118 элементов любви (гет)

Слова парят, а чувства книзу гнут,

А слов без чувств вверху не признают.

Уильям Шекспир, “Гамлет”

В общепринятом понимании Настя Давыдова была золотой девочкой, а именно той, чья жизнь — в видении, разумеется, сверстников — удалась лишь по факту рождения. Родители её, конечно, частного самолёта не имели, но в их большой квартире у неё была просторная комната и личная ванная, а ещё одна квартира, пусть и однокомнатная, только и дожидалась её совершеннолетия и пока сдавалась в аренду.

Большого загородного дома у них не было, но был коттедж, собственный катер, по размерам скорее напоминающий мини-яхту, и лодочная станция, где в аренду также сдавались сапы и катамараны, можно было прокатиться на вейкборде или взять байдарку и отправиться на не самый бурный сплав по местной речке.

Но была одна незадача: учиться в одной школе со старшим братом оказалось не так весело, забавно и круто, как это изображали в фильмах. Федя с ней почти не говорил, ибо подобное общение с малявкой непременно бы разрушило его репутацию крутого старшеклассника, и плевать, что сестре в её первый год в старшем корпусе как никогда нужна была поддержка старшего брата, которого она постоянно видела и всегда — только издалека. Словно она и сама, как многие другие, стала лишь фанаткой, которой дозволено было наблюдать, но не подходить.

Но и это оказалось не самым печальным. Несмотря на свою общительность, находить настоящих друзей Насте было непросто, потому что в скором времени оказывалось, что её подружкам-одноклассницам нравился крутой и красивый старшеклассник, сестрой которого она была. И в какой-то момент вдруг оказывалось, что в общении они больше и не нуждались, ведь цель либо была достигнута, либо провалилась с треском. В обоих случаях от Насти и дружбы с ней больше не было никакого толку. Она переметнулась было в мальчишеский стан, но там всех больше интересовал заработок её отца, а уж когда прознали, что ей дают неплохую сумму на карманные расходы… Словом, потом её и вовсе пытались уломать через Федю покупать алкоголь за свои же деньги.

Мамина задумка, когда она отдала Настю в школу имени Льюиса, была проста: школа, хоть и была элитная, все же специализировалась на углублённом изучении английского языка, в лингвистическом классе их и вовсе было два. Олимпиадники от школы постоянно занимали призовые места во всевозможных олимпиадах и в целом блистали на всех значимых мероприятиях города. Школа славилась тем, что в ней, при наличии детей “сливок общества”, всё же истинно талантливых, попавших сюда благодаря собственному уму ребят было куда больше.

И если сначала это было Насте даже приятно и интересно, ведь постоянно мотивировало учиться лучше, интересоваться разным, соревноваться и совершенствоваться вместе с такими же заинтересованными и талантливыми сверстниками, потом оказалось палкой о двух концах. В более поэтичном восприятии Насти и вовсе было обоюдоострым мечом. Сама ужасаясь, она порой, тем не менее, ловила себя на кощунственной мысли, что хотела бы учиться среди не шибко хватающих звезд богатеньких детей, лишь бы точно знать, что с ней общаются не из-за денег семьи.

А потом она подружилась с Ксюшей и, казалось, всё теперь было навсегда хорошо. С Ксюшей было легко и приятно: она ничего не требовала, при этом спокойно отдавала тепло, поддержку, разделяла интересы и была такой же охочей до приключений и всяческого рода шалостей.

Странно было бы так быстро отойти, как будто она совсем забыла, что не раз сильно обжигалась. Не обошлось и в этот раз. Настя никогда бы не забыла, как на какой-то из тусовок, где был и Федя, Ксюша всё время пыталась оказаться рядом с ним. Настя не слепая, всё видела и, кажется, даже начала узнавать стандартный патовый сценарий, но так любила подругу, что, похоже, была готова простить ей и это.

Она видела, как Ксюша, прежде ласково щебетавшая с Федей на балконе, вдруг вылетела оттуда как ошпаренная и разъярённой птицей пролетела мимо Насти, проигнорировав всё её попытки достучаться до неё. Хлопнула входная дверь, Ксюша ушла. Настя обернулась, поймала ехидный взгляд брата: с радостью принимая щедро даримые ему любовь и расположение, он в равной степени любил наблюдать, как юные, неопытные сердечки бились, а осколки сыпались прямо ему в руки — он этого только и ждал и всякий раз так и подставлял ладони. Ксюшей он тоже явно наслаждался, но недолго. Куда больше ему пришлась по вкусу её жгучая ненависть.

Настя малодушным образом пообещала себе забыть о Ксюше и поставить на ней жирный крест — всё было видно и ясно и без того, а после той тусовки она и вовсе исчезла на пару дней со всех радаров. Настя великодушно молчала, думая, что даёт ей время восстановиться — слишком уважала её душевную драму, пусть совершенно и не понимала этого. Когда же прошло несколько дней и собственный запальчивый гнев сильно остыл, и она уже было решила написать подруге, с прискорбием обнаружила, что была заблокирована у неё везде. Настя потратила около тысячи, отправляя ей по рублю в Сбербанке, но Ксюша так и не ответила, и тогда в Насте что-то совершенно перегорело.

В первый день после каникул она успела заметить, как вспыхнуло в подлинном заполошном страхе лицо Ксюши, когда Настя зашла в кабинет математики на первый урок. Но она только прошла мимо их парты и села в конец другого ряда. Вскоре Ксюша перевелась в другой класс, и Настя совершенно остыла, охладела ко всему. Ксюша не вызывала больше ничего: ни тоски по утраченной дружбе, ни раздражения за обман. Ни-че-го.

Потом была ещё одна глупость по имени Антон. Почти полтора года в счастливых, как ей казалось, отношениях. Оказалось, на спор. Он на неё поспорил. Поспорил, что сможет понравиться хмурой и отстранённой — высокомерной и богатой — стерве-однокласснице. После Ксюши Настя совершенно отгородилась от внешнего: отсела на более свободную часть класса, на уроках отвечала редко, но метко, в столовой сидела с краю стола, на переменах почти всегда что-то читала. Конечно, как не поспорить на такую, тем более задаваке-Антону: он всегда думал, что у него хороший юмор. Судьбы сыграла с ним злую шутку: он влюбился. Обман, казалось, его совершенно не тяготил, Антон совершенно втянулся в отношения. Наверное, она ему правда нравилась — в какой-то извращённой степени, — но нравилась. Сыграть такое не то что бы невозможно, но сложно. А она была не сильно высокого мнения ни о его актёрском таланте, ни о мозгах.

Тайное, как и всегда, стало явным и, мягко говоря, против воли Антона. Проболтался его друг, тот самый, что и подначил на спор. Предложил, правда, другой, но Саша был настойчивее всех. Настя видела по глазам, она ему нравилась, и он лишь хотел так неизящно подсидеть друга. Но, разумеется, она тут же порвала и с Антоном, и высказала всё, что думала, Саше. Антон закатил несколько истерик, но Саша, на удивление, держался с относительным достоинством. Обвинения принял и проглотил, даже пытался пару раз поговорить и явно хотел извиниться, только смелости на решающие слова раз за разом ему не хватало.

С тех пор Настя зареклась: школа — не место для привязанностей. Молодость уходит? Да к чёрту её! Да, ей было завидно: ровесники встречались, расставались, устраивали тусовки, гуляли до утра и прогуливали уроки — да хотя бы просто вместе весело проводили время на переменах и после уроков, а она добровольно вычеркнула себя из этого живого, дышащего организма, выпала из жизни по собственному внутреннему устремлению. Чтобы больше не обжигаться.

Но в последний год в ней что-то перещёлкнуло. Близость приближающегося ЕГЭ, важность и ответственность этого экзамена вдруг парадоксальным образом направила мысли Насти в непривычно ответвлённое русло. Она вдруг ощутила, как юность утекает сквозь пальцы, а она даже не успела толком поистине вкусить её, насытиться настолько, чтобы попрощаться с лёгким сердцем, без сожалений. А ей хотелось этого — не сожалеть. Прощаться с лёгкой улыбкой, со слезами, но без привкуса горечи. Чтобы было радостно, а не тоскливо от того, что взгляд застилают слёзы светлой печали.

И она решила напоследок рискнуть. Промучилась всё лето и всё же решилась. И теперь было хорошо. Женя, Маша, Костя за два месяца стали почти семьей. Она с радостью вставала каждое утро и спешила в школу — потому что снова можно будет взять кофе, встретившись в кофейне с Женей, с Костей посмеяться на русском, а с Машей — побегать на перегонки на физре и поучить её, как вставать из мостика. Она снова ощущала себя важной и нужной, и этого вдруг стало достаточно, чтобы легко дышать полной грудью. Больше не надо было скрывать боль от расставания и предательств под бравадой, ставшей расхлябанной учебой и демонстративным шаловливым поведением. Они не спрашивали, не копошились в душе, но Настя парадоксальным образом чувствовала, что однажды сможет рассказать, что привело её сюда и почему она стала такой.

перваки:

Настяяятреш: Жень, что химик в итоге по поводу олимпиады сказал?

Женек: сегодня с последнего урока заберет, договорился

Костяныч: а какой у нас последний?....

Машют-парашют: География. Боже, умоляю, скачай себе уже куда-то расписание, это невозможно, Кость.

Женек: на лоб распечатай и приклей

Машют-парашют: По возможности, супер-клеем.

Костяныч: нелогично дамы. как я тогда смотреть его буду?

Настяяятреш: зеркало просто существует так то

Костяныч: как много неудобств вы осознанно мне создаете зачем? у меня лафа — три ответственные девушки в окружении, всегда помогут подскажут

Машют-парашют: Если ты спросишь, в каком у нас кабинете химия и классный час, я утоплю тебя в туалете.

Костяныч: у нас чё, химия сегодня есть??

Настя улыбнулась, заходя в школу и не отрывая взгляда от телефона. Несомненно, Костя просто стебал Машу, но было в этом что-то тёплое и забавное. Как опрокинуть в себя в столовой после первого урока стакан обжигающего чая прямо на голодный желудок и заесть калорийным мягким маффином. Настя прошла через турникеты, спрятала телефон в карман куртки и завернула в раздевалку. Скинула куртку, переоделась в сменку и застучала по первому этажу туфлями на небольшом каблуке.

Ей повезло, что она не смотрела в телефон, потому что в ином случае точно получила бы по лбу: из-за угла, разгоняясь на пятках по мокрому, только вымытому полу, скользя выскочил Костя и, хоть и успел притормозить, всё же налетел на Настю почти всем телом. В последнюю секунду он успел несколько развернуться боком, предупредительно выставить руки и по инерции ухватить её за плечи, тут же увлекая за собой. Настя, вцепившись руками в его свитер, сдавленно прошипела, теряя равновесие.

Костя, вновь провернувшись на пятках, одной рукой крепко ухватил её за талию, замедляя движение, другой мягко обхватил чуть ниже плеч. Настины каблуки проскрипели по влажному кафелю. Они замерли, и Настя от растерянности не смогла собрать гневные слова в одну цельную и раздражённую тираду и так и застыла, уцепившись пальцами за его мягкий свитер. Руки её лежали почти на уровне его груди.

Они стояли так близко, что она отчётливо чувствовала его терпкий парфюм, запах теплого человеческого тела, пусть и скрытого свитером, видела на ткани несколько волосков разного цвета — Костя рассказывал, у него было несколько кошек. Она собиралась было тут же оттолкнуть его, но Костя продолжал удерживать за талию и крепко прижимать к себе, словно всё ещё пытался уберечь от падения, так что она смогла лишь отнять руки, но не опустить их — так мало между ними вдруг стало места для такого сложного маневра.

— Я убью тебя, Нефедов. Медленно и верно. Отпусти меня наконец! — она вскипела, дернулась в его руках как в путах — невыносимо было вдруг ощущать эту бережную заботу от балагура-Кости — и тут же резко отступила назад. Каблуки предательски проскользили по мокрому полу. Она пошатнулась, панически схватилась его за рукав. Он тут же вновь придержал, удержал на месте, прижимая к себе. От этого она вздрогнула — не от страха, когда чуть было не упала в первый раз. Нет, от чего-то ещё.

— Убьёшь, Насть? За что же?

— Чуть не уронил меня! Носишься как сумасшедший! А если учитель был бы, а не я?

— Не уронил же. И я не специально. Прости, — вторую часть её гневной речи Костя умышленно проигнорировал.

От того, как серьезно он это произнёс и как трепетно посмотрел в глаза с искренним извинением, сердце в ней вдруг лихорадочно зашлось, а щёки опалило жаром. Никакой насмешливой искорки в его глазах. И рука, вновь оказавшаяся на её талии, вдруг стала ужасно тяжёлой.

— Конечно, не специально, — пробурчала Настя, разрывая касание. Костя отступил, завёл руки за спину, — У тебя всё не специально. Все кругом виноваты, только бы не ты.

Но злость её, и теперь уже почти наигранная, с каждым словом словно выдыхалась всё сильнее. Прозвучало в итоге устало и совсем не строго, от чего Настя ещё больше рассердилась на него и на себя в особенности. Она тут же увела взгляд, с придирчивостью выправила из-под края джемпера рукава рубашки. Ей жизненно необходимо было чем-то занять руки, чтобы пальцы, занятые делом, перестали мелко подрагивать. И она не понимала почему. Подумаешь, столкнулись. Ну бывает. И бывает то, что взял за талию, придержал, не дал упасть. Что такого-то? В конце концов, они друзья.

“Не смей, не смей даже думать больше в этом направлении” — зло одернула она себя. Но мысль уже понеслась дальше. Настя поймала себя на стыдливом признании желания на лишнюю минуту ещё раз замереть так вместе посреди школьного коридора, в сильных и заботливых руках, что уберегли от падения, пусть их хозяин и мог бы стать ему виной. Почувствовать, что тебя держат не потому, что уже просчитали, какую выгоду заведут от знакомства с тобой, не потому что ты — вещь на спор, а просто потому что не хотели бы, чтобы с тобой что-то случилось. Потому что на миг предложили тебе себя как опору.

Она так старательно возводила вокруг себя бетонную глухую стену, сама замуровала себя в стену своей цитадели — тихо, сухо, спокойно. А Костя, дурак, разогнавшись на мокром полу, влетел в её стену и тут же пробил брешь. Ей понадобится время вернуть всё как было.

Он усмехнулся, галантно предложил локоть:

— Пошли вместе, не хотелось бы, чтобы ты ещё раз навернулась.

— Я и не наворачивалась.

— И благодаря кому? — он поиграл бровями, но посмотрел при этом совершенно серьёзно.

Настя вздохнула. Молча покачала головой.

— Я сама. Я умею ходить на каблуках и мне не нужна помощь. Иди давай, я за тобой.

— Почему?

— Иди, — ей нужна была минута, чтобы вернуть всё как было — хотя бы на пару кирпичей увеличить стену. Чтобы хотя бы только закрыть глаза и лихорадочно пылающие уши, светившиеся красным, как ей казалось, даже под распущенными волосами.

Он пожал плечами и, заложив руки в карманы, вразвалку пошёл к лестнице. А она обернулась и всмотрелась в следы на мокром полу — его кеды 42 размера и её невысокий широкий каблук. Два полукруга, что накладывались друг на друга, пересекались и вдруг снова расходились в стороны. Как рисунок какого-то танца.

“Что за чушь и бред у меня в голове” — строго осадила она саму себя, но сердце вновь задрожало, а кончики пальцев обожгло эфемерным касанием. Его свитер, прежде показавшийся ей таким тёплым, вдруг стал ужасно колючим.

Настя пошла следом, мягким взглядом непроизвольно оглаживая его широкую спину и размашистые плечи. Каждый шаг был одновременно спокоен и вместе с тем невыносим — от того, что они шли не рядом, а на расстоянии. И от каждого шага она чувствовала, как всё сильнее натягивается странная нить между ними. Только что с ней будет, когда тонкая нить вдруг лопнет? Однажды это случится, не так ли?

Как бы интересна ей ни казалась неорганическая химия, сегодня на уроке химии Жене было откровенно скучно. Химик решил немного помучить класс работой у доски и раз за разом вызывал какую-то жертву решить очередное уравнение. Они были совсем несложными, и Женя могла бы сказать ответ даже с места, не расписывая и не расставляя коэффициенты, но учитель будто нарочно раз за разом игнорировал её высоко поднятую руку.

В конце концов, она устала и даже перестала решать сама, просто ждала, пока решат на доске, а учитель проверит, и тогда механически переписывала готовое уравнение в тетрадь. Химик проверял наличие классной работы — как один из методов профилактики от филонщиков. Пока одноклассники мучались у доски, Женя рисовала на полях, случайным образом закрашивая клеточки одну за другой. Потом и это ей надоело, и она отвлеклась на сборник рассказов Леонида Андреева — вся литература для ЕГЭ была ей прочитана и перепрочитана ещё летом.

В какой-то момент Даниил Викторович окликнул её, и Женя, вздрогнув, поспешно убрала руки из-под парты, оставив книгу на коленях.

— Что там, телефон, Арманова? Просил же не доставать и не отвлекаться на них.

Женя потупилась.

— Нет.

— Ну а что тогда? Встань.

Она, стыдливо опустив голову, поднялась, зажав в руке книгу. Протянула её вперед подошедшему учителю, так и не поднимая взгляда.

Он хмыкнул, принимая книгу и прочитав название на обложке, но ругать не стал. Вернулся к учительскому столу, положил сверху на стопку каких-то тетрадей. Обернулся, скрестил руки. Женя так и стояла повинным столбом.

— Заберёшь после урока, Арманова. За чтение Андреева осудить сложно. Заскучала что ли? — спросил он со странной интонацией, и Женя, поднявшая глаза, так и не разобрала, сказал он это с пониманием или с плохо скрытой насмешкой.

Она так и не нашлась, что ответить. Признать, что скучно — обидеть его, вероятно, так ещё и подать повод для насмешек со стороны одноклассников — какая высокомерная эта заучка Арманова! Соврать, что не скучно — а чем чтение книги объяснить, с перемены захватило и так и не отпускает, волоком тащит что ли? Женя только пожала плечами.

— Ну тогда прошу к доске, развлечешься и ребят взбодришь.

Он подошёл к небольшой белой доске и быстро набросал несколько соединений.

— Определи химическим путём растворы трёх солей — нитрат натрия, нитрит натрия и сульфат натрия. И использовать можно только один дополнительный реактив. Записать уравнения.

Женя смотрела на доску, и буквы расплывались. Стыд от того, как глупо попалась, обжигал до сих пор. Как отличить нитрат от нитрита, если на выходе и там, и там будет соль с одним и тем же катионом?

Женя пожевала губу. Ещё раз проскользила взглядом по солям.

— Кислоту можно добавить, — тихо подсказал кто-то из класса, но учитель услышал.

Оборвал почти резко:

— Это задание Жени. Мне не нужна помощь зала, я хочу увидеть её решение.

Он подошёл ближе, остановился близко, судя по голосу. Обернуться она не решилась.

— Подумай, Жень, чем нитрит отличается от нитрата по окислительно-восстановительным свойствам?

По мнению Жени, подсказка была почти что в лоб, но класс, когда она на секунду обернулась через плечо, как-то подавленно молчал. Женя, вновь прикусив губу, ещё раз прогнала всё в голове. Ей не понравилось, как сильно и явно он намекнул ей, в какую сторону думать. С другой стороны, сказал, что хочет услышать её решение. Может, действительно стоило сделать по-своему и никакой предложенной кислоты?

Женя прищёлкнула пальцами от озарившей её догадки, развернулась к классу, но несколько полубоком — по большей части, слова её были обращены к стоящему рядом учителю.

— Ключевое различие между нитратами и нитритами — в степени окислении азота. А, следовательно, и в способности солей участвовать в окислительно-восстановительных реакциях.

Женя повернулась обратно, продолжила писать, параллельно объясняя свои действия.

— В нитрат-ионе азот находится в наивысшей для себя степени окисления — +5. То есть, он может только принимать электроны, восстанавливаясь. Он — окислитель. Однако прочная связь N-О делает его окислительную способность в водном растворе довольно слабой.

Она замерла на мгновение, так и не донеся до доски маркер. Воскресила в памяти нужный раздел учебника, мысленно перелистала страницы. Прочитала по памяти, практически видя текст перед глазами, представляя его так, словно действительно держала под рукой книгу.

“Нитриты — слабые окислители, но в кислой среде могут окисляться до нитратов”.

Она провернулась на пятках, снова отдала внимание классу, как будто сама теперь вела урок.

— В нитрит-ионе же степень окисления промежуточная, +3. Это даёт ему двойственность окислительно-восстановительного свойства: он может быть и окислителем, и восстановителем, в зависимости от другого компонента и условий реакции.

— Каков вердикт? — с любопытством уточнил учитель, сощурившись.

Ещё раз мысленно представив себе получающиеся уравнения, Женя уверенно ответила:

— Я бы добавила подкисленнвй раствор перманганата калия. В кислой среде нитрит-ион выступит в роли восстановителя и окислится до нитрат-иона, а перманганат — обесцветится.

Она записала уравнение.

— С нитратом натрия перманганат в кислой среде не реагирует, азот уже в высшей степени окисления.

— А что делать с сульфатом натрия?

Женя несколько замялась, прежде чем ответить.

— Думаю, возможна реакция метатезиса, двойного замещения: образуются NaMnO4 и K2SO4.

Она записала продукты реакции, посмотрела на химика. Тот слабо хмыкнул, но как-то по-доброму.

— Формально — да. На деле, реакция вряд ли будет протекать — оба реагента хорошо растворимы и стабильны в водном растворе.

Женя потупилась, прикусила губы от стыда из-за собственной глупости. Тихо прошуршала:

— Вы правы, сульфат-ион в принципе слабый восстановитель. Я как-то не подумала.

— Как тогда отличить нитрат и сульфат?

— Можно использовать хлорид бария, который даст белый осадок — сульфат бария. Но это нарушает условие использования одного дополнительного реактива!

Он вновь улыбнулся, явно желая что-то пояснить, но пока откладывая этот момент.

— Скажи ещё вот что: что ты имеешь в виду под подкисленным раствором перманганата калия?

— Нужно создать ему кислую среду, в которой его окислительная способность ещё выше, чем в нейтральной или щёлочной. Нужна сильная кислота, например, хорошо подойдёт серная — H2SO4. В кислой среде марганец понижает степень окисления с +7 до +2, образуя соли марганца, от чего раствор и обесцветится.

— Хорошо. Почему нитрит — слабый окислитель?

Она удивилась вопросу, но не позволила себе задумываться об этом слишком долго, ответила почти рефлекторно.

— Нитрит-ион неустойчив в водных растворах при обычной температуре и легко разлагается.

— Верно, так как является анионом довольно слабой одноосновной азотистой кислоты. А как нитрит поведёт себя в кислой среде?

Женя быстро прикинула примерную реакцию.

— Восстановится до оксида азота II — NO.

— Отлично. Но почему же ты думаешь, будто невозможно определить все соли через один реактив?

— И как же? — она уставилась на него откровенно недоверчиво.

Даниил Викторович вновь мягко улыбнулся, обвёл выведенное её дерганым и неровным почерком BaCl2 — хлорид бария.

Женя, вместо того, чтобы одарить его счастливой улыбкой понимания, вдруг нахмурилась.

— Не понимаю, серьёзно что ли?

— Ну конечно, ты ведь это и предложила уже! Смотри, — он как-то резко забыл, что вроде как ведёт урок и должен втягивать в обсуждение темы урока весь класс, объяснение разом сошлось в одной точке — для Жени, — Ты права, перманганатом калия мы отличим нитрит и нитрат, но сульфат не сможем. Его легко отличить по ионам бария.

— Я поняла, — разочарованно протянула Женя, — С сульфатом будет белый осадок, ну, это по классике. С нитритом выделится NO2 — бурый газ, от взаимодействия NO с кислородом, а с нитратом…, — она задумалась, прикидывая что-то в голове.

Учитель тут же подхватил:

— Видимых изменений не будет. Но если раствор будет подкислен, как ты и предложила, то при нагревании может выделиться бесцветный газ, который окрасит раствор. Запиши уравнения.

С подавленным, почти печальным видом Женя быстро и механически записала уравнения реакции. Потом уткнулась лбом в доску, глухо проговорила:

— Решение было под носом, надо было лишь масштабировать. А я после вашего вопроса про различие нитрата и нитрита так сконцентрировалась на этом, что почти забыла на сульфат.

— Не хотел сбивать тебя с нужной мысли. Но ты действительно предложила нужный реактив, пусть сама и не сразу поняла это, — попытался он сгладить этот острый угол, который Женя, как въедливый бобёр, самолично продолжала лишь дальше обтачивать, заостряя всё сильнее.

Она кивнула и, не дожидаясь разрешения сесть, ушла на своё место. Несмотря на попытку Даниила Викторовича расшевелить и немного порадовать её интересным заданием, он как будто добился при этом совершенно противоположного эффекта: весь остаток урока Женя пролежала на парте, уткнувшись подбородком в скрещенные на столе руки.

После звонка она собиралась как в тумане, механически скидывая вещи в сумку. Потом подошла к учительскому столу забрать книгу. Химик сам, без лишних слов, подал ей её вещь.

Глядя на посмурневшее и безразличное лицо Жени — она теребила рукав толстовки изумрудного цвета (красиво оттеняет глаза — чушь, забыть и больше об этом не думать), но мыслями была ужасно далеко — не удержался и уточнил:

— Всё в порядке у тебя?

Женины губы стянулись в прямую, упрямую и какую-то злую линию.

— Да, кроме того, что я идиотка, наказанная собственным самомнением.

Он нахмурился, искренне переспросил с недоверием и каким-то странным непониманием, как будто она объясняла ему какую-то прописную истину, а он, хоть убей, не находил в этом логики:

— О чём ты?

Женя вдруг подняла на него колючий взгляд, почти в сердцах вывалила все, что копошилось в голове неутомимым набатом:

— Думала, так хорошо разбираюсь в материале, что решила себе всё усложнить и угодила в собственную ловушку. Зачем я полезла в перманганат, когда простое решение с солью бария было прямо под носом?

Она фыркнула на собственные слова и вцепилась заведёнными за спину руками в край первой парты — как будто хотела удержаться от того, чтобы окончательно провалиться от чувства стыда, причём буквально.

— Лично я не вижу ничего плохого в том, чтобы искать нестандартные решения, — осторожно заметил он, — Так люди и открывают что-то новое.

— Зачем выпендриваться, когда правильность страдает? — она ответила так раздражённо, что почти выплюнула ответ. Даниилу Викторовичу показалось, что спорит она не с ним, а с очень строгим и въедливым внутренним судьей. И химику это очень не понравилось.

— Правильность не пострадала, — решительно не согласился он, вкладывая всю силу голоса в своё искреннее заверение, — К тому же, спешу тебя утешить, я оценил твою работу в классе сегодня на высший балл.

Она даже фыркнула: то ли от удивления, то ли от возмущения. Не от благодарности уж точно.

— Шутите? Я ошиблась. За такое полагается снижение балла.

— Я ставлю нестандартность и независимость мышления превыше вылизанной правильности и безукоризненности, тем более, что нужный реагент ты назвала и без моих подсказок. Я лишь показал тебе ситуацию под другим углом, намекнув, что можно было обойтись лишь им. Всё остальное ты сделала сама.

Женя промолчала, пожевала губы, на щеках заходили желваки. По её взгляду было предельно ясно: она не сдалась, лишь перебирала варианты ответа поубедительнее и, судя по всему, поострее.

— Вы удивительно предвзяты. И самое удивительное в этом — это то, как Вы совершенно не скрываете этого, — его пугала её язвительность, потому что за ней, помимо откровенного желания возражать всем и во всём, таилось что-то ещё. Что-то темное и нехорошее.

— Чего — этого?

— Своего избирательного отношения.

— Человеческий фактор. Прости мне мои исследовательские замашки. Но я действительно считаю достойным оценить твое свободолюбивое мышление и желание своим путём докопаться до истины. Да и вообще, все мы люди, все мы человеки — все предвзяты.

— Я думала, Ваша задача — минимизировать такое, пусть и признавая сам факт этого.

— В трудовом договоре такое не прописано, — полушутливо парировал он, пожав плечами, стараясь звучать всё так же легко и непринуждённо. Как будто отбиваться от её словесных атак было легко и он мог бы делать это почти играюче. Не мог, — Методики обучения и донесения знаний я волен выбирать самостоятельно, тем более, что цель я преследую благородную — научить мыслить не по шаблону. Я говорю не только о химии, это полезно по жизни в целом.

— Я не считаю свою пятёрку заслуженной и имею право оспорить оценку, с которой не согласна.

— Разумеется, но решающее слово за мной, — лукаво улыбнулся химик. Почти снисходительно по отношению к этой детской протестной глупости, но с тайным обожанием этого нестандартного ума, который нельзя было измерить общей привычной мерой.

Женя нахмурилась, даром что язык не показала. Но подбородок вздёрнула, вперилась в него непреклонным взглядом.

— Если Вы поставите мне пять, я тогда на всех следующих уроках буду читать уже не скрывая.

Он невозмутимо отозвался:

— Я заберу книгу. Все книги.

Она скрестила руки на груди, прожгла его воинственным взглядом.

— Тогда вообще не приду на урок.

Даниил Викторович рассмеялся, покачал головой.

— Как тебе повезло, Женя, что меня забавляет твоё остроумие.

— Что со мной было бы, если бы не забавляло? — с вызовом бросила она.

— Обещаю подумать. И, может, как-то осуществить на практике — для профилактики, — с игривой искоркой улыбнулся он.

— Значит, всё-таки война.

— Я предпочту считать это конфликтом интересов в рабочей ситуации.

— Ну и хорошо. Вы попробуйте, обязательно попробуйте свои профилактические меры. Посмотрим, что я смогу предложить в ответ, хотя мне бы, конечно, не хотелось тратить бесценные душевные силы на выдумывание ответной пакости, ведь обычно они уходят на поддержание образа хорошей девочки, — запальчиво ответила она, не сдержав переполнявших её эмоций, рвано шагнула вперед, подошла почти вплотную к кафедре. Запрокинула голову — он и без того высокий, стоя на кафедре, был теперь для нее настоящим небоскрёбом.

— Возможно ли услышать примерные варианты ответных действий? — пытаясь не рассмеяться, уточнил Даниил Викторович.

— Я принесу две книги. Нет, три. И буду читать их все параллельно.

Он пожал плечами.

— Заберу все три. Весь арсенал из сумки, всё, что ни принесёшь. Даже учебники, даже по химии.

— Принесу электронную читалку.

— Конфискую.

— Останется телефон.

— Заберу и его и вызову родителей.

Она вдруг рассмеялась:

— Папа не поверит. А даже если и поверит, он только посмеется над Вами — он не видит ничего плохого в том, что я много читаю. Да и вообще это шантаж.

— Педагогика.

— Бессовестный шантаж.

— Я и не говорил, что педагогика исключает шантаж. Иногда это даже почти синонимы.

Она улыбнулась с вызовом, и ему стоило больших усилий не выдать своего восхищения во взгляде. Улыбка шла ей куда больше воинственности и трудно удерживаемого раздражения на лице.

— А Вы умеете спорить, — вдруг признала она.

— Я же учитель.

— И это тоже часть работы? — хитро улыбнулась.

— О, ещё какая. Попадаются, бывает, любопытные кадры среди учеников, — произнёс он с намёком.

— Не понимаю, о чём Вы, — в тон ему спокойно отозвалась Женя.

— Ладно, вернёмся к вопросу с пятёркой.

— Поставьте четыре. Пожалуйста, — тут же перебила она.

— Зачем это тебе?

— Это честно. Иначе я обманщица.

— Хорошо, пятёрка, по-твоему, незаслуженна. А четыре — не несправедливость?

Она несколько замялась, но всё же с нажимом ответила:

— Это всё честнее пятёрки.

— Как насчёт пятёрки с минусом?

— Хорошая попытка, но нет. В электронном журнале нет минуса, а бумажными сто лет как никто не пользуется. Так что в сухом остатке всё равно будет пятёрка.

— Искренне не понимаю, зачем тебе это, правда.

— Потому что это заслуженное наказание для тех, кто угодил в яму собственного самомнения.

Он медленно покачал головой. Женя тут же было открыла рот, желая возразить, но учитель предупреждающе вскинул руку.

— Ты нашла верное, нестандартное решение. Я не считаю правильным наказывать за осознанный выбор более сложного пути. Как можно наказывать за смелость?

Женя замолчала, стала в один миг непривычно тихой. В её глазах вдруг заблестели слёзы, но так и не выкатились, не оросили гордое лицо.

— Вы первый, кто считает, что безрассудную смелость надо поощрять.

— Значит, остальные не поняли одной важной вещи о тебе.

— Какой?

— Смелость присуща юности, однако это всё же необыкновенное качество, не каждому доступное. Особенно смелость мыслить не так, как все. Над подобным ведь часто смеются.

Она застыла статуей, явно не зная, как реагировать. В глазах мелькнуло что-то нежное, благодарное.

Он посмотрел на неё — гордый профиль, непокорные кудри, напряжённые плечи, строгий, как из гранита вырезанный взгляд — и ощутил, как затапливает всё его существо невозможная, неподвластно-сладкая нежность.

— Иди, Женя, — кивнул он ей. Женя, перехватив на плече сумку, исчезла в коридоре с тихим щёлчком двери.

“Дурак, дурак ты, Даня” — подумал он с каким-то странным смирением, до боли стиснув виски. И следом: “Что делаешь со мной ты, Женя?” — отчаянно, упрямо.

На литературе Костя откровенно скучал и к середине урока даже перестал прикрывать рот ладонью, когда зевал. Читали какой-то рассказ Бунина: о писателе он не знал примерно ничего, кроме имени и фамилии.

Костя устроился, как обычно, на ряду у двери, в самом конце, и теперь, пролистав ленту вдоль и поперёк, принялся лениво разглядывать кабинет от скуки.

За спиной — корешки томов в ломившихся от книг стеллажах внушительного размера. Дубовое дерево, кажется. Портрет хмурого босоногого классика с укоризненным взглядом на стене — на Толстого похож. Часы над электронной доской — с каждой минутой в Косте росло ощущение, что они шли назад или и вовсе остановились ещё в мезозойскую эру. Потом взгляд прошёлся по одноклассникам. Слушали откровенно немногие. Кто-то втыкал в телефон под партой, кто-то спал, подложив под голову учебник, кто-то лениво вырисовывал неведомые закорючки в тетради вместо конспектирования.

И вдруг — Маша.

На литературе она всегда садилась с Женей, на ряд у окна. И сейчас золотистый столп света освещал их парту, и её и без того белоснежные волосы словно светились изнутри, будто были с прожилками из золота. Собранные в небрежный низкий пучок, они всё же выбивались редкими непокорными прядями, обрамляли нежное лицо. Свет ласково и мягко обнимал её за плечи, полупрозрачная голубоватая занавеска колебалась на фоне, как неведомая туманная дымка на рассвете в четыре утра. Маша была как акварельный рисунок — размытая из-за этого осветляющего света за ней, нежная и совершенно волшебная. На подёрнутом интересом лице лежала глубокая задумчивость. Периодически она склонялась к тетради, что-то неторопливо записывая и изредка покусывая колпачок ручки. Маша жмурилась от света, а потом снова довольно подставляла ему лицо, изгибая длинную, совершенно лебединую шею.

Нет, в ней было ничего особенного — но это на первый взгляд, если смотреть мельком. Проблема была в том, что он смотрел не так. От скуки он изучил её досконально, и теперь знал, даже против собственной воли, как дрожат её ресницы и как их тени ложатся на её лоснящиеся от лёгкой улыбки щёки.

Костя, до того ерзавший на стуле как неприкаянный, попеременно закидывающий ногу на ногу, то левую, то правую, вдруг замер и почти не дышал. Она потянулась заправить выбившуюся прядь за ухо, и ткань шоколадного цвета толстовки съехала, открывая тонкое и изящное запястье. Солнечный луч вдруг пронзил её насквозь, оставив в поле его зрения клочок руки, золото её волос и ослепляющий жёлто-белый свет на фоне, заливший собой всю сетчатку.

— Наивысший трагизм бунинского рассказа, — ровно звучал на фоне голос учительницы, — заключается в отчаянном стремлении и, вместе с тем, невозможности удержать мгновение.

Костя вдруг прислушался. Не потому что Бунин и его текст вдруг стали интересными: потому что то, о чем говорила Татьяна Николаевна, вдруг поразительно точно совпало с видимой им реальностью, словно она послужила озвучкой этому неведомому, сказочному, дымчатому моменту.

— “Был в русской земле город, названием Муром, — мягко и ровно, почти нараспев звучал у него в голове голос учительницы, — в ней же самодержавствовал благоверный князь, именем Павел. И вселил к жене его диавол летучего змея на блуд. И сей змей являлся ей в естестве человеческом, зело прекрасном…”. Это древнерусская повесть, которую героиня рассказа упоминает в разговоре с возлюбленным, — пояснила она. — Бунин вводит этот образ не случайно. Змий, являющийся в человеческом облике, — это ведь о двойственности, о невозможности понять, кто перед тобой: чистота или грех, спасение или наваждение.

Нет, фраза о змие больше не казалась Косте вычурной. Как минимум от того, что он успел заметить, как беззвучно шевелились губы Маши во время чтения цитаты. Он был готов поклясться, она произносила за учительницей вслед: “зело прекрасном” и была восхищена этим переливом слов.

В груди стало тесно. Маша наклонилась к Жене, что-то прошептала ей. Обе залились тихим смехом. А Костя, не отрывая от блондинки настойчивого взгляда, смаковал во рту, пробуя на вкус, новые, проникшие в душу слова: зело прекрасна. Он чувствовал, как что-то встаёт в нем, что-то странное и почти тёмное подняло в нём голову. Существу было тесно, и оно беспокойно завозилось. Костина грудь заболела от этого.

Он не знал, что с этим делать, но знал: отрывать от Маши взгляд слишком сложно и уже бесполезно. Зверь никуда не уйдет. Поэтому он просто продолжил смотреть, словно смирившись со своим положением. Наблюдать, слушать, впитывать.

И, чем дольше он смотрел, тем загадочнее и красивее она становилась. Костя и не заметил, как Маша вдруг переменилась прямо на глазах. Из тихой девочки, соседки по парте, затеям, забавам, из верного, но несколько неприметного друга она вдруг превратилась в прекрасную античную статую, замершую в мраморе. Так она была совершенна в тот момент. И Костя ненавидел её за это. Но особенно себя — что не мог теперь видеть её обычной, как раньше, как бы ни пытался.

Что на него нашло? Может, слишком спёртый воздух в кабинете русского и литературы? Может, стандартное наваждение для царящего тут полумрака?

— “Странные были и наши с ней отношения, — читала учительница, — совсем близки мы всё ещё не были; и всё это без конца держало меня в неразрешающемся напряжении, в мучительном ожидании — и вместе с тем был я несказанно счастлив каждым часом, проведённым возле неё”.

Слова вдруг стали почти осязаемыми. Неизвестные он и она вдруг стали более близкими, знакомыми, потому что он теперь и сам знал это чувство, которое испытывал главный герой. Оно шевелилось под ребрами всякий раз, когда он бросал в сторону Маши осторожный взгляд.

— Как вы думаете, — спросила Татьяна Николаевна, обводя взглядом класс, — Такая любовь — это дар или наваждение?

— Кто же знает, что такое любовь, — раздался вдруг отчётливо голос Жени. По тому, как она выделила слова интонацией и как улыбнулась учительница, Костя как-то интуитивно понял, что Женя что-то процитировала из самого произведения. И, как показалось ему, очень удачно.

После урока литературы Женя влезла в телефон — привычно проверить сообщения и быстренько пролистнуть обновления ленты, но увидела уведомление о новой оценке в приложении электронного дневника. Перейдя по пушу, она с неверием и раздражением увидела две новые оценки по химии. Четвёрка и пятёрка. И порядок был принципиален — поскольку пятёрка была последней, балл пошёл вверх, и глаза ей привычно грела зеленая стрелочка — повышение среднего балла по предмету.

Стиснув зубы, Женя решительно направилась в классный кабинет. Ездить по нервам химика с новой силой.

Он встретил её несколько удивлённо, но всё так же приветливо.

— В чём дело, Жень? Не ожидал так скоро тебя увидеть.

— Мои оценки. Вы всё-таки поставили мне пять.

Он невозмутимо повёл плечами, но всё же взял небольшую паузу перед ответом, словно тщательно взвешивал каждое слово.

— Я правда не понимаю причины твоего расстройства. Ведь каждый из нас в плюсе: ты получила желаемую чётверку, я поставил заслуженную, по моему мнению, пятёрку и немного повысил тем самым твой средний балл, который сам же и пошатнул чётверкой. Но я так понимаю, я и теперь не угодил тебе, хотя предложил компромисс.

— Я думала, вопрос с оценкой решён! Мне казалось, мы поняли друг друга. Мне казалось, Вы поняли меня и мои причины. Вы превращаете мой протест в забавную шутку, хотя, должно быть, для Вас это правда только шутка.

— Я бы не стал, Жень, — совершенно серьёзно и ласково произнёс учитель, — Твой протест прекрасен, просто направлен не туда.

— Не думаю, что Вам решать, куда он должен быть направлен. Я же не повысить оценку просила!

— Ты права. Но я лишь хочу одного: чтобы ты перестала грызть себя за ошибку, хотя и за ошибку-то её не считаю. Я не твой враг, я не смеюсь над тобой. Я не строгий или жестокий судья. Я на твоей стороне, я всегда на стороне учеников.

— Могли бы просто принять и выполнить мою просьбу, — отозвалась она, но как-то вяло.

— Пятёрка — не подачка. Я хочу, чтобы ты совершенно отчётливо это понимала и гвоздём себе в голове прибила. Это моё уважение, моё признание твоего ума, твоих знаний, в конце концов, твоего старания. А такое, знаешь ли, не оспаривают. Или я нынче уже и не авторитет для тебя в этом вопросе?

Женя, к его удивлению, в минуту переменилась и уже слабо улыбнулась.

— Оспаривают порой, когда не верят, что заслужили.

— А ты не веришь?

— Нет.

— Плохо. Потому что заслужила.

Она посмотрела на него долгим, нечитаемым взглядом; смесь невысказанной благодарности, странной, нечитаемой боли и едва заметного раздражения из-за невозможности оспорить его авторитет хотя бы в силу разницы в возрасте и статусе. У него что-то защемило и потянуло в груди.

— Спасибо Вам.

— За что?

— Что не сдаётесь и пытаетесь убедить меня, что я заслужила.

— Ну так что, все в плюсе? Я, как и хотел, поставил заслуженную пятёрку, ты получила свой эфемерный минус, раз так хотелось иметь перед глазами напоминание о “самомнении”.

— Этого больше никогда не будет, — тихо и твёрдо пообещала она.

— Чего? Минуса или самомнения?

— Самомнения. Только самоуничижение, — криво усмехнулась Женя.

— Ох, Женя. Твоё, как ты называешь, самомнение, — не плохо. Ты просто знаешь себе цену. Иногда заносит на поворотах, это правда, но, опять же, человеческий фактор существует.

—С Вами невозможно спорить. И Вы просто невыносимы, — с ухмылкой бросила она.

— И это абсолютно взаимно, Женя.

Химик отошёл к столу, отодвинул какой-то из ящиков, вытащил немного потрепанный сборник олимпиадных задач по химии.

— Вот, возьми лучше. Можешь и не возвращать. Подарок.

— Спасибо, — невнятно проговорила Женя. Однако на книгу даже не посмотрела, приняла её как-то автоматически. Она смотрела на него.

Школьный тур олимпиады по химии все записавшиеся желающие писали во время урока географии в кабинете информатики. Уже звучит как начало плохого анекдота, не правда ли? С учётом того, что ребят законно сняли с восьмого урока, который некоторые и так прогуливали, большая часть стремилась закончить с олимпиадой как можно быстрее, чтобы потом не оставаться после восьмого урока. Это уж слишком бесчеловечно. Поэтому в ход шли все методы, в том числе помощь химика и вопросы гуглу. Женя принципиально корпела над бумагой сама, и только потом, исписав лист, переносила всё на компьютер. Ей нравилось ощущение того, как ручка скользит по бумаге. Она вообще была ужасно тактильной и потому любила писать от руки.

От помощи она принципиально отказалась, и Даниил Викторович продолжил расхаживать по кабинету, ожидая запросов трудящихся и тихо улыбаясь про себя Жениной неприступности.

Когда в кабинете осталось четверо, она упала лицом в свои листы А4, кудри закрыли лицо, рука продолжила выводить на бумаге что-то невнятное.

Химик тихо подошёл со спины, негромко поинтересовался.

— Где застряла?

Она со стоном оторвала голову от стола, скорчила жалобное лицо, но быстро сдалась и выдала:

— Вот здесь: пероксид водорода может выступать и окислителем, и восстановителем, в зависимости от среды.

— Так, и в чём сложность?

— Ну а тут ещё и марганец, а в условии он в щелочной среде и должен понизить степень окисления, а я знаю только, что в кислой у него +2. В общем, я не знаю, как уравнять, у меня как-то не сходится, — со стыдом глухо отозвалась она.

Он кивнул, но и теперь не подсказал напрямую:

— Попробуй разбить на полуреакции — нагляднее. Знаешь как?

Женя кивнула, и её вдруг прошило током осознания — она уже решала что-то очень похожее, используя ионно-электронный метод.

Она разбила кусок листа на две части: восстановление и окисление. Посчитала количество электронов, затем сбалансировала их количество домножением. А потом перенесла коэффициенты в молекулярное уравнение.

— Знаешь, значит, — раздалось довольное из-за плеча. Женя еле заметно вздрогнула: она и забыла, что учитель стоял за спиной. Думала, ушёл уже давно.

Она неловко отозвалась:

— Да, так правда удобнее оказалось, когда среда щелочная. Но почему такая разница в степенях окисления у марганца?

— Дело в устойчивости. +2 — наиболее стабильная степень окисления марганца, и она приходится на кислую среду. В перманганате марганец находится в наивысшей и неустойчивой степени окисления, поэтому активно принимает электроны и опускается вниз по шкале степени окисления.

В конце концов они остались вдвоём. Он прекратил свои расхаживания по кабинету, чтобы не мельтешить у Жени перед носом, и сел на край учительского стола, скрестив руки. Она же продолжила что-то лихорадочно писать в листах и поминутно зачеркивать. Потом она всё же обернулась к нему — с просьбой о помощи.

— Давай сюда, к доске, решим вместе, — предложил учитель, пожав плечами. Женя подхватила свои листы и подошла к электронной доске. Взяла стилус, выписала уравнение.

— Условие: нужно записать и объяснить взаимодействие гидроксида хрома III с избытком гидроксида натрия в присутствии пероксида водорода. То есть мы имеем амфотерный гидроксид плюс окислитель и всё это в щёлочной среде.

— Хром III окислится до хрома VI, гидроксид хрома III перейдет в растворимый хромат натрия, — спокойно отозвался Даниил Викторович, сделав несколько пометок к её уравнению.

— Это-то я понимаю. Но я не понимаю, что мне делать с комплексным гидроксохроматом, который получится, и что тут со степенями окисления.

— Начнём по порядку. В какой среде хром устойчив, а в какой окисляется до хромата?

Она на секунду прикрыла глаза, глубоко вздохнула, словно набирая воздуха перед долгим погружением на глубину. Потом уткнулась в доску и начала размышлять вслух.

— Если добавить щелочь, то будет гексагидроксохромат. Но если взять пероксид водорода, то он окислит хром III до хрома VI и в щёлочной среде выделится хромат-ион.

— Всё так, — довольно улыбнулся он, не скрывая радости от того, как бойко она разобрала уравнение.

Женя уже дописывала суммарное уравнение, затем разбила и проверила его и через полуреакции. Сошлось. Она отложила стилус, обернулась к Даниилу Викторовичу.

— В итоге образуется хромат натрия Na2CrO4 и вода.

Он не успел скрыть в глазах явного восхищения, поэтому поспешил избежать неловкости очередной справкой:

— А гидроксид натрия и создал тебе необходимую среду для протекания реакции, он же обеспечивает образование хромат-иона. Это сильно, Жень. Опережаешь программу, опять.

Она неловко кашлянула, опустила взгляд, с особым пристрастием изучая собственные кеды.

— Я просто люблю неорганику и мне нравится тема переходных металлов.

Вскоре она ушла, а химик ещё какое-то время смотрел на зелёное полотно электронной доски, где смешались их почерки: её — резкий, рваный и неровный, и его — почти каллиграфические исправления и ровные, округлые буквы.