Жасмин и Роза (джен)

Глава 11. Признание

Морис на секунду замер, разглядывая расплывшуюся чернильную кляксу на пергаменте Вилли. За ней упала ещё одна прозрачная капля, мгновенно размывая сложный контур только что выведенного знака.

Вилли плакал. Тихо, беззвучно, даже не шмыгая носом. Он просто сидел, низко согнувшись над столом, и его светлая челка полностью закрывала лицо от света свечи. Только плечи едва заметно и мелко подрагивали.

Морис почувствовал, как вся его глухая, аристократическая злость мгновенно испарилась, оставив после себя лишь липкое, неприятное чувство вины. Клятва под рёбрами теперь не просто ныла — она буквально разрывалась от чужой тоски, транслируя Морису всю ту глухую, паническую боль, которую сейчас глушил в себе этот невыносимый блондин. Вилли можно было ругать за глупость, за наглость, за полное отсутствие тормозов. Но он никогда, ни разу в жизни не делал Морису зла умышленно.

Морис тяжело, шумно вздохнул и аккуратно положил своё перо на стол.

— Вилли.

Блондин не пошевелился. Он только сильнее вжал голову в плечи и принялся рукавом черно-белой мантии судорожно размазывать чернила по бумаге, пытаясь скрыть следы своей минутной слабости. Из-за этого его забинтованные пальцы окончательно почернели.

— Вилли, посмотри на меня, — уже мягче повторил Морис.

— Да пишу я, пишу, — глухо, сдавленно буркнул тот в воротник, упорно утыкаясь носом в испорченный свиток. — Скоро закончу эту главу. Не отчислят тебя, графёныш, не переживай. Я всё сам перепишу, если надо. Ночью спать не буду.

Морис не выдержал. Он потянулся через стол, бесцеремонно перехватил испачканное запястье друга и силой потянул его руку вниз, заставляя поднять голову.

Вилли наконец посмотрел на него. Его янтарные глаза были красными, налитыми слезами, а по щекам тянулись грязные дорожки вперемешку с чернилами и остатками столовского мёда. Выглядел он сейчас не как великий трикстер и любимчик Владыки, а как потерянный парень.

Сердце Мориса окончательно сдалось.

— Ну и чудовище же ты, — тихо, но уже совсем без злобы выдохнул граф, качая головой. Он достал из кармана чистый шелковый платок — и, придвинувшись ближе, принялся аккуратно стирать чернильную грязь со щеки блондина. — Весь измазался. Смотреть тошно.

Вилли замер, даже дышать перестал, удивлённо моргая мокрыми ресницами. Шелк приятно холодил кожу.

— Я не хотел тебя подставлять, — шёпотом, сорвавшимся голосом произнёс Вилли, и на его нижнюю губу снова набежала дрожь. — Правда. Мне просто... мне показалось, что ты от меня отдаляешься после утреннего. Ну, когда Владыка приехал. Ты стал такой правильный, далёкий. Я испугался, что наша клятва для тебя — просто дурацкая ошибка, и ты теперь жалеешь, что связался с таким придурком. Вот и решил... вернуть всё как было. Думал, пожрём булок, поржём, как раньше.

Морис остановил руку с платком.

— Дурак ты, Вилли, — мягко сказал Морис, убирая платок и слегка щелкая друга по носу — точно так же, как сам Вилли делал у дверей столовой. — С чего ты взял, что я жалею? Я просто испугался за нас. И злился от усталости.

Вилли шмыгнул носом, и в глубине его янтарных зрачков наконец-то робко блеснула знакомая золотая искра.

— То есть... мы всё ещё братья? — тихо спросил он.

— Куда мы денемся, — Морис усмехнулся, встал из-за стола, подтащил свой стул вплотную к стулу Вилли и сел рядом. — Половина позора и половина свитков — строго пополам, помнишь? Двигай сюда тринадцатый том. Ты обводишь контуры, у тебя рука легче ходит. А текст я сам допишу.

Минут десять Вилли еще сидел, шмыгая носом и чувствовал себя неловко.

Морис притянул блондина к себе и крепко обнял его за плечи.

— Ну ты даёшь, графёныш… — глухо и сдавленно пробормотал он откуда-то из района воротника. Голос предательски дрожал, ломаясь на гласных. — Предупреждать надо. У меня чуть сердце через рёбра не выскочило. Если ты каждого встречного придурка так утешаешь, то у тебя платков не напасёшься.

Он с силой вытер глаза рукавом, швырнул колоду карт куда-то под стол.

— В четыре руки мы этот архив до рассвета по брёвнышкам разнесём, братец!

В подземелье Клоудеда по-прежнему пахло пылью, но золотая искра под рёбрами парней теперь согревала их лучше любого камина.