ГривИстория (джен)

Кто-то осторожно тронул меня за плечо.

Я открыла глаза — Нитка стояла у кровати с кружкой горячего чая, улыбалась, но в глазах тревога.

— Доброе утро. Я принесла тебе чай. Ромашковый. Ты любишь.

Я села. Грива тяжёлым зелёным водопадом стекла с подушки, накрывая плечи, спину, копыта. Я вздрогнула от этого ощущения — прикосновения собственных волос, тёплых, но не живых, не отвечающих.

Я привыкла, что щупальца обвивают меня, когда я просыпаюсь. Что они тянутся ко мне, как котята, требуя внимания. Что здороваются со мной — лёгким касанием к щеке, к плечу, к шее.

Сейчас они просто лежали.

— Спасибо, — я приняла кружку копытами.

Поднесла к губам, сделала глоток. Чай горячий, сладкий — как люблю. Щупальца не помогали держать кружку. Копыта дрожали от напряжения, и я чувствовала, как горячий фарфор скользит, неуверенный, почти непослушный.

Кружка дрогнула.

Попыталась перехватить — копыта соскользнули. Горячий чай пролился на одеяло. Кружка упала на пол и разбилась с резким звоном.

— Прости.

Голос пустой. Я смотрела на осколки, на тёмное пятно, расплывающееся по ткани, и не знала, что делать.

Раньше щупальца подхватили бы кружку. Раньше поймали бы каждую каплю. Раньше я даже не думала об этом — они просто делали.

Нитка молча собрала осколки, вытерла одеяло, принесла новую кружку.

— Держи. — Она поставила её на тумбочку. — Я налью ещё.

— Я не хочу.

Нитка села на край кровати, взяла моё копыто в свои.

— Мы справимся. Это просто день.

Я молчала. Смотрела на свои копыта — тёмно-лиловые, сильные, привыкшие к работе. Без щупалец они казались чужими. Как будто я потеряла половину себя.

* * *

Льдинка носилась по коридору, Тростинка читала книгу на крыльце, Молот возился с тележкой у сарая. Всё как обычно — но для меня всё стало другим.

Я прошлась по дому медленно, ступая так, чтобы не наступить на собственный хвост. Грива постоянно лезла в глаза, я отбрасывала её движениями головы — пряди падали обратно, непослушные и мёртвые.

— Крафт! — Льдинка вбежала в коридор. — Смотри, я нашла...

Она остановилась, посмотрела на меня.

— Крафт, — тише, — ты как?

— Нормально.

Льдинка подошла ближе, заглянула в глаза.

— Ты врёшь.

— Нет. — Я отвернулась.

* * *

На кухне Нитка накрывала завтрак.

Обычно я помогала ей — щупальца ловко доставали тарелки из шкафа, расставляли кружки, нарезали хлеб. Сейчас я стояла у стола и смотрела, как Нитка делает всё сама.

— Может, мне помочь?

— Сиди. — Нитка улыбнулась. — Отдыхай.

— Я не устала.

— Тогда просто посиди со мной.

Я села. Грива упала на стол, я попыталась убрать её копытами — ноги путались в прядях. Я чувствовала, как Нитка смотрит на меня, но не поднимала головы.

— Я справлюсь.

— Я знаю. — Нитка подвинула тарелку. — Но тебе не обязательно справляться одной.

Завтрак был молчаливым.

Я сидела за столом, и передо мной стояла тарелка с овсяной кашей, которую Нитка украсила ягодами. Грива постоянно лезла в глаза, и я то и дело отбрасывала её — но пряди падали обратно, непослушные и мёртвые.

Обычно я ела быстро, почти не глядя на еду, потому что щупальца ловко управлялись с ложкой. Но сегодня ложка лежала рядом с тарелкой, и я смотрела на неё, не зная, как поднять.

— Ты не ешь, — озадачилась Льдинка.

— Я не голодна, — ответила я.

— Ты всегда голодна, — сказала Тростинка, не поднимая головы от своей тарелки. — Ты съедаешь вдвое больше нас.

Я ничего не ответила. Я взяла ложку копытами — она выскользнула. Я взяла её снова, сжала сильнее, и она дрожала в моей хватке, неуверенная, почти живая, — я не могла контролировать её так, как раньше.

Я зачерпнула кашу. Поднесла ко рту. Половина упала обратно в тарелку.

Попыталась снова. И снова. И снова. Каша падала, размазывалась по столу, по копытам, по гриве, которая свисала и лезла в еду.

Льдинка смотрела с тревогой.

— Крафт, хочешь, я тебя покормлю?

— Нет.

— Я не против.

— Я сказала нет.

Голос мой был резче, чем хотела. Льдинка вздрогнула, опустила глаза.

Отчаяние сжало грудь. Не злость — стыд.

— Прости. — Я выдохнула. — Я не хотела.

— Ничего. — Льдинка не смотрела на меня.

Молот откашлялся.

— Крафт, — сказал он, — мы все понимаем. Ты привыкла к другим возможностям. Это всё займёт время.

— Сколько? — спросила я. — День? Два? Неделя?

— Столько, сколько нужно.

Вздохнув, я снова взяла ложку. Снова зачерпнула. Снова поднесла ко рту. На этот раз я съела почти всё, что зачерпнула. Остатки упали обратно, но я хотя бы проглотила часть.

— Хорошо, — кивнула Нитка. — Уже лучше.

Я не ответила. Я продолжала есть, медленно, сосредоточенно, пытаясь не думать о том, что раньше это было так легко. С очередной порцией каши ложка, вывернувшись из копыт, полетела на пол.

Нитка, покинув стул, подошла, подобрала ложку, вытерла пол.

Я уже начинала тихо ненавидеть свое состояние, но волевым усилием пыталась направить мысли в конструктивное русло.

Я смотрела на кашу, на ложку, на свои беспомощные копыта. Раньше я даже не думала о том, как ем — щупальца делали всё сами. Они держали ложку, подносили ко рту, не проливая ни капли. Они были продолжением меня.

Сейчас я чувствовала себя жеребёнком, который учится есть впервые.

«Я не могу так жить. Должен быть способ».

Я отодвинула ложку в сторону, наклонилась к тарелке и начала есть прямо губами. Это было неловко, непривычно, унизительно — но это работало. Каша попадала в рот, ягоды тоже, и я чувствовала, как ненависть сменяется лёгким облегчением.

Нитка смотрела с удивлением.

— Я никогда не видела, чтобы ты так ела.

— Я никогда так не ела. — Я не поднимала головы. — Но если у меня нет щупалец, у меня есть рот.

Льдинка засмеялась.

— Ты как корова!

— Я как пони, которая хочет есть.

Тростинка улыбнулась в тарелку. Молот кивнул.

— Умно.

— Не умно. — Я дожевала. — Практично.

Но грива всё ещё лезла в тарелку, падала на морду, и я то и дело отплёвывалась от собственных волос. Я чувствовала, как каша прилипает к прядям, и мне было противно.

— Твоя грива мешает, — заметила Тростинка.

— Знаю. — Я выплюнула очередную прядь. — Не могу её убрать.

Льдинка вскочила из-за стола.

— Я знаю, что сделать!

Она убежала в свою комнату — я слышала, как она роется в ящиках, роняет, поднимает. Вернулась с широкой розовой лентой в зубах.

— Сядь ровно.

Я подчинилась. Льдинка встала на задние копыта, собрала мою гриву в пучок на затылке, туго перевязала лентой.

— Готово!

Я повернула голову. Волосы больше не лезли в глаза, не падали в тарелку. Я ощутила облегчение.

— Спасибо.

— Не за что! — Льдинка сияла. — Я умею завязывать бантики!

Я снова наклонилась к тарелке, чтобы доесть кашу — но без ложки, губами, это было всё ещё неудобно. Я чувствовала себя неловко, почти глупо.

Нитка пододвинула ко мне кружку с чаем.

— Попей.

Я посмотрела на кружку. Поднести её ко рту, не расплескав, удерживая копытами — после того, что случилось утром, я боялась даже прикасаться к ней.

Льдинка, внезапно, снова вскочила.

— Идея!

И умчалась опять к себе. Мы переглянулись, слушая доносящийся тарарам. Вскоре поняшка вернулась — с трубочками. Яркими, разноцветными, с полосками и завитушками.

— Это с моего дня рождения, — сказала она, бросив трубочки на стол. — Пинки Пай принесла. Их осталось много.

Она взяла одну трубочку, опустила её в мою кружку и пододвинула ко мне.

— Пей через трубочку! Так ты не прольёшь!

Я посмотрела на трубочку. Она была ярко-розовой, с жёлтыми полосками и маленьким бантиком на конце.

— Это детская трубочка, — сказала я.

— И что? — весело фыркнула Льдинка. — Она работает.

Я хотела возразить. Но она была права. Это работало.

Я наклонилась, взяла трубочку губами, сделала глоток. Чай тёплый, сладкий. Ни капли не пролила.

— Спасибо.

— Не за что! — Льдинка схватила остальные трубочки и начала расставлять в каждую чашку и стакан на столе — в кружку Нитки, в кружку Молота, в стакан Тростинки, даже в свою собственную чашку.

— Теперь у нас всех трубочки! — объявила она. — Мы как на празднике!

Нитка улыбнулась.

— Ты права. Мы на празднике.

Я сидела за столом, пила чай через трубочку, чувствуя, как тяжесть в груди потихоньку отпускает.

«Я справлюсь. Медленно. Но справлюсь».

Нитка подсела ко мне, когда я закончила с завтраком.

— Ты молодец.

— Я просто поела, — ответила я.

— Это больше, чем просто поела. Ты делаешь то, что раньше делала без усилий. И это трудно.

Я посмотрела на неё. Она говорила спокойно, без жалости, и в её словах была правда.

— Я чувствую себя беспомощной, — призналась я.

— Знаю. Но ты не беспомощна. Ты просто учишься заново.

— Зачем мне учиться заново, если у меня было всё?

Нитка взяла моё копыто в свои.

— Потому что ты сильная. Ты вырвалась из комиксного мира. Ты выжила в неизвестности. Ты приняла нашу семью, а мы — тебя. Ты справишься и с этим.

Я молчала. Внутри меня боролись желание верить и желание сдаться.

— Я попробую.

— Это всё, что нам нужно, — кивнула Нитка.

* * *

После завтрака я вышла на крыльцо.

Солнце уже поднялось, и его лучи согревали деревянные ступени. Я села, поджав копыта, и уставилась на поле. Трава ещё хранила утреннюю свежесть. Где-то пела птица. Всё было как всегда.

Я чувствовала себя лишней.

Грива лежала на плечах тяжёлым грузом. Хвост свесился вниз. Я попыталась шевельнуть ими — из привычки, из надежды — и ничего не произошло. Просто волосы. Мёртвые. Бесполезные.

Раньше я могла сидеть на этом крыльце и чувствовать, как щупальца движутся в такт ветру. Ловят запахи. Касаются моих плеч, словно успокаивая. Сейчас — тишина.

Тростинка появилась в дверях, выглядывая из-за косяка. Я повернула голову.

— Ты как?

— Нормально.

Она помолчала, потом шагнула ближе.

— Ты уже третий раз это говоришь.

Я не ответила. Она села рядом, сложила копытца на коленях и тоже уставилась на поле.

— Могу почитать вслух, если хочешь. Взяла в библиотеке новую книгу. Про травы.

— Не надо.

— Могу просто посидеть с тобой.

Я посмотрела на неё. Маленькая, серьёзная, с растрёпанной гривой и глазами, которые видели больше, чем я думала.

— Хорошо. Посиди.

Мы сидели молча. Где-то в доме звякнула посуда. Льдинка кричала во дворе, требуя, чтобы Молот посмотрел, как она прыгает с забора.

— Я не знаю, что делать. — Голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

— Ты ждёшь. — Она повернулась ко мне. — Это тоже что-то.

— А если они не вернутся?

— Вернутся. — В её голосе не было сомнений. — Они же твои.

Я хотела возразить, сказать, что она не может знать наверняка. Но слова застряли в горле.

— Спасибо.

Она ничего не ответила. Просто сидела рядом.

* * *

В полдень пришла Мэттер. Она остановилась в дверях гостиной, где я сидела на диване. В копытах у неё был блокнот, но она держала его закрытым.

— Можно войти?

— Да.

Она села на пол — на таком расстоянии, чтобы быть видимой, но не навязываться. Положила блокнот рядом.

— Я думала о том, что случилось. Проверила все записи. Я знаю, как устроены твои щупальца. Они живы.

— Я не чувствую их.

— Знаю. — Она помолчала. — Но это не значит, что их нет.

Она протянула копыто и коснулась моей гривы.

— Они тёплые. Они дышат.

Я подняла голову.

— Что?

— Они дышат. — Она убрала копыто. — Медленно, почти незаметно. Но магия в них циркулирует.

Я медленно подняла копыто и коснулась собственной гривы. Волосы были мягкими, неподвижными. Но когда я прислушалась — я почувствовала это. Слабое тепло.

— То есть они не умерли?

— Нет. Они спят. Или ждут. Не знаю точно. Но они живы.

Я смотрела на свои волосы. В них ещё теплилась жизнь.

— Как их разбудить?

— Не знаю. — Она взяла блокнот. — Но я ищу.

На страницах были схемы, записи, зарисовки. Мои щупальца, нарисованные её копытом.

— Я найду способ, — сказала она. — Обещаю.

В её глазах горела та самая решимость, которую я видела в комиксах. Когда она не сдавалась, даже когда всё было против неё.

— Верю.

* * *

Остаток дня я пыталась делать обычные вещи.

Пошла на кухню налить воды. Кувшин стоял на столе. Я взяла его копытами — вода пролилась на стол, на пол, на копыта.

— Прости.

— Ничего. — Нитка появилась с тряпкой. — Я вытру.

— Я хочу сделать сама.

— Крафт...

— Я хочу сделать сама.

Она отдала мне тряпку.

Я вытирала лужу медленно, неловко. Копыта были грубыми, неповоротливыми. Раньше щупальца делали всё быстрее и чище. Сейчас я чувствовала себя ребёнком, который учится ходить.

Я чуть не упала. Нитка поддержала меня.

— Ты упрямая.

— Я знаю.

* * *

К вечеру я сидела на крыльце.

Грива лежала вокруг меня толстым плотным покрывалом. Я даже не пыталась её убрать.

Льдинка подошла и села рядом.

— Крафт, ты грустная.

— Да.

— Я могу сделать тебя веселее.

Я повернула голову. Она держала в копытцах розовый бантик с блёстками.

— Это мой любимый. Я хочу, чтобы он был у тебя.

— Льдинка...

— Я знаю, что ты любишь зелёное. Но розовый тоже красивый.

Она протянула бантик.

— Ну возьми. Пожалуйста.

Я взяла. Маленький, лёгкий, совсем детский.

— Спасибо.

— Ты теперь красивая! И когда твои щупальца вернутся, они тоже будут красивые. Я им завяжу бантики.

Я улыбнулась. Впервые за день.

— Я буду ждать.

* * *

Ночью, лёжа в кровати, я смотрела в потолок.

Грива раскинулась по подушке. Я снова попыталась позвать её.

«Я здесь. Я всё ещё здесь. Я не ухожу».

Тишина.

«Пожалуйста. Вернитесь».

И в тишине мне показалось, что одна прядь чуть дрогнула. Совсем чуть-чуть. Как будто кто-то во сне вздохнул.

Я закрыла глаза.

«Я подожду».

И заснула.