Хроники Междумирья: Искра и Пепел (гет)

Блок I: Кузня Равновесия

Танцующие в косом луче света пылинки казались единственным живым элементом в этом застывшем, вымытом до монохромной серости мире. Они двигались хаотично, но в их броуновском танце угадывался какой-то высший, почти математический ритм, продиктованный невидимыми потоками воздуха. Кадр замер на одной из них — крошечном осколке кремния, застывшем в ослепительно-белом столбе света, который прорезал полумрак лаборатории Гектора, словно хирургический лазер. Здесь, в эпицентре тишины, время не текло — оно сочилось, густое и вязкое, как машинное масло.

Звук пришел не извне, а изнутри костей. Низкочастотный, утробный гул «механического сердца» Гектора вибрировал в самом основании черепа, напоминая не то работу колоссального двигателя, не то биение пульса существа, чьи масштабы не способен осознать человеческий разум. Этот гул был фундаментом реальности, белым шумом, на фоне которого любая мысль казалась лишней, инородной.

Лололошка открыл глаза.

Веки весили тонну. Каждое мигание ощущалось как движение ржавых петель, преодолевающих сопротивление наслоившейся пыли. Зрачки, привыкшие к ослепительной синеве яростного пламени, теперь болезненно сузились, пытаясь адаптироваться к стерильной белизне потолка. Первое, что он почувствовал — это не боль. Это была пустота.

Она не была отсутствием чего-то; она была физическим присутствием «ничего». Там, где раньше пульсировала, рвалась и выла дикая синяя Искра, теперь зияла каверна. Словно из груди вырезали жизненно важный орган, оставив лишь фантомный зуд и ледяной сквозняк. Синее пламя выгорело дотла, забрав с собой гнев, страх и даже часть его самого, оставив после себя лишь выжженную землю подсознания. Он чувствовал себя сосудом, который тщательно вымыли щелочью и выставили сушиться на холодном ветру.

Он медленно поднял правую руку. Движение было странным — слишком точным, слишком выверенным, лишенным привычной человеческой неловкости. Рука казалась чужой, деталью, которую только что пригнали по допускам и установили на место. Лололошка поднес ладонь к лицу, и луч света, тот самый, что подсвечивал пыль, упал на его кожу.

Шрамы.

Они больше не выглядели как рваные следы магических ожогов. Теперь это была идеальная геометрическая схема, вживленная в плоть. Тонкие серебристые линии переплетались, образуя фрактальные узоры, которые сходились к центру ладони, напоминая печатную плату или чертеж, выполненный рукой безумного архитектора. В этих линиях не было жизни, только логика. Холодная, безупречная логика Гектора, который «починил» его так, как чинят сломанный хронометр.

Лололошка сжал кулак. Внутри суставов что-то едва слышно, на грани восприятия, отозвалось сухим металлическим щелчком. Звук резонировал в тишине зала, как выстрел.

— Отлично, — прохрипел он, и его собственный голос показался ему чужим, записанным на старую пленку.

— Теперь я еще и скриплю.

Он попытался улыбнуться, но мышцы лица ощущались одеревеневшими. Юмор был его последней линией обороны, попыткой доказать самому себе, что под этой

«отредактированной» кожей все еще бьется сердце человека, а не тикает маятник. Но шутка повисла в воздухе, не принеся облегчения.

Тишина больше не звенела, как в лесу, и не давила, как в Каменном Ручье. Она... ждала. Она была плотной, как свинец, и Лололошка чувствовал, как этот безмолвный мир наблюдает за ним через тысячи невидимых глаз. Каждая панель на стенах, каждый кристалл в «сердце» Гектора, каждая пылинка в луче света — всё это было частью системы, которая теперь признала его своим элементом.

«Тишина больше не звенит. Она давит. Как будто мир ждет, когда я снова что-нибудь сломаю», — подумал он, и эта мысль была тяжелой, как могильная плита.

Он ощущал себя механизмом, прошедшим капитальный ремонт. Калибровка завершена. Масло заменено. Узлы смазаны. Но где в этом перечне спецификаций был он сам? Где был тот мальчишка, который боялся своей силы? Теперь он не боялся. Он просто знал её параметры. И это знание было страшнее любого страха.

Лололошка медленно сел на импровизированной постели. Холод каменного пола просочился сквозь ткань плаща, но он почти не обратил на это внимания. Его внимание было приковано к углу зала, где тени казались гуще, чем должны быть. Там, в этой густоте, ему на мгновение почудилось движение — не физическое, а скорее искажение пространства, словно кто-то невидимый поправил складку на ткани реальности.

Холод.

Тот самый, из видений. Он не коснулся кожи, он коснулся самой Искры — той её части, что осталась белой и чистой. Лололошка замер, перестав дышать. Взгляд Смотрящего. Он не выражал ни одобрения, ни гнева. Это был взгляд Наблюдателя, который заносит данные в таблицу. «Объект пробужден. Стабильность подтверждена. Эксперимент продолжается».

Лололошка сжал в левой руке речной камень Лирии, который всё это время лежал рядом. Гладкая поверхность камня была теплой — единственной теплой вещью в этом стерильном склепе. Это тепло было его якорем. Оно напоминало о запахе трав, о хромоте Лирии, о нескладных песнях Элары. Обо всём том, что нельзя измерить циркулем или вписать в схему.

Он поднял голову и посмотрел в сторону верстака, где Гектор, склонившись над очередным устройством, воплощал свою мечту о порядке. Лололошка знал, что сейчас начнется новый этап. Его больше не будут судить. Его будут использовать. И он должен был решить, станет ли он идеальной деталью в машине Гектора или той самой песчинкой, которая вызовет системный сбой.

Гул «механического сердца» стал чуть громче, словно приветствуя его окончательное возвращение в строй. Лололошка встал, и на этот раз его движения были абсолютно бесшумными. Он был готов. Но глубоко внутри, в самой сердцевине выжженной пустоты, маленькая, почти невидимая искра человеческого сомнения продолжала тлеть, отказываясь превращаться в пепел.

Звук ударов был не просто шумом — он был метрономом, вбивающим ритм в саму структуру реальности. Тюк. Тюк. Тюк. Тяжелый, сухой, математически выверенный звон металла о металл разносился под сводами лаборатории, заставляя мелкую пыль на верстаках подпрыгивать в такт. Лололошка заставил себя подняться. Каждый шаг по холодному камню отдавался в коленях странной, почти механической четкостью. Он больше не чувствовал привычной мягкости собственных мышц; казалось, под кожей теперь натянуты стальные тросы, смазанные густым, холодным терпением.

Он двигался в сторону тени, которую отбрасывала стазис-капсула. Эта тень была длинной, угольно-черной и острой, как лезвие гильотины, разделяя зал на «до» и «после». Там, в этом искусственном сумраке, у массивного верстака, заваленного деталями, которые выглядели как внутренности замученного бога, стоял Гектор.

Визуал сцены резал глаза своей контрастностью. Общий белый свет «механического сердца» здесь бессильно разбивался о спину мага, а из-под его рук вырывалось яростное, тонкое, как игла, синее пламя горелки. Этот цвет — ядовито-лазурный, электрический — был пугающе похож на ту самую Искру, что едва не выжгла Лололошку изнутри. Но здесь, в руках Гектора, пламя было покорным. Оно не ревело, оно шипело, послушно плавя край темного наруча, зажатого в тисках.

Лололошка остановился в трех шагах. Запах раскаленного железа, едкой канифоли и чего-то древнего, напоминающего запах озона перед катастрофой, заполнил его легкие. Он ждал, что Гектор обернется, скажет что-то ободряющее или хотя бы посмотрит на него. Но маг оставался неподвижен, если не считать его рук. Пальцы Гектора, длинные, испачканные в графитовой пыли и масле, двигались с пугающей точностью. Он не просто работал — он совершал ритуал, где каждый миллиметр хода напильника был продиктован веками опыта и горечи.

Тюк. Тюк.

Гектор взял небольшой молоточек и нанес серию коротких, точных ударов по кристаллическому гнезду устройства. Звук резонировал в зубах Лололошки, вызывая фантомную боль в правой руке. Шрамы-схемы на ладони юноши на мгновение потеплели, словно узнавая ритм своего создателя.

— Ты стоишь слишком близко, — голос Гектора был сухим и ровным, как треск ломающейся сухой ветки. Он не обернулся. Синее пламя горелки отразилось в зеркальной поверхности капсулы, на мгновение высветив его профиль — жесткий, высеченный из камня и усталости.

— Твое поле всё еще фонит. Ты вносишь помехи в калибровку.

Лололошка невольно отступил на полшага. Он чувствовал себя неловким подростком, вошедшим в кабинет хирурга во время операции. Его собственное тело, которое он только что считал «починенным», вдруг показалось ему грубой поделкой рядом с тем изяществом, с которым Гектор обращался с металлом.

— Я... я чувствую себя странно, — прохрипел Лололошка. Голос всё еще не слушался, он был сухим, как пепел.

— Словно я — это не совсем я. Словно внутри меня тикает часовой механизм.

Гектор наконец выключил горелку. Шипение прекратилось, оставив после себя звенящую тишину, в которой гул «сердца» лаборатории стал почти невыносимым. Маг медленно положил инструмент. Его спина, широкая и прямая, казалась Лололошке непреодолимой стеной между прошлым и будущим. Гектор взял со стола деталь — тот самый наруч — и поднял его к свету, рассматривая сквозь увеличительную линзу.

— Это называется «стабильность», парень, — произнес Гектор, и в его тоне проскользнула нотка, которую можно было принять за иронию, если бы она не была такой горькой. — Тебе непривычно, потому что ты привык жить в эпицентре взрыва. Ты считал свой хаос свободой, но это была лишь медленная смерть.

Он медленно повернулся. Взгляд Гектора был тяжелым, как свинец. Он смотрел не в глаза Лололошке, а словно сквозь него, сканируя те самые энергетические потоки, которые юноша теперь видел в себе. В этом взгляде не было тепла наставника. Было лишь холодное внимание мастера, проверяющего качество отливки. Гектор видел в нем не только спасенного мальчика, он видел в нем инструмент, который он сам только что перековал. И,

возможно, он видел в нем того самого Варнера, которого когда-то не смог остановить.

— Энергия — это не только мощь, парень, — Гектор сделал шаг вперед, входя в круг света. Его тень, огромная и уродливая, накрыла Лололошку, заставляя того инстинктивно сжаться.

— Это давление. Физика не прощает сантиментов. Если ты запираешь бурю в сосуде, у тебя есть два пути: либо ты создаешь идеальный клапан, либо сосуд разлетается в щепки.

Он поднял наруч, и Лололошка увидел, как внутри кристалла, вживленного в металл, кружатся крошечные белые искры, запертые в бесконечном цикле.

— Если не дашь ей выход, она найдет его сама, — Гектор сделал паузу, и его голос стал тише, приобретая пугающую глубину.

— Обычно — через твои кости. Она выжжет твой разум, превратит твои нервы в пепел и оставит после себя только пустую оболочку, которая будет выполнять чужую волю, думая, что она всё еще жива.

Лололошка посмотрел на свою правую руку. Шрамы-фракталы на ней слабо пульсировали. Он вспомнил холодный взгляд Смотрящего, руины Стеклянного Города и то леденящее чувство, когда он перестал принадлежать самому себе. Слова Гектора не были теорией. Они были описанием того, что уже начало происходить.

— Вы боитесь, что я стану как он? — прямо спросил Лололошка. В его голосе не было вызова, только усталое желание сорвать маски.

Гектор замер. Его пальцы, сжимавшие наруч, на мгновение побелели. В тишине лаборатории послышался тихий, едва уловимый звук — словно где-то глубоко в механизмах капсулы провернулась заржавевшая шестерня. Маг посмотрел на юношу, и на долю секунды в его ледяных глазах промелькнуло нечто человеческое: старая, незаживающая рана, которую он пытался прикрыть броней из логики.

— Я боюсь, что ты станешь мной, — ответил Гектор так тихо, что Лололошка едва расслышал.

— Тем, кто верил, что может контролировать всё. Тем, кто создал клетку и назвал её спасением.

Он протянул руку с наручем вперед, и синее сияние кристалла отразилось в зрачках Лололошки, превращая их в два холодных, светящихся портала.

— Но у нас нет времени на страх. Варнер уже почувствовал твой всплеск. Он не придет сам — он слишком ценит свой «порядок». Он пришлет тех, кто этот порядок охраняет. И если ты не научишься направлять свое давление...

Гектор не договорил. Он резко вскинул голову, прислушиваясь к чему-то, что было за пределами человеческого слуха. Лололошка тоже почувствовал это — легкую вибрацию пола, которая не имела отношения к «механическому сердцу». Это был другой ритм. Ритм шагов, приближающихся к дверям гробницы.

— Надень это, — приказал Гектор, вкладывая наруч в руку Лололошки.

— Сейчас. И постарайся не кричать, когда он начнет синхронизацию с твоим костным мозгом.

Лололошка взял холодный металл. Он чувствовал, как устройство вибрирует, словно оно было живым и голодным. Он посмотрел на Гектора, ища в его лице хоть каплю сочувствия, но нашел лишь зеркальную маску инженера, готовящегося к испытанию опытного образца.

— А если я не выдержу? — спросил он, уже поднося наруч к запястью.

Гектор снова отвернулся к верстаку, его голос донесся уже из тени:

— Тогда пепел, в который ты превратишься, будет хотя бы упорядоченным.

Лололошка прижал металл к коже. Раздался резкий, сухой щелчок, и...

Щелчок, с которым наруч коснулся поверхности наковальни, не был звонким. Это был глухой, поглощающий звук, словно сам металл не желал возвращать энергию удара в окружающий мир. Лололошка невольно подался вперед, завороженный тем, как матовый, угольно-черный сплав артефакта буквально вырезал дыру в пространстве. Свет «механического сердца», заливавший лабораторию стерильной белизной, бессильно тонул в шероховатой поверхности устройства, не оставляя на нем ни единого блика. Наруч казался не вещью, а отсутствием вещи — застывшим куском первородной пустоты, облеченным в форму доспеха.

Гектор стоял над наковальней, и его длинные тени, ломающиеся о выступы стазис-капсулы, делали его похожим на жреца, готовящего жертвоприношение на алтаре науки. В воздухе висел тяжелый, почти осязаемый запах озона и старой, застоявшейся пыли, которая теперь, казалось, вибрировала в такт низкому гулу лаборатории.

Маг медленно, с пугающей торжественностью, поднял руку. Между его пальцев, испачканных в графите и масле, зажатый тонким пинцетом, покоился кристалл. Он был идеально прозрачным, чистым, как слеза новорожденного мира, и в его гранях дрожали радужные отблески. Лололошка почувствовал, как его собственная Искра — та самая выжженная пустота в груди — внезапно отозвалась коротким, болезненным спазмом. Это было похоже на то, как если бы кто-то коснулся оголенного нерва ледяной иглой.

— Смотри внимательно, парень, — голос Гектора вибрировал от скрытого напряжения.

— Сейчас ты увидишь, как выглядит порядок, когда он сталкивается с тем, что ты носишь внутри.

Гектор медленно опустил кристалл в пустое гнездо в центре наруча.

Секунда тишины.

Затем раздался звук, который Лололошка почувствовал не ушами, а зубами — тонкий, на грани ультразвука, скрежет. В тот же миг идеально прозрачный кристалл начал меняться.

Прямо из его центра поползли мутные, белесые разводы, похожие на морозные узоры на стекле или на дым, запертый в прозрачной темнице. Прозрачность исчезла, сменившись тяжелой, молочной пеленой, которая пульсировала в такт сбивчивому дыханию юноши.

Кристалл не просто помутнел — он словно наполнился катарактой, ослеп, впитывая в себя невидимые эманации, исходящие от Лололошки.

— Это Стабилизатор, — произнес Гектор, и его голос стал холодным, как сталь его инструментов.

— Но я предпочитаю называть его «внешней совестью». Твоя Искра — это не дар,

Лололошка. Не обманывай себя. Это аномалия, ошибка в коде реальности, которая стремится расшириться до тех пор, пока не поглотит всё.

Маг поднял наруч с наковальни. Теперь, с помутневшим кристаллом, устройство выглядело еще более зловеще. Оно больше не поглощало свет — оно словно выжидало.

— Это не украшение, — Гектор шагнул из тени капсулы, и его взгляд, тяжелый и лишенный всякого сочувствия, пригвоздил Лололошку к месту.

— Это клетка, которую ты должен носить добровольно. Она будет фильтровать твой хаос, превращая его в нечто... пригодное для использования. Она будет твоим предохранителем.

Лололошка смотрел на наруч, и в его голове всплыл образ: Стеклянный Город, руины и Смотрящий. Он почувствовал, как по спине пробежал холод. Наруч был материальным воплощением того самого взгляда — холодного, фиксирующего, лишающего свободы. Гектор не давал ему силу. Гектор давал ему цепь.

— А если он не справится? — прохрипел Лололошка. Его горло саднило, словно он наглотался металлической стружки.

— Если давление станет слишком сильным?

Гектор подошел вплотную. Лололошка почувствовал исходящий от него запах вековой усталости и горьких трав. Маг поднял наруч на уровень глаз юноши. Мутный кристалл внутри него сейчас казался глазом мертвеца, смотрящим прямо в душу.

— Если кристалл почернеет — беги от людей, — Гектор произнес это медленно, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба.

— Беги так далеко, как только сможешь. В самую глухую чащу, в самые глубокие пещеры. Потому что это будет значить, что «совесть» сгорела. Что ты больше не человек, а просто эпицентр катастрофы, у которой нет цели, кроме разрушения.

В этих словах не было угрозы. В них был сухой, математический фатализм. Гектор не пугал его — он просто зачитывал технические характеристики неисправного оборудования, которым теперь считал Лололошку. Для великого инженера юноша перестал быть личностью в тот момент, когда его Искра едва не разнесла лабораторию. Теперь он был «объектом», «переменной», которую нужно было загнать в рамки.

Лололошка посмотрел на свои руки. Шрамы-схемы на ладони слабо зазудели, словно предчувствуя близость металла. Он чувствовал себя сломанным механизмом, которому только что приварили ограничитель оборотов. Это было унизительно, страшно и... правильно. Глубоко внутри он знал, что Гектор прав. Он боялся того, что жило в его груди, больше, чем этой клетки.

— Надень его, — приказал Гектор, протягивая наруч.

— И помни: пока кристалл мутный — ты в безопасности. Но тишина, которую он дает, — это иллюзия. Ты всё еще стоишь на пороховой бочке. Просто теперь у тебя есть крышка.

Лололошка медленно протянул правую руку. Металл наруча, когда он коснулся кожи, оказался не холодным. Он был ледяным, обжигающим, словно он был сделан из застывшего жидкого азота. Юноша вздрогнул, его зрачки расширились, а в легких внезапно стало не хватать воздуха.

— Давай, — подтолкнул его Гектор, и в его голосе на мгновение проскользнула тень его собственной старой боли.

— Сделай это, пока ты еще можешь выбирать свою тюрьму сам.

Лололошка прижал наруч к предплечью. Раздался резкий, сухой щелчок — звук захлопнувшейся ловушки.

И в ту же секунду мир взорвался болью.

Боль не была мгновенной. Она пришла как запоздалое эхо, когда зазубренные края матового металла сомкнулись на его предплечье. Лололошка почувствовал, как кожа под наручем мгновенно взмокла от холодного пота, а затем — как тысячи микроскопических игл, выкованных из чистого льда и логики, вонзились в его плоть, прошивая мышцы и вгрызаясь в саму кость. Это не было ранением в привычном смысле; это было вторжение. Стабилизатор искал контакт, он требовал доступа к самому источнику, к той пульсирующей пустоте, что выжигала юношу изнутри.

Лололошка задохнулся. Воздух в легких застыл колючим комом, пахнущим озоном и старой медью. Он видел, как его собственные пальцы судорожно скрючились, впиваясь в пустоту, а по венам, прямо под кожей, побежали тонкие, фосфоресцирующие нити.

В момент окончательного контакта, когда замок наруча зафиксировался с тяжелым, окончательным звуком, напоминающим лязг тюремной решетки, кристалл в центре устройства взорвался яростным, ослепительно-синим сиянием. Это был цвет первобытного хаоса, цвет той самой Искры, которая не желала подчиняться. Зал лаборатории на мгновение утонул в этом электрическом мареве. Тени Гектора и стазис-капсулы вытянулись, задрожали и начали ломаться, словно реальность вокруг Лололошки превратилась в треснувшее зеркало.

Затем пришел белый свет.

Он не вытеснил синий, он пророс сквозь него. Холодный, стерильный, математически безупречный. Лололошка почувствовал, как внутри его черепа что-то щелкнуло. Тот бесконечный, сводящий с ума «белый шум», который он привык считать фоном своего существования — гул неконтролируемой силы, вечный шепот Пустоты, — внезапно начал затихать. Это было похоже на то, как если бы в комнате, где годами ревела турбина, кто-то просто нажал на выключатель.

Наступила тишина. Но не та живая тишина леса, а мертвая, выверенная тишина чертежной доски.

Воздух вокруг Лололошки исказился. Свет «механического сердца», проходя сквозь пространство рядом с ним, начал преломляться, создавая эффект гигантской линзы. Стены лаборатории поплыли, арки гробницы изогнулись, словно мир вокруг юноши стал пластичным, податливым, запертым в невидимую сферу идеального порядка.

Кристалл на наруче медленно менял цвет. Яростная синева и ослепительная белизна смешивались, перетекали друг в друга, пока не застыли в мягком, глубоком лазурном свечении. Оно пульсировало медленно, в такт его собственному сердцу, которое теперь билось странно ровно — без перебоев, без адреналиновых скачков.

Лололошка опустил руку. Он смотрел на свои ладони и не узнавал их. Дрожь исчезла. Каждое движение ощущалось пугающе легким и в то же время тяжелым от осознания контроля. Искра больше не была зверем, грызущим прутья клетки. Она превратилась в реку. Упорядоченную, глубокую, текущую по строго заданному руслу его вен. Он чувствовал каждый её изгиб, каждую каплю силы, но эта сила больше не принадлежала ему. Она принадлежала наручу.

— О боги... — выдохнул он. Голос больше не хрипел. Он звучал чисто, но в нем появилась странная, металлическая монотонность.

— Шум... он исчез. Я слышу... тишину.

Это было облегчение, от которого хотелось упасть на колени и рыдать. Но одновременно с этим Лололошка почувствовал ледяной укол потери. Та дикая, необузданная часть его сути, которая заставляла его сердце колотиться в Каменном Ручье, которая заставляла его чувствовать себя живым в самом центре катастрофы, была аккуратно подрезана и упакована в матовый металл. Он стал стабильным. Он стал безопасным. Он стал... предсказуемым.

Из густой тени, отбрасываемой одной из массивных колонн, медленно вышла Лирия. Свет её фонаря казался теперь тусклым и желтым по сравнению с лазурным сиянием, исходящим от Лололошки. Она остановилась в нескольких шагах, её лицо, обычно полное настороженности, теперь выражало нечто среднее между благоговением и тихим ужасом.

Она смотрела на него так, словно видела перед собой не человека, а ожившую статую.

— Ты... — Лирия запнулась, её голос эхом отразился от сводов. Она медленно обошла его по кругу, не сводя глаз с наруча и того, как искажается воздух вокруг его фигуры.

— Теперь ты выглядишь... собранным.

Она подошла ближе, почти вплотную к границе «линзы», где воздух дрожал, как над раскаленным песком. Её взгляд скользнул по его лицу, задерживаясь на глазах, в которых теперь отражалось ровное лазурное пламя.

— Почти как настоящий чертеж Гектора, — закончила она, и в её тоне проскользнула едва уловимая грусть.

— Идеальные линии. Ни одной лишней детали. Даже дышишь ты теперь... по расписанию.

Гектор, стоявший у верстака, не шевельнулся. Он продолжал смотреть на Лололошку своим тяжелым, аналитическим взглядом. В его глазах не было триумфа. Было лишь удовлетворение инженера, чей расчет оказался верным.

— Синхронизация завершена, — произнес маг, и его голос прозвучал как финальный аккорд в этой симфонии порядка.

— Давление стабилизировано. Теперь ты не взорвешься, если чихнешь не в ту сторону.

Лололошка сжал и разжал кулак. Металл наруча отозвался едва слышным, довольным гудением. Юноша чувствовал себя так, словно его только что вытащили из бушующего океана и поставили на твердый, бетонный берег. Это было спасение. Но, глядя на Лирию, на её живое, израненное лицо, на её растрепанные волосы, он вдруг понял, что берег этот — бесконечно холодный.

— Я чувствую всё, — прошептал Лололошка, обращаясь скорее к самому себе.

— Каждую нить энергии. Каждую шестеренку в этом зале. Но я... я больше не чувствую того жара. Того... огня.

— Огонь сжигает, парень, — Гектор наконец отвернулся, возвращаясь к своим инструментам.

— А нам нужно, чтобы ты светил. Иди к Лирии. Ешь. Тебе понадобятся силы, чтобы привыкнуть к весу своей новой совести.

Лололошка сделал шаг к девушке. Воздух вокруг него послушно колыхнулся, сохраняя идеальную сферу искажения. Он был хозяином своей силы. Но, сжимая в кармане простой, грубый кремень, он чувствовал, что эта маленькая железка — единственное, что всё еще связывает его с тем мальчишкой, который умел ошибаться.

Запах сушеного мяса, пропитанного солью и едким дымом костров Шёпота Рощи, ударил в ноздри, вырывая Лололошку из стерильного оцепенения. Лирия устроилась прямо на ступенях стазис-капсулы, расстелив кусок грубой, застиранной мешковины. Её движения, обычно резкие и по-охотничьи экономные, сейчас казались почти нежными. Она расставляла жестяные кружки, из которых поднимался густой, тяжелый пар горького травяного чая — того самого, что пах хвоей, землей и немного — старой пылью лекарских полок Элдера.

Свет её переносных фонарей, заправленных дешевым маслом, давал теплый, живой янтарный отблеск. Этот свет дрожал, облизывая холодные грани черного металла капсулы, и создавал крошечный, почти интимный островок жизни посреди этого величественного склепа технологий. Здесь, у подножия монумента древней инженерии, пахло не озоном, а домом. Хрупким, израненным, но настоящим.

Лололошка медленно опустился на камни рядом с ней. Наруч на его правой руке —

Стабилизатор — больше не жег кожу ледяными иглами, он просто тяжело и уверенно обхватывал предплечье, пульсируя едва заметным лазурным светом в такт его собственному пульсу. Юноша чувствовал себя странно: его тело было откалибровано, шум в голове исчез, но вместе с ним ушло и то лихорадочное чувство сопричастности к хаосу, которое делало его живым.

Он потянулся к карману и выудил оттуда кремень и сталь. Простые, грубые куски металла и камня. Он положил их на ладонь, чувствуя их реальный, понятный вес. По сравнению с безупречной геометрией лаборатории, эти предметы выглядели как мусор, как обломки первобытной эпохи. Но для него они были якорем.

— Ты всё еще таскаешь эту рухлядь? — Лирия протянула ему кружку. Пар коснулся его лица, увлажняя сухую кожу, и Лололошка почувствовал, как тепло жести проникает сквозь мозоли на пальцах.

— Странно, — прошептал он, глядя на то, как блик лазурного света от наруча играет на зазубренном крае кремня.

— У меня внутри теперь сила, способная, наверное, зажечь новое солнце или стереть этот город в пыль. Гектор превратил меня в идеальную батарею... но я всё равно дорожу этим куском железа.

Он чиркнул сталью по кремню. Короткий сноп искр — обычных, оранжевых, пахнущих жженым камнем — на мгновение осветил его лицо. В этих искрах не было магии. Только физика. Только человеческий труд.

Гектор, стоявший в нескольких шагах у своего верстака, замер. Он не оборачивался, но Лололошка видел, как напряглась его спина под темной мантией. Маг медленно отложил калибровочный ключ, и звук металла, коснувшегося столешницы, был сухим и окончательным.

— Потому что железо предсказуемо, — голос Гектора прозвучал глухо, отразившись от высоких сводов зала.

— Оно не имеет воли. Оно не шепчет тебе в темноте и не пытается переписать твою личность под свои нужды. Оно просто есть.

Маг наконец повернулся. В свете фонарей Лирии его лицо казалось высеченным из старого, потрескавшегося дерева. Он смотрел на кремень в руке Лололошки с чем-то, что можно было бы назвать ностальгией, если бы Гектор умел её чувствовать.

— Железо не предаст, парень, — продолжил он, подходя ближе к их импровизированному лагерю.

— В моем времени мы тоже начинали с этого. Мы думали, что если мы приручим великие силы, мы станем богами. Но в итоге... — он указал на стазис-капсулу, — мы просто стали деталями в собственных механизмах. Твой кремень — это напоминание о том, что ты еще можешь чувствовать холод. Не теряй его.

Лирия, до этого молча наблюдавшая за ними, вдруг фыркнула и протянула Гектору кусок сушеного мяса. Тот взял его с коротким кивком, словно принимая дань.

— Хватит философствовать на пустой желудок, — сказала она, и в её голосе проскользнула та самая язвительная теплота, которая всегда возвращала Лололошку к реальности. — Я только что рассказывала нашему «призраку», как мы три дня пробирались через Стеклянный Лес, питаясь одними горькими корнями и надеждой на то, что ты, Лололошка, не взорвешься по дороге.

Она откусила кусок мяса, которое сопротивлялось зубам, как старая кожа, и выразительно посмотрела на юношу.

— Ешь быстрее, «солнцеликий», — усмехнулась она, кивнув на Гектора.

— А то наш великий инженер решит, что ты — неэффективный механизм, потребляющий слишком много ресурсов, и отправит тебя на переплавку. Или, чего доброго, вставит тебе в грудь еще пару шестеренок для экономии энергии.

Лололошка невольно улыбнулся. Это была первая настоящая улыбка за долгое время — кривая, усталая, но живая. Он откусил мясо. Оно было жестким, пересоленным и отдавало гарью, но вкус был таким ярким, таким настоящим, что на мгновение все видения

Стеклянного Города и Холод Наблюдателя отступили.

— Я не дамся на переплавку, — прожевав, ответил он.

— Я слишком дорого стоил этому миру.

Гектор сел на край ступени, чуть поодаль от них, сохраняя дистанцию, которую диктовали ему века одиночества. Он жевал мясо медленно, словно заново привыкая к самому процессу еды.

— Ты стоил этому миру равновесия, — произнес маг, глядя в темноту зала.

— И теперь ты должен это равновесие вернуть. Варнер не просто тиран. Он — системная ошибка, которая считает себя правилом.

Лирия подлила Лололошке чая. Юноша обхватил кружку обеими руками, вдыхая пар. Он чувствовал, как тепло жидкости разливается по пищеводу, согревая его изнутри. Кремень и сталь всё еще лежали на его колене, тускло поблескивая.

— Мы пойдем в Подземный город? — спросил Лололошка, глядя на Гектора.

Маг кивнул.

— Гномы были мастерами формы. Если где-то и сохранился первый осколок Печати, то только в их сокровищницах. Там нет Гнили, но там есть тишина, которая может свести с ума.

И Стражи, которые не знают, что война давно закончена.

Лололошка сжал кремень в кулаке. Он чувствовал, как под наручем пульсирует Искра — покорная, тихая, упакованная в металл. Но здесь, в круге света от фонарей Лирии, он понимал: его настоящая сила была не в лазурном пламени. Она была в этом горьком чае, в жестком мясе и в людях, которые сидели рядом с ним на холодных камнях.

— Значит, идем под землю, — подытожил он.

Лирия подняла свою кружку, словно салютуя.

— Идем. Но если я увижу там хоть одну геометрически правильную крысу — я заставлю тебя её чинить, инженер.

Лололошка рассмеялся, и этот звук, живой и неправильный, эхом разнесся по лаборатории, заставляя тени в углах на мгновение отступить.

Блок II: Глюк в Сценарии

От первого лица Лололошки

Тьма за сомкнутыми веками никогда не бывает по-настоящему черной. Она — живое, копошащееся полотно из багровых всполохов, остаточных образов ламп и фосфоресцирующих пятен, которые плывут в вязком киселе моего собственного сознания.

Я сижу в самом дальнем углу зала, там, где величие архитектуры Гектора капитулирует перед энтропией. Под моими бедрами — острые грани раздробленного камня и холодная пыль, пахнущая известью и тысячелетним одиночеством. Обломки какой-то древней консоли впиваются в спину, но Гектор запретил мне искать удобства. «Комфорт — это анестезия для разума», — отчеканил он, прежде чем уйти в сияющую белизну центрального зала.

Я должен дышать.

Вдох. Воздух входит в легкие, холодный и сухой, как крошево из битого стекла. Он царапает гортань, наполняет грудную клетку, и я чувствую, как расширяются мои ребра — медленно, со скрипом, словно раздвигаются створки старого стазис-кокона.

Выдох. Тяжелый, горячий поток уносит с собой крупицы тепла, оставляя лишь ледяной каркас воли.

С каждым циклом гул лаборатории — этот вечный, сводящий с ума ритм «механического сердца» — начинает тонуть в шуме моей собственной крови. Сначала он становится тише, превращаясь в далекий прибой, а затем его полностью перекрывает свист воздуха в моих ноздрях. Этот звук разрастается, заполняет черепную коробку, становясь похожим на рев урагана в узком каньоне.

Я проваливаюсь глубже.

Внутренний взор медленно разворачивается, как объектив старой камеры, фокусируясь на том, что Гектор называет «точкой сингулярности». Там, в геометрическом центре моего «я», затаилась она.

Искра.

Она не выглядит как огонь. Огонь — это слишком по-человечески, слишком понятно. То, что я вижу — это пульсирующий разрыв в ткани небытия. Она ядовито-синяя, цвета предсмертного электрического разряда, и одновременно ослепительно-белая, как выжженная сетчатка. Она не имеет формы. Она — клубок яростных, изломанных линий, которые мечутся в пустоте моего подсознания, пытаясь прогрызть себе путь наружу, в реальный мир, к моим костям и нервам.

— Сфера, — шепчет эхо голоса Гектора где-то на периферии.

— Визуализируй сферу. Порядок — это замкнутая кривая. Хаос — это прямая, уходящая в бесконечность. Замкни её.

Я пытаюсь. Моя воля, тонкая и хрупкая, как паутинка на ветру, тянется к этому ревущему сгустку энергии. Я представляю себе идеальные границы. Я пытаюсь обнять этот хаос, сдавить его, заставить эти рваные края подчиниться законам геометрии.

больно. Физически больно, хотя я не двигаю ни единым мускулом. Мои веки мелко дрожат, зрачки под ними лихорадочно мечутся, пытаясь уследить за вспышками. Я чувствую, как Стабилизатор на моем запястье начинает вибрировать, его металл нагревается, вгрызаясь в кожу, словно предупреждая: «Ты не справляешься, образец. Ты не справляешься».

Синие нити Искры огрызаются. Они жалят мою ментальную хватку, обжигая холодом Пустоты. Каждый раз, когда мне кажется, что я сформировал дугу, она лопается, превращаясь в острый шип, стремящийся пронзить мое сознание.

«Тишина...» — приказываю я себе. — «Стань тишиной».

Я концентрируюсь на ощущении камня под собой. На его неподвижности. На его безразличии к векам. Я пытаюсь стать этим камнем.

Медленно, невыносимо медленно, края Искры начинают загибаться. Я вижу, как ядовитое сияние втягивается внутрь, уплотняется. Я выстраиваю каркас из чистой логики, из тех самых схем, что Гектор выжег на моей ладони. Линия к линии. Узел к узлу.

Перед моим внутренним взором начинает проступать контур. Он еще не идеален — он дрожит, он идет рябью, как отражение в неспокойной воде, но это уже не взрыв. Это... объект.

Сфера.

Она висит в абсолютной пустоте моего разума. Темно-лазурная, с белыми прожилками, которые текут по её поверхности, как реки расплавленного серебра. Внутри неё всё еще бушует шторм, но оболочка держит. Я чувствую, как давление внутри моей головы падает.

Рев дыхания становится ровным, почти музыкальным.

Я — не механизм. Я — архитектор этой клетки.

Но чем дольше я смотрю на эту идеальную форму, тем сильнее становится странное, липкое чувство подвоха. Сфера слишком правильная. Она кажется... чужой. Словно я не приручил свою силу, а просто упаковал её в посылку для кого-то другого.

И в этой тишине, в этом искусственном покое, я вдруг замечаю нечто странное. На поверхности моей идеальной сферы, там, где текут серебряные реки, появляется крошечное пятно.

Оно не синее и не белое. Оно... никакое.

Словно кусок изображения просто стерли ластиком. Пустота внутри пустоты. И от этого пятна начинает исходить холод. Тот самый, от которого не защитит ни один костер, ни один Стабилизатор.

Мое дыхание замирает. Сердце пропускает удар, и выстроенная с таким трудом сфера идет глубокой трещиной.

Холод касается моего сознания, и я понимаю: я здесь не один. В моем собственном подсознании, в самом защищенном уголке моего «я», кто-то... или что-то... просто стоит и смотрит.

Взгляд не имеет глаз, но он весит тонну. Он бесстрастен. Он фиксирует мою попытку контроля как интересную, но предсказуемую реакцию подопытного материала.

«Продолжай...» — не голос, а просто смещение смыслов в моей голове. — «...калибровка почти завершена».

Я хочу открыть глаза. Я хочу закричать, чтобы Лирия услышала меня, чтобы Гектор вырвал меня из этого оцепенения. Но мои веки словно припаяны к глазницам. Я заперт внутри собственной медитации, наедине с этой растущей черной дырой на поверхности моей силы.

И тут я чувствую, как Холод начинает расширяться.

Моя идеальная сфера, выстроенная из чистой воли и чертежей Гектора, висела в центре моего внутреннего «ничто», как маленькое, прирученное солнце. Я чувствовал гордость — ту самую, инженерную, сухую. Я смог. Я обуздал этот ревущий хаос, упаковал его в безупречную геометрию. Лазурные реки внутри оболочки текли плавно, подчиняясь заданному ритму. Это был мой триумф. Моя крепость. Моя тишина.

Но тишина вдруг изменилась.

Она перестала быть отсутствием звука и превратилась в нечто материальное. Она обрела вес. Она начала давить на мои ментальные виски, как толща океанской воды, в которой нет ни единой живой души. Это была тишина, которая не успокаивает, а болит. Она вибрировала на частоте, которую не способны уловить уши, но которую каждая клетка моего воображаемого тела воспринимала как скрежет ржавой пилы по кости.

А затем пришел Холод.

Он не наползал из углов, он зародился в самом сердце моей сферы. Я увидел, как на её безупречно гладкой, сияющей поверхности проступил первый кристалл инея. Он не был похож на замерзшую воду. Это был иней из антиматерии — угольно-черный, поглощающий свет, острый, как бритва. Он пополз по лазурным рекам, превращая их в неподвижные стеклянные жилы.

Секунда — и моя сфера, мой шедевр порядка, начала покрываться этой мертвой коркой. Я пытался удержать её, я вливал в неё остатки своей воли, но мои ментальные руки примерзали к этой поверхности. Холод был абсолютным. Это не была низкая температура, которую можно измерить градусами. Это было отсутствие смысла. Это был холод места, где никогда не было и никогда не будет жизни. Холод Пустоты, которая осознала саму себя.

Мир внутри моей головы внезапно вывернулся наизнанку.

Произошла инверсия. Цвета вспыхнули и поменялись на свои противоположности. Белое сияние лаборатории, которое я всё еще чувствовал краем сознания, превратилось в густую, маслянистую черноту. Синие молнии Искры стали ядовито-оранжевыми, болезненными, как открытая рана. Моя сфера теперь выглядела как дыра в пространстве, окаймленная пульсирующим негативом.

Я почувствовал, как мое дыхание в реальном мире остановилось. Мои легкие превратились в два куска сухого льда. Сердце... я не был уверен, что оно всё еще бьется. Оно замерло в той самой фазе сжатия, когда кровь должна была толкнуться в аорту, но вместо этого она просто застыла, превратившись в густой, холодный клей.

И в этой инвертированной тьме я понял.

Я здесь не один.

Это не было ощущением чьего-то присутствия за спиной. Это было осознание того, что я нахожусь под микроскопом. Взгляд... он не имел направления. Он шел отовсюду сразу. Он прошивал мою инвертированную сферу, прошивал мои мысли, мои шрамы, мою память, которой не было. Это был взгляд, лишенный всякой человеческой примеси — ни гнева, ни любопытства, ни жалости.

Так смотрят на трещину в фундаменте. Так смотрят на показания датчика, который зашкаливает.

Я почувствовал себя бесконечно маленьким. Не человеком, не Мироходцем, даже не героем этой странной истории. Я был «переменной». Я был «данными». Я был куском материи, который внезапно начал проявлять интересные свойства, и теперь Тот, Кто Наблюдает, просто фиксировал результат.

Холод усилился. Он начал высасывать из меня саму идею «я». Зачем бороться? Зачем спасать Арнир? Зачем помнить Лирию? Перед лицом этого бездонного, ничего не выражающего взгляда все мои стремления казались нелепым копошением пыли в луче света.

Тишина начала кричать. Она ввинчивалась в мой разум, требуя, чтобы я сдался, чтобы я стал частью этой идеальной, холодной пустоты. Моя сфера начала рассыпаться. Черный иней прогрыз её насквозь, и хаос внутри — теперь оранжевый и уродливый — начал вытекать наружу, растворяясь в небытии.

И тогда я услышал его.

Это не был голос. Это было смещение смысловых пластов в самой ткани реальности. Словно кто-то перевернул страницу в огромном журнале наблюдений, и шелест этой бумаги отозвался громом в моей черепной коробке.

— ...образец стабилен... — прошелестело в пустоте. Звук был сухим, как треск старой кинопленки.

— ...пока что...

Слова не предназначались мне. Я был лишь объектом, о котором говорили. Я услышал это так, как подопытное животное слышит бормотание лаборанта перед тем, как тот введет новую дозу препарата.

«Образец».

Это слово ударило меня сильнее, чем магический откат. Оно обожгло меня остатками моей человеческой гордости. Я — не образец. Я чувствую холод. Я чувствую боль. Я помню тепло речного камня в своей ладони!

Я попытался закричать в этом ментальном пространстве, но вместо крика из моего горла вырвался лишь поток черного инея. Взгляд Смотрящего на мгновение сфокусировался на мне чуть острее. Я почувствовал это как физический удар в грудь.

— ...калибровка завершена на восемьдесят четыре процента... — продолжал шепот.

— ...ввести фактор внешнего раздражителя...

Мир вокруг моей рассыпающейся сферы начал дрожать. Инвертированные цвета пошли рябью, как помехи на старом мониторе. Я почувствовал, как Стабилизатор на моем запястье в реальном мире начал вибрировать с такой силой, что кость под ним заныла.

Я начал падать. Не вниз, а куда-то в сторону, прочь из собственного сознания, сквозь слои битого стекла и кровавого тумана.

Холод не отпускал. Он следовал за мной, как тень, которая стала длиннее меня самого. Я видел, как в этой серой пустоте, куда я проваливался, начинают проступать контуры чего-то огромного и мертвого.

Стеклянный Город.

Он был уже не галлюцинацией. Он был пунктом назначения.

Я видел руины небоскребов, которые вонзались в багровое небо, как сломанные зубы. Я видел пепел, который падал там — не серый, как в Арнире, а черный, тяжелый, пахнущий горелой электроникой. И там, на вершине самой высокой руины, стояла фигура.

Она была неподвижна. Строгий силуэт, который не отражал света. Она просто смотрела.

И этот взгляд ничего не выражал.

Я почувствовал, как мое сознание начинает рваться. Я не мог больше находиться здесь. Я должен был вернуться. К Лирии. К Гектору. К реальности, где есть хотя бы иллюзия выбора.

Я рванулся вверх, сквозь ледяную корку своего медитативного транса, сдирая ментальную кожу о края инвертированной реальности.

— ...наблюдение продолжается... — был последний звук, который я услышал перед тем, как мои глаза распахнулись в лаборатории.

Рывок.

Это не было возвращением в реальность — это был провал сквозь неё. Стены лаборатории Гектора, ещё мгновение назад казавшиеся незыблемым оплотом древней инженерии, вдруг пошли рябью, как отражение в потревоженной луже. Звук «механического сердца» — этот надёжный, утробный гул — внезапно исказился, превратившись в визгливый цифровой скрежет, от которого зубы заныли, а в глазах вспыхнули мириады «битых пикселей».

Мир вокруг меня начал расслаиваться.

Я видел белую плиту пола, но сквозь неё, словно через слой мутной воды, проступали острые грани битого стекла. Я чувствовал запах озона от Стабилизатора, но его перекрывал тяжелый, удушливый смрад горелого пластика и старой, застоявшейся гари. На долю секунды реальность замерла в состоянии суперпозиции: я был одновременно в святилище Гектора и где-то... в другом месте.

А затем произошёл окончательный разрыв.

Лаборатория исчезла. Вместо неё на меня обрушилось небо — не багрово-фиолетовое небо Арнира, к которому я начал привыкать, а ослепительно-кровавое, цвета свежей раны, пульсирующее в такт моему бешено колотящемуся сердцу. Воздух здесь был сухим и колючим, он обжигал легкие, оставляя на языке привкус меди и пепла.

Я стоял на вершине горы из мусора и прозрачных обломков. Вокруг меня, насколько хватало глаз, раскинулся Стеклянный Город. Это были руины цивилизации, которую я не знал, но которую мой разум узнавал с пугающей легкостью. Небоскребы, похожие на гигантские зазубренные клинки, вонзались в алое небо. Их стеклянные фасады были разбиты, и ветер, гуляющий в пустых этажах, издавал звук, похожий на бесконечный, заунывный стон.

Здесь не было жизни. Только геометрия распада.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. На правой руке всё ещё был Стабилизатор, но в этом мире он выглядел иначе — его металл казался тусклым, покрытым слоем жирной черной копоти. Кристалл внутри него пульсировал не лазурным, а мертвенно-белым светом, словно пытаясь подать сигнал бедствия в пустоту.

И тут я почувствовал это.

Давление.

Оно не было магическим ударом или физическим весом. Это было ощущение чужого, абсолютного внимания, сфокусированного на моей грудной клетке. Словно кто-то положил ледяную ладонь прямо мне на сердце и начал медленно сжимать. Дыхание перехватило.

Ребра затрещали под этим невидимым гнетом.

Я медленно, преодолевая сопротивление самого пространства, повернул голову в сторону горизонта.

Там, на вершине идеально сохранившегося стеклянного пилона, стояла фигура.

Она была далеко — крошечный черный силуэт на фоне пылающего неба, — но я видел её так четко, словно она находилась в шаге от меня. Строгий темный костюм, безупречные линии плеч, неподвижность, граничащая с небытием. Фигура не шевелилась. Ветер не трепал полы её одежды, пепел не оседал на её плечах. Она просто была.

Смотрящий.

Его взгляд... у него не было направления, но я чувствовал его каждой клеткой своего тела. Это было физическое давление, которое ввинчивалось в мои кости, вытесняя из них костный мозг и заменяя его жидким азотом. В этом взгляде не было ни капли интереса. Ни капли гнева. Ни капли узнавания.

Это был взгляд вечности, которая смотрит на секундную стрелку.

Я почувствовал, как моя Искра внутри — та самая, которую я так старательно упаковывал в сферу, — начала сжиматься, превращаясь в крошечную, испуганную точку. Перед лицом этой сущности всё, что я считал своей силой, казалось детской игрушкой, сломанной и брошенной в грязь.

«Точка Невозврата...» — прошелестело в моем сознании. Это не был голос Междумирца. Это была моя собственная интуиция, которая вдруг обрела форму слов.

— «Это не сон. Это пункт назначения».

Я попытался сделать шаг назад, но мои сапоги скользнули по битому стеклу. Звук этого скольжения показался мне оглушительным в мертвой тишине города. Фигура на пилоне не шелохнулась, но давление на мою грудь усилилось. Я почувствовал, как сердце пропускает удары, как кровь застаивается в жилах, превращаясь в холодный ил.

Мир вокруг снова начал «глючить».

Кровавое небо пошло горизонтальными полосами помех. Стеклянные руины начали мерцать, сквозь них снова проступили очертания верстаков и стазис-капсулы. Я видел Лирию — она была как прозрачный призрак, тянущий ко мне руки, её рот был открыт в беззвучном крике. Но Смотрящий не исчезал. Он оставался самым стабильным элементом в этом распадающемся кадре.

Я понял, что задыхаюсь. Реальный мир требовал кислорода, но мой разум был заперт здесь, под этим невыносимым, ничего не выражающим взглядом.

— Уходи... — попытался вытолкнуть я из себя, но вместо слов из моего рта вырвался лишь поток цифрового шума.

Фигура на горизонте на мгновение стала чуть четче. Я увидел — или мне показалось? — как она слегка наклонила голову, фиксируя мою реакцию. Как будто я был не человеком, а интересным химическим процессом, который внезапно пошёл не по плану.

Холод стал абсолютным. Он заполнил мои глаза, мои уши, мой разум. Я чувствовал, что если не вырвусь сейчас, то останусь здесь навсегда — ещё одним осколком в этом Стеклянном Городе, ещё одной строчкой в отчёте Наблюдателя.

Я рванулся. Не телом — волей. Я вцепился в ощущение речного камня в своей левой руке, который в этом мире ощущался как раскаленный уголь. Это тепло было моим единственным шансом.

Резкий звук рвущейся материи.

Пространство вокруг меня лопнуло, как перетянутая струна.

Воздух ворвался в легкие не как живительный кислород, а как поток раскаленного свинца, выжигающий гортань и заставляющий грудную клетку содрогнуться в конвульсивном спазме. Реальность захлопнулась вокруг Лололошки с жестокостью стального капкана. Стеклянный Город, кровавое небо и та невыносимая, застывшая фигура на горизонте не исчезли плавно — они лопнули, оставив после себя лишь звон в ушах и ледяную испарину на лбу.

Лололошка распахнул глаза.

Первое, что он увидел, был не потолок лаборатории, а яростный, болезненный багрянец. Кристалл на его правом запястье, вживленный в матовый металл Стабилизатора, больше не светился успокаивающей лазурью. Он пульсировал. Тяжело, ритмично, словно открытая артерия, изливающая свет вместо крови. Каждый всполох этого «красного кода» отдавался в костях предплечья тупой, грызущей болью.

Мир вокруг вибрировал. Это не было землетрясением — дрожал сам воздух, молекулы которого словно пытались разлететься в разные стороны, не в силах сдержать давление, исходящее от юноши. Пыль на полу больше не танцевала в лучах света; она хаотично металась, вычерчивая в пространстве ломаные линии, подчиняясь искаженному гравитационному полю.

— Он... он был здесь! — выкрикнул Лололошка.

Голос сорвался на хриплый лай. Он не узнал собственного звука — в нем не было ничего от того спокойного парня, который чинил фильтры. Это был крик загнанного зверя, который всё еще чувствует на своей шкуре холодный прицел охотника. Лололошка вскочил, его движения были дергаными, лишенными координации. Он опрокинул верстак, и тяжелые инструменты с грохотом посыпались на камни, но звук ударов показался ему приглушенным, словно он всё еще находился под толщей воды.

— Он смотрел прямо мне в затылок! Прямо в мысли! — Лололошка схватился за голову, его пальцы впились в волосы, а зрачки, расширенные до предела, лихорадочно метались по залу, ища ту самую неподвижную тень в строгом костюме.

Резкий, сухой щелчок взводимого арбалета разрезал гул вибрации. Лирия, чьи инстинкты выживания были отточены годами в лесу, где смерть не предупреждает о визите, уже была на ногах. Она не видела Стеклянного Города. Она не чувствовала Холода. Для неё существовала только явная, физическая угроза: её напарник, превратившийся в эпицентр магического шторма, и невидимый враг, которого он так отчаянно звал.

Она стояла в боевой стойке, припав на здоровую ногу, направив болт в пустоту за спиной Лололошки. Её лицо было маской из чистого адреналина и сосредоточенности, но в глубине зелёных глаз плескался первобытный страх перед тем, чего нельзя коснуться сталью.

— Кто здесь?! Лололошка, назад! — крикнула она, её голос звенел от напряжения.

— Где он?!

Но Гектор... Гектор среагировал иначе.

Маг не потянулся за оружием. Он не искал врага в тенях. Его взгляд был прикован исключительно к багровому пульсу на руке юноши. Лицо Гектора, обычно напоминающее застывший чертеж, сейчас исказилось от осознания катастрофы. Он видел не галлюцинацию — он видел критическую перегрузку системы, которую сам же и пытался стабилизировать.

— Успокойся! — Гектор сделал шаг вперед, и его голос, усиленный магией, ударил по барабанным перепонкам Лололошки, как физический вес.

— Ты притягиваешь его своей паникой! Ты превращаешь себя в маяк, идиот!

Гектор вскинул руки. Между его ладонями соткалась сеть из ослепительно-белых геометрических линий — не хаотичное пламя, а жесткая структура, клетка из чистой логики.

Он не ударил Лололошку; он накрыл его этой сетью, словно тяжелым свинцовым одеялом.

Лололошка почувствовал, как на его плечи обрушилась колоссальная тяжесть. Вибрация воздуха мгновенно стихла, придавленная волей мага. Багровое свечение кристалла начало тускнеть, подавляемое белым сиянием Гектора. Это было похоже на то, как если бы ревущий пожар внезапно накрыли вакуумным куполом.

Юноша рухнул на колени. Камень пола был ледяным, но этот холод был реальным, земным, в отличие от того, другого. Он хватал ртом воздух, чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой безумный бег, переходя от галопа к тяжелым, болезненным толчкам.

— Его нет в зале, Лирия, — Гектор не опускал рук, его пальцы мелко дрожали от напряжения, удерживая магический пресс.

— Опусти оружие. Враг не здесь. Он... — маг сделал паузу, и его взгляд, тяжелый и мрачный, впился в Лололошку. — Он никогда не уходил.

Лирия медленно, нехотя опустила арбалет, но палец всё еще лежал на спусковом крючке. Она перевела взгляд с Гектора на Лололошку, который сидел на полу, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать распадающуюся личность.

— О чем ты говоришь? — прошептала она.

— Кто «он»? Лололошка кричал так, будто ему вскрывают череп.

Лололошка поднял голову. Багровый свет на его запястье окончательно сменился тусклой, больной желтизной — Стабилизатор был истощен. Он посмотрел на свои руки, на этот наруч, который Гектор назвал «внешней совестью».

В этот момент пришло осознание, более страшное, чем само видение. Эта клетка, этот шедевр инженерной мысли, этот Стабилизатор... он был бесполезен. Он мог сдержать энергию, мог упорядочить потоки Искры, мог защитить плоть от выгорания. Но он был абсолютно прозрачен для Того, кто смотрел из Пустоты.

Наблюдателю не нужны были провода или каналы. Он просто был. И никакая геометрия Гектора не могла закрыть дверь, которой стал сам Лололошка.

— Он смотрел... — повторил Лололошка, его голос теперь звучал тихо, надломленно.

— Я чувствовал его взгляд как физический вес на сердце. Гектор, этот наруч... он не закрывает меня. Он просто делает меня удобнее для наблюдения.

Гектор медленно опустил руки. Белая сеть растаяла в воздухе, оставив после себя запах озона и тишину, которая теперь казалась Лололошке насмешкой. Маг подошел к юноше и, не говоря ни слова, грубо схватил его за правую руку, осматривая кристалл.

— Я предупреждал тебя, — произнес Гектор, и в его тоне не было сочувствия, только сухая, горькая констатация факта.

— Ты — аномалия. А аномалии всегда привлекают внимание тех, кто следит за порядком в Мультивселенной. Ты думал, что надел доспех? Нет, парень. Ты надел на себя датчик.

Лирия подошла к ним, её шаги были неровными. Она присела рядом с Лололошкой, осторожно коснувшись его плеча. Её рука была теплой, живой, и это тепло было единственным, что удерживало Лололошку от того, чтобы снова провалиться в ледяной бред Стеклянного Города.

— Мы должны уходить отсюда, — сказала она, глядя на Гектора.

— Если это существо видит его здесь, значит, лаборатория больше не убежище.

Гектор выпрямился, его мантия зашуршала по камням. Он посмотрел вглубь зала, туда, где «механическое сердце» продолжало свой вечный цикл.

— Уходить некуда, — отрезал он. — Он видит его не в этой комнате. Он видит его в самой ткани реальности. Куда бы вы ни пошли, Взгляд последует за вами. Единственный способ ослепить Наблюдателя — это стать чем-то, что не вписывается в его таблицы. Стать хаосом, который он не сможет задокументировать.

Лололошка посмотрел на Гектора. В словах мага звучал вызов, но под ним скрывался страх. Гектор, человек порядка, предлагал ему стать хаосом.

— Но вы же сами сказали... — Лололошка указал на наруч.

— Что хаос убьет меня. Что он выжжет мои кости.

Гектор отвернулся, и его профиль в полумраке показался Лололошке пугающе похожим на те руины, что он видел в галлюцинации.

— Значит, тебе придется научиться гореть так, чтобы не превращаться в пепел, — бросил маг.

— Лирия, собирай припасы. Мы выступаем к Подземному городу немедленно. Если

Наблюдатель решил, что эксперимент затянулся, нам нужно закончить его на наших условиях.

Лололошка сжал кулак. Кристалл на наруче отозвался слабой, болезненной вибрацией. Он чувствовал себя бесконечно уязвимым, словно с него содрали кожу и выставили на ледяной ветер. Но в этом чувстве была и странная, ядовитая свобода.

Если за ним всё равно смотрят, значит, скрываться больше нет смысла.

— Идем, — сказал он, вставая. Его ноги всё еще дрожали, но взгляд стал жестким.

— Посмотрим, как он задокументирует то, что я собираюсь сделать с этим миром.

Свет «механического сердца» в центре зала больше не был просто освещением. Теперь он казался Лололошке безжалостным прожектором в допросной комнате мироздания. Этот свет — стерильный, хирургически белый, лишенный всякого тепла — прошивал пространство насквозь, вытравливая малейшие намеки на уют. Он отражался от отполированных до зеркального блеска черных панелей, дробился в гранях висящих в воздухе кристаллов и оседал на коже юноши липким, электрическим зудом.

Лололошка стоял неподвижно, но его внутренности продолжали вибрировать в такт затихающему багровому пульсу Стабилизатора. Во рту застыл привкус жженой изоляции и старой крови. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие были заполнены мелкой стеклянной крошкой. Он чувствовал себя экспонатом, который только что грубо выставили на витрину, забыв стереть с него отпечатки пальцев и следы борьбы.

— Не двигайся, — голос Гектора прозвучал не как просьба, а как техническая директива.

Маг стоял в трех шагах, его фигура в длинной мантии казалась вырезанной из монолита тьмы. Он не смотрел на лицо Лололошки. Его взгляд был прикован к полу, туда, где ноги юноши касались гладких плит. Гектор медленно поднял руку, и его длинный, костлявый палец, испачканный в графитовой смазке, указал на стену за спиной Лололошки.

— Смотри туда. Только не оборачивайся резко. Медленно.

Лололошка подчинился. Его шея отозвалась сухим хрустом, словно позвонки превратились в плохо смазанные шарниры. Он перевел взгляд на стену, где свет «сердца» рисовал его собственную тень.

Сначала всё казалось обычным. Темный силуэт на сером камне, повторяющий его контуры. Но чем дольше он всматривался, тем сильнее ледяная волна ужаса поднималась от желудка к горлу. Тень была... неправильной. Она была длиннее, чем диктовали законы оптики, и её края не были размытыми — они казались вырезанными бритвой из самой густой ночной тьмы.

Лололошка медленно поднял левую руку, чтобы поправить сползающий капюшон.

Его физическая рука коснулась ткани. Но тень на стене осталась неподвижной.

Прошла доля секунды — бесконечно долгий миг, за который сердце успело пропустить два удара, — и только тогда тень на стене дернулась. Она повторила движение с задержкой, словно сигнал от реальности до этого черного пятна шел через невероятные расстояния. Тень двигалась вязко, неохотно, как будто она была сделана из дегтя. И когда она замерла, Лололошка увидел, что пальцы тени чуть длиннее его собственных, а голова силуэта наклонена под углом, который физически невозможен для его шеи.

— Что это... — прошептал он. Звук собственного голоса показался ему чужим, словно он доносился из глубокого колодца.

— Почему она... опаздывает?

Лирия, стоявшая чуть поодаль, невольно вскрикнула и отступила вглубь теней, отбрасываемых верстаком. Её рука судорожно сжала рукоять ножа, но она тут же разжала пальцы, понимая, что сталь здесь бесполезна. Её лицо, обычно полное боевого задора, сейчас было бледным, как пепел Арнира. Она видела это «опоздание» реальности, и её инстинкты, привыкшие к понятным опасностям леса, сейчас выли от невозможного, противоестественного зрелища.

— Это не твоя тень, Лололошка, — Гектор подошел ближе, и его голос стал тихим, приобретая пугающую, почти ритуальную глубину.

— Это отпечаток. Метка интереса.

Маг зашел сбоку, так, чтобы его собственная тень не пересекалась с тенью юноши. Он смотрел на черное пятно на стене с выражением, в котором научный интерес боролся с первобытным суеверием.

— Ты больше не просто путник, случайно зашедший в мой дом, — Гектор повернулся к Лололошке, и в его ледяных глазах отразилось белое сияние лаборатории.

— Ты — аномалия, которую решили задокументировать. Тот Холод, что ты чувствовал... те руины, что ты видел... Это был не бред. Это был момент, когда Наблюдатель сфокусировал на тебе линзу.

Лололошка посмотрел на свой наруч. Кристалл в нем теперь светился тусклым, болезненным желтым светом, словно Стабилизатор сам был напуган тем, что зафиксировал. Юноша чувствовал, как его кожа зудит, словно под ней ползают тысячи невидимых насекомых. Ощущение того, что на него смотрят, стало физическим — оно давило на затылок, сжимало плечи, заставляло позвоночник неметь.

— Кто он? — Лололошка наконец нашел в себе силы посмотреть Гектору в глаза.

— Вы знаете его имя.

Гектор горько усмехнулся, и этот звук был похож на хруст сухого льда.

— Имена — это для смертных, парень. Для тех, кто боится забвения. У Него нет имени, которое можно произнести, не сойдя с ума. Мы называем его Смотрящим. Или Наблюдателем. Он — константа. Он — тот, кто стоит в конце всех времен и просто... записывает.

Маг снова указал на тень, которая теперь жила своей жизнью: она медленно перебирала пальцами по стене, хотя руки Лололошки были неподвижны.

— Легкий взгляд Смотрящего ничего не выражает, — Гектор произнес это медленно, словно читал эпитафию на могиле целого мира.

— В нем нет гнева, нет милосердия, нет даже любопытства. Это просто фиксация факта. Но этот взгляд... он весит больше, чем все горы

Арнира. Он придавливает твою судьбу к полу, лишая её вариантов. Ты стал «интересным образцом», Лололошка. А для Наблюдателя нет разницы между героем и камнем в почке мироздания. Он просто ждет, когда ты закончишь свою функцию, чтобы подвести черту.

Лирия вышла из тени, её шаги были неровными. Она подошла к Лололошке и, преодолевая видимое отвращение к «неправильной» тени, положила руку ему на плечо. Её ладонь была горячей, живой, и это тепло на мгновение разогнало ледяной туман, сковавший разум юноши.

— Значит, он просто будет смотреть? — спросила она, глядя на Гектора с вызовом.

— И всё? Он не поможет? Не остановит Варнера?

— Смотрящий не помогает, — отрезал Гектор.

— Он не игрок. Он — доска, на которой мы стоим. И если доска решит, что одна из фигур слишком сильно вибрирует, она просто... зафиксирует её падение.

Лололошка снова посмотрел на свою тень. Теперь она замерла, идеально копируя его позу, но он знал — это лишь маскировка. Где-то там, за гранью видимого спектра, невидимый глаз продолжал изучать его структуру, его Искру, его страхи.

Он почувствовал себя бесконечно одиноким, несмотря на руку Лирии на плече. Если Междумирец был манипулятором, то Смотрящий был чем-то гораздо более страшным — он был неизбежностью.

— Я не хочу быть образцом, — произнес Лололошка. Его голос окреп, в нем прорезалась та самая «синяя» ярость, которую не смог до конца подавить даже Стабилизатор.

— Я не хочу, чтобы меня просто «документировали».

— У тебя нет выбора, парень, — Гектор отвернулся, направляясь к магической карте на стене.

— Взгляд уже упал. Теперь вопрос лишь в том, что ты успеешь сделать, пока страница не перевернута.

Лололошка сжал кулак. Тень на стене повторила это движение с едва заметным, издевательским опозданием. Юноша понял: его жизнь превратилась в спектакль для одного-единственного зрителя, который никогда не захлопает.

Но если за ним смотрят... значит, он действительно может сломать это уравнение.

— Идем к карте, — сказал он Лирии.

— Если горы Арнира весят меньше этого взгляда, значит, нам придется сдвинуть эти горы.

Они двинулись вслед за Гектором, и тень Лололошки, длинная и чужая, поползла по полу за ними, словно черный шлейф, который невозможно отрезать.

Блок III: Анатомия ПустотыГектор подошел к массивной стене, где за слоями вековой пыли и инея скрывалась поверхность, которую Лололошка раньше принимал за обычный гранит. Маг приложил ладонь к центральному узлу — его пальцы, длинные и узловатые, словно корни старого дерева, на мгновение утонули в камне. Раздался звук, похожий на вздох гигантского существа, за которым последовал сухой, ритмичный щелчок сотен скрытых шестерен.

Воздух перед стеной вздрогнул.

Из невидимых пор в камне вырвались тонкие струйки ионизированного газа, которые тут же застыли, превращаясь в трехмерную проекцию. Это не было похоже на плоские карты, к которым привык Лололошка. Перед ними развернулась бездна. В пустоте зала, перекрывая свет «механического сердца», поплыли десятки, сотни светящихся сфер. Каждая из них была миром — хрупким, переливающимся пузырьком реальности, внутри которого угадывались очертания материков, облачные вихри и сияние городов.

Но самое жуткое было не в самих мирах, а в том, что их соединяло.

Мириады тончайших, серебристых нитей прошивали пространство, связывая сферы в безумную, многомерную паутину. Эти нити вибрировали, натягивались и рвались, испуская искры, которые тут же гасли в темноте. Лололошка почувствовал, как у него закружилась голова: масштаб увиденного не укладывался в человеческое восприятие. Это была анатомия Мультивселенной, выставленная напоказ в холодном свете лаборатории.

— Смотри, парень, — голос Гектора стал тихим, лишенным всякой интонации, кроме бесконечной, выжженной горечи.

— Это то, что они называют «Великим Полотном».

Маг провел рукой сквозь проекцию, и нити послушно качнулись, проходя сквозь его пальцы, не оставляя следа.

— Мы привыкли называть их Междумирцами. Голосами в голове. Проводниками. Но у них есть другое имя, которое они сами предпочитают не произносить вслух. Ткачи. Или Паразиты Пустоты.

Лирия подошла ближе, её лицо, обычно полное решимости, сейчас выражало суеверный ужас. Она протянула руку, пытаясь коснуться одной из нитей, но её пальцы лишь рассеяли свет. Запах озона усилился, смешиваясь с ароматом старой бумаги и чего-то едкого, напоминающего запах формалина.

— Они не боги, Лололошка, — Гектор повернулся к юноше, и в его глазах отразились сотни миров.

— Боги создают. Ткачи — лишь латают. Они — космические мусорщики, которые возомнили себя архитекторами. Они находят миры, которые начинают «трещать по швам», и используют таких, как ты, чтобы заштопать дыры. Мироходцы для них — не герои. Вы — иглы. Расходный материал, который они протаскивают сквозь ткань реальности, не заботясь о том, сколько крови останется на острие.

Лололошка смотрел на нити. Он вспомнил голос Междумирца, его холодные приказы, его безразличие к смерти Элары. Каждое слово Гектора ложилось на его душу тяжелым, грязным осадком.

— Они называют это «балансом», — Гектор горько усмехнулся, и этот звук был похож на хруст сухого льда.

— Я называю это тиранией без лица. Они стирают целые цивилизации, если те не вписываются в их «правильный» узор. Они вырезают из истории людей, чувства, ошибки — всё, что делает мир живым, — и заменяют это стерильной логикой. Варнер был их лучшим учеником. Он просто решил, что может ткать сам.

Лололошка почувствовал, как Стабилизатор на его запястье нагрелся. Кристалл внутри него пульсировал в такт вибрации нитей. Он ощущал себя частью этой паутины — невольником, чьи движения продиктованы натяжением серебристых струн.

— Значит, я... просто инструмент? — прошептал он. Его голос звучал глухо, словно он говорил из-под толщи воды.

— Очередная игла в их руках?

Гектор не ответил сразу. Он подошел к панели управления и сделал резкий жест. Проекция мгновенно изменилась. Сотни миров отошли на задний план, а в центре зала, увеличиваясь до размеров человеческого роста, вспыхнула одна-единственная модель.

Это был сам Лололошка.

Его световая копия была соткана из ядовито-синих и ослепительно-белых линий. Она не была статичной — модель вибрировала, шла цифровыми помехами, а вокруг неё нити реальности не просто натягивались, они закручивались в тугие, болезненные узлы. Синее сияние Искры внутри модели было таким ярким, что оно буквально «прожигало» соседние нити, заставляя их чернеть и рассыпаться пеплом.

— Ты — не просто инструмент, — Гектор указал на пульсирующее синее ядро внутри проекции юноши.

— Ты — Статус «Переменная».

Маг подошел вплотную к световой копии Лололошки. Его лицо, изрезанное морщинами, в этом свете казалось маской древнего божества.

— Пойми разницу, парень. Это важно для твоего выживания. Есть Смотрящий — тот, чей взгляд ты чувствовал. Он — Закон. Он — Судья. Он не играет, он просто фиксирует правила. Если мир рушится, он записывает время обрушения. Если ты умираешь, он ставит точку. Он бесстрастен, как гравитация.

Гектор сделал паузу, и его голос упал до шепота, от которого по спине Лололошки пробежал мороз.

— А есть Междумирец. Твой «куратор». Он — Экспериментатор. Если Смотрящий — это Судья, то Междумирец — это прокурор, который подтасовывает улики, чтобы выиграть дело. Он создает ситуации. Он подталкивает тебя к краю. Он смотрит, сколько давления выдержит твоя Искра, прежде чем ты сломаешься.

Маг коснулся синего сияния в центре модели. Проекция отозвалась резким, диссонирующим звуком, похожим на крик металла.

— Ткачи боятся Смотрящего. Они пытаются скрыть свои ошибки от его взгляда. И ты — их главная улика. Улика, которая внезапно обрела волю. Улика, которая начала говорить.

Лололошка смотрел на свою световую копию. Он видел, как синие молнии внутри модели искажают пространство вокруг себя. Он не был частью узора. Он был разрывом в нем. Ошибкой, которую Ткачи пытались использовать, но которую Смотрящий уже задокументировал.

Чувство собственной уникальности пришло не как триумф, а как ледяное осознание одиночества. Он был зажат между двумя колоссальными силами: одной, которой было всё равно, и другой, которая хотела использовать его до последней капли.

— «Улика, которая начала говорить»... — повторил Лололошка. Он поднял правую руку, и Стабилизатор на ней блеснул в свете проекции.

— Значит, я могу сказать «нет»?

Гектор посмотрел на него с чем-то, что впервые было похоже на искреннее, человеческое сочувствие, смешанное с пугающим ожиданием.

— Ты можешь кричать, парень. Вопрос лишь в том, услышит ли тебя кто-то, кроме Наблюдателя. Ткачи создали тебя, чтобы ты латал их дыры. Но твоя Искра... она слишком «шумная». Она вносит искажения, которые они не могут просчитать. Ты — системный сбой, Лололошка. И именно поэтому ты всё еще жив.

Лирия, стоявшая рядом, внезапно положила руку на плечо Лололошки. Её пальцы сжали ткань его толстовки, и это простое, физическое прикосновение ощущалось как самый мощный щит во всей Мультивселенной.

— Мне плевать на их уравнения, — отрезала она, глядя на Гектора с вызовом.

— Он не переменная. Он — мой друг. И если ваши «Ткачи» захотят его забрать, им придется сначала распутать меня.

Гектор лишь грустно улыбнулся. Он взмахнул рукой, и проекция миров начала медленно гаснуть, сворачиваясь в одну-единственную точку на карте Арнира.

— Дружба — это тоже переменная, Лирия. Самая непредсказуемая из всех. Именно на ней ломаются лучшие алгоритмы Пустоты.

Свет в зале снова стал ровным и белым. Лололошка чувствовал, как внутри него что-то изменилось. Он больше не был просто потерянным мальчиком с амнезией. Он был Переменной. Он был Уликой. И он собирался стать тем самым сбоем, который обрушит всю эту стерильную систему.

— Куда нам идти, Гектор? — спросил он, и в его голосе больше не было дрожи.

— Где этот Подземный город? Если я — улика, пора начать давать показания.

Гектор указал на карту, где в глубине горных хребтов пульсировала точка входа в шахты.

— Идите. Но помните: под землей нет неба, но Взгляд Смотрящего проникает сквозь любой камень. Не давай ему повода закрыть твое дело раньше времени.

Лололошка кивнул. Он чувствовал, как Холод Наблюдателя всё еще касается его затылка, но теперь этот холод не парализовал его. Он закалял его, как ледяная вода закаляет раскаленную сталь.

Воздух у верстака Гектора был пропитан запахом застарелого машинного масла, жженой канифоли и того специфического, металлического аромата, который источает древний, потревоженный после векового сна свинец. Лололошка стоял неподвижно, наблюдая за руками старого мага. Пальцы Гектора, длинные, узловатые, с въевшейся под ногти графитовой пылью, двигались с пугающей, почти нечеловеческой точностью. Он не просто чинил механизмы — он словно дирижировал невидимым оркестром физических величин.

Лололошка посмотрел на свои собственные руки. Шрамы-схемы на ладони, Стабилизатор на запястье, манера перехватывать отвертку — в зеркальном блеске отполированной стальной пластины, лежащей на столе, он увидел пугающее сходство. Два инженера. Один — выжженный временем и потерями, другой — чистый лист, на котором реальность только начала выжигать свои первые чертежи.

В голове всё еще пульсировало слово «Переменная». Оно билось в висках, как пойманная в банку муха. Если Междумирец — это экспериментатор, если он — тот, кто держит нити...

— Гектор, — голос Лололошки прозвучал глухо, надтреснуто, словно он пытался заговорить после многолетнего молчания.

Маг не шелохнулся. Кончик его паяльника замер в миллиметре от крошечного кристалла. Тонкая струйка сизого дыма лениво потянулась вверх, закручиваясь в спираль, напоминающую структуру Мультивселенной, которую они видели в проекции.

— Ты говорил, что Ткачи используют нас. Что они латают дыры в реальности нашими жизнями, — Лололошка сглотнул, чувствуя, как в горле встает колючий ком.

— Но этот голос... Междумирец. Он знает мои мысли раньше, чем я их подумаю. Он знает, где я упаду, и подкладывает солому, которая оказывается колючей проволокой.

Гектор медленно отложил инструмент. Звук металла, коснувшегося верстака, показался Лололошке грохотом обрушившейся скалы. Маг наконец поднял голову. Его глаза, скрытые за толстыми линзами очков, казались огромными, бездонными озерами, в которых застыла вековая мерзлота.

— К чему ты клонишь, парень? — спросил Гектор. В его тоне не было любопытства, только тяжелое, свинцовое предчувствие.

— Может ли быть так... — Лололошка запнулся, его пальцы судорожно сжали край верстака, впиваясь в дерево.

— Может ли Междумирец быть... мной? Не кем-то чужим, а мной самим, только... из будущего? Тем, кто уже прошел этот путь, сломался и теперь пытается заставить меня пройти его «правильно»?

Гектор замер. Время в лаборатории словно превратилось в застывший янтарь. Гул «механического сердца» на мгновение смолк, оставив лишь звенящую, болезненную тишину. Маг смотрел на Лололошку так, словно видел перед собой не человека, а черную дыру, готовую поглотить свет. Его лицо, и без того бледное, приобрело оттенок сырого мела.

— В Пустоте время — это не река, Лололошка, — произнес Гектор, и его голос был тихим, как шелест осыпающегося пепла.

— Там нет «вчера» и «завтра». Там время — это круг. Змея, пожирающая собственный хвост.

Он сделал шаг к юноше, и Лололошка почувствовал исходящий от него холод — холод осознания. Гектор положил свою тяжелую, пахнущую металлом руку на плечо парня.

— Если это ты... — маг сделал паузу, и его пальцы невольно сжались, сминая ткань толстовки.

— То мне жаль тебя будущего гораздо больше, чем тебя настоящего. Потому что это значит, что ты не просто проиграл. Это значит, что ты стал частью той самой системы, которую хотел разрушить. Ты стал тюремщиком для самого себя.

Лололошка почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Образ Междумирца — холодного, безликого манипулятора — внезапно обрел его собственные черты. Это было не просто трагическое предчувствие, это был приговор. Если круг замкнется, то вся его борьба, все его чувства к Лирии, вся его ярость — лишь топливо для того, чтобы в конце концов превратиться в этот бесстрастный голос в голове.

— Я не стану им, — прошептал Лололошка, но в его голосе не было уверенности, только отчаянная мольба.

— Переменные тем и хороши, парень, — Гектор отвернулся, его спина снова стала непроницаемой стеной.

— Что они могут изменить результат уравнения в самый последний момент. Но цена... цена за разрыв круга может быть такой, что ты предпочтешь вечное рабство.

Лололошка стоял, оглушенный этой мыслью, чувствуя, как Стабилизатор на руке вибрирует, словно пытаясь предупредить о системном сбое в его собственной судьбе. Он медленно побрел прочь от верстака, к выходу из лаборатории, где свет «сердца» сменялся естественными тенями коридора.

Звук пришел раньше, чем он увидел её. Вжик. Вжик. Вжик. Ритмичный, приземленный, почти уютный скрежет точильного камня о сталь. Этот звук не имел ничего общего с магическими вибрациями или гулом Пустоты. Он был честным. Он был реальным.

Лирия сидела на плоском камне у самого входа в гробницу. Багровый свет Арнира падал на её плечи, выхватывая из полумрака медные пряди волос, выбившиеся из косы. Она была полностью сосредоточена на своем занятии: в её руках был длинный охотничий нож, а на коленях покоился серый брусок песчаника.

Лололошка остановился в тени, вдыхая запах сушеного мяса, горькой полыни и... жизни. Лирия была его единственной связью с миром, где вещи имели значение сами по себе, а не как «переменные».

— Ты долго, — не оборачиваясь, бросила она. Её голос, хрипловатый и живой, разрезал его экзистенциальный туман, как нож — масло.

— Гектор опять читал лекции о том, как устроены атомы твоей души?

Лололошка вышел на свет, щурясь от непривычной яркости неба. Он чувствовал себя так, словно только что вернулся с похорон собственного будущего.

— Вроде того, — ответил он, присаживаясь на корточки рядом.

— Лирия, ты когда-нибудь думала о том, что мы... что всё это может быть просто кругом? Что мы обречены повторять одни и те же ошибки вечно?

Лирия замерла. Она медленно подняла нож, проверяя остроту лезвия большим пальцем. Тонкая полоска крови выступила на коже, и она, не поморщившись, слизнула её. Её зелёные глаза, острые и ясные, впились в лицо Лололошки.

— Хватит мерить бесконечность, инженер, — отрезала она. В её тоне не было злобы, только та самая практичная суровость, которая была его единственным спасением.

— У тебя глаза сейчас как у побитой собаки, которая увидела свой хвост и испугалась.

Она кивнула на кучу мешков, лежащих у её ног.

— Помоги лучше упаковать вяленое мясо. Сайлас дал нам достаточно, но если мы просто свалим его в кучу, оно протухнет раньше, чем мы доберемся до гор. Боги не едят, Ткачи, наверное, тоже, а нам с тобой придется. И поверь мне, пустой желудок — это куда более реальная проблема, чем твои «круги времени».

Лололошка посмотрел на мешки, затем на Лирию. Контраст был почти комичным.

— Ты только что сравнила спасение мультивселенной с упаковкой мяса? — он невольно усмехнулся, чувствуя, как ледяные тиски на сердце немного ослабевают.

— Мясо важнее, — Лирия снова принялась за нож, и сноп искр от точильного камня весело брызнул в сторону.

— От голода умирают чаще, чем от взгляда богов. И если ты сдохнешь от истощения посреди шахт гномов, Междумирцу даже не придется тебя манипулировать — ты просто станешь очень тихим и очень бесполезным «образцом».

Она протянула ему моток грубой бечевки.

— Работай руками, Лололошка. Когда руки заняты делом, в голове меньше места для всякой дряни. Это мой тебе совет как человека, который не собирается становиться частью чьего-то там узора.

Лололошка взял бечевку. Её шершавая поверхность обожгла пальцы, возвращая его в «здесь и сейчас». Он начал связывать куски мяса, чувствуя их вес, их запах, их реальность. Лирия сидела рядом, её ритмичное вжик-вжик стало его новым метрономом.

Она была его якорем. Его заземлением. Пока она точила нож и ворчала о припасах,

Стеклянный Город казался всего лишь дурным сном. Он не знал, станет ли он Междумирцем в будущем, но сейчас, под багровым небом Арнира, он был человеком, который упаковывает мясо вместе со своим единственным другом. И в этом была его маленькая, но настоящая победа над Пустотой.

— Знаешь, — пробормотал он, затягивая узел.

— Гектор сказал, что я — улика, которая начала говорить.

Лирия хмыкнула, не отрываясь от работы.

— Тогда постарайся, чтобы твои первые слова не были нытьем о судьбе. Улики должны кусаться.

Лололошка посмотрел на неё и впервые за этот день почувствовал, что готов идти дальше. Не потому, что так велел голос, а потому, что на этом берегу его кто-то ждал.

Я стою в самом сердце этого механического святилища, там, где геометрия Гектора достигает своего абсолюта. Прямо надо мной пульсирует «механическое сердце» — колоссальный сгусток упорядоченного сияния, заключенный в клетки из черного металла и прозрачного кристалла. Этот свет не греет. Он прошивает меня насквозь, вытравливая из теней каждую складку моей одежды, каждую пору на коже, каждую потаенную мысль, которую я пытаюсь скрыть даже от самого себя.

Здесь, в центре зала, тишина обретает физические свойства. Она вибрирует в моих зубах, резонирует в костях черепа, сливаясь с низким, утробным гулом машины. Запах озона здесь настолько густой, что воздух кажется тяжелым, как ртуть; он оседает на языке горьким, электрическим привкусом, от которого немеют кончики пальцев. Я чувствую себя деталью, которую положили на предметное стекло микроскопа. Освещенный, задокументированный, препарированный.

Я смотрю на свою правую руку.

Стабилизатор Гектора обхватывает мое предплечье мертвой хваткой. Матовый металл поглощает свет «сердца», оставаясь угольно-черным провалом в реальности. Кристалл в его центре светится ровным, лазурным огнем — спокойным, выверенным, безопасным. Под этим металлом, глубоко в моих венах, течет Искра. Теперь она не ревет, как раненый зверь. Она течет ровно, как охлаждающая жидкость в контурах огромного реактора. Гектор называет это «стабильностью». Междумирец называет это «калибровкой».

А я называю это клеткой.

«Образец». Это слово, брошенное Междумирцем, до сих пор жжет мой разум сильнее, чем магический откат. Оно лишает меня имени, истории, воли. Оно превращает мою боль в статистику, мою ярость — в погрешность измерений, мою дружбу с Лирией — в побочный эффект химических реакций в мозгу. Для них я — просто переменная, которую нужно протащить сквозь лабиринт миров, чтобы посмотреть, когда у меня откажут предохранители.

Я чувствую Холод.

Он не ушел. Он затаился где-то за гранью видимого спектра, прямо за моим левым плечом. Взгляд Смотрящего. Он не имеет направления, он просто есть. Он фиксирует то, как я стою, как я дышу, как я сжимаю пальцы. Этот взгляд ничего не выражает, и в этом его высший ужас. Ему всё равно, выживу я или рассыплюсь пеплом. Ему важно лишь то, чтобы я исполнил свою функцию. Чтобы эксперимент пришел к логическому финалу.

Мои пальцы медленно сжимаются в кулак.

Кожа на костяшках натягивается, белея. Я чувствую сопротивление металла Стабилизатора, его едва слышное, предупреждающее гудение. Он чувствует мой пульс. Он чувствует, как внутри меня, под слоем навязанного порядка, начинает закипать нечто иное. Не та дикая, слепая ярость, что была раньше. А нечто новое. Холодное. Осознанное.

Я больше не буду бежать по их коридорам. Я больше не буду прыгать через обручи, которые они поджигают.

Если я — улика, то я стану той самой уликой, которая перечеркнет весь их протокол. Если я — образец, то я стану вирусом, который обрушит их систему. Гектор боится, что я стану монстром. Междумирец ждет, когда я стану инструментом. Смотрящий просто ждет конца.

Но никто из них не учел одного. У образца появилась воля.

Я поднимаю кулак к самому свету «сердца». Лазурное сияние кристалла на наруче встречается с ослепительной белизной лаборатории. Воздух вокруг моей руки начинает дрожать, искажаясь, как над раскаленным асфальтом. Я чувствую, как Искра внутри меня откликается на мой призыв. Она больше не пытается меня сжечь. Она ждет команды.

Я — не деталь в вашей машине. Я — песчинка, которая попала в ваши шестерни. Я — системный сбой, который вы сами же и взрастили.

Я закрываю глаза, но не для того, чтобы погрузиться в медитацию Гектора. Я закрываю их, чтобы лучше видеть ту тьму, из которой на меня смотрят. Я обращаюсь не к Лирии, не к Гектору. Я обращаюсь к той пустоте, что стоит за моей спиной, к тому безличному вниманию, что прошивает миры.

— Смотри внимательно, — шепчу я. Мой голос звучит тихо, но он разрезает гул лаборатории, как бритва — шелк. В нем нет страха. В нем нет мольбы. В нем только ледяное, окончательное решение.

— Смотри, не отрываясь. Записывай каждое мое движение. Фиксируй каждый сбой.

Я чувствую, как Холод за моей спиной на мгновение становится острее. Словно Наблюдатель действительно сфокусировал линзу чуть точнее.

— Тебе не понравится финал, — добавляю я, и на моих губах появляется кривая, жесткая усмешка.

— Потому что в конце этой истории я сам переверну страницу. И на ней не будет места для ваших отчетов.

Я резко открываю глаза. Кристалл на наруче вспыхивает ослепительным, ядовито-синим светом, на мгновение подавляя белизну «сердца». Это не взрыв. Это заявление.

Я больше не образец. Я — игрок. И теперь мой ход.

Я разжимаю кулак. Синее сияние медленно втягивается обратно в наруч, оставляя после себя лишь запах озона и звенящую тишину. Я чувствую, как тяжесть в груди сменяется легкостью — той самой легкостью, которую чувствует человек, шагнувший в пропасть и обнаруживший, что он умеет летать.

Я поворачиваюсь к выходу, где Лирия уже заканчивает упаковывать припасы. Она не слышала моих слов, но она чувствует перемену. Она поднимает голову, и в её зеленых глазах я вижу отражение того самого синего огня, который я только что приручил.

— Готов? — спрашивает она, и в её голосе звучит та самая земная, надежная реальность, за которую я буду сражаться до последнего вздоха.

— Готов, — отвечаю я.

Мы выходим из круга света. Моя тень, длинная и чужая, всё еще следует за мной, но теперь я знаю: это не она живет своей жизнью. Это я заставляю её танцевать под мою музыку.

Впереди — Подземный город. Впереди — Печать Света. Но теперь это не просто квест.

Это начало моего бунта.

Блок IV: Первый Меридиан

Гектор медленно подошел к стене, которая до этого момента казалась лишь глухим завершением зала, монолитным куском скалы, поглотившим свет веков. Но когда он приблизился, Лололошка заметил, что поверхность камня испещрена едва различимыми капиллярами — тончайшими желобами, в которых застыла серая пыль. Маг поднял руку. Его пальцы, длинные и сухие, как фаланги скелета, на мгновение зависли в воздухе, словно настраиваясь на невидимую частоту, а затем плотно прижались к центральному узлу.

Раздался звук, который невозможно было услышать ушами — это была вибрация, прошедшая сквозь подошвы сапог, поднявшаяся по позвоночнику и отозвавшаяся в зубах Лололошки мелкой, зудящей дрожью. Камень под ладонью Гектора не просто засветился. Он выдохнул.

Сначала по желобам побежали робкие золотистые ручейки, выжигая пыль и превращая её в искры. Затем стена ожила. С сухим, ритмичным щелканьем, напоминающим работу колоссального часового механизма, скрытого в недрах горы, каменные пласты начали смещаться. Это был механический балет: сегменты уходили вглубь, поворачивались, обнажая новые слои, пока перед героями не развернулось нечто, заставившее Лирию невольно отступить, а Лололошку — затаить дыхание.

Это была Карта. Но не плоский пергамент, а живая, многослойная проекция Арнира, вырезанная из чистого, структурированного света.

— Архивы не лгут, — голос Гектора прозвучал глухо, отразившись от ожившей стены.

— Они просто ждут того, кто умеет задавать вопросы.

Золотое сияние залило зал, превращая монохромную лабораторию в янтарный чертог. Лололошка видел, как над поверхностью «карты» поднимаются призрачные очертания парящих островов Этерии, похожие на застывшие в небе слезы. Но Гектор сделал резкое движение кистью, словно пролистывая реальность, и верхние слои мира стали прозрачными, обнажая изнанку.

Вниз, в самую глубь каменного основания мира, устремились светящиеся нити туннелей. Они переплетались, как нервная система гигантского существа, сходясь в одной точке — глубоко под горным хребтом, который Лирия знала как «Зубы Мира». Там, в этой бездонной пустоте, вспыхнул символ — тяжелый, угловатый, лишенный изящества этерийской магии.

— Подземный город, — произнесла Лирия, и её голос в этой золотой тишине показался Лололошке странно приземленным, почти грубым. Она подошла ближе, щурясь от блеска.

— Гномы запечатали его еще до того, как мой прадед научился отличать полынь от зверобоя.

Говорили, они нашли там что-то, что напугало даже их.

Лололошка смотрел на пульсирующую точку под горой. Его «инженерный взгляд» непроизвольно начал разбирать структуру туннелей. Он видел не просто проходы, он видел систему вентиляции, гидравлические затворы, тепловые контуры. Для него это была не легенда. Это был объект, требующий вмешательства.

— Нам нужен первый осколок Печати, — Гектор указал на золотое сердце подземелий.

— Он там. В месте, которое гномы называли «Кузницей Первого Слова». Там нет Гнили Варнера, потому что там нет ничего живого, что она могла бы сожрать. Только металл, камень и... тишина.

Маг снова коснулся стены, и изображение начало масштабироваться. Камера их внимания провалилась сквозь километры виртуальной породы, пока не замерла перед трехмерной моделью города.

Это был стимпанк-кошмар, возведенный в абсолют.

Лололошка увидел колоссальные залы, где вместо колонн стояли гигантские поршни, замершие в вечном усилии. Тысячи шестерен, размером с дом, сцепленные друг с другом, образовывали стены и потолки. В воздухе проекции висели застывшие облака пара, который, казалось, можно было почувствовать на коже — влажный, тяжелый, пахнущий ржавчиной и раскаленным маслом. Глубокие шахты уходили еще ниже, в самую магму, откуда город когда-то черпал жизнь.

Но сейчас город был мертв. И эта смерть была механической.

— Гномы строили, чтобы стоять вечно, — Гектор повернулся к Лололошке, и свет проекции подчеркнул каждую морщину на его лице, превращая его в часть этого древнего чертежа.

— Они не верили в гибкость природы. Они верили в прочность сплава. Их машины не умеют договариваться, Лололошка. Они не знают, что такое милосердие или усталость.

Маг указал на тени, затаившиеся в проходах модели города — массивные, угловатые силуэты, в которых угадывались очертания многоногих конструктов и тяжелых големов.

— Это Стражи. Они запрограммированы охранять Осколок от любого, в ком течет кровь. Для них ты — не спаситель. Ты — биологическое загрязнение. Ошибка в их идеальном металлическом мире.

Лололошка почувствовал, как Стабилизатор на его запястье отозвался коротким, холодным импульсом. Он смотрел на эти застывшие машины, и в его голове всплыл образ Смотрящего. Была ли разница? Смотрящий фиксировал его как «образец», эти машины зафиксируют его как «цель». И те, и другие были лишены эмоций. И те, и другие были частью Системы.

— Они не знают Гнили, — продолжал Гектор, подходя к юноше почти вплотную.

— Но они знают Порядок. Тот самый Порядок, который ты так стремишься обрести. Посмотри на этот город, парень. Это то, во что превращается мир, когда в нем не остается места для хаоса. Красиво, не правда ли? И абсолютно мертво.

Лололошка сглотнул. Запах озона в зале стал невыносимым, смешиваясь с фантомным запахом ржавчины из проекции. Он посмотрел на свои руки — на шрамы-схемы.

— Я смогу ими управлять? — спросил он, кивнув на Стражей.

Гектор горько усмехнулся.

— Ты сможешь попытаться заговорить с ними на их языке. Но помни: если ты ошибешься хоть в одном символе, они разберут тебя на части с той же тщательностью, с какой ты чинил мой фильтр. Для них нет разницы между ремонтом и уничтожением.

Лирия подошла к ним, её рука легла на рукоять ножа. Она смотрела на проекцию города с нескрываемым подозрением.

— Значит, идем в склеп, полный злых железяк, — подытожила она.

— Отличное начало похода. Лололошка, если они попытаются тебя «отремонтировать», обещай, что ты хотя бы будешь громко орать. Чтобы я знала, в какую сторону стрелять.

Лололошка посмотрел на неё, и напряжение в его груди немного спало. Лирия была его связью с неправильным, хаотичным, но живым миром.

— Обещаю, — ответил он.

Гектор взмахнул рукой, и проекция города начала сворачиваться, превращаясь в маленькую, пульсирующую точку света. Маг протянул руку и словно поймал эту точку, вкладывая её в кристалл связи, который Лирия держала в руках.

— Путь открыт, — произнес Гектор.

— Но помните: под горой нет неба. Там только вес камня над головой и логика машин. Не дайте им раздавить вашу человечность.

Лололошка кивнул. Он чувствовал, как Холод Наблюдателя снова коснулся его затылка, словно тот тоже внимательно изучил карту. Эксперимент перемещался в новую фазу. Под землю. Туда, где тишина была абсолютной.

Воздух у массивных гермозатворов, ведущих во внешний мир, был иным — он уже не принадлежал стерильному покою лаборатории, но еще не стал ядовитым дыханием Арнира. Здесь, в переходной зоне, пахло застоявшимся холодом, старой смазкой и тем специфическим ароматом предчувствия, который бывает только перед долгим и опасным походом. Свет «механического сердца» дотягивался сюда лишь бледными, изломанными полосами, заставляя тени героев вытягиваться, превращая их в гротескных великанов на неровных стенах коридора.

Лирия сидела на корточках, проверяя натяжение тетивы своего арбалета. Звук был сухим и резким — кх-ч-чак — словно треск ломающейся кости в абсолютной тишине. Она проводила пальцами по плечам оружия, проверяя каждую зазубрину, каждый винтик. Её движения были лишены суеты; в них сквозила та самая экономная грация хищника, который знает, что в лесу лишний жест равен смерти. Она не смотрела на мужчин, но её уши, казалось, ловили малейшее изменение в их дыхании.

Лололошка в это время затягивал ремни своего рюкзака. Кожаные лямки скрипели, сопротивляясь усилию, а металлическая фурнитура негромко, мелодично позвякивала, вступая в диссонанс с низким гулом лаборатории. Он чувствовал вес Стабилизатора на правом запястье — холодный, уверенный гнет, который теперь казался естественным продолжением его скелета. Кристалл в наруче пульсировал мягким лазурным светом, словно успокаивая Искру, шептавшую ему о свободе. Юноша поправил воротник своей толстовки, ощущая, как ткань натирает шею, и этот дискомфорт был странно приятным — он напоминал о том, что под слоями магических калибровок всё еще скрывается живая плоть.

Гектор стоял чуть поодаль, прислонившись к холодному камню стены. Его фигура в темной мантии почти сливалась с тенями, и только бледное, изрезанное морщинами лицо казалось маской, парящей в полумраке. Он наблюдал за ними с выражением, в котором научный интерес окончательно капитулировал перед горьким отеческим фатализмом. Маг медленно поднял руки, и Лололошка заметил, как они мелко дрожат — стазис не прошел бесследно, он выпил из Гектора физическую мощь, оставив лишь колоссальный, но запертый в слабом теле разум.

— Мои ноги не пройдут этот путь, — произнес Гектор, и его голос, лишенный магического усиления, прозвучал хрипло, как шелест сухого пергамента. — Века в капсуле превратили мои мышцы в труху, а кости — в хрупкое стекло. Я останусь здесь.

Он сделал паузу, и в этой тишине стало слышно, как где-то глубоко в недрах гробницы капает вода — ритмично, неумолимо, как отсчет времени.

— Но я не оставлю вас слепыми, — продолжил маг, выпрямляясь.

— Я буду вашим голосом в темноте. Вашими глазами там, где не пробивается свет. Лаборатория всё еще связана с узлами Арнира. Я буду штабом, вы — моими руками. Лирия, ты — инстинкт и опора. Лололошка... ты — ключ. Не вздумай потерять голову, парень, заменить её мне нечем, а чертежи твоего разума слишком сложны даже для меня.

Лирия, не поднимая головы от арбалета, коротко хмыкнула.

— Не переживай, Гектор, — бросила она, и в её тоне проскользнула та самая язвительная теплота, которая была её единственной защитой от страха.

— Если наш «инженер» начнет тупить или снова провалится в свои стеклянные галлюцинации, я просто буду использовать его как приманку. У него это получается естественнее всего. Главное — чтобы он бегал быстрее, чем Стражи гномов.

Лололошка посмотрел на неё, и на мгновение их взгляды встретились. В её зеленых глазах он увидел не насмешку, а ту самую отчаянную веру, которая заставляла его сердце биться чаще. Он невольно коснулся речного камня в кармане, чувствуя его гладкость.

— Я постараюсь не скрипеть слишком громко, — ответил он, и это была его первая попытка влиться в их странный, изломанный юмор.

Гектор подошел к ним, и его шаги были тяжелыми, шаркающими. Он остановился у самого порога, где коридор начинал круто уходить вверх, к поверхности. В его ладони лежал маленький, пульсирующий кристалл, заключенный в изящную, но прочную оправу из черной проволоки. Кристалл светился в унисон с «механическим сердцем» лаборатории — ровным, глубоким белым светом, который, казалось, вибрировал на грани слышимости.

— Это Кристалл-Тезер, — Гектор протянул его Лирии.

— Ваша пуповина. Ваша нить Ариадны.

Лирия медленно протянула руку и приняла артефакт. В момент, когда её пальцы коснулись кристалла, по залу пронесся тихий, высокий звук, похожий на вздох. Свет кристалла на мгновение окрасил её лицо в призрачные тона, подчеркивая шрамы и решимость в складке губ. Она почувствовала легкое покалывание в ладони — магическую связь, которая теперь соединяла её с этим местом.

— Через него я смогу передавать вам данные, карты и предупреждения, — Гектор смотрел на кристалл так, словно отдавал часть своей души.

— Но помните: Варнер — мастер перехвата.

Он чувствует любые возмущения в эфире. Если я замолчу — значит, я либо мертв, либо он нашел вход. В обоих случаях — не возвращайтесь. Идите вперед. Ищите Осколок.

Лололошка почувствовал, как Холод Наблюдателя, затаившийся где-то на периферии его сознания, на мгновение стал острее. Словно Тот, Кто Смотрит, тоже оценил этот новый инструмент связи. Эксперимент усложнялся. У «образца» появилась поддержка, а значит, переменные стали еще более непредсказуемыми.

— Мы вернемся с Осколком, Гектор, — твердо произнес Лололошка. Он чувствовал, как Стабилизатор на его руке пульсирует в такт кристаллу в руках Лирии.

— И мы вернемся сюда.

Гектор лишь грустно улыбнулся, и в этой улыбке было столько вековой усталости, что Лололошке на миг стало не по себе. Маг отступил в тень, и его фигура начала растворяться в полумраке зала.

— Идите, — прошептал он.

— Пока рассвет еще не успел стать пеплом.

Лирия спрятала кристалл в специальный кармашек на груди, прямо над сердцем. Она вскинула рюкзак, поправила арбалет и посмотрела на Лололошку. В её взгляде больше не было сомнений. Только путь.

— Ну что, инженер, — сказала она, шагая в темноту коридора.

— Пора проверить, насколько хорошо Гектор тебя смазал.

Лололошка сделал глубокий вдох, наполняя легкие холодным воздухом перехода, и последовал за ней. За их спинами тяжелые каменные лепестки диафрагмы начали медленно, со стоном, сходиться, отрезая их от последнего безопасного места в этом мире. Впереди была только неизвестность, подсвеченная багровым заревом Арнира.

Скрежет многотонного камня о камень был не просто звуком — это была агония самой горы, протестующей против того, что её вечный покой был нарушен. Тяжелые лепестки каменной диафрагмы, напоминающие чешую колоссального спящего зверя, начали медленно, с натужным стоном расходиться в стороны. Каждый миллиметр движения выбрасывал в воздух облака вековой пыли, которая в свете фонарей казалась взвесью измельченного времени.

Лололошка стоял в нескольких шагах от расширяющегося проема, чувствуя, как вибрация пола поднимается по подошвам сапог, проходит сквозь кости и затихает где-то в основании черепа. Внезапно в лицо ударил поток воздуха. Он не был похож на стерильный, выверенный до молекулы кислород лаборатории Гектора. Этот воздух был сырым, тяжелым и горьким. Он нес в себе отчетливый, едкий запах гари, смешанный с ароматом мокрой хвои и гниющего мха — дыхание мира, который медленно переваривал сам себя.

Свет, хлынувший снаружи, был не белым и не золотым. Это был ядовитый, густой багрянец Этерии, цвет запекшейся крови на старом металле. Он мгновенно заполнил коридор, превращая белизну стен в тревожное, лихорадочное марево.

Лололошка сделал шаг к порогу и замер.

Прямо перед ним, насколько хватало глаз, раскинулся Арнир. Но это не был тот Арнир из светлых видений Гектора. Это был геометрический кошмар, возведенный в абсолют. Кристаллические деревья, выстроенные в безупречные, пугающие своей правильностью шеренги, сверкали под багровым небом, как лезвия гильотин. Реки, запертые в прямые углы каналов, отражали небо с зеркальной жестокостью. А на горизонте, там, где небо смыкалось с изломанной линией гор, поднимались жирные, угольно-черные столбы дыма. Варнер не просто искал их — он выжигал реальность сектор за сектором, сужая кольцо, словно затягивая удавку на шее самой природы.

В этот момент Лололошка почувствовал Его.

Холод не пришел извне. Он зародился в самом центре его Искры, там, где Стабилизатор Гектора пытался навести порядок. Это было ощущение ледяного пальца, который медленно провел по его позвоночнику, оставляя за собой шлейф из инея и абсолютного безразличия.

Взгляд Смотрящего. На этот раз в нем не было угрозы. Это была пульсация одобрения — так ученый кивает, когда подопытный образец наконец-то находит выход из лабиринта и вступает в фазу активного взаимодействия с агрессивной средой.

Эксперимент перешел на новый меридиан.

Лололошка опустил взгляд на свою правую руку. Стабилизатор на запястье тускло поблескивал в багровом свете, его кристалл пульсировал ровной лазурью, но юноша чувствовал, как под металлом, в самой глубине его вен, Искра бьется в такт с этим космическим Холодом. Он больше не был просто мальчиком, потерявшим память. Он был Переменной. Он был тем самым сбоем, который Наблюдатель решил задокументировать до самого конца.

Лирия подошла к нему вплотную. Её плечо коснулось его плеча — короткий, почти незаметный жест, который в этом багровом аду ощущался как единственный оплот нормальности. Она щурилась от резкого света, её рука судорожно сжимала рукоять ножа, а зеленые глаза сканировали горизонт с яростью загнанного в угол хищника.

— Ну что, инженер, — её голос прозвучал хрипло, в нем смешались усталость и стальная, звенящая решимость. Она посмотрела на него, и в её взгляде Лололошка увидел отражение того самого багрянца, что пылал над ними.

— Готов чинить этот мир? Или подождем, пока Варнер превратит нас в очередные статуи для своей коллекции?

Лололошка медленно поднял руку со Стабилизатором. Металл наруча казался сейчас невероятно тяжелым, словно он весил столько же, сколько все грехи этого мира. Он посмотрел на кристалл, затем на черные столбы дыма вдалеке.

— Готов, — ответил он. Его голос был тихим, но в нем больше не было сомнений. Это был голос человека, который принял свой приговор и превратил его в оружие.

— Но боюсь, Лирия, чтобы починить этот мир, мне сначала придется его немного разобрать. До самого основания.

Он полез в карман и достал кремень и сталь. Простые, грубые куски материи. Он чиркнул ими — один раз, другой. Короткий сноп живых, оранжевых искр вспыхнул в багровом мареве, пахнув настоящим, человеческим огнем. Это был его личный манифест. Его ответ Пустоте.

Он сделал шаг за порог, и его сапог впервые коснулся земли за пределами гробницы.

Кадр начал медленно, плавно отъезжать назад и вверх. Две крошечные фигурки — белая толстовка юноши и серый плащ девушки — казались песчинками на фоне циклопических, поросших светящимся мхом руин гробницы Гектора. Вокруг них, как бесконечная шахматная доска, расстилался кристаллический лес, изломанный безумной геометрией Варнера.

Багровое небо давило сверху, черные дымы на горизонте тянулись к зениту, а за спинами героев медленно, с окончательным, гробовым звуком, закрывались каменные врата.

Первый Меридиан был пройден. Впереди лежала дорога в Подземный город, и Тот, Кто

Смотрит, не собирался закрывать глаза.