Мятный с лимоном (гет)

Она знала, где его искать.

Норвегия. Координаты с той открытки, те самые, что впечатались в память, едва она их увидела. Может, уже тогда знала: пригодятся. Может, просто не смогла выкинуть из головы.

Аппарация выбросила её на опушку леса. Воздух здесь был другим — густым, влажным, пропитанным хвоей и прелыми листьями. Сосны уходили в небо так высоко, что приходилось задирать голову и всё равно не видеть верхушек. Где-то рядом, невидимая, журчала речка. Ветер шуршал в кронах, срывал хвоинки, бросал под ноги.

Она пошла по едва заметной тропе. Подол сарафана цеплялся за низкий кустарник, бретельки соскальзывали с плеч, но она не замечала. Платье она выбрала утром. Для совещания. Думала застать его врасплох, войдёт он в кабинет, увидит и всё станет понятно без слов.

Он не пришёл. Она не стала ждать подходящего случая. Просто аппарировала прямо в том, в чём была. В зелёном сарафане на тонких бретельках, с разрезом от бедра, под норвежским ветром, и чувствовала себя полной дурой.

Дом показался из-за деревьев внезапно — маленький, деревянный, тот самый, с открытки. Из трубы поднимался дымок, растворяясь в сером небе. На крыльце стоял небольшой деревянный столик, а на нём — чайник и одинокая кружка. Пахло мятой и лимоном. Ещё тёплые.

Был здесь. Совсем недавно.

Гулкий стук донёсся со стороны леса. Ритмичный. Тяжёлый. Так бьют, когда хотят что-то разломать.

Она обогнула хижину и вросла в землю.

Он стоял спиной, скинув майку прямо в траву. Серые спортивные штаны, босиком. Взмах топором — и бревно разлеталось в щепки с сухим, злым треском. Мышцы ходили под кожей, лопатки сжимались и расходились при каждом ударе, по позвоночнику стекала капля пота. Волосы растрепались, мокрые пряди прилипли ко лбу и вискам. Весь — напряжение, сила, что-то первобытное. Он даже не слышал, как она подошла. Был где-то глубоко внутри себя, в том тёмном месте, куда уходят, когда не хотят, чтобы их находили.

Она смотрела. Секунду. Две. Три.

— Эй, пещерный человек! — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал дерзко, а не дрожал. — Магия есть, вообще-то! Заклинания!

Он замер. Топор застыл на середине замаха. Повернул голову через плечо. В серых глазах промелькнуло что-то… Неверие. Шок. А потом это что-то исчезло, спрятанное за привычной маской. Он не улыбнулся. Не ухмыльнулся. Просто отвёл взгляд и снова поднял топор.

— Физическая активность помогает заглушить навязчивые мысли, — бросил он хрипло. Удар. Треск. Щепки брызнули в траву. — Аппарируй обратно, Грейнджер. Тут холодно. Заболеешь.

Она подошла ближе. Трава щекотала лодыжки.

— Что ты тут делаешь? — спросил он, не оборачиваясь. Голос сбитый, тяжёлый. Он даже не пытался скрыть, что зол. Или что ему больно. Или и то, и другое сразу.

— В больнице бардак без тебя.

— Сама справишься.

— Без тебя нет!

Топор замер. Повис в воздухе. Она видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих рукоять.

— Не хочу стоять у тебя на пути, — сказал он куда-то в лес. — Между тобой, должностью и хорошим парнем.

— Нет. Мы с Роном друзья. Ты не так понял.

Он воткнул топор в пень с силой, так что дерево загудело.

— Да? — Глаза усталые, злые. — А выглядели как милая парочка. Я стоял и смотрел, как ты с ним танцуешь. Как он тебя целует. Даже жаль, что я не досмотрел.

Он подобрал майку с травы, закинул на плечо и пошёл мимо неё к дому. Шаг. Другой. Третий. Уходит.

— Отправляйся обратно. Я не нужен в больнице. А ты там нужна.

Она смотрела, как он проходит мимо. Ветер трепал его волосы. Спина напряжена до предела. Сама не двигалась.

— Ты МНЕ нужен, — выпалила в спину.

Он остановился. Не обернулся. Но замер.

— И ещё… — голос дрогнул, но она выпрямилась. — Я без белья.

Он медленно повернулся. Майка соскользнула с плеча и упала обратно в траву, но он даже не заметил. Смотрел на неё так, будто она только что произнесла заклинание, которое невозможно отменить.

— Скажи, что ты сейчас врёшь. Скажи, что и тогда в лифте соврала. Я спать нормально не могу с того грёбаного дня.

Она не отвела взгляда.

— Чёрт, Гермиона. — Он провёл ладонью по лицу, будто пытался проснуться. — Ты вообще знаешь, сколько тут градусов? Там, — он ткнул пальцем в сторону леса, — Норвегия. В сарафане. Ты хочешь, чтобы я потом лечил тебя от воспаления лёгких? Пошли в дом.

— Скажи, что вернёшься. Иначе я с места не сдвинусь.

— Что?

— Ты слышал. — Она скрестила руки на груди, хотя её уже трясло от холода. — Скажи, что вернёшься в больницу. Что не бросишь меня одну. Тогда пойду.

Он уставился на неё. Потом коротко, зло выдохнул:

— Что же ты такая вредная, Цыпа.

И, не дав опомниться, подхватил её, закинул на плечо и потащил к дому.

— Драко! Отпусти!

— Сама сказала — с места не сдвинешься. — Он толкнул дверь плечом. — Технически ты не нарушила слово.

Внутри хибарка оказалась совсем не такой, какой она её представляла. Никакого аскетизма, никакой суровой норвежской простоты. Тёплый свет от камина заливал комнату, плясал на деревянных стенах, обшитых светлым деревом. У огня лежал пушистый ковёр, кажется, овчина. Над камином висела пара полок с книгами, и Гермиона, даже не присматриваясь, готова была спорить, что половина из них по целительству. У окна стоял массивный письменный стол, на нём — раскрытая папка с какими-то записями и перо, замершее на середине строки. Бросил на полуслове.

В углу, у стены, притулился небольшой диван, застеленный пледом крупной вязки. Рядом низкий столик с чайником и одинокой кружкой. Пахло деревом, мятой, лимоном и тем самым, что она теперь всегда с ним связывала. Дубовый мох. Дом.

И вот тут, только переступив порог, она поняла, насколько сильно продрогла. Пальцы онемели. Плечи трясло. Зубы выбивали мелкую дробь, которую она даже не замечала, пока стояла на ветру.

Малфой аккуратно сгрузил её на диван. Сдёрнул с него плед, тот самый, крупной вязки, пахнущий овчиной и дымком, и накинул на плечи. Сел рядом. Взял её руки в свои и принялся растирать — жёстко, сильно, до покалывания в кончиках пальцев.

— Совсем сдурела, — проворчал он, не поднимая глаз. — Норвегия, а ты даже мантию не накинула.

— Зато ты накинул. Ой, подожди. Нет. Ты вообще без ничего.

Он не ответил. Только хмыкнул и продолжал растирать её пальцы.

— Ты дрожишь, — сказал он наконец, поднимая голову. — Иди сюда.

Она не стала спорить. Позволила ему потянуть её за руки ближе, пока не оказалась прижатой к его груди. Он обнял её крепко, надёжно, закутывая в плед вместе с собой, и она замерла, уткнувшись носом в изгиб его шеи.

— Ты как маленький цыплёнок, — пробормотал он ей в макушку.

— Я не цыплёнок.

— Цыпа, — сказал он с нажимом. — Залезла под крыло. Сиди теперь.

Она хотела возразить, но вместо этого только вздохнула и прижалась теснее.

— Я скучала, — сказала она тихо.

— Что, прости?

— Не притворяйся, что не расслышал.

— Нет, я правда не расслышал. — В его голосе прорезалась та самая ленивая издёвка. — Ты сказала это куда-то в мою подмышку. Повтори громче и чётче. Желательно с выражением.

Она стукнула его кулаком в грудь. Несильно.

— Я сказала: я скучала. По тебе. По тому, как ты меня бесишь. По тому, как ты называешь меня Цыпой. По твоему дурацкому парфюму. По всему.

Он помолчал. Потом она услышала, как он улыбается — не увидела, а именно услышала, по дыханию.

— Я тоже скучал. По тебе. По тому, как ты закатываешь глаза. Как поправляешь свои дурацкие волосы. Как говоришь «Малфой» таким тоном, будто хочешь меня придушить.

— Я и хочу тебя придушить.

— Ах, вот что это было в архиве. Желание меня придушить. А я-то думал другое. Ты так стонала мне в рот.

— Что?!

Гермиона возмущённо выпрямилась, едва не заехав ему локтем в ребра.

— Тебе напомнить, с каким тупым лицом ты стоял в лифте? Даже Гойл на уроках зельеварения смотрелся умнее.

— Что?!

— Гойл. На зельеварении. Сидел с открытым ртом и пускал слюни на парту. Ты в лифте выглядел так же. Только слюней не хватало.

— Я не...

— Стоял. Как вкопанный. Двери закрылись, а ты даже не шелохнулся. Я думала, тебя там заклинило.

Она засмеялась звонко, искренне, запрокинув голову. Он смотрел на неё секунду. Другую. А потом резко подался вперёд, опрокинул её на бок, вжимая в диванные подушки, и навалился сверху. Одна рука легла на талию, вторая упёрлась в подлокотник у самого её лица.

— Значит, Гойл, — прошептал он, нависая над ней.

— Ты сам напросился. — Она всё ещё смеялась, хотя дышать стало труднее, он был тяжёлый, горячий, и его колено оказалось между её бёдер. — Не надо было врать про стоны.

— Я не врал. Ты стонала. — Он понизил голос до интимного шёпота и изобразил её тембр: — «Ах, Драко, не останавливайся, продолжай...»

— Что?!

Она дёрнулась под ним, но он держал крепко.

— Именно так. «Драко, ещё... Драко, пожалуйста...» Я чуть не растаял.

— Я такого не говорила!

— Говорила. Может, не словами. Но вот этим: «Ммм». И вот этим: «Ах». Я перевожу. — Он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Хочу услышать это снова.

Она открыла рот, чтобы возразить, но он уже наклонился и поцеловал её — нежно, почти невесомо, одними губами. Она выдохнула и подалась навстречу. И тогда он углубил поцелуй — жадно, требовательно, запуская пальцы в её волосы и притягивая ближе.