Вальс проклятых (гет)

Москва, наши дни.

Выспаться не удается. Сэй-ти едва успевает принять душ и лечь, как слышит вскрик. Нарушается порядок — он чувствует это кожей. Вскакивая, он на ходу натягивает одежду — привычка, выработанная веками войн, — и бросается в соседний номер.

На стене поверх обоев распадается трещина в пустоту, как в «Подвале». Но за время их общения угроза мутировала. Оттуда ползут не бесформенные серые «слизни», а цепкие, почти черные щупальца. Они не просто существуют — они методично разбирают реальность на составляющие. В радиусе ладони от щупалец обои текут, как воск, а воздух густеет, превращаясь в непрозрачное, беззвучное стекло. Тени-демоны Мерит, кинувшиеся на защиту, не вспыхивают и не рвутся — они растворяются бесшумно и бесследно, словно их стирают ластиком. Это куда страшнее.

Сэй-ти уже сплетает в воздухе печать-затворения. Никогда раньше он не пользовался ими так часто как теперь. Мерит видит его, шагает к нему от аномалии, чтобы напитать каркас его магии своей силой. Уже ясно, что порознь они не справляются.

Тени-щупальца чувствуют приближающуюся угрозу. Они становятся активнее, движутся быстрее. Печать почти готова.

— Ай! — один из серых побегов тянется к Мерит. Она отталкивает его открытой ладонью. Теперь на коже горит красный ожог и набухают волдыри.

— Не трогай, — командует Сэй-ти и тянет ей руку. Мерит хватается за него, передает импульс живой силы.

Печать накрывает аномалию и гасит ее. “Щупальца” уползают обратно в стену, трещина затягивается.

Контакт рук разрывается.

— Здесь небезопасно, — констатирует очевидное Мерит.

Сэй-ти это тоже понимает. Нельзя оставаться там, где твое присутствие привлекает угрозу к невинным.

— Пойдем ко мне, там много защитной магии, наложим еще. Это недалеко, — Сэй-ти ловит ее шокированный взгляд. За десятки их воплощений она ни разу не переступала порог его дома. Что ж, и с Исказителем они прежде дела не имели.

Квартиру в высотке поглотили темнота и тишина. Сэй-ти тут же ощущает — и внутренне выдыхает — привычную, успокаивающую структурированность пространства. Защитные печати пульсируют золотом, скрепляют реальность, чтобы не прорвалась аномалия. Здесь спокойно.

На всякий случай, он подходит к окну и чертит еще одну защитную структуру. Им нужен отдых, не прерываемый прорывом аномалии. За стеклом переливается огнями ночная Москва. Темное небо на востоке лишь чуть-чуть разбавляется отсветом скорого рассвета.

Тишину квартиры нарушает звук воды и легкое потрескивание бытового газа. Уютный домашний звук поставленного закипать чайника. Поддаваясь глухому желанию защитить, спрятать эту домашнюю интимность Сэй-ти набрасывает еще одну печать на входную дверь.

Мерит сидит за столом на кухне. Один из ее демонов пытается зализать ожог на левой руке, но поскуливает от боли. Сэй-ти достает аптечку. С некоторыми ранами лучше справляться не магическими средствами. Мерит покорно протягивает ему руку, а тень демона скрывается под седой прядью. Сэй-ти действует с хирургической точностью: антисептик, леденящий кожу, затем мазь. Его пальцы, вычерчивавшие в воздухе сложнейшие печати, совершают теперь простые, бережные движения. В них есть особая магия — магия порядка, обращенная не на уничтожение, а на исцеление. И для них обоих эта простая человечность — почти невыносима.

Мазь от ожогов должна остудить раненную кожу. После нее Сэй-ти начинает аккуратно бинтовать, точными выверенными движениями. Потом наливает чай. Поверх кружки на него смотрят темные глаза. В них нет ни ненависти, ни вызова — лишь усталая задумчивость. За темными радужками мелькают теперь не демоны, а мысли, сплетающиеся в причудливый узор, чью логику ему предстоит разгадывать еще очень долго. Сэй-ти словно затягивает в эту глубину, и он уверен, Мерит думает о том же самом…

* * *

Египет, Мемфис, 1205 г. до н.э.

В памяти нет запахов настоящего — тела, чая, пыли. У памяти есть вкус. И Сэй-ти помнит то время именно на вкус: горячий песок на губах и теплая, илистая вода Нила. Стоит закрыть глаза — и жаркий, пыльный Мемфис обволакивает его, как вторая кожа, сброшенная тысячелетия назад, но до сих пор хранящая форму его души. Он оказался более хрупким, чем сам бессмертный Сэй-ти, но запахи глины, папируса и подгоревших ячменных лепешек всегда имеют уголок в сердце. Тот уголок, где у всех, даже у бессмертных, хранится память о доме.

Сэй-ти помнит, что впервые увидел Мерит на рынке, издалека. Тогда ее еще звали Астар, и в этом имени откликался свет звезд. Она служила в храме Хека, бога магии и живой силы. Что там практиковали жрецы, он не знал. Говорили, что они усиливают возможности Ка, души.

В тот год, 8-й год правления фараона Мернептаха, когда все высшие сановники решали, что делать с новой угрозой — нашествием народов моря, и еще не знали, что эти самые пришельцы с воды отправят в небытие древнюю культуру Египта, похоронив ее последний период расцвета, в Мемфисе жрецы Маат, среди которых был Сэй-ти, стали замечать разломы реальности. Предметы меняли форму, сны просачивались в явь, люди видели миражи, а потом забывали о них. Учитель сказал Сэй-ти, хотя тогда его еще звали Махес, что это магия Хека порождает нестабильность. Он не мог не поверить. Ему, как одному из лучших, поручили разобраться.

Тогда-то все и закрутилось. Махес искал разломы, пытался выстроить структуру, разложить на составляющие, как учили в доме Маат, но каждый раз что-то не сходилось.

И вот вечером, на закате, на берегу Нила, когда он в очередной раз пытался заштукатурить мелкую аномалию, появилась Астар. Красивая как звездная ночь, умная, как дочь Тота, игривая, как волна великой реки. Сначала они, конечно, повздорили. Гордости было слишком много. Но потом поговорили.

— Жизненная сила мира скована вашими структурами, если ее освободить, то разломов не будет, — сказала тогда Астар. Так учили жрецы Хека.

— Это не так, структура ничего не может сломать. Это сила Хека нарушает баланс, — поправил ее Махес.

Они оба попробовали доказать свою правоту и довольно быстро выяснили, что неправы. Зато их объединенная сила быстро залатала разлом. Структуры Маат и сила Хека давали вместе фантастический результат.

Тогда, среди папируса, под плеск воды под темной гладью небес после захода солнца, Махес и Астар пытались понять мир. Умные до гениальности, амбициозные до драки, им казалось, что они первыми постигли главную тайну Вселенной.

О, как сладко было говорить, продолжать друг за другом, дополнять. Махес никогда не был так счастлив ни до, ни тем более после. Когда они оба уставали, она пела ему песни, но не о долге, а о красоте мира, силе богов и живой любви, которая бьется в сердцах. Махес рассказывал ей о порядке вещей, о медицине и астрономии, и видел восторг в ее глазах, который опьянял.

Их совместный интеллектуальный экстаз, их дружба сквозь запреты длилась совсем недолго. Возможно, их бы нашли и разделили, если бы не они сами. Когда он учил ее точности и структурному анализу, а она учила его чувствовать потоки магии, дышать ими, они пришли к тому, что их учения должны дополнять друг друга. Разделение на Маат и Хека было искусственным, нужно объединить их и очистить мир от всего, что его портит.

Именно тогда, в дурмане юношеской самоуверенности и восторге первой чистой влюбленности Махес и Астар решились на небывалый ритуал. Они не просто хотели исправить несостыковки, а создать новый, устойчивый Баланс: порядок Маат начиненный силой Хека, будет непобедим.

Желтая луна над огромным пыльным Мемфисом была свидетельницей их отчаянной клятвы. Они сделают это вместе, потому что только они поняли жизнь.

Махес и Астар долго готовились, каждый по своей части. Ритуал решили проводить на берегу Нила, чтобы черпать его живительную силу. Ночью, они начертили круг, встали в центр и начали читать нужные заклинания. Их энергия взвилась, поднимая песок и капли воды, и сплелась в прекрасную, горящую всеми цветами радуги, спираль. Эйфория и сила струились по жилам Махеса и Астар, они чувствовали небывалое единение, словно касались друг друга обнаженными душами.

В момент кульминации требовалось абсолютное, слепое доверие — растворить границы между «я» и «ты», позволить силам смешаться. Но в самый пик эйфории, когда их души уже начали резонировать как одно целое, Махес почувствовал хаос Астар не как дополнение, а как угрозу самой основе своего бытия — порядку. Инстинкт самосохранения, вшитый в него как жреца Маат, сработал быстрее мысли: его магия импульсивно сжалась, пытаясь ограничить, структурировать бушующий поток. Астар, в ту же миллисекунду, почувствовала не объятие, а хватку. Ее сила, дикая и живая, восприняла это как акт агрессии — и рванулась на волю, ударив с силой отпрянувшего зверя. Их намерения — ограничить и вырваться — столкнулись не как два меча, а как смыкающиеся магнитные полюса одной катастрофы. Раздался не взрыв. Реальность между ними ломилась, трещала — и лопнула. Произошел Разрыв.

Сама реальность не выдержала и лопнула. Вместо ночного пейзажа появилась черная пульсирующая дыра. Но мир не терпит нарушения. Края стремились слиться назад, и материей для связи взяли то, что было ближе всего — души Махеса и Астар. Две силы Ка спаялись намертво, сквозь теперь уже не эйфорию, а адскую боль, они слились в единый шов, который стянул Разрыв.

От жутких мук оба отключились, а в себя пришли утром, найденные жрецами. О, Маат, сколько тогда было взаимных обвинений и проклятий. Крик стоял такой, что разогнал всех ибисов из тростника.

Сэй-ти помнит, что смотрел тогда в глаза Астар, той, что, казалось, понимала само его сердце, и видел лишь боль и предательство, то же самое, что плескалось на дне его души. Она хотела сломать Порядок, она предала его.

Униженный, изгнанный, спустя годы уже с другим именем, Сэй-ти, сын Сета, бога Хаоса, как насмешка над его верой, он вернулся к своему ордену. Желание искупить вину оказалось сильнее.

Мерит помнит, какую боль испытала тогда, в момент Ритуала. Она верила Махесу как никому другому, больше, чем себе, больше, чем своим Учителям. А он хотел заковать ее в цепи, посадить в клетку, лишить мир чувств и жизни.

Изгнанная, проклятая, больше не смеющая называться Астар, она бежала и пряталась от людей. У нее больше не было поддержки жрецов Хека, а душа сковалась навечно с предателем. Ее глодала тоска по былому, ярость от предательства, зависть к нормальной жизни, которую она погубила своим доверием. В пике этой боли, в моменты, когда она готова была позволить собственной Ка раствориться в Ниле, чтобы прекратить страдания, ее одиночество обрело голоса. Не извне — изнутри. Тоска по былому стала шептать ей о безысходности. Ярость от предательства — подсказывать способы мести. Зависть — рисовать картины того, что она отнимет у мира в качестве компенсации. Они не «родились» — они кристаллизовались из осколков ее разбитой души. И дали силу выжить, но потребовали плату: вечный, ненасытный голод по тем самым эмоциям, что их и породили. Так был заключен пакт.

Они снова встретились на излете века, уже после смерти фараона Мернептаха. Сэй-ти дали шанс убить ведьму и заслужить приют. Мерит, одержимая демонами, винила его в своей боли. Она напала первой, чем невольно подтвердила его мнение о себе. Сэй-ти убил ее, отправив в небытие на триста лет.

В 897 году до нашей эры они встретились в Вавилоне, чтобы снова схлестнуться в схватке, как злейшие враги…

* * *

Москва, высотка на Кудринской площади, наши дни.

Тишина.

Не та, что была до воспоминания, а густая, тяжелая, наполненная отзвуком того давнего взрыва. Они сидят, все еще находясь там, на пыльном берегу, с запахом паленой плоти реальности в ноздрях и адской болью спайки в груди. Прошлое не отпускает, натянувшись тихим гулом между ними, как струна. И только медленное, несовпадающее тиканье часов на стене московской квартиры, словно метроном, возвращает их в сейчас, в здесь. В стерильный порядок, нарушенный чашками, бинтом, открытым тюбиком мази — свидетельствами новой, общей раны.

— Ты испугалась тогда. Когда моя печать стала обнимать твой поток. Тебе показалось, что я хочу его задавить, а не соединить, — в голосе Сэй-ти нет обвинения, только понимание. Почти такое же живое и глубокое, как тогда, в Египте.

— А ты испугался моей силы. Увидел в ней не союзника, а пожар, который нужно срочно потушить. Ты отшатнулся. Внутренне. Я это почувствовала, — Мерит смотрит не на него, а в чашку, словно разговаривает с чаинками.

Пауза длится и длится. Их детский страх перед противоположным началом сломал все очень давно. Они винили друг друга тысячи лет. Но вина общая.

— Мы были дураками. Думали, что можем играть в богов. Что любви и ума достаточно, — рассуждает Сэй-ти, и сам понимает трагедию через собственные слова. Он замолкает, его пальцы непроизвольно сжимаются вокруг собственных локтей — жест самоограничения, ставший рефлексом за тысячелетия. — Мы не рассчитали самого главного. Собственного страха. И друг перед другом, и перед той бездной, в которую заглядывали. Мы испугались не силы друг друга. Мы испугались, насколько она нам нужна.

— Любви? Мы... мы любили друг друга тогда? Или это была просто жажда быть понятыми? — горько усмехается Мерит и крепче сжимает чашку.

— Для меня это было одно и то же. Я понял, что любил тебя, только когда почувствовал, как моя душа рвется пополам, отрываясь от твоей. Это и была боль Разрыва, — Сэй-ти не сводит с нее глаз, заставляя наконец оторваться от чая и посмотреть на него.

И она смотрит в его светлые глаза. Ненависть рассыпается, как песочный замок, обнажая то, что было под ней: океан боли, тоски и той самой, невыкорчеванной любви. Одинокая капля влаги — то ли слеза, то ли магический конденсат — скатывается по щеке Мерит. Сэй-ти медленно наклоняется и, преодолевая последний бастион контроля, стирает ее. Его палец теплый и гладкий. Его забытая ласка отдается в груди щемящим эхом. Под кожей, там, где обитали демоны, на миг воцаряется не тишина, а ошеломленное замешательство. Ярость замирает, лишенная врага. Тоска затихает, прислушиваясь к чужому, ровному биению сердца. Зависть, та самая, что тысячелетия шептала «он тебя убьет, он тебя предаст», впервые не находит слов, лишь бессильно щелкает, как сломанный механизм.

Первые капли дождя бьют по стеклу. Мерит наклоняется на диване и кладет голову на грудь Сэй-ти. Удар сердца под ухом почти оглушает.

Он не отпускает ее, а она не отстраняется. Его дыхание ровное, ее — еще прерывистое. В тишине комнаты, под шум дождя, она вдруг ясно чувствует под кожей пульсацию золотых нитей — шрам их связи. И вместе с теплом от его тела к ней возвращается тень другой памяти — не египетской, а более поздней, пахнущей дождем Парижа и гарью революции. Она сжимает веки, отгоняя ее. «Не сейчас, — шепчут демоны, неожиданно единые в этом. — Не сейчас». Но тень уже ложится между ними, невидимая и тяжелая. Мерит вдруг явственно чувствует во рту привкус пепла и старого вина. А в ушах — отдаленный, сухой треск гильотины. Это был не образ, а фантомная боль из шва их души — память, прорвавшаяся, как гнойник. Ее перемирие — хрупкое стекло, а за ним бушует океан, волны которого носят имена: 1793. Париж. Агата. И следующий вал, она знает, уже набирает силу. Он придет не из Египта. Он уже здесь, в этой тишине, в тепле его тела, в ее собственном желании остаться. Исказитель лишь выжидал, когда они опустят щиты, чтобы нанести удар в самое уязвимое место — в эту новую, хрупкую связь.