Крылья Пери (джен)

Бурхан очнулся от того, что на него обрушилась вьюга Ях-Зема. Громкий всплеск резанул по ушам как удар хлыста. Великий визирь вскрикнул и замотал головой, сплёвывая воду.

Прямо перед ним в тёмном кафесе кто-то стоял.

«Тезпер!» — подумал было он и обрадовался.

Бурхан понял, что ошибся, когда державшая пустое ведро в узловатых пальцах тварь сделала шаг вперёд и попала в лужицу лунного света, струившегося через решётчатое окно.

Не Тезпер. При всей своей черноте и отталкивающей спеси пернатая ведьма была недурна собой. Высокие скулы, густая коса, пронизывающий взгляд смоляных глаз, окаймлённых стрелами ресниц — будь она покладистей, Бурхан бы не возражал в своё время завязать знакомство поближе.

Отродие, стоявшее перед ним, было не просто пугающим — оно было уродливым. От корней лохматых, жёстких, как пакля, волос до сизых, явно никогда не стриженных когтей на ногах.

Его лицо могло бы принадлежать покойнику. Острые скулы хищно выдавались вперёд, а ввалившиеся щёки подчёркивали звериный оскал. Безбровый лоб был обтянут мертвенно-бледной кожей, вместо носа зияло две узкие дыры, а тонкие губы отливали чёрным, как у шакала. На теле существа не обнаружилось никакой одежды. И всё же, слава Митре, ничего срамного Бурхан не разглядел из-за поросли белёсой шерсти между ног. Лишь по фигуре можно было понять, что перед промокшим визирем стоит мужчина. Рот твари кривила безжалостная улыбка, обнажавшая два длинных, блестящих от тягучей слюны клыка. Но самым отталкивающим оказалось не угловатое тулово и даже не чудовищный лик. Крылья — те самые, из-за которых Бурхан принял нелюдь за Тезпер, были столь безобразны, что могли бы послужить плащом самому Ахриману.

Тяжёлые, перепончатые, подобные крыльям гигантских летучих мышей, они казались сшитыми из старого подплесневелого пергамента. Сквозь их сухие тёмно-серые перепонки отчётливо проступала сетка вен, пульсировавших угольно-чёрной кровью. Каждое крыло венчал острый костяной шип, напоминавший кривой ханджар,⁽¹⁾ готовый распороть брюхо любому, кто подберётся слишком близко.

— Умыть тебя ещё раз, или скажешь, где твоя госпожа?

И тут Бурхан вспомнил. До того, как он потерял сознание от боли, другое подобное существо уже задавало этот вопрос. И имело в виду оно не шахбану и даже не принцесс.

«Тезпер мне не госпожа, я — великий визирь государства! Это она подчиняется мне, не наоборот!» — мог бы ответить он тогда. Но не стал — всё это было уже неважно. Не в тот миг, когда он осознал, что натворил. Не в тот миг, когда единственным, что поддерживало в нём желание жить, была тревожная, холодящая загривок, липкая мысль: что случилось с Манучехром?

Можно было, конечно, попробовать сторговать информацию баш на баш. Он им про Тезпер, они ему про сына. Но великий визирь не был глупым человеком и счёл за верное отринуть эту идею. Во-первых, Бурхан не смел своими руками направить внимание врага на собственного ребёнка. Сейчас у него оставалась хлипкая, слабая надежда, что Манучехр сумел спрятаться или сбежать, но если он даст понять, что мальчик важен, гули не оставят его в покое. Во-вторых, он не знал ничего такого, что могло бы считаться ценным. Да, его люди докладывали ему о местах, где бывает визирия, но чего-то особенного в том не было. А даже если было…

Бурхан сжал челюсти покрепче. Гордыня обжигала гортань как свежая блевота, но визирь не врал себе: если у кого-то и был шанс хоть как-то исправить его, Бурхана, страшную ошибку, то это была Тезпер. Женщина... но какая! Силой своей она превосходила мужчин... и гулей. Потому его вторая по частоте повторений про себя молитва была о том, чтобы старая соперница поскорее вернулась — и дала отпор.

— Я не знаю. Я правду сказал этому вашему...

Он проглотил слово «принц». Ну не мог Бурхан называть это существо так, и плевать, что оно себя таковым величало.

Принцем был Кайс Мирза. Глупый, слабый, падкий на все соблазны этого мира, но абсолютно беззлобный юноша. Кайс Мирза больше всего на свете любил животных. С детства возился с бездомными щенятами, кормил котят, птиц. Не ел мяса. Последнее даже его отец с матерью считали блажью, но визирь и наставник понимал — Кайс просто не желал причинять кому-то вред. Бурхан горестно смежил веки. Он любил мальчика. Искренне любил. Пусть принц почти не покидал мир сладких опиумных грёз, это не испортило его сердце — он был добрым, славным парнем. Он был...

До того, как мальчик влетел в покои салтана, Бурхан успел перебрать множество догадок. И самая тревожная — самая глупая, как он сейчас понимал, — была о том, что уставший от пренебрежения царственного родителя Кайс Мирза решил поднять мятеж. Сам, бездумно и открыто — но разве можно было ожидать мудрой стратегии от банги?

Благо хоть отряд воинов — его, Бурхана, воинов! — не ввалился в комнаты Абу Давуда вслед за мальчишкой. В своей голове Бурхан мысленно четвертовал каждого проклятого предателя и недоумка, но виду не подал и скромно поклонился салтанзаде, скрестив руки на груди.

Мальчик обратил на визиря внимания не больше, чем на висевший на стене гобелен. Он подлетел сразу к салтану, и взгляд у него был диким, встревоженным. Бурхан даже испугался немного, но поднял глаза и убедился, что дворцовая стража прилежно выполнила свои обязательства — никакого оружия на поясе салтанзаде не было.

Оружия... Дурак ты, Бурхан. Кайс Мирза даже кролику навредить не смел.

«Повелитель, — всё ещё звучало в голове у Бурхана. — Повелитель, нас предали!»

«Ахриман тебя подери, глупец проклятый!» — только и успел подумать тогда визирь. Дурак, ох и дурак он был...

Словно наяву он вспоминал лицо салтана. Как удивление на нём сменялось беспокойством. Как взлетели брови, как углубились морщины на лбу. И когда мальчик, всхлипывая, кинулся к нему и обхватил руками, отец тут же без раздумий обнял его, прижался губами ко лбу.

«Что такое, салтанзаде? Что случилось, сынок? Кто нас предал?»

В этот миг всё в мальчишке изменилось. Перепуганная мордаха, жалкая поза побитой собаки, взгляд. Даже голос.

Не размыкая объятий, он подался назад, встретился глазами с Абу Давудом. Совсем другой — уверенный, гордый, прямой.

«Вы нас предали, салтан. Вы, люди».

И толкнул.

Мир замедлился, песчинки в часах замерли. Бурхан видел, как вспыхивает непонимание во взоре повелителя, как тело его, отброшенное сильнейшим ударом, летит затылком вперёд, как закалённое стекло перил, не выдержав, разбивается вдребезги, как выгибается аркой спина, как государь на мгновение зависает в пустоте и грудой рушится с балкона. Бурхан помнил, что воздух оставил его лёгкие, а страх — сердце, помнил, что побежал. Не из комнаты — а туда, мимо осклабившегося «Кайса Мирзы», к своему салтану. И, застыв на самом краю обрыва, ужаснулся.

Абу Давуд не упал на мраморную плитку далеко внизу. Он висел между небом и землёй, лицом кверху, а из его груди и живота торчало остриё каменного меча основателя династии. Салтан, именуемый в народе Мирным, любимый всеми, тот, кого поминали в молитвах перед ужином, умер нанизанным на статую собственного пращура, словно мотыль на булавку.

Эта картина снова и снова вставала перед ним и теперь, пасы спустя — она была куда более яркой и настоящей, чем уродливое существо, выпытывавшее местонахождение его заклятой соратницы.

— Не юли, визирь. Где эта женщина, где изменница, променявшая свой народ на вас, никчёмных людишек?

Они убили Кайса Мирзу. Они убили повелителя. Они убили сына его тётки, проныру Азиза. Вероятнее всего, та же судьба постигла Манучехра и принцесс. Бурхан не выдал бы им ничего, даже если бы знал.

— У Ахримана на рогах, отродье. Там же, где и твоя матушка.

Он знал, что злить их глупо, но ведь он был дурак. Дурак!

Он знал, что будет больно, но не сдержал крика, когда рассвирепевший гуль вгрызся монструозной пастью в правое плечо, сомкнул острые зубы и откусил руку выше локтя.

Перед тем, как снова потерять сознание от боли, Бурхан мог думать лишь об одном: он принёс много вреда, чересчур много — но больше городу и близким не навредит. Лучше уж умереть, как мужчина, хоть с какими-то остатками чести.

Время текло медленно, как хлопковый мёд. Но смерть не пришла. Зато пришла ворона. Самая настоящая ворона трясла его и звала по имени: «Бурхан-дженаб, Бурхан-дженаб, вы слышите меня?» Бурхан только подумал было, что не так представлял себе гурий, кои встречают смертного мужа по ту сторону, как боль вернулась — и он снова завопил.

— Тише-тише, сейчас, я сейчас...

Мир раскалился добела и взорвался новыми ошмётками боли. Бурхан охнул и снова провалился в темноту. Но голос вороны доносился до него и сюда, словно из глубокого колодца. Нет. В колодце был он сам. А ещё там была...

— Ёсемин?

Жена обернулась на оклик, улыбнулась своей тёплой, кроткой улыбкой. Всё такая же беленькая, курносая, с той же украшенной кисточками красной токи,⁽²⁾ с тем же едва округлившимся животом...

Они ждали девочку. Ёсемин, во всяком случае, уверяла, что будет дочь — о том говорили приметы. Бурхан так и не узнал, права ли жена. В ночь, когда гули пришли в прошлый раз, он спрятал её и пятилетнего Манучехра в подпол — тогда у них ещё был свой дом. Застелил дверку половицами и встал перед входом с клинком в руках. Там и простоял до утра, готовый убить любого, кто переступит порог. Никто, благо, так и не пришёл. Когда крики на улице стихли и горны затрубили победу людей, он, наконец, опустил затёкшую руку, выронил сталь. И тут же полез вниз, к своим. Ёсемин была уже холодная — табиб⁽³⁾ сказал ему, что у неё остановилось сердце от страха. Манучехр тоже испугался — когда Бурхан их нашёл, он сидел у тела похолодевшей матери, гладил её по волосам и всё повторял: «мамо-ч-чка, мамо-ч-ч-чка». Прошло много лет, мальчик давно стал бородатым мужчиной, но всё так же заикался.

А эта Тезпер присвоила себе звание защитницы! Хороша защитница, которая не уберегла столь многих. Которая не уберегла его семью!

Ёсемин покачала головой, глядя на него.

— Хватит, Бурхан. Прошлого не воротишь. Думай о настоящем. Ты нужен сыну. Иди к нему. Иди же!

— Ты тоже была нужна! — Он и сам не понимал, почему злится. — Очень была нужна ему все эти годы!

— Вот именно. Круглым сиротой его оставлять не смей. Я тут с доченькой, ты оставайся там с сыночком. Свидимся ещё. Когда-нибудь все здесь будем. А теперь иди!

Жена протянула руки, и на миг Бурхан обрадовался было, думая, что она сейчас обнимет его. Вместо этого он ощутил чувствительный тычок в грудь.

— Бурхан-дженаб, вы слышите меня?

Чьи-то руки давили и давили ему на рёбра. Бурхан закашлялся.

Калаги знали магию постольку-поскольку, не чета своей пернатой госпоже — однако что-то да умели. Не все, но эта — кажется, её звали Нашва, — умела. Боль немного спадала, колодец таял, таяла и Ёсемин. Вырисовывался тёмный, затхлый потолок кафеса. Ворона, всё не прекращавшая обеими руками напирать ему на середину груди. А за её спиной...

— Манучехр! — воскликнул Бурхан, и терзавшая его углями преисподней рана тут же перестала иметь всякое значение. — Сынок!

Манучехр, бледная шахбану с трясущимися губами, три ошалевшие от страха служанки и барыга-Рашид, похожий на тигра из-за свежих следов кнута на щеках и руках — все они смотрели на Бурхана со смесью ужаса и облегчения. Картина, небось, была та ещё: пусть гуль-дознаватель и прижёг открытую рану, намереваясь, как видно, позже ещё разок допросить пленника, Бурхан чуть не отправился к праотцам. И сейчас видел, как скверно выглядела культя. Пахла она тоже скверно. Бурхан сморщил нос, с трудом сдерживая рвотные позывы. Нашва протянула ему склянку с зельем.

— Пейте до дна, дженаб. И вставайте. Пора нам уходить из этого проклятого места. Я доведу вас до выхода, а потом снова вернусь — нужно найти повелителя...

Бурхан осушил пузырёк, резко пахнувший вытяжкой из Самарух-е-Парвин. Поморщился и горестно выдохнул.

— Не старайся, девочка. Повелителя больше нет.

Он мог бы поведать всё в подробностях, но шахбану, услышав его слова, прижала руку ко рту и начала оседать на пол. Бурхан прикусил язык. Не стоило при ней и этого говорить. О Митра, есть ведь ещё новость про Кайса Мирзу... Только он скорее прямо сейчас вышел бы к трупоедам, чем вот так, глядя в глаза матери, признался в том, что сгубил её сына.

«А сейчас, нацепив его лицо, словно человек надевает чапан, в тронной зале сидит гуль, именующий себя их принцем. Может, впрочем, уже и не сидит. В прошлый раз они устроили резню в городе — сейчас поступят так же. Или ещё хуже».

— Отведи шахбану к твоей госпоже, девочка. Как можно скорее. Манучехр вам поможет.

Затем Бурхан обернулся к хмурому Рашиду. По глазам видел — дельца гнетёт тот же груз, что и его самого. Оба они потеряли детей во время прошлой атаки гулей. Оба винили Тезпер и ненавидели её — и оба ослепли в своей ненависти. Ведомые неприязнью и жаждой выгоды, вдвоём помогли Азизу проникнуть в город — из бухты контрабандистов через тайный ход под землёй, который вёл из Дахан-е-Тарлик прямо в город, в обход ворот и их защитной магии. Азизу и его «ягнятам» — волкам в овечьих шкурах.

Точнее, не Азизу, а его убийце. Сам Азиз наверняка давно кормил рыб на дне морском.

— Рашид, — сипло позвал великий визирь. — Нам с тобой нужно будет пойти другой дорогой.

Манучехр насупился было, однако Бурхан не дал ему возразить.

— Нет, сын, не спорь. Со мной всё будет в порядке. Рано мне на тот свет.

«Твоя мама мне пока запретила».

Рашид сверкнул глазами, но, в конце концов, плюнул в сторону и помог визирю подняться.

— Хорошо, дженаб. К проклятой ведьме я всё равно на поклон не пойду. Не смотри так, выкормыш пери. Вы мне руки рубить собирались!

— В итоге руки лишился я. — Бурхан выпрямился, опираясь на локоть Рашида. От боли он даже позеленел. — На том и закончим. А теперь — на выход. Веди нас, Нашва.

1) Традиционный восточный кинжал с характерным изогнутым (J-образным) клинком.

Вернуться к тексту

2) Тюбетейка, небольшая вышитая шапочка без полей.

Вернуться к тексту

3) Целитель.

Вернуться к тексту