Истина важнее правил (гет)

Холод после ночного кошмара не ушёл до конца.

Он держался в комнате тонкой коркой на полу, серым налётом на ножках кровати, белыми прожилками вдоль щели под дверью. Аврора стояла по ту сторону этой двери и слушала, как в основной части лаборатории разговаривают двое мужчин. Один голос она уже знала слишком хорошо: ровный, сдержанный, почти лишённый лишних интонаций. Второй был новым — лёгким, насмешливым, вежливым настолько, что в этой вежливости сразу чувствовался нож.

Альбедо не сообщил ей, что ждёт гостей.

Значит, гостя он тоже не ждал.

Аврора прижала ладонь к груди поверх ткани. Шрам-звезда пульсировал глухо, но пока без боли. После ночного выброса тело было тяжёлым и пустым, пальцы слушались хуже обычного, а воспоминание о темно-красном льде на руках стояло перед глазами слишком ясно. Ей хотелось отойти от двери, лечь обратно, укрыться пледом и сделать вид, что в основной комнате нет никого чужого.

Но если там был чужой, именно сейчас нельзя было ничего не знать.

— Неожиданный визит, капитан Кэйа, — сказал Альбедо. — Метеорологические наблюдения в этом сезоне Ордо мне не поручал.

— Я тоже рад тебя видеть, — отозвался незнакомец. — Старый корпус анемографа на западном склоне снова показывает шторм, хотя там почти штиль. Решил узнать, нет ли у тебя запасных деталей. Или объяснения.

Он говорил легко, будто пришёл за винтом и случайной беседой. Аврора услышала шаги по деревянному полу, затем тихий стук пальцев по стеклу. Чужак осматривался. Она представила, как его взгляд проходит по полкам, столу, печи, пробиркам, оставленным после ночного хаоса, и по тем следам, которые не успели убрать.

Иней у её двери стал ярче.

Аврора сжала кулаки.

— Драконий хребет редко даёт приборам вести себя прилично, — сказал Альбедо. — Особенно после ночных перепадов температуры. Детали в нижнем ящике, можешь взять нужные.

— Ночные перепады, — повторил Кэйа. — Удобное объяснение. Почти универсальное.

— Обычно универсальные объяснения плохи. Это достаточно частное.

— Не спорю. Здесь действительно холодно. Даже для Хребта.

Аврора задержала дыхание.

Шаги приблизились к двери.

Она отступила на полшага, но пол под босыми ступнями скрипнул. Звук был тихим, почти ничтожным, однако в её голове он прозвучал как треск льда на озере. Шрам отозвался резким уколом. Под ногтями выступил иней.

Не сейчас. Только не сейчас.

С той стороны Кэйа, кажется, остановился.

— А это что? — спросил он уже тише.

Пауза.

Аврора понимала, что он смотрит на ледяной узор у порога. Тот самый, который расползся после кошмара, когда она пыталась сдержать шёпот и только сильнее загоняла холод в стены.

— Конденсат, — сказал Альбедо.

— Конденсат обычно не выглядит так, будто пытается запереть дверь изнутри.

— Старая древесина даёт странные формы кристаллизации. Условия здесь не лабораторные.

— Но это ведь лаборатория.

— Временная.

Улыбку Кэйи можно было услышать в голосе.

— Ах да. Конечно.

Аврора вдруг увидела всё со стороны: она, спрятанная за дверью, Альбедо, который лжёт капитану Ордо, и тонкая полоса инея, выдающая её сильнее любого крика. Паника поднялась быстро, слишком быстро. В голове зашевелился голос, вязкий и чужой.

«Чужой. Свет. Он пришёл».

Она сжала ладони так, что ногти впились в кожу.

Нет.

Лёд под пальцами всё равно стал плотнее.

В этот момент Альбедо шагнул. Движение было коротким, почти будничным, но он оказался между Кэйей и дверью. Не резко, без театральной защиты, будто просто проходил к шкафу. Только Аврора видела его тень в щели и понимала: он закрыл собой след.

— Посмотри лучше на образцы с нижнего разлома, — сказал он. — Возможно, твой прибор реагирует на те же выбросы.

— Ты всегда так быстро меняешь тему, когда она становится интересной?

— Только когда есть тема интереснее.

Кэйа рассмеялся негромко.

— Вот за это я и люблю разговаривать с учёными. В любой подозрительной ситуации вы выглядите так, будто просто нашли хорошую таблицу.

— Если таблица хорошая, ситуация уже менее подозрительная.

Их шаги отдалились от двери. Аврора позволила себе выдохнуть. Слишком рано.

— Розария сказала, ты часто задерживаешься здесь, — произнёс Кэйа. — Чаще, чем раньше.

— У меня расширился объём наблюдений.

— Да, я заметил. Новые образцы, дополнительный обогрев, две кружки на столе.

Тишина оборвалась так резко, что Аврора почти физически почувствовала её край.

Две кружки.

Она сама поставила свою ближе к печи утром. Забыла убрать.

Альбедо ответил не сразу.

— Одну я использую для растворов. Металл даёт привкус.

— И поэтому раствор пахнет мёдом?

Аврора закрыла глаза.

Кэйа был опасен не потому, что давил. Он просто смотрел туда, куда другие не смотрели, и называл обычные вещи необычными с такой лёгкостью, что отпираться становилось почти глупо.

— Капитан, — голос Альбедо стал чуть ниже, — если ты пришёл за деталями, они у тебя есть. Если за отчётом, я передам его Джинн. Если за чем-то третьим, сформулируй точнее.

— Третье обычно формулируется хуже всего.

— Тогда начни с первого.

Снова пауза. Потом Кэйа вздохнул, почти весело.

— Хорошо. Первое: на Хребте стало неспокойно. Второе: ты что-то скрываешь. Третье: пока я не уверен, опасно ли это для города.

— Когда будешь уверен, сообщишь Джинн?

— Разумеется.

— Тогда у нас одинаковый принцип.

— Неужели?

— Если я буду уверен, что это опасно для города, сообщу Джинн.

Аврора почувствовала, как внутри всё стало холоднее.

Это звучало правильно. Разумно. Честно. И от этого было страшнее, чем от прямой угрозы. Если однажды Альбедо решит, что она опасна для Мондштадта, он сдаст её не из жестокости. Из принципа. Из долга. Из того самого спокойного “если”, против которого невозможно спорить.

Кэйа, кажется, тоже услышал больше, чем было сказано.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, — произнёс он.

— Я тоже.

Эти два слова прозвучали тише остальных.

Аврора не сразу поняла, что они задели её сильнее, чем весь разговор. В этой фразе не было обещания, зато было желание, а Альбедо редко позволял желаниям выходить наружу даже в такой форме.

Кэйа забрал коробку с деталями. Его шаги стали легче.

— Передам Джинн, что анемограф сломан, Хребет холодный, а главный алхимик по-прежнему отвечает на вопросы так, что после них вопросов становится больше.

— Это можно считать точным отчётом.

— Почти. И ещё, Альбедо.

— Да?

— Если твоя «аномалия» умеет слушать, скажи ей, что на Хребте стены тонкие.

Сердце Авроры ударило в рёбра.

Альбедо не ответил сразу. Когда заговорил, голос был ровным, но в нём появилась сталь.

— Я не передаю сообщения неизвестным аномалиям.

— Конечно, — мягко сказал Кэйа. — Тогда передай себе: чем дольше тайна живёт одна, тем громче она потом разговаривает.

Дверь лаборатории открылась и закрылась. Ветер ворвался внутрь, ударил по полу, зашевелил бумаги на столе и тут же стих. Снаружи шаги Кэйи удалились по снегу.

Аврора всё ещё стояла за дверью.

Она ждала, что Альбедо сразу войдёт. Спросит о всплеске. Потребует показать руки. Запишет реакцию на постороннего. Скажет, что теперь придётся усилить изоляцию, потому что риск обнаружения вырос.

Вместо этого в основной комнате долго было тихо.

Потом скрипнул стул. Перо коснулось бумаги, но почти сразу остановилось.

— Он ушёл, — сказал Альбедо наконец.

Аврора не ответила.

— Дверь можно открыть.

— Она заперта?

— Нет.

Она протянула руку к ручке и только тогда поняла, что пальцы покрыты инеем. Тонким, прозрачным, почти красивым. Красивое часто становилось первым признаком беды.

Дверь открылась с мягким скрипом.

Альбедо сидел за столом. Перед ним лежал раскрытый журнал, но строк на странице было мало. Он посмотрел на её руки, затем на лицо, затем на ледяной след у порога. Взгляд был внимательным, острым, но без осуждения.

— Руки, — сказал он.

— Я сама.

— Тогда раствор на правой полке.

Она ожидала спора. Его отсутствие сбило сильнее.

Аврора подошла к полке, взяла флакон и смочила ткань. Раствор был тёплым; значит, он приготовил его заранее, ещё до визита Кэйи или во время разговора. Она не стала спрашивать.

— Он знает? — сказала она, обрабатывая пальцы.

— Он подозревает.

— Это разные вещи?

— Пока да.

— А потом?

Альбедо закрыл журнал.

— Потом будет зависеть от того, насколько быстро мы поймём, что происходит.

«Мы» прозвучало почти незаметно. Но Аврора услышала.

Она села у печи, потому что ноги вдруг ослабли. Накидка сползла с плеча, и Альбедо молча подал её ей. От ткани потянуло его запахом — мелом, холодной бумагой и слабой, почти цветочной нотой сесилий. Аврора вдохнула прежде, чем успела остановить себя.

Неловкость пришла позднее.

— Ты солгал ему, — сказала она, чтобы не думать об этом.

— Да.

— Тебя это беспокоит?

— Да.

Ответы были слишком простыми.

— Тогда зачем?

Он посмотрел на дверь, за которой недавно стоял Кэйа.

— Потому что правда, сказанная раньше времени, редко становится полезнее.

— А если он прав? Насчёт тайн.

— Частично прав.

— Как обнадёживающе.

— Полностью он прав быть не обязан.

Она усмехнулась. Слабо, но настоящим звуком.

В этот раз Альбедо всё-таки сделал запись. Не торопливо, не так, будто превращал её страх в данные. Он написал несколько строк, потом отложил перо.

— Что ты записал?

— Риск внешнего обнаружения повышен. Кэйа информирован косвенно. Реакция А. на посторонний голос: страх, ограниченный крио-отклик, самостоятельное подавление без разрушения окружающей среды.

— А.?

Он на мгновение замер.

— Сокращение.

— Удобное?

— Да.

Она должна была разозлиться, но устала слишком сильно. К тому же «А.» было лучше номера. Намного лучше, чем она хотела признавать.

За окном снова поднялся ветер. В комнате световой кристалл над тумбочкой продолжал гореть мягко и ровно. Альбедо, не комментируя, переставил второй кристалл ближе к проходу между её комнатой и столом, чтобы в углах не оставалось плотной темноты.

— Для равномерного освещения? — спросила Аврора.

— Да.

— Разумеется.

Он не стал добавлять объяснений.

Позже, когда она уже вернулась в свою комнату, Аврора долго смотрела на свет над тумбочкой. Кэйа сказал, что стены тонкие. Он был прав. Но, возможно, он не знал главного: иногда тонкие стены спасали не хуже крепких. Через них было слышно, что в соседней комнате кто-то ещё не спит, переворачивает страницы, двигает стул, дышит ровно.

Она всё ещё боялась темноты.

Но этой ночью тьма держалась у углов, не подходя ближе.