Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

Очертания в сияющем хрустальном шаре складывались в лицо князя Радомыслова. Лик возник медленно, как будто собираясь по крупицам, постепенно прорисовываясь и обретая ясность в глубине магической сферы. Вот уже чётче проступили тонкие, надменно изогнутые брови, горделивый профиль, аккуратная борода. Наконец, глаза князя открылись, и взгляд их устремился прямо на Валерия: пронзительный, гипнотический, смотрящий через пространство из десятков вёрст.

— Ну здравствуй, странник, — проговорил князь тихим, располагающим голосом, — я услышал твой зов.

Валерий вежливо кивнул, чувствуя себя немного неловко от столь необычного способа коммуникации. Как громко ему говорить? Слышен ли полушёпот там, за толщей стекла?

— Рад приветствовать тебя, князь, — ответил Кипелов. — Я пережил царский пир, хоть это и стоило мне новых седых волос.

Радомыслов улыбнулся тонко, чуть заметно, словно такая новость ничуть его не удивила.

— Иного и быть не могло. Это всё течение… как я и предполагал, оно на твоей стороне, Валерий. Реки времён жаждут твоего выживания, ибо ты им нужен. Они ведут тебя, оберегают, чтобы ты сумел исправить главное. Тебе везёт и твоя небывалая удача — прямая заслуга высших сил. Я понял это, когда наблюдал за тобой в шаре. Разве может произошедшее быть чередой случайностей? Сани добродушного крестьянина, подоспевшие в тот момент, когда холод мог убить тебя? Или священник из первой встретившейся церкви? Он же не просто помог тебе, а вывел на путь, приведший ко двору царя. Это удача, которой не бывает просто так.

Князь помолчал, внимательно разглядывая лицо Кипелова, а затем продолжил:

— Меня же интересует главное. Узнал ли ты, что нарушает естественный порядок вещей в царском окружении?

Валерий вздохнул, собираясь с мыслями.

— В Александровской слободе завёлся упырь. Жертв довольно много… — начав с этих слов, Кипелов подробно пересказал князю события последних дней и те немногие догадки, которые у него были. Валерий выложил всё, даже невнятные подозрения в адрес необычного царского лекаря.

Радомыслов нахмурился, задумчиво покачав головой.

— Бомелиус... Помню его, довелось вести беседы. Это действительно очень могущественный колдун, скрывающий дела царя от взора других магов. Его оградительные чары столь сильны, что я не могу увидеть сквозь хрустальный шар, что происходит в Александровской слободе. Всё прикрыто — как чёрной пеленой. Думаю, никому за пределами крепости не под силу проникнуть через этот заслон. Такие люди как Бомелиус есть при каждом сильном монархе. Но что касается твоих подозрений... не верю я, что он добровольно стал упырём. Бомелиус слишком мудр, чтобы пойти на такое. Вечная жизнь кровопийцы ничто по сравнению с адом, ожидающим его душу и сознание. Упырь волочит гадкое, мучительное существование.

Валерий нерешительно кивнул:

— Понимаю. Доказательств нет. Но ведь этот иностранец могущественный колдун. Раз Бомелиус так силён, как ты говоришь, он может быть связан с нападениями или знать про них нечто большее, чем все остальные. Хотелось бы проверить его, но я не знаю, как подобраться...

— Первую жертву упыря можно было бы считать доказательством против нашего звездочёта. Адашев терпеть не мог Бомелиуса, а Бомелиус терпеть не мог Адашева. Проблема лишь в том, что так можно сказать про любого князя при дворе. У Бомелиуса скверный нрав, вряд ли он кому-то нравился, — Радомыслов задумчиво улыбнулся и на мгновение замолчал, — Нет, сыском в этом деле не помочь, так можно гадать до самой старости. Эта беда требует простых и решительных действий. Раз гордиев узел не распутать, выход только один — разрубить его.

Князь вгляделся куда-то за спину Валерия:

— Я правильно понял, ты в гостевых палатах? — спросил он.

Кипелов подтвердил.

— Отлично, — произнёс Радомыслов с удовлетворением. — Я был в них много раз. Там, на самой вершине крыши, есть чердак… ну как чердак? Нечто вроде смотрового гнезда. Узкая, тесная коморка, но с окном. Она расположена прямо под шпилем. Оттуда открывается обзор на весь город. И это — идеальный наблюдательный пункт, чтобы выследить вампира.

Слова князя вызвали у Кипелова недоумение.

— Близится ночь, в городе темно и валит снег, — возразил Валерий. — Я не увижу ничего даже с земли, не говоря уже о шпиле. Днём такое наблюдение тоже бесполезно, вампир действует только во мраке.

Князь прервал его жестом и пояснил:

— В этом деле тебе понадобится мой подарок. Поднимись туда, посмотри на город через хрустальный шар и чётко скажи одну фразу: «Ясный взор». После того как произнесёшь её, не отводи взгляд, что бы ни происходило. Это важно. То, что ты увидишь в первые мгновения, тебе очень не понравится, но нужно выдержать, перетерпеть. Наваждение быстро пройдёт, сознание примет магию, и город откроется тебе яснее, чем в самый погожий день.

— А что именно я увижу в начале? Что мне не понравится? — насторожено спросил Валерий.

— Это зависит от человека, — пожал плечами князь. — Каждый видит своё, когда впервые использует столь могущественные силы. Многие видят болезненные воспоминания, иногда эти воспоминания смешиваются с ночными кошмарами. Но если ты выдержишь, не отведёшь взгляд, то шар наполнится твоей волей. Он станет верным помощником.

Валерий переварил сказанное, хотел расспросить князя подробнее, но обратил внимание на прорези ставень: сумерки уже сгущались, времени было в обрез. Ему не хотелось откладывать дело ещё на одни сутки, ведь если этой ночью снова будут жертвы, Бутурлин может явиться за ним уже не с душными наставлениями, а с отрядом стрельцов, которые упекут его в темницу.

Кипелова грели слова князя о повсеместном везении, которое дарили ему высшие силы. Но он не верил, что эта удача бесконечна. Он не мог позволить себе всецело надеяться на неё.

— Кажется, понял, — произнёс Кипелов. — Всё сделаю… Попробую сделать… Благодарю тебя, князь. Обстановка велит действовать немедленно, ночь вот-вот наступит.

— Твоя правда, закат уже догорает под тучами… Что-ж... Удачи, странник. Я буду ждать вестей и готов помочь уничтожить кровопийцу, — подытожил Радомыслов.

Лик князя в шаре начал тускнеть, теряться в волнах света и тени. Ещё миг — и всё исчезло. Хрустальный шар потух.

За окном неумолимо приближалась ночь.

Кипелов знал, что медлить нельзя.

Он должен был идти — сейчас.

Валерий поднялся с кровати, осторожно отодвинул лавку от двери, и древесина едва слышно заскрипела, будто жалуясь на прерванный покой. Он задержал дыхание и прислушался: палаты ответили ему абсолютной тишиной.

Приоткрыв дверь на узкую щель, Валерий осторожно выглянул в коридор. Везде по-прежнему царило молчание, нарушаемое лишь трепещущими огоньками нескольких масляных лампад, которые едва справлялись с густым мраком. Их свет дрожал на стенах, наполняя воздух мятежными тенями.

Сжимая в руке поясную сумку, Кипелов вышел в коридор, чувствуя лёгкую вибрацию, исходящую от хрустального шара. Он вибрировал едва ощутимо, как странное живое существо, проснувшееся после долгого сна. Валерий нутром чувствовал его силу — мистическую, необъяснимую. Шар словно понимал, куда они идут. И знал, что ночь будет долгой.

Ступая почти на цыпочках, Валерий направился к широкой каменной лестнице, ведущей наверх. Он двигался медленно, напряжённо вслушиваясь в каждый шорох, боясь пропустить звук шагов чужих ног.

Скудный свет лампад выхватывал из тьмы массивный гобелен, висящий вдоль лестницы. Валерий на секунду остановился, увидев его. Гобелен изображал жуткую, полную насилия сцену — женщину, сжимающую окровавленный меч, и обезглавленное тело в роскошных персидских доспехах, распростёртое на земле. Чуть в стороне стояла служанка с мешком, в котором, вероятно, уже покоилась голова поверженного.

Иудифь. Валерий сразу узнал сюжет. Олоферн, военачальник Навуходоносора, погиб от рук этой женщины. Библейская сцена была исполнена с невероятным мастерством. В пульсирующем свете лампад казалось, будто персонажи едва заметно двигаются, а кровь продолжает стекать по клинку Иудифь. Женщина глядела прямо в душу, её глаза были живыми — слишком живыми.

Гобелен выглядел очень дорогим, скорее всего, привезённым из далёких земель — возможно, фландрийский или итальянский. От его вида Валерию стало не по себе. Почему царь украсил палаты таким мрачным произведением? Быть может, он считал эту сцену напоминанием о том, что ради правого дела можно проявить жестокость?

Кипелов невольно отвёл глаза. Сглотнув ком в горле, Валерий продолжил подъём, вскоре достигнув второго этажа. Едва он успел повернуть, как до его ушей донеслись глухие шаги.

Он остановился как вкопанный. Кипелов вполне имел право находится в гостевых палатах и свободно ходить по всему зданию. Ему никто этого не запрещал, но передвигаясь ночью, при столь щекотливых обстоятельствах, он не хотел иметь свидетелей.

Валерий метнулся к стене. За краем гобелена было немного пространства — узкий, пыльный проход между тканью и камнем. Он зашёл за полотно, аккуратно, словно прячась в детской игре. И застыл.

Шаги приблизились. Скорее всего, это был стражник. Валерий видел его силуэт сквозь просвет между тканью и стеной. Служивый прошёл мимо, совсем рядом, абсолютно не подозревая о спрятавшемся за гобеленом человеке. Вскоре его шаги удалились вниз по лестнице, растворяясь в эхе каменных сводов.

Валерий медленно вышел из своего укрытия. Он дождался, пока тишина утвердится окончательно, и продолжил путь. Лестница вела выше — на последний этаж.

Там, наверху, его ждала другая, кованая винтовая лестница, уходящая к самому шпилю четырёхгранной крыши. Валерий подошёл к ней, глядя вверх. В воздухе уже чувствовался холод — кусачий, злой. Он поднялся по узким ступеням, держась за тесные перила. Тьма обволакивала его.

На самой вершине лестницы — люк. Деревянный, просмоленный от холодов. Он потянулся к нему, и, приложив немалое усилие, открыл.

Морозный воздух ударил в лицо. Чистый, колючий. Валерий выбрался на смотровую площадку — низкий чердак, в котором едва можно было выпрямить спину. Почти на ощупь он закрыл за собой люк, стараясь не грохнуть.

Внутри было совершенно темно. Кипелов развязал сумку и достал хрустальный шар. Его привычно-слабое фиолетовое мерцание стало здесь единственным источником света. Валерий оглядел крохотную комнатушку, затем подошёл к плотно закрытым деревянным ставням, снял с них массивную щеколду, и широким движением распахнул окно.

Снег и ветер ворвались внутрь. За ставнями скрывалась лишь холодная тьма, города даже не было видно. Александровская слобода спала в безлунной ночи, и где-то там, в этом абсолютном мраке скрывалась богомерзкая, потусторонняя сила.

Кипелов облокотился о грубый деревянный подоконник, а затем поднёс хрустальный шар вплотную к лицу.

«Что-ж, пусть эта ночь начнётся и посмотрим кто кого…» — подумал Валерий, глядя сквозь сферу в непроглядную тьму над городом.

— ЯСНЫЙ ВЗОР! — громко и чеканно сорвалось с его губ.

Фиолетовое мерцание в хрустальном шаре, до сей поры скромное, будто дремлющее в глубине, вдруг вспыхнуло чуть ярче. Свет закружился, словно в нём пробудилась невидимая спираль, и вся магическая сфера ожила — начала пульсировать, подрагивать, подобно сердцу, стучащему где-то за границей обыденной реальности.

Валерий, как и велел князь Радомыслов, не отводил взгляда. Он ощущал, как вокруг него электризуется воздух. В следующий миг внутренности шара начала заполнять плотная, молочная дымка. Она не шла как лёгкий пар, и не клубилась, как туман, а наползала тяжело, основательно.

Шар мутнел. Плотный туман, сперва белёсый, приобрёл яркость — светился изнутри ровным, почти ослепляющим белым светом. Сфера теперь казалась наполненной не воздухом, а сияющей эссенцией. Будто в ней растворили саму луну.

Секунды шли. Кипелов вцепился взглядом в стекло, стараясь не поддаться странному накатившему головокружению. Пространство вокруг исчезло. Были только он и шар. Мир свёлся к единственной точке света. Его разум, казалось, медленно проваливался внутрь, и он уже не был уверен, смотрит ли он на шар или шар смотрит в него.

И тут — едва заметно, но неоспоримо — в глубине этой туманной бездны обозначилось нечто.

Силуэт.

Сначала просто затемнение, тень, колебание в белом мареве. Затем — форма. Человеческая, идущая неторопливо, с плавной уверенностью. Фигура приближалась. С каждым шагом сквозь туман она обретала черты. Руки. Плечи. Голова. И, наконец — лицо.

Валерий похолодел.

Он смотрел на самого себя. Снова двойник, как в том кошмарном сне со всадником.

Один в один. Джинсы, мериносовый свитер, те же глаза. Даже мелкие детали — всё было абсолютной копией.

Двойник в шаре шёл навстречу. Шёл медленно, как в воде. Его лицо озаряла широкая, нарочито умиротворённая улыбка. Слишком идеальная. Неподвижная, как маска на кукле-марионетке.

С каждым мгновением лицо становилось ближе, заполняя собой всё больше пространства в шаре. Теперь лицо приблизилось почти вплотную, едва ли не касалось внутренней поверхности шара.

Валерий не отвёл глаз.

Взгляды встретились. И внутри Кипелова что-то дрогнуло. Он вдруг ощутил, как ледяной холод протекает по венам, поднимаясь к горлу. Взгляд двойника был… слишком. Слишком глубокий. Слишком неподвижный. В нём была бездна.

И внезапно — будто дёрнули за нити — лицо в шаре исказилось. Едва заметно, на миг. Рот дёрнулся, щёки перекосились, как у маски, сбитой на перекос. Гримаса. Брезгливая, злобная. Свет внутри шара потускнел, туман стал грязно-серым, словно в него всыпали пепел.

Кипелов моргнул. Нет, он выдержит.

Гримаса исчезла. Снова — та же масляная, безукоризненная улыбка. Свет. Белый. Чистый.

И вновь — гримаса. Ещё злее. Скрежет зубов, шипение. Туман опять потемнел. Всё повторялось — снова и снова. С каждым циклом — быстрее, резче. Лицо то улыбалось, то искажалось безумием. Двойник в шаре теперь точно сходил с ума: то гладил себя по щеке, то царапал до крови. Зубы вонзались в губы, текла кровь — и в следующее мгновение исчезала. Снова улыбка.

Мельтешение нарастало. Лицо дергалось, срывалось в хохот, затем замирало в страдальческой маске. Глаза закатывались, губы шептали неразборчивые фразы. Свет шара пульсировал: белый — грязный — белый — грязный.

Кипелов почувствовал, как в голове зашумело.

С каждым новым искажением в мыслях Валерия всё сильнее поднимался вихрь. Память выстреливала образами: то — детство, запах свежей травы и ощущение тёплой руки матери. То — стыд подростка, пойманного на дурном поступке. То — смерть старого друга. То — счастливый поцелуй под дождём. Всё смешалось: благо и вина, триумф и унижение. Он снова жил всё это, сразу, здесь, сейчас.

Шар трещал. Боковым зрением Валерий видел, как из-под его основания сыплются искры, будто не выдерживая напряжения. Кипелов сжал зубы. Нельзя отвести взгляд. Только не сейчас.

С большим трудом Валерий продолжал наблюдать за вакханалией, которую творил его двойник в шаре. Видение, напоминающее театральную сцену, где один актёр с бешеной скоростью меняет маски, разворачивалось перед ним с пугающей реалистичностью. Лицо в шаре неуёмно корчилось, визжало и хохотало, будто демон и мученик жили в нём одновременно.

Кипелов чувствовал почти непреодолимое желание отвести взгляд, прекратить череду атакующих его разум воспоминаний. Внутренний голос, набатом гремящий в черепе, взывал: «Закрой глаза! Брось! Прекрати!» Но он терпел. Упрямо, стиснув челюсти, как на допросе.

Лицо двойника продолжало переключаться от ужасной рожи к блаженной, почти инфантильной, чистой улыбке. Контраст был таким резким, что Кипелову становилось дурно. Казалось, одна половина этого существа — дитя света, другая — порождение преисподней, и они борются, грызут друг друга, не выпуская узду.

Через мгновение Валерий понял: он видит ничто иное как естественное метание человеческой души. Его души. Метание от светлого к тёмному, от плохого к хорошему, от демона к ангелу. Это был он сам, раздвоенный, пойманный в момент истины.

С усилием воли Валерий прогнал ворох воспоминаний, как пастух гонит волков обратно в чащу, и впился взглядом в глаза двойника. Словно схватил самого себя за ворот, встряхнул и прошептал: «Хватит. Я здесь, и я тебя вижу».

Он старался удержать этот метающийся взор, остановить мельтешащее метание и гримасы. Сосредотачивался изо всех сил, будто взгляд мог стать крюком, остановить этот водоворот. Внутри него боролись ужас и решимость, но последняя брала верх — медленно, с боем, с треском по швам.

Несмотря на мороз и ветер, Валерий чувствовал, как по его лицу течёт пот. Солёные капли впивались в кожу, словно доказательство — его тело всё ещё здесь, на крыше, в этой тесной коморке, где ночь пахнет старым деревом и стужей.

И вдруг всё замерло. Двойник остановился. Его взгляд поймал взгляд Валерия — точно лезвия сошлись в воздухе. Лицо стало абсолютно спокойным, нейтральным, стерильным, как лицо мертвеца. Глаза его — неестественно закатились, оставив на виду только белки. Жуткая пустота. А за его спиной — серый, грязный туман. Он клубился медленно, но упорно, заполняя всё пространство, как ядовитый дым. На фоне этой темнеющей пелены становилось очевидно: в метаниях между демоном и ангелом победил демон. И именно он теперь смотрел на Валерия из-за стекла хрустального шара.

Кипелов задыхался. Он ловил ртом воздух от обилия накативших ужасных воспоминаний, которые пронеслись через его разум и в одну секунду резко закончились. Как будто кто-то выдернул шнур из розетки, и комната, полная боли, мгновенно поймала тишину.

И тогда — двойник заговорил.

— Ты вновь прочувствовал всю свою жизнь. Все свои поступки, все ошибки. Все потери. Твои решения, твоя трусость, твоя дерзость… всё было на весах.

Голос его был холодным, лишённым интонации, словно речь смешали со льдом.

— У тебя ничего не получится. Ты недостоин силы шара. Ты не герой. Ты должен бросить его с высоты… и прыгнуть вслед за ним.

Слова проникали прямо под кожу, как иглы. Валерий осознал — он всё ещё стоит на вершине высокого здания. Ветер хлещет лицо, руки немеют. И на одно крошечное, тоскливое мгновение его действительно потянуло бросить шар. Сделать шаг в пустоту. Уйти. Исчезнуть.

Он вздрогнул. Глубоко вдохнул, сжал кулаки.

— Нет, — сказал Кипелов. — Моя воля решать, чего я достоин.

Слова звучали тихо, но были полны стальной уверенности.

Двойник моргнул.

Зависла пауза.

— Как пожелаешь, — поняв, что ничего не выйдет, разочарованно процедил он в итоге. — Твой путь продолжится, шар обретёт тебя как хозяина. Но помни: спасая других, не забудь в конце спасти себя.

Он отвернулся и начал исчезать, растворяясь вместе с грязным туманом, как пар в зимнем воздухе. Когда всё исчезло, шар вновь засиял мягким, фиолетово-чёрным светом.

Валерий вгляделся в него — и ахнул.

С высоты он видел всю Александровскую слободу, подобно рентгеновскому снимку, только окрашенному в странные, мерцающие цвета. Словно божественный часовщик поднял крышку и позволил заглянуть в механизм.

Кипелов видел каждую улочку. Каждый дом. Даже камни на мостовых. Видел тех, кто шёл по улицам и тех, кто прятался за стенами. Всё было яснее, чем днём.

Его взгляд скользил по улицам, охватывая город. Пока всё было в порядке. Редкие отряды стражи спокойно патрулировали улицы, беседуя вполголоса. Собаки бегали по дворам, один ребёнок даже слез с кровати, чтобы посмотреть в окно на лающего барбоса.

И только один объект не поддавался взору шара.

Царский дворец.

Он стоял как чернильное пятно на светлом холсте. Оградительные чары Бомелиуса действовали в нём особенно сильно, не позволяя ясному взору проникнуть за стены даже несмотря на то, что шар был в самой крепости. Последний рубеж мага был нерушим.

Валерий прищурился. Он понял, что на верном пути и сосредоточился на дворце.

Началось томительное ожидание.

Так прошло около часа. Валерий не двигался. Он стоял, опираясь локтями о скособоченный подоконник смотрового гнезда, глаза его не отрывались от хрустального шара в правой руке. Магическая сфера дрожала в морозной тьме, лучилась блеклым светом, и в её глубине жила Александровская слобода: улицы, крыши, переулки, лица, движение.

Кипелов ждал несмотря на холод и затёкшие мышцы.

Он смотрел на оконные проёмы, что были выше балюстрады левого крыла дворца — туда, куда указывал Лукий перед пиром. По его словам, это были покои лекаря. Валерий упрямо наводил шар на них, в надежде уловить хоть слабое искажение, пробой в чародейской защите. Но ничего не происходило.

И вдруг — едва заметное движение.

Но не в лекарских покоях.

Шар дрогнул, повернулся к правому крылу — царские палаты.

Ставни одного из окон медленно начали распахиваться. Валерий застыл.

Секунда. Другая.

И тогда из тьмы, как призрак, возник силуэт. Сначала — лишь голова. Затем — плечи. Царь.

Иван Васильевич. Узнаваемый. В шикарной парчовой мантии, отливающей золотом, он не мог быть никем другим.

Царь вышел на карниз.

Валерий вцепился в шар обеими руками, затаив дыхание. Следующее мгновение потрясло его до костей.

Подобно опытному акробату, Иван IV сделал шаг в сторону, не потеряв равновесия, затем — резкий, нечеловечески точный прыжок. Он оттолкнулся от края окна и с грацией ящерицы приник к каменной кладке.

И пополз.

Слово «полз» здесь было уместнее любого другого: царь двигался по отвесной стене, между вторым и третьим этажами дворца, как ящерица. Его пальцы находили трещины в камне, цеплялись, как когти. Сапоги скользили по фасаду, но не теряли опоры. Он скользил, тёк, переползал.

И всё это — с нечеловеческой скоростью.

Кипелов не верил глазам. Движения Ивана Васильевича были точны до пугающей механистичности — ни одного лишнего жеста, ни одной ошибки. Он был совершенством, порождённым мраком.

Ветер завывал снаружи. Валерий чувствовал, как леденеет лицо, но не от холода — от осознания. Вот она — проблема. Вот он, корень нарушения естественного порядка вещей, от которого началась вся эта чертовщина.

Русский царь поражён вампиризмом. Если законный монарх стал настоящим упырём — это искажало течение времени. Какой бы не был правитель, плохой или хороший — он считался исполнителем миссии высших сил или божьим помазанником, который обязан выполнить свою роль в истории человечества, быть одним из важных звеньев истории. Но теперь, когда царь стал нежитью, он уходил из-под влияния естественного хода вещей или, как говорили в православии — нарушал божий замысел.

Валерий был ошарашен. Он совсем не ожидал такого поворота хотя бы потому, что царь выходил на улицу днём и искал вместе с ним мальчика. Но… день тот был сер. Ни солнца, ни проблеска чистого неба — сплошной серый саван туч.

Царь ловко вскарабкался вверх по стене, достигнув торца, и оттуда с невообразимой точностью метнулся в сторону крыши чиновничьего дома. Расстояние было пугающе велико — но он преодолел его одним, почти невесомым прыжком. Полы его парчовой мантии, развевавшиеся в воздухе, напоминали крылья зловещей ночной твари.

Кипелов перевёл взор шара дальше по улице. И вот вдалеке — трое стражников. Отряд караульных. Один нес факел, все вооружены длинными мечами. И в их сторону — с крыш, по карнизам — уже стремилась нечеловеческая тень. Царь передвигался резкими прыжками, почти не касаясь домов. Неестественная лёгкость. Пластика. Жуткая красота.

Удивительно, но стража, по своему долгу патрулирующая улицы и охранявшая покой спящих горожан, теперь была самой беззащитной во всей Александровской слободе. Кипелов видел движения вампира и понимал: клинки здесь не помогут, любой взмах меча будет слишком медленным против этого существа.

Валерий охнул. Он понял, что должен действовать. Сейчас.

Бежать наперерез? Можно, ведь тут совсем близко. Но что делать? Как помочь стражникам? Достать крестик? Нет уверенности, что символы действуют на любую нежить. А если действуют: имеет ли он право уничтожить царя? Крест отпугнёт вампира или испепелит? Легенды рознятся в этом вопросе. Убийство Ивана IV может окончательно сломать естественный ход вещей.

Вспышкой в памяти возник подарок Воротынского. Редкий и дорогой кремниевый пистоль с невероятной силой выстрела. Работа тульских мастеров. Сталь, дерево, выгравированная резьба. Он точно не убьёт вампира, но может ранить, заставить отступить, спугнуть.

Решение было мгновенным.

Валерий раскрыл поясную сумку, швырнул в неё шар, схватил рукоять пистоля, прижал к бедру и бросился к люку.

Рывок — и люк с грохотом откинулся. Кипелов почти скатился вниз по кованой винтовой лестнице. Каменные арки мелькали, как кадры немого фильма. Ни секунды на сомнение. Ужас исчез. Проснулся азарт и надежда на ту самую удачу от высших сил.

Его ноги летели по ступеням. Третий этаж, второй, первый. Двойная дубовая дверь. Он распахнул её, выбежал наружу и поскользнулся на обледенелом гульбище, с громким шлепком упав на бок. Вот тебе и везение.

Плевать. Встал. Побежал.

Через переулок. Мимо лавки суконщика, мимо кузни. Срезать. Успеть.

В сумке тревожно вибрировал шар.

Однозарядный пистоль — наготове.

Дыхание вырывалось паром, грудь болела от бега. Но Кипелов не останавливался.

Валерий выскочил из узкого переулка, будто из пасти чудовища. Улица государственного люда раскинулась перед ним — широкая, мощёная, с ледяной коркой. Воздух в лёгких горел, дыхание превратилось в сухие судорожные хрипы. Грудная клетка ходила вверх-вниз, подобно кузнечным мехам, гудела от перенапряжения. Он чувствовал, как сердце гулко бьётся в горле, и понимал — его капризное давление изрядно подскочило.

Озираясь, Валерий зашагал в сторону, откуда чуть ранее шли стражники. Бежать больше не было сил. Каждый шаг отдавался в бёдрах болью, колени подкашивались. Но он шёл, подгоняемый ужасом. Пальцы сжимали пистоль в поясной сумке — ощущение оружия в руке придавало немного уверенности. Кипелов знал: если у него будет миг, чтобы прицелится — он непременно попадёт. Старые армейские навыки никуда не деваются.

Скоро впереди показалась троица. Их силуэты качались в зыбком пламени факела, доспехи скрипели, мечи позвякивали, сапоги стучали по мостовой. Они шли медленно, болтая о чём-то, не ведая, что смерть уже спешит к ним по крышам.

— Эй! — прохрипел Валерий, тяжело дыша, поднимая руку. — Стойте!

Факел дёрнулся вверх. Один из стражников резко выхватил меч, двое других последовали за ним, встав в треугольник. Клинки блеснули, отразив пламя, и тот, что стоял впереди, хрипло окликнул:

— Кто такой? Стой на месте!

— Я не враг! Я гость царского двора! Слушайте меня, быстро! — Он шёл к ним, едва не спотыкаясь, всё ещё хватая ртом воздух. — Я… видел упыря. Он двигается по крышам. В нашу сторону.

Стражники переглянулись. Кто-то уже собирался что-то ответить, но в этот миг с крыши раздался едва уловимый скрежет.

Мрачная тень сорвалась сверху и с нечеловеческой ловкостью вцепилась в одного из стражников, мгновенно утаскивая его ввысь. Всё случилось так быстро, что остальные даже не успели среагировать. Был лишь резкий вскрик, короткий, словно обрубленный, и тяжёлая, резко наступившая тишина ночной улицы.

Оставшиеся двое отпрянули, спина к спине, клинки вверх. В глазах — ужас, лица белее снега.

Валерий тоже отшатнулся, выхватил пистоль, обеими руками нацелился вверх. Он водил стволом по крышам, стараясь уловить хотя бы край мантии чудовища. Сердце билось как безумное.

И вновь — тишина.

Глухая, напряжённая, как перед раскатом грома. Ночь затаилась.

И тут — с глухим, мясным грохотом — на мостовую рухнуло тело. Раздался ужасный хруст. Один из стражников вскрикнул. Другой попятился, не сводя взгляда с окровавленного товарища. Тот, кто был жив секунды назад, стал новой жертвой.

Шорох. Слева.

Оставшиеся в живых резко повернулась. Валерий увидел — в проёме между домами застыл неподвижный силуэт. Высокий, худой, в длинных одеждах. Никаких деталей. Только глаза, сияющие серебром, как монеты на дне колодца.

Валерий без слов рванул за угол. Не бегство — манёвр. Он угадал: следующий удар был мгновенным. Вампир стрелою метнулся вперёд, и один из стражников отлетел в стену, как мешок муки, с сухим треском.

Оставшийся сжал меч, сделал отчаянный выпад — мимо. Тёмная фигура скользнула, словно дым, схватила его за горло. Подняла, как тряпичную куклу.

В этот момент Кипелов поднял пистоль, навёлся, взвёл курок. Пальцы дрожали. Вот оно, то самое мгновение. Он выдохнул. И — выстрел.

Гром разорвал ночь. Отдача ударила по рукам, подобно молоту. Валерий согнулся от боли — кисти будто вывернули. Но звук выстрела слился с чудовищным рёвом. Это дало надежду на успех.

Когда Кипелов поднял голову — упыря не было.

На мостовой, дрожа и кашляя, сидел стражник. Жив. Ощупывал горло, не веря, что оно ещё на месте.

— Я попал? — подбежал Валерий.

— В брюхо! Прямо! — прохрипел тот. — Но он ушёл, мразь... ушёл!

— Ты как?

— Жить буду… вроде.

Кипелов оглянулся. Тот, что отлетел в стену, лежал в сугробе.

— Слышишь меня? — подбегая, окрикнул его Кипелов.

— Живой… — простонал тот. — Руку ломит, зараза!

Валерий перевёл дух.

Он знал: охота только начинается.