Адаптация (джен)

Звук движения вдалеке насторожил меня — я услышала его даже сквозь собственное тяжёлое дыхание.

Бегать по Броктон-Бею в десять вечера было глупо для кого угодно. Но Гаррет надолго задержал меня на свалке, а добираться туда и обратно заставлял бегом, в утяжелённой одежде. По четырнадцать с половиной километров в каждую сторону. С собой у меня было два комплекта: один на мне, второй в рюкзаке.

Видимо, обычные стиральные машины от такой одежды ломались, поэтому Гаррет велел отдавать ему грязный комплект и на каждой тренировке менял его на чистый. У меня были и оранжевое ги, и чёрный спортивный костюм с утяжелением.

Вот только сильнее я себя не чувствовала, и это раздражало.

Час бега до свалки, два часа избиений, потом ещё пара часов перетаскивания железа и под конец — попытки сдвинуть самосвал. После этого ещё час бега домой. Иногда по дороге я заходила поесть в одно из нескольких заведений. Старалась чередовать их по дням, чтобы персонал меня не узнавал, особенно после того, как один владелец пригрозил больше меня не пускать.

Так было каждый день. Сейчас я вымоталась и была далеко не в лучшей форме. В рюкзаке лежала утяжелённая одежда, а значит, вес я несла двойной и уже пробежала тринадцать километров.

Чувство Ки лишь на миг уловило нечто на пределе досягаемости. Огромное, больше человека. И двигалось оно тоже не как человек.

Я осторожно сняла рюкзак с плеч и оставила сбоку в переулке. Вряд ли кто-нибудь украдёт такую тяжесть, а мне могло понадобиться любое преимущество.

После того, что уже случилось со мной раньше, рисковать я не собиралась. Любому, кто нападёт на меня, придётся плохо.

Приближаясь, я почувствовала движение нескольких тел. Они сбились вместе, словно кого-то ждали. Приходилось исходить из того, что меня.

Я натянула капюшон. Тюремная форма у меня была оранжевой, но бегала я в чёрной толстовке. Меньше всего Гаррету с другом были нужны люди, которые заметят, как кто-то в ярко-оранжевом каждый день бежит к свалке.

Наверное, они ждали, что я выйду из-за угла. Поступать так, как они ожидают, — играть им на руку.

Разумнее всего было убежать: перемахнуть через забор и отправиться домой. Но просто так оставить это я не могла. Если они устроили мне засаду, значит, что-то обо мне знают. Будут пробовать снова и снова — как София, которая до сих пор пыталась следить за мной хотя бы дважды в неделю.

Умнее всего было бы обернуть засаду против них, как я уже делала. Правда, если они знают, кто я, могут этого ожидать.

А вот чего они точно не ждут, так это лобовой атаки.

Я попыталась растянуть чувство Ки как можно дальше, но больше никого поблизости не уловила.

Глубоко вдохнув, я почувствовала, как в руки и ноги возвращается немного сил. Надеюсь, хватит.

Я побежала, стараясь ступать как можно легче, хотя из-за утяжелённой одежды казалось, что ноги колотят по асфальту.

Они уже начали реагировать: у двоих я почувствовала небольшую вспышку Ки. Выскочив из-за угла, я припала к земле и заскользила, словно на бейсбольном поле.

Над головой пролетели пули. Я вскочила и рванула к двум лысым мужчинам с татуировками на лицах, которые стояли над женщиной. Её лицо было в крови, одежда — разорвана.

Перед глазами всё стало красным.

Один попытался навести на меня пистолет, но я подсекла ему ноги. Он выстрелил в небо. Я один раз ударила его ногой в пах, и он завизжал по-девичьи. Второй уже целился в меня, и я перекатилась. Что-то свистнуло у самого уха, а выстрел оглушил. В ушах зазвенело.

Первый выронил пистолет. Я схватила его и швырнула второму в голову.

Раздался мерзкий звук, будто раскололи арбуз, и мужчина камнем рухнул на землю.

Вдруг стало поразительно тихо. Только стонал тот, которого я пнула. Всё заняло меньше десяти секунд.

Я отшвырнула оба пистолета дальше по переулку и проверила мужчину, в которого бросила оружие.

Череп был проломлен.

Дерьмо.

Женщина ещё была жива — хоть что-то. Но вызвать полицию она никак не смогла бы.

Я обшарила карманы мертвеца и нашла телефон. Прижала к нему большой палец мужчины, а потом набрала 911.

— Хочу сообщить об ограблении и изнасиловании, — сказала я. — Один мужчина мёртв, второму нужна медицинская помощь.

Голос у меня немного дрожал. А руки дрожали совершенно точно. Что я наделала?

— Вы ранены, мисс?

— Нет, — сказала я.

— Вы парачеловек?

— Я в переулке за магазином Home Depot на Сорок седьмой улице, — сказала я, оставив вопрос без ответа. — Я не останусь. Лучше поторопитесь.

Я отключилась и начала рукавом куртки вытирать всё, чего касалась: телефон, пистолет — всё, что могла вспомнить.

Сняла с мужчины ремень и связала его. Он не сопротивлялся. Ремень я тоже протёрла.

Женщина была ранена, но, похоже, должна была выжить. С такими распухшими глазами она вряд ли смогла бы меня опознать.

— Ты не знаешь, кто я, — прошипела я мужчине в ухо, стоя за его спиной. — Ты меня не видел.

Уже слышались сирены. Я вернулась в переулок, где оставила рюкзак, и забрала его. Быстро взбежав по стене, выбралась на крышу двухэтажного здания и присела, наблюдая, как ко входу в переулок подъезжают патрульные машины, а следом — скорая.

Мы были достаточно близко к богатой части города, поэтому приехали быстро. Чем беднее район, тем дольше придётся ждать.

Скоро начнут искать меня. Я перепрыгнула на соседнее здание и поморщилась, заметив, что повреждаю крыши. При первой возможности спустилась на улицу и снова побежала трусцой.

Я спешила насколько позволяла усталость. Пару раз пришлось избегать пронёсшихся мимо патрульных машин.

Я убила человека.

Мысли о том, как стыдно будет папе и с каким отвращением посмотрит на меня Гаррет, тревожили сильнее, чем само убийство. Он избивал и насиловал женщину. Если кто-то и заслуживал смерти, то он. Но то, что я сделала это случайно, не давало покоя.

А если бы я потеряла контроль с Софией посреди школы? Я едва тянула на Бугая и даже близко не была такой сильной, как Слава, Крюковолк или Лун.

И всё же убила человека, даже не пытаясь.

Я снова и снова прокручивала бой, перебирая, что могла сделать иначе. Они не ждали меня: были заняты своим делом, пока не услышали, как я бегу по переулку. Можно было спрыгнуть сверху, ударить первого и вырубить, а на второго напасть прежде, чем успеет среагировать.

Я могла придумать хотя бы три других варианта, и ни в одном никто не погиб бы.

Даже тот, которого я пнула, вряд ли оправится без помощи Панацеи. Ударом с нечеловеческой силой я, скорее всего, его искалечила. Но это беспокоило меньше, чем судьба первого. По крайней мере, с ним всё можно будет исправить, если доберётся до Оталы.

Я слушала все папины предупреждения о том, как опасно неправильно пользоваться силой, и закатывала глаза. Я-то всё контролирую. Ко мне ничего из сказанного не относится.

Я просто не понимала, насколько хрупки обычные люди. Даже обычный человек может убить другого одним ударом. А тот, кто сильнее в четыре-пять раз, должен быть в четыре-пять раз осторожнее.

На бегу меня захлёстывал стыд, перед глазами всё расплывалось.

Я говорила, что хочу быть в безопасности, но в глубине души на самом деле хотела стать героиней. После убийства это вообще ещё возможно?

Герои постоянно убивали, но обычно под эгидой Протектората и по очень строгим правилам. Чаще всего злодеям оставляли жизнь. Существовал своего рода неписаный кодекс.

Папа рассказывал о нём, и первым в списке стояло одно правило.

Не убий.

Что-то вроде Женевской конвенции, только куда менее официальное. Люди не убивали, потому что это заставило бы другую сторону поднять ставки, а гарантий, что выиграешь каждый бой, никогда не было.

Не пытай и не трогай чужие семьи. Сделаешь это — с тобой поступят так же. Банды не всегда соблюдали правила до буквы, особенно если видели в этом какую-то выгоду, но в целом придерживались их.

Значит ли это, что за мной придёт Империя?

С кем-то из их более слабых кейпов я, возможно, могла бы справиться, хотя у многих был опыт подпольных боёв. Чтобы причинить вред, сначала нужно попасть, а я слышала, что в большинство из них попасть трудно.

Их ещё и много, а самых сильных мне вообще не достать. Я не могла драться с призраками или металлическими шипами, вырастающими из земли.

Чистота могла испепелить меня с неба, и я бы даже не заметила, откуда пришёл удар. Кроме того, что мои выстрелы Ки были слишком слабыми, чтобы серьёзно кому-то навредить, у них был ещё один недостаток: медленные.

Чистота била со скоростью света и успела бы увернуться от моих зарядов, одновременно превращая меня в пепел. После такого заживлять уже нечего.

Даже если я сумею увеличить нагрузки настолько, чтобы справиться с ними, они могут добраться до папы, Гаррета и его друга. Даже на Эмму могут напасть, потому что она когда-то со мной дружила.

Единственное моё преимущество — тайная личность. Не думаю, что выживший мужчина или женщина успели хорошо меня разглядеть. Наверное, видели только капюшон.

И это ещё без учёта полиции. Я убила человека. Пока не докажут, что я парачеловек, полиция Броктон-Бея будет за мной охотиться. Да, денег им не хватало, а платили мало, но убийц они хотя бы пытались ловить.

Были ли камеры где-нибудь по моему маршруту?

Я не знала. Теперь за этим придётся следить. Даже если моё лицо попало на запись, найти меня будет непросто. Я ещё слишком мала для водительских прав, а школьные выпускные альбомы не хранятся в федеральных базах данных.

Если не давили политики, убийцу обычно не особенно старались найти. Просто ждали, пока он или она совершит ещё одно преступление и на этот раз не повезёт попасться. Потом сопоставляли лица.

Можно было попытаться доказать, что я защищала женщину. Напала первой я, так что самооборона, скорее всего, отпадала, хотя мужчина и целился в меня из пистолета. Плохо было то, что адвокаты стоят денег, а с моим аппетитом у нас их было ещё меньше обычного.

Мы обошли заведения с безлимитным меню на другом конце города. Папа начал покупать продукты подешевле, которые можно готовить большими порциями: макароны, рис, фасоль, овощи, овсянку и всё в таком духе. То, что можно варить большими кастрюлями.

И всё же я объедала его до нитки.

Хороший адвокат мог стоить десятки тысяч долларов, которых у нас не было. Даже заложив дом, папа не смог бы внести за меня залог.

Я заставила себя успокоиться, сбавляя бег до трусцы.

Скорее всего, меня не поймают, если я не продолжу в том же духе. Лучшее, что можно сделать, — залечь на дно и не ввязываться в драки с бандитами и другими обычными людьми, пока не научусь контролировать силу.

Тогда смогу объявиться в качестве героини, если захочу, и никто ни о чём не догадается. А если со временем всё-таки узнают, накопленные добрые дела помогут добиться оправдания.

Если банды не угрожали присяжным, в Броктон-Бее те обычно были очень снисходительны к людям, которые вредили нацистам, особенно защищая других. В лучшем случае я, наверное, отделаюсь обвинением в непредумышленном убийстве и несколькими месяцами тюрьмы — если не решат, что я попытаюсь сбежать.

Увидев слева впереди свой дом, я облегчённо вздохнула. Чувство Ки не улавливало никого позади. Не похоже, чтобы полиция меня выследила или Протекторат ждал в засаде, как подсказывало разгулявшееся воображение.

Внутри я ощущала одного человека. Судя по Ки, скорее всего, папу. За три недели моих тренировок его Ки стала сильнее, и я не знала почему. Достаточно просто находиться рядом со мной? Или он тоже тайком тренируется?

Как он справлялся с тем, что способен случайно проломить человеку голову? Он упоминал, что когда-то был таким же сильным, как я сейчас, а мужчины дерутся чаще женщин.

Мне хотелось спросить, но это приведёт к разговору, которого я не хотела.

Я не собиралась рассказывать ему о сегодняшнем вечере. И Гаррету не расскажу, если не придётся. Не потому, что не доверяла им, хотя поделиться тайной об убийстве — отличный способ оказаться в тюрьме.

А потому, что не хотела увидеть разочарование в глазах кого-то из них. Папа снова и снова предупреждал, как всё это опасно, а я не слушала.

Мне нравилось, как мои выстрелы Ки превратились из подобия бейсбольного мяча в нечто, что бьёт как винтовочная пуля, только летит гораздо медленнее. То, что я теперь могла поднимать автомобильные двигатели и не бояться надорваться, казалось чудом.

Искать новые пределы, всё время поднимать планку — это так захватывало.

В старом комиксе было какое-то высказывание про ответственность. Целиком я его не помнила. Что-то о том, что сила налагает ответственность, будь ты политиком или супергероем.

Гаррет заставлял меня смотреть много фильмов про кунг-фу. Говорил, что для обычного человека многое в них нереалистично, но с моими способностями я, возможно, сумею повторить некоторые приёмы из уся.

Судя по фильмам, верность, честность и храбрость были ценностями, к которым следует стремиться.

Умалчивать о содеянном было не особенно честно или храбро. Но я никому ничего не скажу.

Когда я открывала дверь ключом, руки были как варёные спагетти. Я вымоталась не только физически, но и умственно, и эмоционально.

— Ужин готов! — крикнул папа. — Как прошёл день?

— Нормально! — заставила я себя ответить. Прозвучало обычно или я чем-то себя выдала?

— Сходи в душ, потом спускайся ужинать. Расскажешь, как всё прошло?

Забавно, но совместный просмотр фильмов про кунг-фу вытягивал папу из того уныния, в которое он погрузился после маминой смерти. Ему нравилось указывать на все огрехи в драках. Он и не подозревал, как много этим выдаёт о своей подготовке.

По выходным мы стали делать это регулярно. Что-то вроде времени для отца и дочери, которого у нас давно не было. Я воспринимала просмотр как тренировку, хотя фильмы мне уже начинали и правда нравиться. Папа видел в этом просто возможность побыть вместе.

Я заставила себя сказать:

— Через десять минут спущусь.

Может, в душе успею успокоиться и потом сумею притвориться, что день прошёл отлично.

Почему-то мысль о том, что придётся заставлять себя лгать, улыбаться и изображать воодушевление, казалась тяжелее, чем таскать тот самосвал.

По крайней мере, самосвал с каждым днём таскать труднее не становилось.