Капитан своей судьбы (гет)

— Слева по борту корабли!

Крик впередсмотрящего прогремел на всю палубу «Андакары», заставив сильнее встрепенуться сердце Тавира. Он схватил подзорную трубу, хотя и так нетрудно было разглядеть, что оба корабля намного крупнее обычных — и идут под валифскими знаменами.

— Вы нас искали, — прошептал Тавир, глядя на них, — вы нашли смерть.

«Андакара» и «Гидза» давно шли под развернутыми знаменами, новыми, насыщенно-черными, на которых кроваво колыхались руки с серпами. Поиски врагов продлились недолго: уже на второй день плавания вдали показался один вражеский корабль, тогда как сами пираты остались незамеченными. И вот теперь, спустя сутки погони, добыча сама шла к ним в руки — считая себя охотником, а не добычей.

— Хороши скорлупки, — переговаривались между собой пираты, сжимая рукояти отточенных сабель и заряжая пистолеты. — И богатые. Там много чего можно взять, да и сами корабли пригодятся.

Тавир, слушая эти разговоры, думал о предстоящей битве. «Они вправду крепки, и орудий у них хватает. Стрельба может оказаться такой, что не удастся взять целым ни один. Но это неважно. Главное — покончить с ними».

Заодно Тавир заметил еще кое-что: несмотря на мощные бортовые орудия, носовых и кормовых пушек у валифских кораблей не было, в отличие от его собственных. Он тут же вызвал канониров с обеих палуб и дал им указания, как и надсмотрщикам за гребцами на нижней палубе. Прежде чем он закончил, враги устремились в бой. Намерения их были ясны любому: они разделились, намереваясь взять пиратские корабли в клещи.

— Лево руля.

Расстояние пока не позволяло бить из пушек, поэтому «Андакара» успела развернуться носом к левому вражескому кораблю, не боясь обстрела другого. «Гидза», повинуясь знаку, зеркально повторила маневр и оказалась нос к носу со вторым кораблем. Валифцы чуть замедлились, на верхних их палубах началась суета.

Глухо пальнула одна из пушек противников, призывая сдаться. Пираты на обоих кораблях оглушительно завопили, смеясь и выкрикивая брань. Тавир молча смотрел, как на валифских кораблях открываются красные пушечные порты, как выглядывают из них тускло блестящие жерла тяжелых орудий, хотя для стрельбы по-прежнему было далековато. Впрочем, Тавир не сомневался: его люди сумеют точно выбрать время.

Теперь враги попытались увильнуть, видимо, разгадав задумку Тавира. Он лишь усмехнулся на это, хотя отдал должное сообразительности валифского капитана. Ему вспомнился рассказ шалахцев и упомянутое в нем имя — Киримад. Быть может, именно он сейчас командует одним из этих кораблей, упиваясь своей мощью и веруя в победу.

— Курс прежний, носом к нему, — приказал Тавир. — Не юлить, не подставляться. Вазешу — знак держаться так же.

С обоих валифских кораблей долетели резкие отголоски команд, замелькали цветные платки. Теперь обе громадины слегка сблизились: возможно, их капитаны решили, что пираты намереваются разделить их. В тот же миг ударили перекрестным огнем тяжелые пушки — не все разом, а через одну.

Почти все ядра не долетели. Одно продырявило парус «Андакары» и упало в море. Валифцы радостно завопили, на что Тавир ответил одним лишь словом:

— Огонь.

Носовые пушки «Андакары» ударили по верхней палубе, сметая собравшихся там воинов и моряков. Эхом отозвался приказ Вазеша, и «Гидза» так же обстреляла своего противника. Сквозь крики и грохот долетели приказы с обоих «валифцев». Тавир тотчас велел рулевому брать вправо, и вражеские ядра вновь пролетели мимо, лишь слегка задев борта.

— Подать знак: перекрестный огонь, — приказал Тавир. — Целиться в мачты и реи. И носовыми — по палубам.

Дружно грянули приказы канониров. Вовремя: враги опять попытались отвернуть в стороны, а на мачты полезли стрелки с арбалетами и ружьями — последних было много больше, чем у пиратов. Несколько ядер угодили в паруса «валифцев», несколько подбили им реи и свалили с десяток стрелков. Пиратские же стрелки уже были наготове.

— Бей!

Согласно приказу Тавира, пираты били не столько валифских воинов, сколько моряков. По воинам же стреляли почти непрерывно из носовых орудий. Грохотали пушечные залпы, корабли сотрясались от попаданий, все четыре, и подходили все ближе друг к другу. И тогда Тавир понял, что настало время проверить одну свою задумку.

— Двойными по носу и мачте, — приказал он подбежавшему помощнику старшего канонира. — Пли.

О двойных ядрах, скованных вместе цепью, Тавир слышал давно — говорили, что их вовсю используют на северном побережье и что сокрушительная сила их ужасает. Поэтому, получив известия об особо прочных и мощных вражеских кораблях, он велел сделать несколько таких ядер, заодно ради испытания.

Снова и снова грохотали пушки, сыпались на палубы пули и арбалетные болты — некоторые застревали в плетеных ограждениях, некоторые находили цели. В этот миг подали голос пушки правого борта «Андакары».

С грохотом рухнула передняя мачта на противнике «Гидзы», разрывая снасти и давя людей на палубе. Второе сдвоенное ядро разбило кораблю нос. Еще один залп из носовых орудий «Гидзы» превратил суматоху в подлинный хаос.

Прежде чем валифцы опомнились, Тавир подал знак.

— Скорость до предела. Борт к борту. Все орудия — к бою.

Словно прянувшая с места породистая лошадь, «Андакара» понеслась вперед, не боясь вражеского огня, — обоим противникам было не до обстрела. Едва корабли поравнялись носами, громыхнула команда на нижней палубе, и гребцы левого борта «Андакары» втянули весла внутрь. Сам же корабль прошел почти вплотную к вражескому, ломая ему весла. В тот же миг выпалили пушки обоих бортов.

Корабль-противник Тавира, казалось, осел сильнее в воде, палуба его превратилась в месиво из трупов и деревянных обломков. Послышались крики справа — это Вазеш подвел «Гидзу» борт о борт к своему противнику и шел на абордаж.

— Вперед!

Тавир первым спрыгнул на вражескую палубу, стараясь ступать осторожно, чтобы не споткнуться или не оскользнуться на крови. Из-за рухнувшей реи выскочили уцелевшие воины — несмотря на потери, их все еще оставалась добрая сотня. Вел их рослый тучный человек в парчовом типуре поверх шлема и в блестящей кольчуге — Тавир подумал, что это и есть Киримад.

Валифский предводитель с яростным воплем взметнул саблю с золоченой рукоятью, украшенной каменьями. Тавир принял безмолвный вызов, краем глаза следя, как его люди теснят врагов копьями. Валифцы бились не на жизнь, а на смерть, не желая сдаваться в плен, зато словно желая забрать с собой побольше противников. Вскоре там и тут на палубе громоздились свежие завалы из трупов.

Тавир оценил противника: тот умело сдерживал свою ярость, да и саблей владел превосходно. Однако было видно, что ему редко доводится биться самому, а дородность скорее мешала ему, чем помогала. Вскоре он запыхался, тогда как Тавир не давал ему продыху. Мысленно же он усмехался: «Ищешь смерти в бою со мной? Не дождешься. Захоти я убить тебя, ты бы уже пал. Но ты падешь иначе».

Валифец собрал последние силы и мощным ударом едва не свалил Тавира с ног. Тот качнулся, сделав вид, что оступается, — и противник попался на уловку. В тот же миг Тавир полоснул его по бедру, затем ударил по лицу, сбив шлем. Предводитель упал, и Тавир кивнул на него двум легко раненым товарищам, которые тотчас принялись вязать важного пленника.

Тавир же шел вперед, ломая остатки вражьего сопротивления. Несколько пуль и клинков задели его, хотя он в горячке боя не заметил этого. Зато он видел уставших своих товарищей — валифцы впрямь заставили их попотеть, хотя наверняка сами понимали, что обречены. Тавир рубил всех, кто оказывался поблизости — и кто не обращался тотчас в бегство при виде него. Сабля омылась кровью по самую рукоять.

Разгром довершили люди Вазеша, подоспевшие на помощь, — им самим победа далась легче из-за повреждений, нанесенных двойными ядрами. Однако валифские воины так и не сдались: большую часть их убили, в плен же взяли десятка полтора. Вместе с предводителем — это в самом деле оказался Киримад — их прикрутили к уцелевшей мачте, тогда как пираты разошлись по кораблю в поисках ценностей.

Корабль кренился на правый борт, и Тавир понял, что брать его трофеем бесполезно. Второй же, по словам Вазеша, сможет дойти до Бекеля.

— Благо, недалеко идти, — говорил он, утирая с лица пот и кровь. — Сейчас срубят разбитую мачту, и он вмиг выправится. Гребцы почти все целы, так что пленники нам особо не нужны… хотя как скажешь, Гьярихан.

— Ты прав, не нужны, — хмуро кивнул Тавир. — Но я сперва потолкую с ними.

Добыча превзошла все ожидания. Кроме золота, серебра, припасов, вина и корабельного скарба, пиратам досталось немало отличного оружия и кольчуг, и все это уносили на «Андакару» и «Гидзу», пока плотники наспех чинили самые тяжелые повреждения. Раздетые трупы Тавир приказал оставить на палубе и теперь слушал, как товарищи переговариваются и пересмеиваются за работой. Сам же он радовался не столько богатой добыче, сколько предстоящей беседе с пленными, особенно с Киримадом.

По приказу Тавира пленников отвязали от мачты и привели к нему. Все они молчали, только Киримад не жалел брани, призывая на голову «проклятого нечестивца» всевозможные небесные кары, от бурь до проказы, — и заодно грозя карами земными.

— Зря ты обольщаешься победой, негодяй, — ярился Киримад, брызгая кровавой слюной. — Она обернется для тебя горшим поражением. Мой повелитель сокрушит тебя, повергнет во прах, твои корабли сгорят, твое логово сровняют с землей, твои женщины станут рабынями, а твоих людей постигнет заслуженная кара! А ты сам… Ты будешь подыхать на колу или еще как-нибудь, как повелит могучий Ширбалаз…

— Так это он, — негромко произнес Тавир, отчего пленник тотчас умолк, — приказал тебе мучить и убивать людей в прибрежных селениях. Что ж, ты стоишь своего хозяина, раб Ширбалаза. Не знаю, как умру я, и знать не желаю. Зато знаю, как умрешь ты.

Тавир посмотрел на уцелевшую рею, словно оценивая ее прочность. Товарищи поняли без слов и тотчас принялись завязывать на концах крепких смоленых веревок петли.

— Этих повесить, — продолжил Тавир, указывая на пленных воинов, затем кивнул на Киримада. — А этого — прибить к мачте. Так, чтобы сдох не сразу.

Теперь Киримада проняло. Он зарычал, точно бешеный зверь, и забился, пытаясь разорвать свои путы, пока пираты волокли его к мачте.

— Будь ты проклят, трус! — кричал он, срываясь почти в визг. — Ты боишься предать меня смерти вместе со всеми! Мой повелитель отомстит за меня, и вы в страшных муках пожалеете о том, что сделали! Лучше вели повесить меня, как всех, или…

Тут брань смолкла, сменившись исступленными воплями боли. Помощник плотника с «Андакары» принес тяжелый молот и ящик с длинными гвоздями. Эти гвозди пираты вбили Киримаду в кисти, локти, колени, грудь и напоследок в лоб. Над ним корчились в петлях его воины, пираты же хохотали, указывая на позорно промокшие штаны недавно гордого валифского капитана.

Тавир смотрел на казнь по обыкновению молча. Когда была затянута последняя веревка, он велел срубить всю оснастку корабля, оставив только мачту с трупами казненных и груды окровавленных голых тел на палубе.

— Пусть Валиф получит наше послание, — только и сказал Тавир, прежде чем подать своим знак возвращаться на борт и брать курс на Бекель.

* * *

Убитых пиратов, около двух десятков, по обычаю предали морю, завернув в парусину. Выжившие, отдав товарищам скорбный долг, принялись за долг радостный — дележ добычи. Когда же с этим покончили, на палубе «Андакары» и «Гидзы» собрались все раненые — мало кто вышел из боя без единой царапины. Однако Тавир надеялся, что поправятся они быстрее, чем бывало обычно.

— Не кипятить масло, — приказал Тавир. — У нас есть другие лекарства.

Под его надзором пираты били свежие яйца от корабельных кур и мешали желтки с заранее заготовленной смесью масел, раны же промывали вином. На случай, если кого-то станет лихорадить, Тавир велел сделать настой из сухих трав, приготовленных Дихинь, и разбавить его перегнанным вином. Пока он сам промывал и перевязывал собственные раны, мысли его все чаще мчались в нежданную сторону.

Тавир вспоминал, как Дихинь ухаживала за ним в прошлый раз, как пробудила своей песней его душу, как обнимала и целовала его в ту единственную их ночь, которая чуть не перевернула всю нынешнюю его жизнь. Теперь, после боя, когда душа его насытилась пролитой кровью, он вновь мог думать об этом без бешенства и без отчаяния. И, стоя на корме «Андакары» и глядя вдаль, он думал — и сам дивился собственным мыслям.

Кто послал ему их — незримые враги или голос собственной его души? Ему даже начало казаться, что часть души своей он, сам не подозревая, оставил на Бекеле — там, с нею. Возможно, ту самую часть, которая сильнее всего жаждала мести.

«Нынешняя моя жизнь началась бедой, — размышлял Тавир, — и за минувшие десять лет мне достало других бед и несчастий. Все эти годы я считал их местью небес, местью мне, желанием сокрушить и сломить меня. Когда Гарешх сказал мне про Дихинь, я счел местью небес и это. Но что, если это не месть, а возможность примириться с прошлым? Не жечь старую рану огнем, а смягчить и исцелить?»

Вихрем взметнулся в душе гордый голос: «Если ты откажешься от мести, чем ты станешь жить — и что останется тогда от тебя, от твоей воли, от твоей силы, что превыше сил незримых, хотя и смертна?» Как ни прочны были сети привычных дум, Тавир стряхнул их и позволил себе обратиться к иным, давно позабытым и вдруг ожившим.

Он вспоминал, как впервые оборвал жизнь: как ни были заслуженны смерти обоих братьев Ва-Ресс, пролитая кровь вызвала у него отвращение, словно он сам сломал в себе нечто, без чего невозможно жить. Потом отвращение притупилось — лишив жизни родного брата и некогда любимую женщину, он испытывал лишь сладостное тепло от свершенной мести. А потом он встал на очередную ступень, проливая кровь ради крови.

«Но разве можно пройти собственный путь вспять? — говорил себе Тавир. — Нет, к прежней моей чистой совести уже не вернуться, это в прошлом, и его не изменить. Зато разве не в моих руках будущее, разве не так я говорил не раз — и это были не пустые слова. И не будут, если я скажу их вновь».

Тавир вспомнил тот разговор с Гарешхом, вновь бросивший его в бездну отчаяния, — все минувшие дни он старался не думать об этом. И в буре мыслей всплыл простой и ясный вопрос, который не пришел ему в голову в тот миг: «Почему ты поверил ему без доказательств?»

Пускай совпадений много — но в жизни бывают и не такие совпадения. Гарешх советовал расспросить Дихинь, и если бы он тогда расспросил, она могла бы что-то вспомнить, свое имя или его. «Если бы я пошел и просто спросил, она могла подтвердить, что это ошибка! А я не стал расспрашивать, но заставил себя позабыть о ней. Она ждала меня, ведь я обещал прийти — и не пришел, ничего не объяснив. И когда не пришел — после ночи с нею! Что она думала тогда — и что подумала обо мне потом?»

Тавир осекся, пораженный новой внезапной мыслью: впервые он задумался не о собственных душевных метаниях, а о том, что могла чувствовать сама Дихинь. «Той ночью она могла поверить, что я если не влюбился в нее, то хотя бы расположен к ней. А я… Что толку лгать себе? Ведь я правда…»

Оставаться на месте было невмоготу. Стараясь не выдавать своего волнения, Тавир отправился к себе в каюту, куда недавно отнесли его долю добычи, большей частью золото. Открыв первый попавшийся ларец, он вынул кожаный кошелек с монетами, что были в ходу в Восве, — любую он мог спокойно согнуть в пальцах, — и несколько золотых колец и серег.

«Проклятье, я совсем ничего не смыслю в этих побрякушках, — думал он, перебирая золото. — Но ей должно понравиться. Из таких монет женщины делают себе ожерелья и подвески на лоб, они мягкие, — вот и она пусть сделает. А камни может вынуть и сделать с ними что-нибудь другое, им, женщинам, виднее. Лишь бы только выслушала и поняла…»

Она выслушает, она поймет, уверял себя Тавир. Он придет к ней, поговорит начистоту, заставит порыться в памяти и вспомнить. Если ей нечего вспоминать, тем лучше. Если же вспомнит, и все окажется правдой…

Недавно Тавир убеждал себя, что ему нет дела до Дихинь. Теперь же понял, что ему правда нет дела — до того, кто она. Лишь бы она была рядом с ним.

«Дело не в том, что она однажды исцелила меня. Она… она словно взяла часть меня, важную часть, или сама стала ею. Мне хочется быть целым, и меня тянет к ней, к женщине и к человеку. Я взял ее, сделал своей; разве можно теперь ее бросить, словно она — портовая шлюха? Нет, я должен о ней заботиться, я хочу о ней заботиться. Вряд ли это будет мне в тягость».

Тавир улыбнулся собственным мыслям. Да, он привязался к Дихинь, пора признать это. Поневоле он вспомнил давнюю свою страсть: нынешнее чувство было иным, проще и крепче, хотя не так жарко пылало и не так зачаровывало ум и сердце. А что будет дальше, зависит только от него самого.

В таком воодушевлении Тавир вернулся на палубу, по-прежнему вглядываясь в светлую даль и впервые за много лет сгорая от нетерпения. «Я приму тебя, дочь дома Ва-Ресс, ты моя и всегда будешь моею. Ты живешь для меня в настоящем, а не в прошлом. А будущее мы встретим вместе».

* * *

Они подошли к Бекелю в сумерках. Залив Валас и сам остров казались издали тихими и мирными, как всегда. Но скоро все станет иначе: на берег выбегут женщины, обнимут своих мужчин, скалы загудят от эха криков и поцелуев, а потом в поселении начнутся песни, пляски, веселье до самого утра. Быть может, говорил себе Тавир, на сей раз он сам впустит это веселье в свое сердце — хотя бы немного, как человек с поврежденными глазами вновь учится смотреть на солнце.

Дозорные на обоих берегах и на уступах скал подали знаки. Издали Тавир увидел свой дом: окна едва светились, но ему почудилось, что стены окутаны неким неземным сиянием — будто маяк в туманной ночи. «Ты станешь моим маяком, моей пристанью», — подумал Тавир и едва дождался, когда корабли бросят якорь в бухте Бекеля.

Мельком он заметил, что у пристани будто чего-то не хватает, но не придал значения. Оставив Вазеша следить за разгрузкой, миновав спешащую на берег толпу, он со всех ног помчался к дому, словно взлетел к вершине утеса, как нетерпеливый аюшр. «Как она встретит меня? — думал он. — Клянусь знаменем моим, она вправе сердиться. Но вряд ли ее обида продлится долго».

Прежде чем Тавир подошел к порогу, дверь распахнулась. Выбежавший оттуда Хошро с искаженным в ужасе лицом повалился на колени.

— Помилуй, господин! — воскликнул он, чуть ли не рыдая. — Госпожа пропала!