Мусуби (гет)

Саске выгнал его в первый день. И во второй, и в третий.

Каждый раз всё шло одинаково. Наруто входил в палату со свёртком. Микото поднимала глаза и слабо улыбалась. Саске лежал лицом к стене и, не оборачиваясь, говорил одно слово:

— Уходи.

Наруто клал свёрток на тумбочку, стоял минуту и уходил.

На четвёртый день Саске сказал два слова:

— Уходи, апельсин.

Наруто шёл по коридору госпиталя и улыбался до самой лестницы. Два слова — это уже было больше, чем одно.

* * *

Деревня гудела. Наруто слышал это везде: на рынке, у колодца, в очереди за рисом. Люди говорили вполголоса, оглядываясь, но говорили все.

— ...сам вырезал старейшин. Своих же. Одним клинком...

— ...говорят, и отца тоже. Родного отца...

— ...а младший твердит про какую-то маску. Бедный ребёнок, совсем умом тронулся...

— ...а я всегда говорила, что Учиха что-то замышляют. С самой ночи Лиса...

— ...нет, ну заговор был, это все знают, старейшин не зря...

Наруто стоял в очереди и сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Он знал, что было на самом деле. Он был там. Он видел, как Фугаку встал перед сыном. Видел, как Итачи бросил чёрное пламя в человека в маске. Видел, как рука в чёрной перчатке, уходя в дыру, ударила.

А деревня говорила, что Итачи убил отца. Наруто помнил другие слова:

«Скоро про меня будут говорить очень плохое, — сказал Итачи. — Все. Вся деревня. Держи обещание».

Наруто держал. Он молчал. Это было самое трудное, что он когда-либо делал. Труднее, чем держать три точки. Труднее, чем пять. Каждый раз, когда кто-то говорил «Итачи», внутри поднималось горячее, и он закусывал губу и молчал.

А однажды не выдержал. Это было у лавки зеленщика. Две женщины с корзинами обсуждали новости, и одна сказала:

— А младший-то, говорят, совсем свихнулся. Маску какую-то выдумал. Чёрную дыру. Ну что с них взять, Учиха всегда были странные. Как и брат. Яблочко от яблоньки.

Наруто повернулся к ней.

— Он не врёт, — сказал он.

Женщина посмотрела на него сверху вниз. Узнала. Лицо её стало знакомым — тем самым, каким становились все лица.

— Тебя не спрашивали.

— Саске не врёт, — повторил Наруто. Громче. — Он не свихнулся. Не говорите так.

— Ах ты... — Женщина задохнулась. — Ты ещё будешь мне указывать? Ты? Иди отсюда, пока я...

— Тихо, — сказал кто-то у него за спиной.

Наруто обернулся. Рядом стоял Шикаку Нара с корзиной в руке, из которой торчала редька. Он смотрел на женщину своим обычным сонным взглядом.

— Сайко-сан, кажется? — сказал он лениво. — Жена Хидео из архива? Передайте мужу, что я завтра зайду насчёт тех отчётов. Он знает каких.

Женщина побледнела. Схватила корзину и ушла, не попрощавшись.

Шикаку посмотрел на Наруто.

— Ты зачем полез к ней?

— Она говорила, что Саске врёт.

— А ты откуда знаешь, что не врёт?

Наруто открыл рот и закрыл его. Шикаку смотрел на него долго, внимательно. Потом вздохнул, тем самым вздохом, который Наруто знал наизусть.

— Мендокусай, — сказал он. — Иди за мной. Ёшино сегодня делает карри. Тебе нужно есть, а не воевать с домохозяйками.

* * *

Хирузен вызвал его на пятый день.

Наруто никогда не был в кабинете Хокаге. Он поднимался по лестнице башни, считая ступени, чтобы не думать, и где-то на второй сотне сбился. Охранник у двери, АНБУ в маске кота, открыл ему дверь и кивнул: заходи.

Кабинет был большим и светлым. Окна во всю стену смотрели на деревню, на скалу с лицами. Стол завален бумагами. За столом, в белой мантии, без шляпы, сидел старик с трубкой.

Он был очень старым. Наруто видел его много раз на церемониях, в академии, на улицах. Но вблизи он видел его впервые. Морщины. Пятна на руках. Усталые глаза под седыми бровями.

— Садись, Наруто, — сказал Хирузен и указал трубкой на стул.

Наруто сел. Ноги не доставали до пола. Старик долго молчал, курил и смотрел на него.

— Как твоя голова? — спросил он наконец.

— Нормально уже.

— Ирьёнины сказали, что ты перенапрягся. Сосуды лопнули. Так бывает, когда дети пытаются делать техники, которые им не по силам. — Хирузен выдохнул дым. — Что ты пытался делать, Наруто?

— Ничего не пытался.

— Ничего, — повторил Хирузен. — Ты проснулся ночью, тебе стало плохо, ты вышел на улицу. Прошёл через полдеревни. Перелез через стену квартала, которую в ту ночь охраняли так, что мышь бы не проскочила. И оказался во дворе главы клана. Где тебя нашли рядом с Саске, в крови из носа и ушей.

Наруто рассматривал свои колени.

— Это очень длинная прогулка для мальчика, которому плохо, — мягко сказал Хирузен.

Наруто молчал. Хирузен положил трубку на стол. Сложил руки перед лицом.

— Наруто. Я не враг тебе. Я хочу понять, что случилось той ночью. Саске говорит, что видел человека в маске. Человека, который вышел из воздуха и убил его отца. Никто ему не верит. Ты был там. Ты видел этого человека?

Наруто смотрел на свои колени.

«Тебя спросят, как ты здесь оказался. И что ты сделал. И тебя заберёт человек, который читает все отчёты».

Он не знал, кто этот человек. Он не знал, читает ли отчёты Хокаге. Хокаге, наверное, читает всё. Значит, может быть, это он и есть? Этот старик с усталыми глазами? Нет. Итачи сказал бы. Итачи сказал бы «Хокаге». Он сказал «человек».

Но Итачи сказал: никому.

— Я пришёл, когда уже всё кончилось, — сказал Наруто в колени. — Я ничего не видел.

Стало тихо. Он поднял глаза. Хирузен смотрел на него. И в его взгляде не было ни злости, ни подозрения. Было что-то другое. Наруто не сразу понял. А потом понял: старик смотрел на него так же, как Шикаку. Как Фугаку на рынке. Как Итачи у ручья. Как взрослые, которые знают что-то и молчат.

— Хорошо, — сказал Хирузен тихо. — Хорошо, Наруто.

Он не стал спрашивать дальше. Встал, подошёл к окну и постоял, глядя на деревню. На восточную её часть, где за белой стеной квартала Учиха было тихо.

— Учиха Итачи, — сказал он, не оборачиваясь, — был одним из лучших шиноби, которых я знал. Деревня будет говорить о нём плохо. Долго. Может быть, всегда. — Он помолчал, выпустив дым. — Но я хочу, чтобы ты знал одно. То, что люди говорят, и то, что есть на самом деле, не всегда одно и то же. Иногда самое тяжёлое делают те, о ком потом говорят хуже всех.

Наруто замер на стуле. Хирузен обернулся.

— Ты понимаешь, о чём я?

— Да, — сказал Наруто. Голос сел. — Понимаю.

Старик медленно кивнул. И в этом кивке было что-то такое, будто они оба держали один и тот же камень, не говоря об этом вслух.

— Иди, — сказал Хирузен. — И ешь больше. Ты худой.

Наруто вздрогнул. У самой двери он остановился.

— Хокаге-сама. А почему все говорят мне «ешь больше»?

Хирузен впервые за весь разговор улыбнулся, очень грустно.

— Потому что все, кто тебя любит, Наруто, не умеют сказать ничего другого.

* * *

Через неделю рис снова стал стоить шестьсот.

Добрая женщина на рынке посмотрела на него, на его деньги, на пустое место за его спиной, где когда-то стоял человек в форме полиции. И сказала:

— Шестьсот.

Наруто молча заплатил шестьсот.

Он шёл домой и думал. По улице, где раньше дважды за вечер проходил патруль полиции, никто не ходил. Полиция Учиха была распущена: в ней почти не осталось людей, а тем, кто остался, деревня больше не доверяла. Порядок теперь наводили обычные чунины, которым не было дела до сироты с полосками на щеках.

Вечером под его окном снова собрались мальчишки постарше. Кинули камень в стекло, стекло треснуло, и они убежали, смеясь.

Наруто стоял посреди комнаты и смотрел на трещину. Раньше этого не было, он только сейчас понял. Весь последний год, с того самого дня, как починили потолок, никто не бил ему стёкла. Никто не писал на двери гадости. Цены на рынке у квартала Учиха были честными. Он думал, что ему просто повезло. Что люди устали.

Люди не устали. Просто кто-то тихо стоял за его спиной. А теперь его не было. «Он помнил, чей ты сын. Мы все помнили».

Наруто сел на кровать и обхватил колени.

Он не плакал. Он думал о том, что «ешь больше» — это, наверное, было самое длинное, что Фугаку Учиха мог сказать вслух. И что он сказал это дважды. В дверь постучали.

* * *

На пороге стояла женщина, красивая, бледная, с длинными чёрными волосами, собранными в низкий узел. В тёмном кимоно без рисунка. Траурном. Руки у неё были ещё перевязаны. В руках она держала большой узелок из синей ткани и деревянную шкатулку. Это была Микото Учиха.

— Можно войти? — спросила она тихо.

Наруто не мог ответить. Он просто отступил, пропуская её.

Микото вошла и огляделась. Маленькая комната, старая кровать, трещина в окне, кастрюля на плите. Её взгляд задержался на потолке. На ровных досках, которые не успели потемнеть.

— Он прислал троих, — сказала она. — Из полиции. Сказал, что проверка аварийных крыш. Сам не пошёл. Сказал, что если глава клана придёт чинить крышу джинчурики, завтра об этом будет знать вся деревня. — Она помолчала. — А потом весь вечер ходил по дому и ворчал, что доски взяли не те.

Наруто смотрел на неё. Микото поставила узелок на стол. Развязала. Там были коробки с едой: рис, рыба, маринованные овощи, суп в глиняном горшке, обёрнутом полотенцем, чтобы не остыл. И ещё — три онигири. С красной сливой.

— Саске сказал, что ты любишь со сливой, — сказала Микото. — Он сказал это так, будто это преступление.

Наруто засмеялся и тут же почувствовал, что смех превращается во что-то другое, и прикусил губу.

Микото села на край кровати и положила шкатулку на колени.

— Я пришла сказать тебе две вещи, — сказала она. — Первое. Мой муж не умел говорить такие вещи. Он был... тяжёлым человеком. Очень гордым. Очень закрытым. Но он помнил. Он всегда помнил, чей ты сын. Он видел тебя на рынке, когда тебе было шесть, и пришёл домой, и сидел весь вечер, не говоря ни слова. А потом сказал мне: «Он ест хуже, чем дворовая собака. А его мать кормила полдеревни». И на следующий день к торговцам у квартала пришла полиция.

Наруто слушал и не дышал.

— Я умею говорить такие вещи, — сказала Микото. — Поэтому скажу сама. Твоя мать, Кушина, была моей лучшей подругой. С девяти лет. Она была громкая, рыжая, невозможная, она дралась с мальчишками и ругалась, как пьяный матрос, и она была самым добрым человеком, которого я знала. Когда она узнала, что ждёт ребёнка, первой, кому она сказала, после мужа, была я. — Голос Микото дрогнул. — Ты должен был расти вместе с Саске. Мы мечтали об этом. Вы должны были быть как братья.

Она открыла шкатулку. Внутри лежали письма. Много. Пачки, перевязанные лентами, старые, пожелтевшие. Сверху лежал один конверт отдельно, с надписью кривыми размашистыми иероглифами: «Микото! Срочно! Не показывай Фугаку, он будет ворчать!»

— Это её письма, — сказала Микото. — Мне. За много лет. Я хочу, чтобы они были у тебя.

Наруто смотрел на шкатулку. Протянул руку. Остановился в волоске от верхнего конверта, как когда-то остановился в волоске от радужной точки над ручьём. Будто боялся, что она исчезнет.

— Можно? — прошептал он.

— Они твои, Наруто.

Он взял верхний конверт и развернул.

Почерк был ужасный. Размашистый, неровный, с кляксами. Иероглифы налезали друг на друга, как будто писавшая торопилась сказать всё сразу.

«Микото!!!

Я беременна!!! Даттебане!!!

Минато уже третий день ходит с таким лицом, будто его оглушили сковородкой. Вчера он полчаса пытался открыть дверь, толкая её от себя, хотя она открывается на себя. Великая Жёлтая Вспышка, гордость Конохи!

Мы уже придумали имя. Ну, если будет мальчик. Джирайя-сенсей написал книгу, и там главного героя зовут Наруто. Он никогда не сдаётся. Минато говорит, что назвать ребёнка в честь героя книжки, которую написал старый извращенец, — это сомнительная идея. А я говорю, что это лучшая идея в мире. Посмотрим, кто победит (я).

Если будет девочка, Минато хочет назвать её как-то красиво и скучно. Не будет девочки. Я знаю. Это мальчик. Он уже пинается, как я.

Приходи в четверг, испеку что-нибудь. Если получится. Если нет, будем есть рамен.

Твоя К.

P.S. Если Фугаку спросит, почему ты улыбаешься, скажи, что это из-за него. Ему будет приятно, и он весь вечер будет делать вид, что ему всё равно».

Наруто прочитал, потом перечитал, потом ещё раз.

Он не понял, в какой момент начал плакать. Слёзы капали на бумагу, и он испуганно отодвинул письмо, чтобы не размыть чернила, и прижал его к груди, и плакал, и смеялся, и снова плакал.

«Он уже пинается, как я». «Никогда не сдаётся».

Микото сидела рядом и молчала. Потом осторожно, будто боясь спугнуть, положила ему руку на спину. Он не отстранился.

— Она тебя очень ждала, — сказала Микото. — Ты не представляешь как.

* * *

Они сидели долго. Микото рассказывала. О Кушине в академии. О том, как Кушина и Минато ругались на первом свидании. О том, как Кушина научила Микото готовить рамен, и как они вместе сожгли кухню. Наруто слушал, прижимая к груди письмо, и не перебивал.

Когда за окном стемнело, Микото поднялась.

— Второе, — сказала она. — То, ради чего я пришла. Клан под подозрением. Нас мало. На нас смотрят, как на заговорщиков, даже на тех, кто ни в чём не участвовал. Если я начну открыто ходить к джинчурики, через день Данзо... — Она осеклась. — Через день пойдут разговоры. И тебе станет хуже, а не лучше.

Наруто кивнул: он понимал.

— Поэтому вот что. — Микото посмотрела на него. — По четвергам. Вечером. Наш дом, задняя калитка, со стороны сада, где старая сосна. Она будет открыта. Я буду готовить ужин. Ты будешь приходить. Никто не узнает.

— А Саске? — спросил Наруто.

Микото помолчала.

— Саске очень зол на тебя, — сказала она честно. — Он не понимает, почему ты не сказал АНБУ, что видел. Он думает, что ты его предал.

Наруто опустил голову.

— Я не могу объяснить, — сказал он. — Мне нельзя. Итачи... — Он запнулся.

— Я знаю, — сказала Микото тихо. — Я тоже не могу объяснить. Мне тоже нельзя. — Она помолчала. — Саске будет за столом в четверг. Он будет молчать. Или говорить гадости. Он ведь сын своего отца. Ты придёшь?

Наруто думал всего секунду. «Он будет тебя отталкивать. Не верь. Приходи снова».

— Приду, — сказал он.

Микото улыбнулась устало, грустно, но по-настоящему. И Наруто вдруг увидел, что у неё глаза Саске и Итачи, тёмные, глубокие.

— Ты так на неё похож, — сказала она ещё раз. — Особенно сейчас.

И ушла, тихо прикрыв за собой дверь.

* * *

Ночью Наруто не спал. Он сидел на полу у кровати и медленно, по одному, читал письма. Некоторые были смешными: про то, как Кушина побила Джирайю за подглядывание в купальне. Некоторые грустными: про то, как она скучает по Узушио, по морю, по шуму водоворотов. Некоторые были совсем короткими: «Минато опять на миссии. Ненавижу миссии. Приходи, поговорим».

Где-то после двадцатого письма он понял, что знает её почерк. Что может узнать его из тысячи. Что, наверное, никогда его не забудет.

Он нашёл чистую страницу в тетради «Рецепты», подумал и написал. Это было первое в тетради, что не было правилом.

«Мою маму звали Кушина. Она была рыжая. Она дралась с мальчишками. Она пинала Джирайю-сенсея (надо узнать, кто это). Она назвала меня в честь героя книжки, который никогда не сдаётся. Она ждала меня».

И ниже, мелко: «Я тоже не сдамся».

* * *

В четверг он пришёл к задней калитке.

Калитка была открыта. За ней был сад: старая сосна, пруд с карпами, каменная дорожка. Та самая. Энгава, на которой совсем недавно... Наруто остановился. Дорожка была чистой. Доски энгавы — новыми. Кто-то их заменил.

Он прошёл в дом. На кухне пахло рыбой и мисо. Микото обернулась от плиты и кивнула ему: садись.

За низким столом, у окна, сидел Саске. Он не поднял глаз и ел рис, глядя в чашку. Наруто сел напротив. Микото поставила перед ним тарелку. Они долго ели молча.

Микото пыталась говорить. О погоде. Об академии. О том, что в саду распустились хризантемы. Саске молчал. Наруто отвечал односложно и косился на Саске.

Наконец, уже за чаем, Саске поднял глаза.

— Почему? — спросил он.

Наруто понял сразу, о чём он.

— Не могу сказать.

— Ты видел его. Ты был там. Я знаю, что был. Я видел тебя за сосной. У тебя кровь шла из ушей. — Саске говорил тихо, ровно, без крика, и от этого было хуже. — Мне никто не верит. Никто. Даже учителя смотрят на меня как на сумасшедшего. А ты мог сказать одно слово. Одно. «Я тоже видел». И мне бы поверили. Хоть немного.

— Саске... — начала Микото.

— Почему ты промолчал?

Наруто смотрел в чашку. Он хотел сказать. Всё. Про нить. Про точки. Про Итачи, который сказал: «Тебя заберут». Про то, что он сам до сих пор не знает, кто такой «человек, который читает все отчёты», и боится его больше, чем человека в маске. Слова стояли в горле, тяжёлые, как камни.

Он посмотрел на Микото. Микото смотрела на него. Едва заметно качнула головой.

— Не могу, — сказал Наруто. — Пока не могу. Когда-нибудь скажу. Обещаю.

Саске смотрел на него долго. Его тёмные глаза были сухими и очень взрослыми. Слишком взрослыми для восьми лет.

— Тогда не разговаривай со мной, — сказал он, встал из-за стола и ушёл в свою комнату.

Наруто сидел над остывшим чаем.

— Он придёт в себя, — тихо сказала Микото. — Не сразу. Но придёт.

— Я знаю, — сказал Наруто.

Он не знал. Но он пришёл в следующий четверг. И в следующий.

А через месяц, когда он вечером сидел у ручья, за его спиной хрустнула ветка.

Наруто обернулся. На краю поляны стоял Саске. Руки в карманах. Лицо хмурое. Он смотрел не на Наруто, а на ручей. На камень у воды. Тот самый, на котором всегда сидел Итачи.

— Мама сказала, брат сюда ходил, — сказал Саске. Он не спрашивал, он знал.

— Да.

— Часто?

— Часто. Раньше.

Саске постоял. Потом подошёл к камню и сел на него. Так же прямо, как сидел Итачи. Посмотрел на воду.

Наруто молчал. Он помнил, что Шисуи сказал про Итачи: «Если он придёт к тебе, просто будь рядом». Наверное, про Саске это тоже годилось.

Они сидели так до темноты, не сказав ни слова.

Когда Саске встал и пошёл обратно, он остановился у края поляны, не оборачиваясь.

— Я с тобой не разговариваю, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Наруто.

— Но сюда я буду ходить. Это место брата. Не твоё.

— Ладно, пусть брата.

— Рыба тут есть?

— Есть. Форель.

— Хм, — сказал Саске и ушёл.

Наруто долго сидел у воды и улыбался. Потом достал тетрадь и при последнем свете записал:

«Саске пришёл к ручью. Сказал, что со мной не разговаривает. Всего он сказал двадцать три слова. Я считал».