник.
— Ей темно, — ответила девочка. — Всегда темно. А я ничего не могу.
Сел странник рядом на камень. Долго смотрел на кошку. А потом сказал:
— Я тоже не могу. Я не лекарь. Но я знаю одну, которая смогла бы. Она бы взяла кошку на руки и очень сильно пожелала. Просто пожелала, всем сердцем. И кошка бы увидела.
— А где она? — спросила девочка.
Странник посмотрел на север. Туда, где за болотами и лесами, за реками и пустошами лежала черта на снегу.
— Далеко, — сказал он.
— Ты к ней идёшь?
Он не ответил. Погладил кошку по голове, встал и пошёл дальше.
А наутро кошка открыла глаза и увидела солнечный луч в дверях кузни. Девочка бегала по всей деревне и кричала, что это чудо. Только кузнец ворчал, что, верно, ночью пролетела над деревней какая-то птица, большая и чёрная, с седым пером на груди, и что не к добру это. Но кузнецов в сказках никто не слушает.
Так и ходил странник. Из края в край, из деревни в деревню. Сегодня здесь, завтра там. Ловил воров на ярмарках, отпевал покойников там, где не было священника, и выхаживал больных там, где не было лекаря.
И никто не знал, что связывало его с королевой. Да и связывало ли что-нибудь. Только примечали люди: где бы ни шёл он, над ним кружили птицы. Не стаями, а по одной. То сорока сядет на плетень рядом, то ворона на крышу. Посидят, посмотрят и летят на север.
А ещё примечали: в тех землях, где он проходил, волки никогда не трогали скот. Будто кто-то запретил.
Сам он не был охотником поговорить. Если спрашивали, куда идёт, отвечал: «Туда». Если спрашивали, что ищет, отвечал: «Сам не знаю. Найду, тогда скажу». Всегда находился в дороге, словно искал чего-то, а найти не мог. Или нашёл давно, да не мог к нему вернуться.
Лишь к ночи мог он прилечь в стороне от чужого костра, подложить под голову дорожную сумку и смотреть в ночное небо. Подолгу. Пока не догорят угли. Будто разглядывал среди звёзд какой-то маленький городок, где кривая улица, рынок по субботам и никто не знает твоего имени.
Так однажды он и уснул.
Было это на опушке, где поле переходит в лес. Ночь стояла тихая, летняя, небо было чистое, и звёзд было столько, что не сосчитать. Лёг странник, как всегда, в стороне, сложил руки на груди, и смотрел вверх, пока глаза не закрылись.
А утром он их не открыл.
Нашли его пастухи. Лежал он спокойно, будто спал, и на лице у него была улыбка. Тихая, в уголке рта. Будто увидел во сне что-то хорошее и решил там остаться.
Хотели пастухи его похоронить, да не успели. Поднялся туман, да такой, что через шаг ничего не видно, и прошёл по опушке. А когда ушёл, на том месте, где лежал странник, стояла берёза.
Красивая была берёза. Белая-белая, будто вся из снега. С длинными тонкими ветвями до самой земли. Листья на ней шелестели даже в безветрие, и кто садился под неё, говорил, что слышит в этом шелесте чей-то тихий спокойный голос.
А на следующий день пришёл из леса медведь. Огромный, бурый, с седой мордой. Лёг у корней берёзы и больше никуда не ушёл. Ни зимой, ни летом. Кто приходил к берёзе с добром, того он пропускал, а кто приходил с топором, тот уходил без топора и бежал без оглядки. Стережёт он её по сей день.
А говорят ещё, что раз в год, в самую длинную ночь зимы, приходит к той берёзе женщина в чужом плаще не по росту. Медведь встаёт ей навстречу и кланяется. А она садится под берёзу, прислоняется к ней спиной, будто к стене, и сидит так до рассвета.
И что она говорит берёзе, не слышит никто. Потому что там, где сидит такая сила, всегда тишина.
Бабушка замолчала.
Спицы лежали у неё на коленях. Она смотрела на внучку. Девочка лежала в траве, всё так же подперев подбородок, но уже не болтала ногами.
— Грустная сказка, — сказала она и закрыла глаза.
— Не у всех сказок счастливый конец, золотце.
Над садом прошёл тёплый ветер. Вишнёвые ветви качнулись, и одна ягода сорвалась, упала в траву рядом с девочкой. Та не заметила.
Потом открыла глаза и нахмурилась.
— Почему он не пошёл к ней на север? — спросила она. — Что там ему, слишком холодно?
Бабушка не ответила. Она взяла с колен спицы, поправила клубок и продолжила вязать красный шарф.






|
Уважаемый автор! Очень жаль, что ваша сказка обрывается так неожиданно и резко. Мне, как читателю, очень любопытно, какие ваши дальнейшие творческие планы? Стоит ли ожидать новых работ?
|
|
|
alexanderkukarin13автор
|
|
|
Алария Симбирская
Если бы я знал будущее наперёд, то и эта бы не закончилась. |
|
|
alexanderkukarin13
Творческих успехов и вдохновения, не бросайте увлечение, у вас талант. |
|