Вальс проклятых (гет)

Ведьма и экзорцист by Norma Tale, SATAROVA

На прокуренной стойке подвального бара

Лежат гримуар и святая вода

И эта история кажется старой

Но она повторяется с нами всегда

Тысячи лет мы с тобой, дорогая

Кружимся в танце взаимных убийств

Будто бы вальс между адом и раем

Танцуют ведьма и экзорцист

Я на тебя насылала проклятья

Шрамы, что ты мне оставил, горят

И пока я растворяюсь в объятьях

В стакане твоём растворяется яд

Моя дорогая, я всё ещё помню

Хотя за сто лет, правда, можно забыть

Если ты смотришь в глаза мне так томно

Значит, что здесь ничего нельзя пить

Тысячи лет мы с тобой, дорогая

Кружимся в танце взаимных убийств

Будто бы вальс между адом и раем

Танцуют ведьма и экзорцист

Тысячи лет мы с тобой, дорогая

Кружимся в танце взаимных убийств

Будто бы вальс между адом и раем

Танцуют ведьма и экзорцист

Может однажды попробовать снова

Нам чуть подольше потанцевать

Ведь мы оба знаем волшебное слово

Но захотим ли его мы сказать

Тысячи лет мы с тобой, дорогая

Кружимся в танце взаимных убийств

Будто бы вальс между адом и раем

Танцуют ведьма и экзорцист

Лондон, Уайтчепел, 1888 год.

Их танец длится так долго, что сменились эпохи, королевства и боги. Но финал всегда один: его нож в ее животе. В этот раз декорацией становится чердак старой аптеки. Тусклый желтый свет керосиновой лампы отбрасывает тени на деревянные стропила, в его луче кружатся пылинки, а полотна паутины похожи на театральный занавес. В воздухе висит запах гниющих трав и прогорклых микстур, но все, что важно, — это медная нота крови Мерит. Где-то далеко шумит Лондон, тяжело перекатывается Темза. Но Сэй-ти не отвлекается. Его пальцы, затвердевшие от тысячи таких захватов, намертво сжимают рукоять ритуального кинжала.

— Ты когда-нибудь считал, сколько раз уже это проделывал? — насмешливо хрипит Мерит.

Он никогда не знает, больно ей в эти моменты или нет, она никогда не покажет.

Сэй-ти молча надрезает палец. Светлый, ледяной взгляд, привыкший видеть только контуры знаков, а не лица, скользит по ее лбу. Он отводит прядь волос — будто боится испачкать — и начинает чертить печать. Сэй-ти совершает это точно, как молитву, слова которой стерлись, остался только жест.

— И опять в живот. Никакой фантазии, — тянет Мерит.

— Это эффективно. Через печень. Магия покидает тело медленно и не создает всплеска, — голос Сэй-ти низкий и уставший, без тени удовлетворения или превосходства над поверженным врагом.

— И ничего кроме расчета… — в глазах Мерит на миг проступает та же глубина, что и в водах Леты — бездонная, уставшая от самой себя. Печать почти завершена. Остается совсем немного времени.

— Дело должно быть сделано. Твоя магия усугубляет Разрыв.

— Не смей говорить о Разрыве! — в Мерит словно оживают последние силы, вся она — живое воплощение гнева.

— Ты призывала тьму на детей здесь, чтобы подпитаться их страхом, — Сэй-ти будто не слышит ее. Он называет формальную причину очередного ее убийства.

— Я дарила им яркие сны, чтобы хотя бы по ночам они могли увидеть лучшую жизнь, — Сэй-ти ей не верит, но отчетливо, словно в своих собственных мыслях, видит ее образ. Бархатная жаркая ночь, стрекот цикад и черная поверхность Нила, отражающая звезды. Тепло руки и отзвук забытого смеха. Лучшая жизнь, которой так и не случилось.

Печать завершена. Тени от лампы на мгновение замирают неестественно четко, а пылинки в воздухе выстраиваются в мимолетный двойник печати, горящей у Мерит на лбу. Ее черты лица начинают гаснуть. Еще пара минут, и это ее воплощение рассыплется, словно песок в часах, отмеряя время до новой встречи. Сэй-ти наклоняется к ней, как делает это всегда, чтобы услышать ее последнее проклятие. Но в этот раз все идет не по плану. Смерть приходит вовремя, но вместо привычных слов Мерит с ноткой забытой надежды произносит:

— В следующий раз… я найду тебя первой. И мы поговорим. Не как жертва и палач, а как те, кто это начал. Я заставлю тебя вспомнить… твое настоящее имя.

Жизнь покидает ее, и тело, лишенное магического стержня, теряет форму. Оно не разлагается, а рассыпается — на черных мушек, на пепел, на ничто. Сэй-ти выпрямляется и смотрит, как последние частицы ее воплощения оседают на грязный пол, смешиваясь с травами и осколками стеклянных колб. Он забирает кинжал. Рукоять — продолжение его руки, ее рельеф отлился по форме его хватки за тысячи лет. Лезвие, вобравшее древнюю магию Мерит, холодно блестит в свете лампы.

Рука Сэй-ти дрожит. Он не чувствует победы, только горечь и недоумение. Впервые за тысячелетия ее последние слова — не проклятие. Они ... предложение. И в тишине, последовавшей за ее рассыпанием, это предложение повисло, как ядовитый плод, которого он уже не мог не видеть. В глубине груди, где когда-то билось сердце, шевелится что-то давно забытое. Окаменевшее, но — оказывается — не мертвое. В воздухе, еще хранящем ее прах, раздается тихий щелчок. Печать скреплена. Пройдут годы, Мерит вернется, всегда возвращается, и будет разговор, к которому он не может подготовиться все эти тысячи лет. В душе оживает волнение. Не перед смертью, нет, а перед воспоминанием, перед тем, что в следующий раз в ее глазах он увидит тени прошлого и свое собственное отражение.

Чердак пустеет. По скрипучей узкой лестнице Сэй-ти идет вниз. По извилистой улице стелется извечный лондонский туман, словно безжизненные воды Леты. Он пожирает звуки, превращая мир в размытую гравюру, полную противоположность огненным пескам и яростным звездам воспоминаний. Туман несет в себе привкус магии. Не ее магии, а чужой, незнакомой. Чары Мерит пахнут горячим ветром пустынь и криком демонов. Здесь же — пепел. Беззвучный выдох того, что было до Рая и Ада. Первобытный Хаос.

Сэй-ти зябко поводит плечами. Ритм их вечной войны дал сбой. Волны Темзы шепчут отзвуком древнего Нила. И Сэй-ти, впервые за тысячелетия, чувствует ледяной укол страха — не перед ней, а перед тем, что грядет.

Москва, Арбат, наше время.

В комнате-пенале с немытым окном — лишь жалкая пародия на рассвет. Серый, растворенный в пыли. Мерит открывает глаза. Холод. Не просто от сквозняка, а внутренний, костный. Тело — слабое, чужое, как всегда после возвращения. Но сознание прорезается ясно и больно, будто ее насильно вытаскивают из глухой, теплой мглы забвения и швыряют на этот обшарпанный ковер. Пахнет пылью, дешевым пластиком и бедностью.

С пробуждением шевелятся они. Демоны. Не метафора, а физиология ее проклятия. Под кожей пульсируют точки холода и жара — голодные рты Ярости, Тоски, Зависти. “Одиноко… Голодно… Он близко” — общий неумолкающий хор. Они не пили столетие, и теперь их требование отдается в ней настоящей ломотой, тошнотворным сосанием под ребрами. Они питаются человеческими пороками, а она черпает из этой грязи силу. Союз, от которого ее давно тошнит, но разорвать его равносильно самоубийству. А она, вопреки всему, все еще хочет жить.

Интересно, где в этот раз? Босые ноги касаются пыльного ковра. Из окна виден закрытый двор. Мерит подходит к грязному, оббитому зеркалу на стене. На нее смотрят уставшие темно-карие глаза этого перерождения. Вопреки ощущениям, она снова не старше тридцати, как и все разы ранее. Волосы цвета поглощенного света, только длинная седая прядь у виска. Эта деталь появилась после их встречи с Сэй-ти в Париже в 1793-м и потом переродилась вместе с ней. Острый подбородок, острые скулы, словно кто-то точил ее специально для этой вечности. Рука непроизвольно тянется к животу. Там был кинжал, кажется, еще совсем недавно. Но боли нет.

Мерит втягивает носом воздух и усилием воли призывает своих демонов. Они трепещут занавесками на окне, клубятся живыми тенями по углам. Пыль на полу начинает течь, как песчаная буря. Зримые признаки силы, которую Мерит научилась контролировать за тысячи лет. Почти научилась.

— Цыц! Где мы? Сколько прошло времени на этот раз? — она говорит вслух, хотя это не обязательно. Но после возрождения лучше экономить силы.

Демоны разлетаются от нее полупрозрачными тенями, видимыми лишь ей. Они не могут уйти навсегда — древний договор врос в ее душу цепью, которую не разорвать.

Спустя пару минут есть ответ. Москва. И в этот раз прошло лишь немногим больше ста лет. Удивительно быстро. По началу разница могла быть и в триста лет. Вероятно, связь усиливается.

Раньше, погруженная в собственную боль или попытки забыться, она проводила века в спячке души. Теперь же, после его последнего удара в Лондоне и ее угрозы, что-то в них обоих не спало. Ожидание подпитывало связь, спешило к часу встречи. И ее, и его. Возможно, он тоже отсчитывал дни.

“В следующий раз… я найду тебя первой. И мы поговорим. Не как жертва и палач, а как те, кто это начал. Я заставлю тебя вспомнить… твое настоящее имя” — вспоминает свои же слова Мерит. Да, она выполнит обещание. Их общему тысячелетнему танцу погонь и убийств пора меняться.

— Где он? — демоны недовольны. Она еще не кормила их, а уже дает второе задание. Ничего, Москва огромный город, они найдут чем поживиться. А ей пора на свидание. Мерит неосознанно поправляет волосы — тяжелые, отливающие синевой, как ночь перед штормом.

Связь, как верный камертон, тянет ее, указывает направление. Да, “Подвал” тоже здесь. Вне времени, вне пространства, но всегда где-то рядом. И Мерит пойдет на зов, какая бы пустота ни разверзалась внутри, прорываясь даже сквозь гулкий голод демонов. Первый за тысячи лет разговор или очередное убийство должны избавить ее от боли.

Демоны тревожно мечутся. Их беспокоит не только извечный голод. Что-то не так с самой тканью мира. Она истончается, и сквозь нее сочится скверна — в воздухе стоит привкус пепла чужой, мертвой магии. Угроза щекочет кожу, пугает даже демонов Мерит. Нужно разобраться…

* * *

Москва, высотка на Кудринской площади, наше время.

Геометрические пропорции сталинского ампира успокаивают и дают Сэй-ти чувство контроля. Чем дальше, тем больше в мире хаоса, тогда как нужен порядок, четкие структуры. Прошли тысячи лет после того, как люди перестали служить Маат, и сотни лет с уничтожения его ордена. Жрец, рыцарь, инквизитор, ученый — он остался совсем один, но служит Гармонии и Порядку также преданно и самозабвенно, как в юности.

Сэй-ти сидит в своем кабинете. Настольная лампа с зеленым абажуром отбрасывает теплый желтый свет на массивный деревянный стол без единой пылинки и на ровные ряды книг. Корешки книг, рассортированные по цвету, толщине и году издания с миллиметровой точностью, занимают стены от пола до потолка. Даже паркет, уложенный ровной «елочкой», не скрывает легкой вибрации метро — подземного пульса хаотичного города, который Сэй-ти пытается отрицать.

Перед ним раскрыта страница с текстом по квантовой физике. Светлые ледяные глаза внимательно и методично бегают по строкам. В одно мгновение в холодной радужке проявляется золотой узор печати. Внутри Сэй-ти чувствует толчок. “Она здесь”, — мысль в голове. Время пришло.

“ В следующий раз… я найду тебя первой. И мы поговорим. Не как жертва и палач, а как те, кто это начал. Я заставлю тебя вспомнить… твое настоящее имя”, — воспоминание о ее словах, от которого до сих пор сводит скулы. Тогда он убил ее в последний раз. Прошло 136 лет 4 месяца и 3 дня. Все это время Сэй-ти ждет ее, всегда ждет, чтобы снова занести клинок.

Он давно понял математическую бессмысленность цикла: убийство не решало уравнение, лишь откладывало переменную. Но долг был не в победе. Долг был в самом действии — в бесконечном, ритуальном подтверждении того, что Порядок как принцип все еще сопротивляется. Прекратить означало признать, что их Разрыв сильнее. А это было равносильно капитуляции всего мироздания перед Хаосом в его глазах. И потому он снова заточит клинок.

Сэй-ти встает, медленно и размеренно убирает книгу на место. Спешить некуда, но пальцы мелко подрагивают. Сэй-ти ненавидит себя за это проявление чувств и ее, за то, что прорывается даже сквозь долг.

На верхней полке скатанная в трубку карта мира. Где на этот раз? Куда ему лететь за ней? Рядом с картой — пузырек с ртутью, игла и чаша, в которую он через минуту нальет святой воды. Порядок всегда и во всем.

Отмеренными, экономными движениями Сэй-ти раскатывает карту на столе. Капает ртутью, подвешивает на шелковую нить стальную иглу. Длинные сухие пальцы привычно чертят линии печати. Он делал это тысячи раз и, конечно, сделает еще тысячи, чтобы защитить Порядок во Вселенной от непредсказуемости ее магии. Живой изменчивый металл покоряется упорядоченности его силы. Так должно быть и с людьми, и с ней…

Ртуть под печатью оживает, дышит. Капля, словно сверкающий серый жук, ползет по карте. И за ней, как шлейф, возникают призраки городов: пыльный Мемфис, туманный Лондон, опаленный Париж. Карта превращается в партитуру их тысячелетнего вальса — вальса, где фигурами были погоня, удар кинжала и горькое ожидание возрождения. Еще немного. И ртуть, и игла замирают в одном месте.

— Москва? — вырывается вслух. Худшее место для встречи. Столько прожитой за столетия боли и гигантский поток энергии. Идеальный котел для рождения чудовища. Мерит нужно остановить. Если она напьется этим коктейлем, то станет сильнее.

Сэй-ти прислушивается к себе. Мерит совсем рядом. Этот цикл займет не годы, а часы. Где-то под слоем векового льда его дисциплины шевелится разочарование, но Сэй-ти гасит его. Гармония превыше всего.

Место на столе занимает карта Москвы. Новая капля ртути и новая печать. Магия еще не завершает свое дело, а Сэй-ти уже все понимает. Конечно, “Подвал”, где еще могут встретиться бессмертные враги, как не в складке мироздания?

Сначала убрать следы ритуала. Во всем нужно соблюдать порядок. Сэй-ти отодвигает ящик стола и из тайника под его дном достает ритуальный кинжал. Он чует жажду древнего металла. Руки привычно протирают клинок и рукоять. Древний ритуал не требует стерильности, но ее жаждет душа жреца.

Сэй-ти надевает пальто, поправляя складки с привычной точностью. Он гасит свет, и в темноте кабинета, наполненной запахами старого дерева и холодного металла, его рука сама собой тянется к внутреннему карману, где лежит кинжал. Пальцы сжимают резную рукоять, отполированную веками. «Готов», — повторяет он беззвучно. Но в глубине души, где хранятся воспоминания о жарком ветре и черной воде, звучит ее голос: «...вспомнить твое настоящее имя». И он понимает. Нет. Не готов. Это открытие повисает в тишине. Идеальная геометрия кабинета — прямая линия стола, безупречные ряды книг — на миг теряет свою незыблемость, становится бутафорией. А сквозь нее, словно сквозь треснувшее стекло, проступает иное: бархатная жаркая ночь, стрекот цикад и черная гладь Нила, отражающая звезды.

Москва, район Сухаревской площади, наши дни.

Начало октября пахнет прелью листьев и выхлопными газами. Город дышит усталостью, выдыхая в сумерки серую прохладу. Скоро в окнах домов загорятся лампы, и при их теплом свете семьи соберутся ужинать. У Мерит вырывается лишь вздох.

Ей пришлось задержаться, чтобы насытить демонов, но теперь цель близка. Она не знает этого города, во всяком случае, в этой его временной ипостаси, но ноги поворачивают в небольшой переулок так, словно помнят дорогу. Рядом еще витает легкий, почти стершийся отпечаток магии Брюса. Мерит не встречала его самого, лишь тень его силы и демонов. Ни школы, ни дома не сохранилось, лишь призрачная нота былого таланта, застрявшая между мирами.

В высокой арке, ведущей во двор, таится неприметная дверь. Любой, кто не знает о ней, скользнет взглядом мимо. Но не Мерит. Ее пальцы привычно касаются дверной ручки, и та отзывается приятным теплом узнавания. Где бы ни случалось возрождение, рядом можно найти эту дверь, словно маленькую дырку в кармане пальто, сквозь которую падаешь в яму между лицевой тканью и подкладкой.

Камни узкой лестницы вниз выглажены бессчетным количеством ног. Тысячи лет сюда ходят заблудшие души, сущности, которых не должно быть. Демоны под кожей волнуются, они любят “Подвал”, бар, в который может прийти только то, чему нет места в реальном мире.

Мерит легко улыбается. Ее острый взгляд скользит по привычному интерьеру — тому, что всегда чуть-чуть меняется, оставаясь в сути неизменным. Размер зала определить невозможно; он живет собственной жизнью, подстраиваясь под текущую нужду посетителей. Иногда он кажется тесным, как склеп, иногда — бесконечным, как забвение. Кирпичная кладка стен и квадратные плиты пола старше Москвы, древнее самой Мерит. Лампы в стиле ар-деко бросают отсветы на разномастную мебель, сбежавшую сюда из разных эпох, но не разгоняют тени. Кажется, что в “Подвале” нет ни одного одинакового стола или стула. Вдоль стен устроились советские витринные стеллажи, где среди бутылок соседствуют заспиртованная гидра, механический ворон и свитки в потертых футлярах. Зависть облизывается на них, ее несуществующие глаза жадно блестят.

На краю слуха звучит мягкий блюз с виниловой пластинки, иголка проигрывателя периодически зацикливается на одном такте. Но и в запинках звучит порядок. И шепот. Отовсюду доносятся тени голосов — неизменных клиентов «Подвала». В углу последний архивариус исчезнувшей организации перебирает коробку с микрофильмами. Девушка со слишком блестящими глазами ведет беззвучную беседу с тенью от своей шляпы — на нее Ярость внутри Мерит отвечает приглушенным шипением. Где-то тяжко вздыхает призрак несостоявшегося изобретения, и ему, как эхо, вторит Тоска. Мерит чувствует, как эти сущности тянутся к ней. Не в их власти развеять ее тысячелетнее одиночество.

В "Подвале" нет места конфликтам. Стоит лишь подумать о вреде посетителю или самому бару — и вот ты уже на холодной улице, без памяти о том, как оказался снаружи. Мерит успокаивается, здесь ее не убьют по умолчанию. Унизительно пользоваться такой защитой, но лишь здесь можно выполнить обещание о разговоре.

В противоположной от входа стороне длинная стойка темного дерева, испещренная поколениями царапин и вмятин. За ней на полках самые разные графины и бутыли. Мерит знает, что в резной прозрачной колбе стоит святая вода, а под стойкой лежит древний гримуар, который ни раз помогал ей усмирить ненадолго демонов проклятия.

Хранитель бара стоит тут же. Потомок нейтрального ордена, всегда рядом и ни на чьей стороне. Черты его лица словно стерты временем, но из-под пышных седых усов пробивается след легкой улыбки. Хранитель узнает Мерит в любом возрождении. Он уже поставил для нее темный бокал и налил непрозрачной жидкости. В темной глубине отражается другое лицо.

Мерит садится на высокий стул. Она первая.

Проходит всего пара минут — и воздух в баре на мгновение становится стерильно чистым. Ароматы пыли и старого дерева отступают, смытые запахом озона и холодного металла. Сэй-ти здесь. Рядом с Мерит уже стоит хрустальный фужер, прозрачный и безупречный, как идея. В него с легким, ледяным перезвоном падает вода. Мерит поворачивается, напряженная как струна. Ее темные глаза встречаются с почти прозрачным взглядом Сэй-ти. “Ты здесь” — словно произносит она глазами. “И ты” — не звучит очевидный ответ.

Ритуал нарушен. Мерит не бежит, Сэй-ти не достает кинжал. Только взгляд. Между ними висит незримая стена из ледяного молчания. Она видит золотые нити печати в его ледяных глазах, которые вспыхивают болезненно ярко от близости с ее Хаосом. Его магия спокойного бездушного Порядка не любит ее присутствия.

Раздается сухой, тоскливый щелчок, будто лопается кость времени. Небольшое зеркало за спиной Хранителя — а оно было там всегда? — трескается по диагонали. Мерит и Сэй-ти, все еще связанные взглядом-противостоянием, поворачивают головы — в идеальной, жуткой синхронности, словно единый импульс прошел по невидимой цепи, спаивающей их души.

В правой половине она видит девушку, ту же, что парой минут назад в бокале: доверие в миндалевидных глазах, еще не знающих предательства, и тепло кожи, нетронутой пеплом бесчисленных смертей. В левой — он видит юношу: уверенность в прямых плечах, не согнутых под тяжестью долга, и тишину в сердце, еще не заполненную гулом вечной войны. За этим двойным отражением, словно звуковой мираж, дышит ночь на Ниле — влажная, густая, пахнущая илом и цветами лотоса.

Боль ударяет не в голову, а туда, где когда-то была душа — прежде чем ее спаяли с другой. Мерит ахает. Сэй-ти замирает. И в эту образовавшуюся щель в их броне из ненависти из зеркальной трещины ползет пустота, серые полупрозрачные тени похожие на слизней, но лишенные формы и сути, как забытые сны, вытесненные из памяти. Пространство бара схлопывается. Слизни поглощают свет и звук, выгрызают чувства и память о них. От их присутствия реальность теряет не только форму, но и суть — как будто стирается сам код, по которому она собрана. Мерит чувствует, как вязнет в неясном ничто, остающемся после них. Чувствует поверхность стула, но не может определить его твердости. Видит шевелящиеся губы Хранителя, но не слышит ни звука. Даже голоса демонов стихают.

Она вскакивает от испуга. Это противоестественно, гадко. Из глубины своей сути ведьма призывает Ярость, из ее сил лепит шар чистой энергии и с криком, которого больше не слышно, бросает в слизней. Но большого взрыва не происходит. Ее плохо контролируемая магия сталкивается с летящей с рук Сэй-ти сетью печати. Он движется с точностью ученого, видящего нарушения в ткани мироздания. И от этого выглядит еще более жутким.

Решетка упорядоченной магии обвивает сгусток энергии демонов, как оправа — бриллиант, и вправляет хаотичный взрыв в форму идеально сфокусированного луча. Взгляды Сэй-ти и Мерит сталкиваются взаимным шоком от тысячелетиями отточенной синхронности, которая впервые работает совместно.

Глаза не слепнут, ничего не разрушено. Серые слизни, словно растворяясь, уползают обратно в зеркальную трещину.

Вкуса победы нет. Эта гадость не была побеждена, лишь тактически отступила после разведки, в результате которой получила все, что хотела.

— Что это? — спокойный голос Сэй-ти разрывает оцепенение.

— Это и предстоит выяснить, — произносит Хранитель.

— Как? — спрашивает Мерит, сама не зная, к кому обращается.

Хранитель медленно протирает бокал, хотя пятен на нем нет. Его светлый, стертый временем взгляд скользит с Мерит на Сэй-ти и обратно, будто взвешивая тысячелетнюю тяжесть, лежащую между ними.

— Это ваша тень выросла, — говорит он тихо, и каждое слово падает в тишину с четкостью иглы, опускающейся на виниловую пластинку. — И теперь хочет поглотить свет. Вы породили ее вместе. Вместе вы и заткнете ту дыру, что проделали. А для начала... вам стоит вспомнить, кто вы есть друг для друга. Помимо ножа и раны.

Он кивает на деревянную лестницу за стойкой бара.

— Перемирие… — неуверенно говорит Мерит.

— На одну ночь, — заканчивает за ней Сэй-ти. Эти слова звучат одновременно и как клятва, и как огромная ложь. Оба чувствуют, что этой ночи не будет конца. И демоны внутри Мерит сжимаются в ужасе перед близостью его Порядка.

Они движутся наверх, сохраняя строй: Сэй-ти выдерживает точную дистанцию в два шага — отмеренное, тактическое расстояние. Но их тени на стене, подхваченные игрой света, пляшут свое: сплетаются, рвутся и на миг сливаются в одно бесформенное, уродливое пятно.

Москва, квартира Хранителя над баром “Подвал”, наши дни.

Сэй-ти входит в квартиру Хранителя следом за Мерит. Здесь царит музейная тишина. Он не чувствует себя на чужой территории. Это — обезличенное пространство, архив всех их битв. Даже время здесь густеет и течет медленней, словно само пространство настаивает на осмыслении каждого слова.

Пахнет старой бумагой, воском и сушеными травами. Посреди комнаты — массивный дубовый стол. На нем стоят идеально сбалансированные весы: на одной чаше — высушенный скарабей, на другой — перо. Вдоль стен громоздятся шкафы с архивными коробками, склянками, предметами со стершимся смыслом. Под потолком в хрустальном колпаке застыла молния. У двери висит карта несуществующих созвездий.

Единственный источник света — лампа на столе. От нее в середине комнаты словно лужа растекается по полу маслянистое пятно желтого света. Единственное окно занавешено тяжелой шторой. Сэй-ти не сомневается, что, если выглянет, то не увидит московского переулка, лишь пустоту изнанки миров.

Мерит подходит к столу, но не садится. Она прислоняется к стеллажу и с циничным спокойствием смотрит на Сэй-ти. Голоса ее демонов почти не слышны — атмосфера места усыпила даже их. Сэй-ти тихо закрывает дверь, делает три одинаковых шага и ставит стул прямо напротив Мерит, в центр светового пятна. Садится, выпрямив спину, руки положив на колени. Он чувствует себя одновременно следователем и подсудимым. Это двойная роль — та еще пытка. Чтобы отвлечься, он встречает ее взгляд. Дольше чем нужно они смотрят друг на друга. Сэй-ти чувствует, что проваливается в ее темные радужки и слышит отзвук ее смеха сквозь толщу тысячелетий.

— Готов говорить, жрец? Или ждешь, когда я отвернусь, чтобы ударить в спину? Здесь можно. Ты же ценишь эффективность, а не честность, — голос Мерит возвращает Сэй-ти к реальности.

— Твой хаос непредсказуем. Ты атакуешь, не зная цели. Это не смелость. Это ошибка.

— Не смей! — вспыхивает она. — Вечно виновата моя магия! А твой мертвый Порядок только убивает!

Свет лампы вздрагивает. Острая, болезненная память прорывается наружу. Словно кинопроектор, их сплетенное сознание проецирует на стену следы былой встречи.

1513 год, деревня под Севильей. Через память Мерит Сэй-ти видит маленькую хижину, вросшую в землю. В воздухе — запах болезни и трав. На лежанке, покрытый потом, умирает девятилетний мальчик. Его черные кудряшки липнут ко лбу. Тощая женщина, наверно, мать, тихо плачет в углу. Мерит сидит рядом. Ее руки дрожат от усталости. Она лечила его, но позвали слишком поздно, даже ее сил недостаточно для спасения. Сэй-ти чувствует отчаяние матери, страх ребенка, как у самой Мерит сжимается горло от бессилия. Ее демоны питаются этими эмоциями, пропуская боль через нее. Мерит хочет подарить мальчику последний яркий сон, в котором он станет рыцарем и поскачет на огромном вороном коне быстрее ветра вперед, к приключениям, куда боль не достанет. Внезапно распахивается дверь. И в прошлом, и в настоящем они видят в дверном проеме одну и ту же фигуру — его самого, Сэй-ти, с ритуальным кинжалом в руке. Взгляды встречаются. Мерит в том прошлом понимает, что пора бежать, она видит промелькнувшую в его глазах жалость, это дает ей мгновение форы. Он чувствует ее унижение от вынужденного бегства и ненависть к нему. Сквозь общую память пробивается ее мысль, острая как лезвие: еще один ритуал, еще одна жертва силы — и мальчика можно спасти. Но не сейчас. Не когда Сэй-ти здесь. «Еще одна смерть на твоей совести, жрец», — проносится в ее памяти.

Картинка меняется. Теперь это его память. Он помнит тот ливень. Преследуя ее годы, Сэй-ти наконец настиг ее во вросшей в землю хижине. Он с силой распахнул дверь. Увидел жалкую каморку, больного ребенка, плачущую мать и Мерит, склонившуюся над лежанкой. Над мальчиком кружили тени ее демонов — они не дали бы душе уйти спокойно, а утащили бы ее в Ад. Гнев вспух в груди Сэй-ти огромным пузырем. Он достал ритуальный кинжал, готовый отправить ее в небытие еще на пару сотен лет. Тогда она посмотрела на него. Но в тот раз он увидел не ведьму, а уставшую женщину, изможденную чужой болью. На миг ему привиделось — нет, не привиделось, а вспомнилось — что смотрит на него та самая девушка с берегов Нила. Его пронзил ужас узнавания. Убить ее? Этот вопрос парализовал. Всего на мгновение. Он дал ей уйти. А чувство жгучего стыда за эту слабость запомнил навсегда. Тогда же он поклялся себе подавить в себе все человеческое ради долга. Отпустив тогда, Сэй-ти убил ее через год в Наварре.

Видение в отблеске света рассеивается. Тени в комнате отзываются легкой дрожью, пыль в луче света на мгновение замирает в идеально геометрически выверенных узорах. Сэй-ти и Мерит оба отшатываются, но не друг от друга, а от самих себя.

— Ты... увидел меня? — голос Мерит становится тише, в нем нет злости, только изумление. — Тысячу лет охотился на чудовище. А тогда разглядел... просто женщину? И испугался?

Сэй-ти медленно выдыхает. Его голос, всегда четкий, дрожит и дает трещину, словно лед под ногой.

— Да. Испугался. Того, на что был готов. И того... что узнал в тебе.

— А я-то думала, это была жалость... От этого еще противнее.

— Я видел слабость в себе. И уничтожал ее в тебе. Тысячи лет подряд, — кулаки Сэй-ти сжимаются на коленях.

Мерит тяжело опускается на стул. Тень ее плеча падает на чашу весов со скарабеем.

— Мы все помним неправильно. Даже прошлое — это поле боя, — произносит Мерит задумчиво. Ее рука неосознанно касается седой пряди у виска.

— Наши воспоминания искажены Разрывом… как и все остальное.

Едва слово «Разрыв» срывается с его губ, их обоих дергает, будто по живому нерву бьет током. Боль не приходит извне — она взрывается изнутри, в самой точке, где две разбитые души были слеплены в одну. Старый шов на реальности их связи натягивается, грозя разорвать не метафору, а плоть и разум здесь и сейчас. Мерит вжимает ладонь в грудь. Сэй-ти напрягается, чувствуя тот же спазм в месте, где когда-то билось сердце.

— Мы не можем даже произнести это, не задев друг друга. Как мы можем это исправить? — устало спрашивает Мерит.

Пару мгновений Сэй-ти молчит. Он никогда не говорит, не подумав.

— Нам придется научиться. Иначе то, что пришло из зеркала... поглотит не только нас. Оно уже питается этой раной, — произносит он, не сводя глаз с ее руки, прижатой к груди. И затем встает, его тень полностью накрывает весы на столе. — Хранитель прав. Это наша общая проблема. Требует совместного решения. До тех пор, пока угроза не будет нейтрализована…

— ...перемирие. Я знаю. На одну ночь, — перебивает его Мерит. Она тоже встает. Проводит пальцем по пыли на столе, чтобы внести немного Хаоса в это царство Нейтралитета. — Но начинать надо с правды. Не с той, что в твоих догматах или в моих демонах. А с той, что между нами. С того, что было на берегу реки... до того, как все сломалось.

Она разворачивается и уходит вглубь квартиры. Сэй-ти остается один в круге света, который теперь кажется неестественно ярким и абсолютно пустым. Его взгляд падает на стол. На вековой пыли четкой полосой зияет след ее пальца — вторжение хаоса в архивный порядок. Он медленно сжимает кулак, будто пытаясь собрать рассыпающиеся границы своего мира, затем разжимает. Мускулы слушаются идеально, дрожи нет. Но внутри — не пустота, а тишина. Глухая, оглушительная. Именно там, где всегда, как пульс, отбивал ритм неумолимый голос долга.

Москва, бар “Подвал”, наши дни.

Ступень лестницы скрипит под ногой Мерит, нарушая неестественную тишину “Подвала”. Никогда раньше она не замечала здесь часов работы. Пограничье вне времени и пространства никогда не спало. Но сейчас “Подвал” не просто притих, он замер. Кажется, будто воздух кристаллизуется. Пылинки застыли в луче лампы. Отражения в бутылях не дрожат. Смолкла музыкальная петля старого граммофона. Духи несбывшегося не шепчут, а безотрывно смотрят на Хранителя, который механически протирает все один и тот же бокал. Архивариус замер с микрофильмом у глаза. Девушка и тень ее шляпы склонились в общем поклоне. Тень несостоявшегося изобретателя вжала голову в плечи, словно боясь, что она сорвется и убежит. В воздухе висит тяжесть ожидания вердикта.

Демоны стихают внутри и замирают в неожиданном почтительном внимании. Это удивляет Мерит. Ей кажется, что она пребывает в тишине впервые за тысячелетия.

Сэй-ти, шагающий следом, тоже выглядит ошеломленным. Золотой оттиск печати в его радужках заметнее сейчас, чем обычно. Мерит следит за его взглядом. Трещина на зеркале не исчезла. Теперь из нее не лезут серые слизни небытия — сочится едва уловимый черный свет. Он пьет отражение, затягивая его в пустоту.

Хранитель проводит рукой над стойкой. Пыль с нее собирается в наглядную схему: две спирали их душ вокруг черной пульсирующей дыры Разрыва.

— Мир прогнил изнутри. Эту болезнь породили вы сами, — голос Хранителя, негромкий и четкий, режет тишину. Мерит и Сэй-ти синхронно подходят к стойке и садятся. Их напитки все еще ждут.

Хранитель смотрит на них, и в его взгляде нет ни осуждения, ни гнева — только усталая констатация факта.

— Вы создали рану, которая не затягивалась тысячелетиями. Все, что вокруг нее, стало хрупким, воспаленным. Достаточно одного неосторожного прикосновения — и ткань рвется. Сейчас она рвется здесь.

Он замолкает, давая им вдохнуть, понять. Потом медленно кладет ладонь на стойку рядом со схемой из пыли.

— Ваш Разрыв — не просто дыра. Это опухоль. Она всегда была с вами. Но чтобы метастазы прорвались в наш мир, нужна слабина. Точка наименьшего сопротивления. В этом городе ее нашли... или создали.

Глухой вздох ужаса проносится по “Подвалу”. Мерит не знает, откликнулись ли это посетители бара или демоны внутри нее. Но ее собственное сердце сжимается в ледяной ком ужаса также, как и у остальных.

— Ваши души спаяны, они стягивают эту рану, как шов. Если бы не они, то все давно бы улетело в ничто. Но скоро это не поможет. Разрыв напитывается силой. То, что вы видели, не пришелец, не случайность. Это прорывающийся гнойник. Ваша боль, ненависть, ваше отрицание связи накачивали его заблудшей магией все это время. Критическая масса достигнута.

Хранитель снова делает паузу, давая Мерит и Сэй-ти время обдумать. В тишине “Подвала” раздается тиканье часов.

— Он не хочет разрушать мир, лишь исправить ошибку. Если он поглотит вас, воссоединиться со своими создателями, своими родителями, то причины Разрыва больше не будет. Он растворит вас, Рай, Ад, само мироздание. Будет одно пустое ничто, зато без нарывов.

— Кто он? — шепотом спрашивает Мерит.

— Исказитель, если хотите. Он искажает пространство, время, суть вещей. Исказитель — не сущность и не дух. Это законченная логика вашего конфликта, обретшая форму. Если ваша связь — это уравнение, то он — его упрощенный, разрушительный результат. Он не мыслит — он вычисляет. Его цель — привести систему (вас и мир) к нулевому балансу, к простоте небытия. Он нашел лазейку в наш мир. Лазейку, которую, боюсь, ему кто-то помог проделать. Но я бы не стал этому давать имя... Все это не поддается человеческому языку, — Хранитель впервые за всю длинную речь поднимает глаза на Сэй-ти и Мерит. Сама древность смотрит на них этими светлыми глазами. — Это — не бар. Это шлюз. Помпа, поддерживающая давление по разные стороны Границы. А я — механик. Я наблюдал, я поддерживал нейтралитет, я давал вам... сцену для вашего вечного танца. Потому что думал — это и есть баланс. Я ошибался. Ваша война не уравновешивала Разрыв, она его питала. Теперь насос засорился. И очистить его можете только вы.

Мерит чувствует пустоту там, где все эти века была ненависть. Сам стержень ее бесконечно долгой жизни испарился после слов Хранителя. Их история подходит к логическому финалу. Демоны ворочаются у нее под кожей. Впервые за столько времени она чувствует возможность окончания. Это звучит правильно.

— Значит… Все, что мы делали, все, что чувствовали… это кормило монстра? — слова Мерит звучат как приговор. Она поворачивается к Сэй-ти, ждет его реакции. Но он молчит, его идеально прямая осанка будто оседает. Он тяжело опирается на стойку, смотрит на свои пальцы, впившиеся в темное дерево, борется с собой. Кажется, что это его глодают демоны, а не ее. Но уже через мгновение Сэй-ти снова выпрямляется, внутренний хаос подавлен.

— Значит, все это время я служил Хаосу? Хуже, чем Хаосу, пустому Ничто? — говорит Сэй-ти, и его голос становится таким холодным, что от него застывает воздух.

— Ты служил своему пониманию Порядка. Она — своему пониманию Хаоса. Вы оба служили иллюзии выбора. Исказитель — это и есть снятая с вас двоих иллюзия. Телесное воплощение вашего конфликта. Теперь у вас есть новый выбор: или продолжить кормить его, пока он не поглотит все, или... сшить рану по-настоящему, — слова Хранителя тяжело падают на каменный пол бара.

И снова наступает тишина — колючая, наполненная мучительным пониманием. Мерит кажется, что все ее миропонимание перестраивается сейчас заново, на новых началах. Демоны внутри скулят от страха. «Мы кормили это? Мы были важны!» — шепчет Зависть. «Все бессмысленно... даже наша боль была чужой едой» — вторит ей Тоска.

— Твои демоны могут отслеживать изъяны реальности? Такие вот трещины? — спрашивает у нее Сэй-ти, не отрывая глаз от треснувшего зеркала. Слово “демоны” с трудом проталкивается сквозь его горло, раньше он всегда говорил “тьма” или “скверна”, но теперь ситуация изменилась.

— Они чувствуют гниль. А это пахнет гнилью, — Мерит бросает взгляд на свою руку, где под кожей шевелится тень, и выдавливает усмешку, выставляя ее вперед, как щит. — А твои печати? Они могут не разрушить, а создать каркас? Стабилизировать?

— Теоретически. Нужно это проверить, но думаю, что да, — она почти слышит мерный ход мыслей в его голове — словно сквозь тишину доносится лязг шестерен.

Хранитель кивает, подтверждая, что им не нужны никакие артефакты. Объединив свои силы, они смогут справиться.

— Шов можно зашить. Но для этого нужно три нити: правда… принятие… и жертва. Найдите, что они значат для вас.

И снова шаг тишины. Сэй-ти и Мерит медленно переваривают. Внутреннее сопротивление слишком сильно.

— У вас есть время до следующего полнолуния. Потом давление станет критическим, — заканчивает Хранитель.

Он отходит в сторону. Мерит замечает, каким старым и уставшим выглядит Хранитель, почти прозрачным, растворяющимся в тумане времени. Для него это тоже распутье: либо спасение и долгожданный покой, либо крах всего, что он охранял. Интересно, что станет с его “Подвалом”, когда мир схлопнется? Если мир схлопнется, если они потерпят неудачу.

Вместе с Сэй-ти Мерит выходит на улицу. Дверь бара закрывается с тихим, но окончательным щелчком, будто захлопывается крышка гроба. И их выбрасывает в ослепительный, шумный, вульгарно-яркий рассвет современной Москвы. Пахнет бензином и влажным асфальтом. Чужой, стремительный мир, которому они не принадлежат, но который хотят спасти.

— Ты веришь ему? — спрашивает Мерит, не поворачиваясь.

Сэй-ти молчит, словно в линиях московской архитектуры стремится разглядеть очертания нового долга.

— Нет нужды в вере. Мы видели угрозу своими глазами, — отвечает он. — Нам придется действовать вместе, чтобы это исправить.

— Значит, перемирие продлевается до следующего полнолуния? — тонкая усмешка трогает губы Мерит.

— Или до завершения задачи, — отрезает Сэй-ти, уже разворачиваясь, чтобы уйти. — И первая задача — понять, почему эпицентр здесь. Что ослабило реальность в этом городе настолько, что наша... болезнь вышла наружу.

Они расходятся в разные стороны, чтобы встретиться через пару часов там, куда ее приведут демоны, а ему прочертят путь печати. Мерит щурится от солнца, а Сэй-ти смотрит куда-то за линию горизонта, как на новую карту. Низкое солнце вытягивает их тени, сплетая на мгновение в уродливого двухголового карнакса — последнюю карикатуру на их вечный танец. Шаг врозь — и тень с сухим, бумажным хрустом рвется пополам. Но на асфальте все равно остается темное, влажное пятно — призрачный отпечаток, где они были единым целым.

Ближнее Подмосковье, Новорижское шоссе, наши дни.

День переваливает за полдень. Яркое утреннее солнце сменяется навязчивым моросящим дождем. Пожелтевшая листва кажется грязной в серости раннего октября.

Сэй-ти поправляет каштановые с проседью волосы и делает шаг на подъездную дорожку. Его расчеты указывали на точку на карте. Три года назад здесь геометрия реальности дала сбой. Он совпал с местом сильного эмоционального выброса. Печать-маяк лишь подтвердила гипотезу.

Огромный загородный особняк какого-то богатого бизнесмена сгорел три года назад. И пойди теперь разбери, почему его не восстановили. Обугленная громада нарушает выверенный и выстроенный порядок дорогого загородного поселка.

До него доносится звук шагов. Мерит тоже здесь. Она явилась. Как всегда вовремя, чтобы все усложнить. Ее чутье ощущает то же, что он вычислил формулами. Как ни неприятно это признавать, но это подтверждение общей правоты. Но ее присутствие — это переменная, которую невозможно предсказать в уравнении. Невыносимо.

— Эпицентр искажения совпадает с местом сильного эмоционального выброса три года назад. Твои... сущности это подтверждают? — не оборачиваясь, спрашивает Сэй-ти. Если бы она хотела напасть, он бы уже знал.

— Воняет отчаянием и сгоревшими деньгами. Да, тут что-то есть. Слишком вежлив, чтобы войти не с парадного входа? — Мерит втягивает носом воздух, принюхиваясь, как гончая. Или это не она? Сэй-ти оборачивается и видит едва заметные тени, мелькающие у нее под кожей. Он тысячу раз наблюдал, как они вырываются наружу в миг ее смерти. Это сбивает внутренний такт.

— Я планирую минимизировать контакт. Наша цель — локализация, а не исследование, — сухо замечает Сэй-ти. Он не знает, как отреагирует аномалия на близость Мерит. И не горит желанием это выяснять. Проще было бы самому.

— То есть снова «эффективность»? Не узнавать врага, а просто заклеить скотчем? Мы так и будем бегать за ним по всему городу? — усмехается Мерит. У Сэй-ти сводит челюсть от неуместности этой насмешки.

Он отворачивается и идет к главному входу в особняк, прекрасно понимая, что Мерит зайдет с другого входа. А может влезет через окно. Это ее дело, что еще разрушить. Его задача — локализовать аномалию.

Внутри его встречают чернота и запустение. Обгоревшие балки, осколки, обломки. Сквозь обугленную неприглядность просвечивают следы былой роскоши. Гарь смешивается со сладковато-горчащим запахом сгоревшей кожи и расплавленного пластика. Здесь гниют не реальные вещи, а остатки жадности и тщеславия хозяев, замешанные на боли потери.

Аномалия есть, теперь это не требует уточнений. Для Сэй-ти это не призрак. Это стабильная, уродливая деформация пространства-времени, зацементированная всплеском древней, нечеловеческой магии. Такое не рождается от простой жадности. Это шрам, оставленный вмешательством. И он пахнет чем-то знакомым — холодным, металлическим, чуждым. Почти как магия Порядка, но… испорченная.

От комнаты к комнате отдается звук льющегося в хрустальный бокал вина, а за ним треск пожирающего саму жизнь огня. И все звучит и звучит отчаянный, полный боли то ли крик, то ли стон, запертый в почерневших стенах и мечущийся среди них.

Сэй-ти методично отслеживает геометрию искажений. Здесь искривлен дверной проем, там неестественно закручена лестница. Он аккуратно расставляет печати-маячки, словно составляет карту слома реальности. Позже, в своем кабинете, можно будет все это зачертить, измерить и попробовать вывести закономерность. Но сейчас достаточно фиксации. Или Сэй-ти так считает.

Влажный холод пробирается сквозь обгорелые стены, но в очагах аномалии воздух кажется вязким и теплым, как дыхание. В центральном зале Сэй-ти снова видит Мерит. Ее демоны неверными тенями бегут перед ней, как собаки на поводках. Ломают и без того перекошенную реальность, лижут теплые, липкие пятна аномалии, как кошки молоко. Сэй-ти поджимает губы, но не комментирует. Если Исказитель питается эмоциями, ненавистью, то он не будет их ему давать.

— По моим замерам, центр в каминном зале наверху, — констатирует Сэй-ти с профессиональным спокойствием.

— Твои расчеты врут. Боль в погребе, внизу. Он плачет там о своих бутылках, которые не смог спасти, — отвечает Мерит, и тени вокруг нее согласно кружат, не в силах замереть на месте.

Треск давно завершившегося пожара усиливается, ползет по балкам. Стон жадной невозможности спасти богатства из подвала доносится отчетливее.

— Жадность — лишь катализатор. Первичен структурный разрыв наверху — след внешнего воздействия. Мы будем заклеивать царапину, игнорируя пулю в ране?

— Мы будем вытаскивать пулю! — демоны взвиваются к потолку в такт ее гневу.

Сэй-ти набирает воздуха в грудь, чтобы ответить, но замирает, потому что слышит усиление эха аномалии. Теперь это не отдельные отголоски, а целая какофония звуков. По стенам ползут обугленные тени, и это уже не демоны Мерит. Ее прихлебатели отшатываются от местных сломов, как отчего-то пострашнее Ада.

Не став спорить, Сэй-ти начинает быстро и методично чертить в воздухе печать-подавитель. Он направляет ее наверх, в каминный зал, где и начался пожар. Краем сознания отмечает, как Мерит формирует шар силы и швыряет его в подвал, в самую гущу эмоционального нарыва. “Безумие”, — проносится у него в голове. Но времени нет. Он лишь усиливает печать, пытаясь сместить ее вектор мимо летящего шара, чтобы избежать прямого столкновения. Не успевает. Силы сталкиваются с громким хлопком, отдающимся болью в барабанных перепонках. Золотые нити его печати и черные прожилки ее энергии сплетаются в уродливую паутину, которая, схлопываясь, втягивает в себя аномалию, создавая новый узел. Звуки обрываются. Тени замирают. Но ожидаемой чистоты нет. Темный плотный сгусток боли и обиды повисает перед ними, нагло мерцая и подчеркивая свою победу над их силами.

Это не излечение, а новая, иная проблема. Сэй-ти вздыхает, не в силах оторвать глаз от этой теперь уже физической аномалии, которая отдается резкой болью в груди. В ушах стоит белая, геометрическая тишина, вытравливающая на миг все мысли. Кончики пальцев немеют, будто прикоснулись к абсолютному нулю.

До его слуха доносится разгневанное шипение Мерит. Ее губы пачкает алая кровь из носа. Демоны снова спрятались и теперь мечутся под кожей, не высовываясь.

— Мы усилили локальную напряженность на 37%. Локализация провалена, — констатирует Сэй-ти. Он ищет в этом хаосе закономерность, как всегда. Но единственная закономерность в том, что ее хаос и его порядок, встретившись, породили нечто третье. И это «нечто» смотрит на них пустотой.

— Зато познавательно. Твой порядок и мой хаос... отлично друг друга дополняют в деле создания бардака, — Мерит тщательно вытирает кровь. Она ловит его удивленный взгляд и ехидно поднимает бровь. Сэй-ти тут же отводит глаза, словно его застали за чем-то неприемлемым.

Он делает четыре шага вперед и внимательно изучает, прощупывает сгусток. Мысли скачут, анализируя провал: ее импульс, направленный вглубь, встретился с его подавляющим полем, нацеленным на структуру. Векторы не совпали. Вместо нейтрализации — компрессия. Уплотнение.

Стыд накатывает удушающей волной, сжимая горло. Сэй-ти заставляет себя сделать вдох. Воздух пахнет гарью и их общей ошибкой.

— Но... структура изменилась. Она стала дискретной, ограниченной. Предсказуемой. Мы не зашили рану... мы прижгли ее. Грубо, травматично, но... процесс распространения остановлен, — докладывает он.

Ледяной и темно-карий взгляды встречаются, в них усталость, стыд и тень черного юмора. Они что-то сделали вместе. Не против друг друга, а совместно. И перед ними ужасный результат их некомпетентности. И все же это результат. Есть о чем подумать.

Сэй-ти осматривается вокруг. Ему кажется, что он упускает что-то важное. Аномалия не могла возникнуть просто так, от переизбытка эмоций, ведь тогда вся Земля будет изломана, везде кто-то когда-то испытывал сильные чувства. Под заинтересованным взглядом Мерит он снова складывает печать, на этот раз поиска и структуры. След ведет его к сейфу в кабинете. Здесь что-то есть, сохраняющее следы их конфликта и неумелой магии.

В сейфе, открытом печатью, лежит пара страниц из тетради в клетку. Сэй-ти вчитывается в неровные, пляшущие строчки. Письмо другу или коллеге, возможно, родственнику хозяев дома. “ Эктоплазма и психические эманации”, “...явления выходят из-под контроля, они слышат мои мысли…”, “подопытные в лечебнице на Ленинградском шоссе”... Что за чертовщина? Ум Сэй-ти тут же начинает анализировать. "Эктоплазма", "психические эманации", "подопытные" — термины лженауки начала века, но за ними угадывается реальный, опасный эксперимент по взаимодействию с тонкими материями. "Лечебница на Ленинградском шоссе" — вероятно, та самая больница, чьи архивы он уже отмечал, как потенциальную точку искажения. Значит, это не случайность. Аномалия здесь — побочный эффект, "выброс" с основной площадки экспериментов. Чтобы понять механизм и найти эпицентр, нужны исходные данные.

“Если со мной что-то случится, все записи — в моем личном журнале наблюдений. Я спрятал его в архиве, в больнице. Ты точно найдешь. Только там истинный масштаб катастрофы. Они не дадут им пропасть…” — вот и зацепка.

Мерит выдергивает листы у Сэй-ти. Она не понимает его задумчивости.

— “Доктор В.”, — читает она подпись вслух. — Это какой-то сумасшедший?

— Возможно. А возможно, именно его “эксперименты” притянули нашу аномалию. Она ведь могла возникнуть где угодно, а появилась в Москве.

Между ними повисает невысказанным название “Мемфис”. Если Разрыв питается ими, их болью и их ритуалом, то он должен был бы раскрыться там, где все началось. Однако эпицентр аномалии очень далеко от Африки.

— Не "притянули". Создали условия, — отвечает ей Сэй-ти, чтобы перестать думать о Мемфисе. — Его эксперименты ослабили ткань реальности в определенных точках. Наша... взаимная проекция лишь резонирует с этими слабыми местами, как звук раскалывает треснувшее стекло. Чтобы остановить цепную реакцию, нужно найти исходную трещину. Его журнал — это карта.

— Надо разобраться, — отвечает Мерит; она не здесь, а ведет внутренний разговор со своими демонами.

— Разберемся.

Вместе Сэй-ти и Мерит выходят из сгоревшего особняка. Ранние осенние сумерки поглотили немногие остававшиеся крохи света. Дождь усилился.

— Значит, так и будем? Ты — сверху, я — снизу, а в середине — вот эта... хрень? — задумчиво спрашивает Мерит.

Сэй-ти обдумывает. Их результат плох. Очевидно, что надо объединяться. Но как прорваться сквозь недоверие и объединить подходы, которые самой природой заложены как противоположные друг другу?

— Нет, это неэффективно. Требуется... координация. Следующая точка — более сложная. Если мы не найдем способа…

— ...то станем лучшими в мире создателями метафизического мусора. Я поняла. Ладно. Где «следующая точка»? — перебивает Мерит.

— Лечебница на Ленинградском шоссе. Там, где он ставил опыты. Искажение там не всплесковое, а фоновое, системное. Хроническая инфекция, а не открытая рана. Там нет ярких пиков для твоих... сущностей. Потребуется... более тонкий подход. С обеих сторон, — он стремится предостеречь ее, но понимает бесполезность этих попыток.

— Не забудь об этом сам, — тьма Мерит словно принимает вызов.

Сэй-ти молчит. Он знает, что совсем скоро они встретятся вновь. И придется перестраиваться.

Когда они скрываются из виду, в особняке воцаряется тишина. Не прежняя, наполненная эхом, а новая — густая, внимательная. Сгусток, висящий в центральном зале, медленно пульсирует. С каждой пульсацией стрелки в разбитых каминных часах на секунду начинают идти в обратную сторону, рассыпавшаяся лепнина на потолке на мгновение складывается в целый узор, а пепел на полу стремится собраться в форму обгоревшей картины. Потом все возвращается. Это длится несколько циклов. А затем сгусток, будто удовлетворившись, замирает. Часы останавливаются навсегда. Но легчайшая рябь уже бежит по линии разлома — в сторону центра города. Что-то принимает сигнал. На мгновение в мерцающей глубине проступает размытый образ: человек в белом халате, отчаянно что-то записывающий. Потом образ тает.

Москва, заброшенное здание НИИ психиатрии, наши дни.

Еще не поздно, но тьма уже легла глубокая, беспросветная. Тяжелое одеяло туч скрыло звезды. Дождя нет — только сырой, пронизывающий ветер, лезущий под одежду.

Сэй-ти замечает, как Мерит рядом кутается в шарф, и сам жалеет, что не надел свитер потеплее. Погода не располагает к ночным прогулкам, но медлить нельзя. Перед ними высится громада заброшенного здания института. Четкие линии конструктивизма должны бы радовать глаз Сэй-ти, но они лишь тревожат. Они не сломаны — изогнуты, будто стальной прут в тисках не времени, а того самого тихого, системного безумия, что здесь царит. Этот порядок служил не созиданию, а классификации ужаса.

Стены, некогда белые, теперь покрыты потеками грязи и черными плесневыми разводами, словно кожа мертвеца. Окна, лишенные стекол, зияют в ночную тьму черными провалами. Ветер гудит в этих глазницах, издавая низкий, протяжный стон, похожий на дыхание спящего исполина.

— Идем, потом полюбуешься, — зовет его Мерит. Он позволяет себе лишь хмыкнуть, но идет следом.

Воздух вобрал в себя все: сырость подвала, кислятину плесени, плотный, приторный запах запустения. Таким воздухом не дышат — им давятся, словно само время здесь протухло. Даже бездомные не прячутся здесь от непогоды. И не из-за суеверий. Сэй-ти замечает отсутствие следов костров, консервных банок, тряпья. Это место, казалось, изгоняло саму мысль о пристанище. Здесь не живут. Здесь только классифицируют, архивируют и потихоньку сходят с ума. И этот институциональный, стерильный ужас куда страшнее призраков.

Разбросанные карты, остатки кроватей в пустых палатах, гул ветра в пустых трубах. Реальность давит на плечи без всякой аномалии.

Они расходятся, не сговариваясь — так эффективнее. Мерит, живой хаотический сенсор, лучше вынюхает боль в лабиринтах палат. Сэй-ти, прирожденный аналитик, проверит логические узлы: архивы, кабинеты. "Разделиться, чтобы не мешать друг другу", — фиксирует его внутренний алгоритм.

Сэй-ти поворачивает направо. Брошенные кабинеты врачей, процедурные. Оборудование вывезли, но остались кушетки, осколки, шкафы… И давящее чувство систематического подавления человеческой воли.

По пути Сэй-ти оставляет печати-маячки и печати-сканеры. Сканеры, соприкасаясь со стенами, посылают странный отклик — не данные, а легкое сопротивление, будто он щупает не камень, а одеревеневшую мышцу. Здание не просто стоит. Оно дремлет, и их шаги — назойливый шум, от которого оно, не пробуждаясь, начинает ворочаться в кошмаре.

Если здесь проводились эксперименты, то должны были остаться магические всплески. Даже если ни одного настоящего знатока им не попалось. Надо найти и систематизировать.

За одной из дверей не обычный кабинет, а целый архив. Множество папок неаккуратными рядами громоздятся на металлических полках. Сэй-ти точно знает, что где-то рядом нужный ему журнал, и накладывает нужную печать поиска. Он не ищет по названиям — они могли истлеть. Он ищет по следовому признаку: микродеформации бумаги от частого контакта с возбужденным сознанием, слабый магический осадок от прикосновений. Его магия, упорядоченная и четкая, прорезает хаос стеллажей, пока не высвечивает одну-единственную папку. От нее веет сконцентрированной одержимостью. Но есть и другой след — тонкий, едва уловимый шлейф чужой магии. Он знаком. Тот же металлический, испорченный привкус, что витал в особняке. Это не почерк “доктора В.”. Это отпечаток того самого внешнего воздействия, что деформировало реальность в доме бизнесмена. Журнал — не просто записная книжка. Он — объект, через который происходил контакт.

Упорядоченные геометрические структуры выстраиваются к нужной точке. Толстая тетрадь формата А4 в коричневой обложке из искусственной кожи без опознавательных надписей. Сэй-ти быстро пролистывает страницы, там действительно записи об экспериментах с “эктоплазмой” и “резонансом души”. Полный бред, если разобраться, но наворотить делов по незнанию вполне можно.

На полях, рядом с бредовыми расчетами "эктоплазмы", Сэй-ти видит знакомые иероглифические лигатуры — искаженные, но узнаваемые фрагменты защитных формул ордена Маат и призывов к силе Хека. Этот безумец не открыл ничего нового. Он нашел обломки их древней войны, разбросанные по истории, и, как дикарь, тыкал в них палкой, думая, что приручает молнию.

Из страниц выпадает пожелтевшая от времени фотография. На ней стоит молодой человек в белом халате, в обнимку с другим в рубашке с закатанными рукавами. На их фоне классическая советская интеллигентская дача, каких много где-нибудь в Переделкино. На обороте написано “Дача Воронцовых, д. …, июнь 1927 г.”. Вот и новая точка, видимо, абсолютно незаконные эксперименты были там. Сэй-ти мысленно сопоставляет. Особняк — место выброса, симптом. Институт — место зарождения идеи, ее теоретической базы. Дача — вероятно, практическая лаборатория, где теория встретилась с неподготовленной реальностью и пробила в ней первую брешь.

Сэй-ти возвращает фотографию в тетрадь, пытаясь вникнуть в неразборчивый почерк. Внезапно страницы под его пальцами становятся теплыми, а золотые нити печати на его собственной коже дергаются, будто их дернули за другой конец. Мерит. Ее хаос бьется в истерике. С ней что-то случилось.

Он убирает тетрадь и быстро шагает, повинуясь дрожанию Хаоса, даже не заглядывая в узкие и мрачные палаты. Где-то там у ведьмы что-то происходит и лучше прекратить это, пока она не сделала хуже.

По пути его сканеры фиксируют следы ее прохода: не печати, а словно ожоги на реальности — участки, где эмоциональный фон был буквально выжжен, иссушен ее Тоской или вывернут наизнанку ее Яростью. Она не искала. Она прощупывала боль места напрямую, как зубной врач — нерв. Примитивно, травматично, но в своем роде тоже эффективно для обнаружения.

Сэй-ти находит ее в одной из палат. Ее лицо бледно, а губы плотно сжаты, будто она сдерживает рвотный позыв. На железной кровати без матраса и со сломанной ножкой корчится полупрозрачный дух умершего здесь пациента и истошно воет. Мерит, с искаженным от напряжения лицом, осыпает духа черным пеплом, пытаясь подавить его своей силой. Сэй-ти за миг все анализирует: ее метод — прямое силовое подавление. Неэффективно. Дух — не демон, а эхо-призрак, петля боли, застрявшая в точке пространства. Такие сущности — не души. Это осколки реальности, записи особенно сильного страдания, которые институт, как огромный магнитофон, бесконечно проигрывал в своих стенах. Их нельзя уничтожить, можно лишь стереть текущее воспроизведение. Он питается не силой, а резонансом с чужим страданием. Ее ярость лишь подпитывает его.

Атака не нужна. Пальцы Сэй-ти методично вычерчивают печать умиротворения и толкают ее не на духа, а на пространство вокруг Мерит. Контуры его магии вспыхивают неярким, стерильным светом, на миг выравнивая искаженный воздух палаты. Звук воя не обрывается, а рассасывается, как пар на холодном стекле. Порядок гасит панику, которой питается неестественная сущность. И дух развеивается с жалостливым стоном. Мерит опускает руки, стряхивает со лба капли выступившего магического конденсата. В ее темных глазах полыхает ярость — не от боли духа, а от собственной беспомощности. Сэй-ти отметил учащенный пульс на шее, мелкую дрожь в икрах — признаки эмоционального, а не физического истощения. Ее демоны, обычно буйные, сейчас притихли, будто придавленные.

Сэй-ти не комментирует, он лишь протягивает ей фотографию, которую нашел в журнале. Его взгляд на мгновение задерживается на ее руке. Дрожь — это сбой контроля. В бою такой сбой смертелен. Он должен это учесть в будущих расчетах. Но, странным образом, эта ее слабость делает модель ее поведения в его голове... предсказуемее. Он чувствует легкое раздражение: новую переменную можно вписать в уравнение. И раздражает именно то, что модель упрощается. А упрощение — первый шаг к пониманию. А понимание... понимание в их случае — это шаг от ненависти к чему-то невыразимо более сложному и опасному. Он отсекает эту мысль, как хирург — пораженную ткань.

— Значит, дача, — подытоживает Мерит.

— Не просто дача. Лаборатория в поле. Если в особняке мы увидели выброс, а здесь — теорию, то там мы найдем точку соприкосновения эксперимента с силой, которую он не смог контролировать. Идем. Это место исчерпано.

Они выходят, и холодный воздух обжигает легкие почти болезненной чистотой после затхлого, спертого ужаса института. Но Сэй-ти, сделав три шага, оборачивается. Ему кажется, что в одном из темных окон верхнего этажа на миг мелькает тусклое, безжизненное свечение — не духа, а самого здания, словно гигантский мозг, на секунду активирует нейрон, в который только что ткнули иглой.

И они без сожаления покидают брошенный затхлый институт... Сэй-ти кладет руку на карман, где лежит тетрадь. Та отдает слабым, но назойливым теплом, как только что извлеченный осколок. Сэй-ти понимает: они не просто взяли улику. Они извлекли пробку. Информация добыта. Но ощущение не покидает его: они — не исследователи, а чужеродные агенты, впрыснутые в давно замкнутую петлю. Система среагировала. Что она сделает с этим ответом — вопрос к следующей точке.

А из черного проема двери, будто последний выдох, за ними тянется невидная глазу нить холода — и не отстает.

Москва, старые интеллигентские дачи, наши дни.

К утру ударил легкий морозец. Тонкий ледок крошится по краям луж, а на влажном асфальте расползаются чистые, хрупкие прожилки инея. Мерит греет руки в карманах, наблюдая, как ее дыхание превращается в пар. Разве в этих широтах уже так холодно?

Холод пробирается не только сквозь куртку. Он пробирает глубже — сквозь века памяти, напоминая о других зимах на других землях. Она всегда чувствовала себя чужой. Всегда не вовремя.

Честности ради, к жаре она предрасположена больше, чем к холоду, но никогда об этом не скажет. Лучше что-нибудь поджечь и согреться у костра.

Дача, как она выясняет, подойдя ближе, закрыта на реставрацию. Похоже, кто-то хочет сделать из нее музей. Или сама магия защищается от непрошенных зевак. Сад выглядит унылым и запущенным. Не все листья облетели, но ветви скрючены временем и болезнями. Внутри Мерит Тоска тихо всхлипывает, созерцая эту бренность. Вот так жили люди, ждали гостей, пили чай на веранде, смеялись и пели под гитару… А теперь лишь облупившаяся краска да скорченные вишни.

Сэй-ти уже поднялся на крыльцо и вскрывает некрепкий замок. Мерит спешит за ним. Ей чудится, что он хочет все здесь переиначить под свой лад, не допустив ее магии. Но его мир мертв и бездушен, ее — живет и страдает. Гнев недовольно ворочается внутри, стремясь вырваться наружу и броситься на Сэй-ти. “Пусти, пусти меня!” — и голос его напоминает предупреждающее ворчание сторожевой собаки. Мерит “натягивает” узду. Еще не время.

Внутри тихо, пыльно. Пахнет деревом, старой бумагой, пылью диванной обивки. После полного боли воя сгоревшего особняка и изломанного страдания института психиатрии здесь словно и нечего искать.

На стене в коридоре развешены черно-белые фотографии. Красивые лица. Где-то явно специально рассаженные, принаряженные, расчесанные люди улыбаются в камеру. На некоторых — сама жизнь. Смеющийся мальчик толкает девочку с косичками в речку во время купания. Подросток спустил одну ногу с велосипеда. Бабуля в платочке разливает чай из самовара. Внутри Мерит Зависть издает долгий, низкий стон. Вот он — срез простой жизни. Счастливые лица, пыльный сервиз за стеклом, кружевные салфетки. Идиллия, прекрасная в своей обыденности. То, о чем она всегда томилась и чего никогда не могла коснуться.

Мерит протягивает руку, чтобы коснуться стекла над смеющейся девочкой, но останавливается. Это не просто память. Это ловушка. Музейная диорама счастья, которая засасывает внутрь и не отпускает. Ее собственная Зависть — лишь подтверждение эффективности приманки. Ярость дремлет. Тоска тихо плачет, и ее всхлипы отзываются спазмами в груди. Сэй-ти рядом напряжен.

— Часы... их тиканье рассыпается на несвязные щелчки. Семантика текста распадается. Буквы есть, смысла нет, — в голосе впервые за все это время звучит неуверенность.

Мерит поднимает глаза. Стрелки часов с кукушкой на кухне то бешено крутятся, то замирают в случайных позициях. На столе лежит газета — буквы есть, но слова не складываются, смысл рассыпается. Взгляд Мерит мечется по до боли уютной комнате. Куда дальше? Эта дверь... она уже была за ней? Мерит смотрит на Сэй-ти и понимает, что не помнит, за что его ненавидит. Но ужас не проталкивается сквозь пелену наползающего забвения. В памяти отчетливо встают его глаза на фоне буйной растительности берегов Нила, словно эта картина реальнее советской дачи. Боль не приходит, лишь пустота, которая ужаснее смерти.

Вокруг книжные шкафы и сплошные корешки книг. Глубокое продавленное кресло и большой стол. Кабинет? Как они сюда пришли?

— Память гаснет, — произносит Мерит. И внутри себя слышит лишь тишину. Демоны спят.

— Наши воспоминания привязаны друг к другу. Симбиоз. Дай мне твое самое стойкое воспоминание. Обо мне. Я дам свое. Создадим петлю обратной связи, которая не даст «нам» распасться.

Голос Сэй-ти холодный и четкий на несколько мгновений разгоняет дурман. Мерит с трудом вылавливает в мутной воде памяти то, что они вместе недавно вспоминали в квартире Хранителя. 1513 год, он мог убить ее, но отпустил. Мерит, стиснув зубы, концентрируется. Она не «вспоминает» — она вырывает из себя клубок живой, не переваренной боли, обернутый в шелк того мгновения. Это не образ, а сама сущность воспоминания, заряженная энергией ее демонов.

Темный, клубящийся сгусток зависает между ними. Сэй-ти, бледнея, в ответ выпускает не просто воспоминание, а оттиск своей печати — холодную, идеальную геометрическую форму, вытравленную на ткани его души. Ее темный ком оказывается заключен в его золотую решетку. Сэй-ти дополняет его своей золотой решеткой. Мерит чувствует его ужас, словно собственный, как он смотрел в ее полные боли глаза и видел не ведьму, а женщину, ту же, что в Египте тысячи лет назад.

Объединение настолько ошеломляюще откровенно, что бьет откатом их обоих. Мерит пугающе ясно видит перед собой Сэй-ти, не врага, а усталого человека, привязанного с ней к одному якорю без права на свободу. Она точно знает, что он в этот момент также видит ее насквозь. Стыд поднимается в ней удушающей волной.

Но это мучительное обнажение душ срабатывает. Их "я" кристаллизуются, память со щелчком встает на место. Высвободившаяся энергия взрывается, словно вырываясь из перегретого котла, и кабинет на миг погружается в темноту. А когда свет возвращается, перед Мерит и Сэй-ти уже разворачивается проекция — воспоминание старой дачи.

Одержимый молодой ученый в этом же самом кабинете завершает свой эксперимент. Он возбужден почти совершенным открытием. Волосы потрескивают от нагнетаемой магии, которой “доктор В.” очевидно не управляет.

— Нужно еще чуть силы дуализма… И изначальная война проявит себя… Египетские жрецы описали… — бормочет экспериментатор, но явно не видит зрителей.

Из его колбы вырывается клубок тьмы, в котором сверкают золотые нити. Ученый пытается загнать его обратно, ужас отпечатывается на его лице. Но он сам не знал, с чем связался. Магия лишь растет, заполняет собой больше пространства. Она охватывает “доктора В.”.

— ДВА... ВЫ... ВАША ВОЙНА... ЗАВОДИТ МЕХАНИЗМ... — выкрикивает он в последнем, мучительном прозрении.

Звук сухой, высокий — точно лед под ногой. Это трескается его череп. За ним — влажный, чавкающий хруст, а потом тишина, густая и липкая, как сироп. Сияющая абстракция, которую он вызвал, поглощает тело, не оставляя почти ничего. Лишь маленький осколок хрусталя остается у стены. И дача, словно живой организм, с омерзительным чавканьем, медленно втягивает его в складку между двумя полосками голубых обоев. Проекция гаснет, сменяясь оглушительной тишиной.

Взгляд Мерит встречается со взглядом Сэй-ти, и понимание молнией прошивает пространство между ними. Этот несчастный дурак не создал аномалию. Он наткнулся на нее, как на мину. Его «эксперимент» — лишь слабый отголосок их вечной связи. Их война резонирует в реальности, как камертон, и раскалывает ее в самых слабых точках. Они не причина, но катализатор глобального кризиса. Где еще могло такое прорваться? Да где угодно!

Мерит трясет головой, чтобы отвлечься. Память больше не утекает, но в доме есть что-то еще. Тоска натягивает поводья, и Мерит послушно подходит к письменному столу. В ящике лежит книга по древнеегипетской мифологии. Она наугад раскрывает ее — и замирает. На вклеенной пожелтевшей странице — знакомые иероглифы. Стихотворение. Тот самый мотив, который она напевала ему во время их запретных свиданий на берегу Нила, готовый сорваться с губ и сейчас. Память бьет током острой, запретной нежности. Это удар ниже пояса — коварный, точный и потому особенно унизительный. Где-то в глубине Ярость шипит от оскорбления, а Зависть визжит от восторга. Сама Мерит чувствует, как по спине бегут мурашки от ностальгии по тому, чего больше не существует даже в теории.

Мерит вздрагивает. Уж лучше ненависть, чем это. Она отбрасывает книгу, словно ядовитую змею, делает шаг назад и спотыкается.

Упасть ей не дает твердая прохладная рука Сэй-ти, прочно держащая ее за запястье. Мерит выпрямляется и с удивлением глядит на этот контакт. Жрец и сам выглядит удивленным. Он медленно, словно мышцы его не слушаются, разжимает пальцы. На ее запястье остается след золотых нитей, на его ладони — пепел ее магии.

Не в силах снова посмотреть на него, Мерит спешит уйти из этого дома. И слышит тяжелые шаги у себя за спиной. Холодный воздух улицы остужает разгоряченное лицо. Одинокий луч прорывается сквозь пелену октябрьских туч и замирает на кончике ее носа.

— Данные... — голос Сэй-ти срывается, и он прочищает горло. — Полученные данные указывают на системную ошибку. Нашу.

— Переведи, — Мерит сжимает запястье с золотым следом, но все еще не может на него посмотреть.

— Нам нужно договориться. О целях. Методах. Границах. Иначе наш следующий «успех» может создать не сгусток, а... полноценный разлом, — перефразирует Сэй-ти.

— Договориться. Мы-то? Где? В твоей стерильной коробке? В моем несуществующем доме? — горько усмехается Мерит.

— Знаю я одно кафе. Там отвратительный кофе, поэтому мало людей.

— Веди.

Мерит идет следом за Сэй-ти. В такси вместе с ним она никак не может оторваться от золотых прожилок под кожей, которые обходят стороной ее демоны. След отзывается несильной, почти приятной болью — четким напоминанием о том, кто она и о том, кто он.

И вдруг — на миг — золотые прожилки под ее кожей темнеют, становятся серыми и мертвыми, будто выгорая изнутри. Точно так же, как выгорает реальность в «Подвале». Мерит резко, почти вслух выдыхает. Эффект мгновенно исчезает, прожилки снова светятся. Галлюцинация? Она краем глаза ловит его взгляд. Сэй-ти сжимает в кулак ладонь, отмеченную ее пеплом, и неотрывно смотрит в окно. Он почувствовал это. Тоже.

Москва, Ленинский проспект, наши дни.

Такси едет долго. Всю дорогу Мерит дремлет, прижавшись к холодному стеклу. Сэй-ти что-то чертит в своем блокноте, высчитывает понятные лишь ему формулы.

Такси останавливается у неприметного кафе на первом этаже сталинского дома. Солнца уже не видно, хотя дождь так и не начинается. День застыл серым и гулким. Сэй-ти открывает перед ней дверь. Сам садится за столик в середине зала спиной к стене, занимает оборонительную позицию. Мерит внутренне усмехается. От кого, интересно, он собрался обороняться здесь? От солонки? Но молчит.

В будний день посетителей в кафе немного. Пожилая пара греется чаем из пузатого чайничка у окна. Молодой человек яростно стучит по клавиатуре ноутбука. Усталый рабочий механически, без интереса, поглощает неаппетитную пасту. По небольшому телевизору на стене идет выпуск новостей, очередной международный саммит. Мерит не вслушивается; следить за политикой очень скучно, когда делаешь это больше трех тысяч лет.

На стене отбивают такт резные стрелки часов. На минуту их ритм совпадает с сердцем Мерит, потом возвращается к норме.

Вокруг все настолько банально человеческое, что даже не интересно. Нет ярких эмоций. Демоны внутри ворчат. "Может, раскачаем их? Давай устроим маленький скандальчик?" — нашептывает изнутри Ярость. Им, конечно, куда больше нравится яркий эмоциональный фон массовых мероприятий или гадких мест, вроде института психиатрии.

Мерит встряхивает головой, отгоняя наваждение. Она скользит взглядом по окну. В грязном стекле, поверх отражения усталой пары, на миг проступает иное лицо — ее собственное, но с горящими золотом зрачками и темными иероглифами, плывущими по скулам. Мерит резко моргает — отражение обычное. "Начинается", — беззвучно выдыхает Тоска где-то под сердцем.

Приносят кофе. Действительно, плохой. Но можно сделать пару глотков, чтобы чем-то себя занять. Сэй-ти даже не обращает внимания на свою чашку и продолжает чертить схемы в блокноте. Интересно, он в чем-то разобрался или набивает себе цену?

— Так, — наконец произносит Сэй-ти, когда Мерит почти допила жидкий кофе. — Предлагаю начать с инцидента на даче. Обсудим полученные данные и протокол дальнейших действий.

— Протокол, данные... — перебивает она, делая маленькую театральную паузу. — Ты и в постели так разговариваешь?

Ее ужасно бесит его спокойная упорядоченность. Сэй-ти не ведется на провокацию, но чуть сильнее сжимает ручку, а золотой узор в его глазах на мгновение вспыхивает.

— "Доктор В." был катализатором, но не источником. Источником является резонанс наших сущностей. Любое наше противостояние вблизи "слабых мест" ведет к экспоненциальному росту энтропии... Вывод: нам необходимо минимизировать магический диссонанс.

— То есть, не драться? Оригинально. А как, по-твоему?

Она усмехается. Пальцы теребят салфетку на столе. Ее все это интересует и пугает одновременно. Мерит готова согласиться на отсутствие драк — это даже удобно. Новые условия, новая игра. Ее стихия — хаос, а он предлагает ему прорасти в этих рамках. Любопытно. Но он-то? С его-то “протоколом”? Даже любопытно посмотреть.

— Мы уже резонировали. В 1513 году. Наши эмоции, судя по тому, что ты передала, не соответствовали контексту. Это нарушило ритм. Нам нужно не допустить нового столкновения.

— Там было хоть что-то человеческое. Хочешь полностью превратиться в машину?

— Хочу справиться с аномалией, — Мерит кажется, что она слышит скрип его зубов. Хорошо, она его разозлила.

— Ладно. Правила. Первое: никаких печатей на мне. Второе: если я чувствую, что мои ребята выходят из-под контроля из-за твоего присутствия — я ухожу. Ты меня не преследуешь. Третье: информацию не скрываем. Что видишь — говоришь, — Мерит выпаливает это, словно зачитывает условия капитуляции. Внутри копошится унизительное чувство уязвимости. Эти правила — ее щит, и то, что она вообще нуждается в щите от него, бесит ее больше всего. Если он примет их... Значит, в этот раз все может быть иначе.

Сэй-ти старательно за ней записывает, выводит каждую букву с каллиграфической точностью, словно не способен запомнить. За эту бесконечно долгую жизнь он натренировал память лучше компьютера, но все же пишет.

— Взаимно. Добавлю: в зонах повышенной аномальной активности решения принимаются на основе логического консенсуса. Если консенсус невозможен... приоритет у стороны, чья специализация релевантна угрозе. Структурный разлом — мое решение. Эмоциональный выброс — твое, — произносит Сэй-ти.

— А кто решает, что есть что? — пытается поймать его на несостыковке Мерит.

Сэй-ти на мгновение замирает. Его взгляд, холодный и аналитический, скользит с ее лица на ее руки, теребящие салфетку, затем в пространство над ее плечом, где витает невидимый ему, но ощутимый холодок ее Тоски.

— Ситуация, как правило, очевидна, — произносит он... — Но если наши... специализации окажутся неразделимы... Тогда придется полагаться на обстоятельства. И на интуицию.

— …кидаем жребий? Целуемся? — провоцирует его Мерит, допивая уже холодный кофе.

— ...действуем по обстоятельствам. Следующая точка требует максимальной координации, — Сэй-ти снова не ведется, но уголок его глаза дергается. Мерит чувствует непривычное удовлетворение. Значит, задеть его все еще можно.

Он достает из кармана журнал сумасшедшего ученого, свои записи в блокноте и на экране телефона открывает карту местности, готовясь объяснять. Золотистый узор в его глазах отражается в стекле экрана, и линии карты под его пальцем чуть смещаются, выстраиваясь в более точный, эзотерический маршрут.

— Анализ его записей и карт местности, которые он считал “узлами силы”, указывает на два эпицентра в городе. Первый — заброшенный бункер системы ГО времен позднего СССР на севере Москвы. Согласно рассекреченным отчетам, там в 70-х проводились эксперименты по “пси-воздействию” на популяцию. Наш “доктор В.” консультировал эти проекты как теоретик. Высока вероятность, что там остался не материальный, а информационный вирус — сгусток искаженных команд и коллективного страха, логическая бомба, которая сейчас, под нашим резонансом, может обрести плоть. Нам нужно изолировать этот страх. А исходя из того, что критическое напряжение нарастает к полнолунию — нам стоит поторопиться.

«Бункер! Там будут страхи! Крепкие, соленые, мужские!» — оживляется Ярость. «Опять под землю... Там темно и холодно...» — сопротивляется Тоска. Мерит усилием воли заставляет их замолчать.

— А второй? — она сосредотачивается, хотя и не хочет этого показать.

— Второй — ЦУМ. Не здание, а перекресток подземных коммуникаций под ним. Там проходят линии метро, коллекторы, старинные подвалы. Это место — гигантский резонатор человеческих желаний и разочарований. Если “вирус” из бункера вырвется, он по энергетическим каналам будет притянут туда, как железные опилки к магниту. И проявится не как призрак в пустоте, а как массовая истерия, паника или, что хуже, реализация самых темных, подавленных желаний толпы. Последствия будут нелокальными и необратимыми.

"ЦУМ..." — дыхание Зависти становится сладким и вязким. — Я слышала, там лежат тонны красивых вещей... которые им не нужны... которые просто ждут...".

Наступает тишина обдумывания. Новости по телевизору рассказывают о борьбе жителей СНТ с незаконным перекрытием дороги.

— Значит, идем в эту дыру, чтобы не дать сойти с ума всему городу? Ирония. Мы-то сами — образец психического здоровья, — произносит наконец Мерит.

— Наша психическая устойчивость не имеет значения. Имеет значение способность выполнить задачу. Мы едем в бункер сегодня ночью. Если успеем обезвредить угрозу там, мониторинг ЦУМа будет формальностью. Если нет...

Продолжения не требуется. Мерит и так все понимает.

— Значит, встречаемся у входа в эту нору. Только смотри... если твои “данные” врут, и мы зря лезем в эту черную дыру… — она встает. Если вечером им предстоит такая работенка, то демонов надо подкормить.

— Тогда у нас будет новая общая проблема. И новый повод для разговора, — в голосе сочится усталая ирония. Сэй-ти тоже встает и собирает бумаги. Мерит лишь фыркает в ответ на его шутку.

Он оплачивает счет, но Мерит за ним не следит. Угроза, висящая над городом, кажется ей более реальной, чем кафе. Она выходит на улицу, и осенний воздух бьет в лицо, смывая запах дешевого кофе и пыли. Мерит непроизвольно потирает запястье. Под пальцами — не шрам и не ожог, а незримый шов, наложенный с хирургической точностью. Шов, связывающий ее с тем, кто остался в кафе. "Новый повод для разговора", — передразнивает она его мысленно, и на губы наползает усмешка. Не злая. Усталая. Похоже, они и вправду в одной лодке. До следующего полнолуния. Идя по серому тротуару, она снова чувствует под пальцами слабое, настойчивое мерцание золотых нитей — как тихий, непрерывный сигнал.

Москва, заброшенный бункер на севере Москвы, наши дни.

В бункере царит мертвящий холод и сырость. Не просто темно — темнота впитала в себя ужас, отлитый в бетон и сконцентрированный временем. Он давит на плечи физической тяжестью. Воздух — густая смесь запахов: металлическая пыль, прогорклое машинное масло, едкий озон. Эта вонь не висит в воздухе — она лезет в нос, в горло, пропитывает одежду. Мерит тошнит от этого кошмарного болота. Даже сытые, сильные демоны скулят, прижимаясь к ее собственной энергии, как к последнему источнику тепла. Но это не помогает. Их душит не голод, а вакуум. Страх здесь не питает — он вымораживает. Это яд для их сути, ее антитеза. Тоска не плачет, а вытягивается в тонкую, леденящую нить, высасывая из нее тепло. Ярость бьется о стенки ее сознания, как мотылек о стекло, не находя, что сжечь.

На стенах ветвятся схемы и инструкции. Сэй-ти, собранный и спокойный, как всегда, идет вдоль них, читает, как открытую книгу. Мерит тяжело плетется за ним. Здесь она не просто бесполезна, она задыхается.

Страх бомбежки, страх приказа, страх исчезновения… Ее собственные шаги становятся тяжелыми, бессмысленными, будто она продирается сквозь густое, лишенное воздуха масло. Единственное, что остается точкой отсчета в этом распаде восприятия — четкий, неумолимый ритм шагов Сэй-ти. Якорь. Сделанный, кажется, из того же льда, что и все вокруг.

Мерит спотыкается на грязном полу. Упасть ей не дает твердая сухая рука Сэй-ти. Он поддерживает ее механическим движением.

— Сконцентрируйся. Их страх мертв. Это всего лишь эхо. Не позволяй своим сущностям его „есть“, они отравятся, — дает он инструкцию. Мерит с удивлением узнает в ней эхо заботы, той холодной и четкой, на которую способен Сэй-ти.

Идут долго. Словно погружаются на глубину, хотя коридор идет прямо. Мерит начинает хвататься за стены, но от этого становится еще хуже. Когда она уже измучена настолько, чтобы броситься наутек и признать поражение, Сэй-ти печатью открывает очередную дверь.

За ней оказывается небольшая лаборатория. В ее центре, в стеклянном колпаке, — устройство, похожее на гибрид лампового радиоприемника и небольшого обелиска, покрытого блеклыми иероглифами, в которых Мерит с ужасом узнает знакомые, пусть и искаженные, знаки. Устройство беззвучно вибрирует. В его стеклянной сердцевине клубится серо-стальной туман — сгусток страха. Когда Мерит подходит ближе, туман оживает и начинает биться о стекло. Устройство гудит.

— Что это за дрянь? — с ужасом выдыхает она.

Мерит поворачивается. Рядом с ней стоит не Сэй-ти. Точнее, не Сэй-ти из этого времени, с которым они почти научились работать в паре. Убийца, палач, убивший ее дочь. Холодные глаза монстра смотрят на нее и радуются смерти ведьмы. Жуткая жажда крови, его крови, будит скорчившуюся под прессом местной паники Ярость.

— Резонатор, — отвечает ей Сэй-ти, пробиваясь сквозь иллюзию.

— Разделены... Болите... Давайте соединим боль... — гудит устройство, и этот гул тут же оборачивается в ее сознании четкими, ледяными словами: «Убей его сейчас. И боль 1793-го станет простой. Понятной. Оправданной. Не нужно думать. Не нужно помнить ее лицо. Просто убей — и обретешь покой». Иллюзия набрасывается на нее, как плащ.

Рука уже тянется к клинку — демоны парализованы, значит, придется самой. Одного убийства мало! — вопит древняя, израненная часть ее души, жаждущая мести, простой и окончательной. Но ее перебивает другая — усталая, пресыщенная за тысячи лет одним и тем же текстом. Она тупо смотрит на призрак палача — того самого, что минуту назад механически, но твердо поддержал ее, — и думает: «Опять? И что это изменит? Только новая глава в той же вечной книге». Лицо Сэй-ти горит ненавистью, но он явно лучше сконцентрирован.

— Я не знаю, что ты видишь. Я снова переживаю одно из твоих предательств, жажду разорвать тебя. Мы должны синхронизироваться и справиться с этим.

Мерит достает кинжал. Глаза пылают. Он убил ее! Убил Агату! Он снова оставил ее одну!

— Мерит! — кричит Сэй-ти.

— Ты ее убил, — губы искривляются в гневном оскале.

— Да, а ты убила меня за нее. А еще раньше предала меня и бросила разгребать это дерьмо одного! Но сейчас мы здесь! — он протягивает руку и касается ее плеча.

Прикосновение его пальцев — всегда таких точных, почти хирургических — вызывает в ней гражданскую войну. Древний, животный рефлекс: отпрянуть! (враг! палач!). И новый, изматывающе сложный импульс: принять (опора, якорь, шанс, которого не было тысячи лет). На миг она замирает, разорванная этим внутренним расколом, прежде чем ее собственная рука, будто действуя на опережение разума, хватает его в ответ.

Сейчас не 1793-ий, сейчас другая проблема. Импульс чистой воли и последних живых эмоций: поддержки и жажды жить, бежит от нее к нему. Единая система замыкается. Видения гаснут.

Сэй-ти и Мерит отшатываются друг от друга. Тяжелое дыхание вырывается из открытых ртов. Вместе они смогли побороть морок. Но это еще не конец, только первый шаг.

Резонатор перед ними гудит сильнее. Туман внутри колбы крутится быстрее.

— Он скоро выйдет из строя, — говорит Сэй-ти. — Этот сгусток страха пойдет в энергосеть бункера и дальше в город.

— Люди не выдержат такого удара, — отзывается Мерит. Даже они, маги, с трудом выдержали.

— Мы не можем уничтожить его здесь. Его структура слишком жесткая. Нужно... растворить его в противоположном потоке, — Сэй-ти говорит это, глядя не на устройство, а на Мерит, на ее осунувшееся лицо и тени, мечущиеся у нее под кожей. Логика проста: если страх бункера — это лед, то ему нужен огонь. Не очищающий, а потребляющий. Огонь человеческих желаний.

— ЦУМ. Там будет сила, чтобы переварить эту... дрянь, — отвечает ему Мерит. Удивление от того, как их мысли текут в одном направлении, отбрасывается ею на край сознания.

Сэй-ти собирает печать-стабилизатор и извлекает резонатор. Вибрации усиливаются. Кажется, что он сейчас взорвется. Печать сдерживает его, хоть и трещит от напряжения.

Устройство активно, и оно тянет за собой тень бункера. По пути к выходу за ними плетутся фантомы солдат и ученых. Мерцающие силуэты, несущие в себе записи паники былых лет.

Мерит призывает демонов. Не просто так она их кормила, хватит скулить. Нехотя они выходят из нее и окружают фантомы. Ярость отбрасывает тени, Тоска создает туман забвения. Мерит управляет ими с отточенной за тысячелетия точностью. Хотят они или нет — хозяйка она. Краем глаза наблюдает взгляд Сэй-ти, в котором сквозит что-то похожее на профессиональное уважение. Это неожиданно очень приятно.

* * *

Москва, подземелья под Театральной площадью, наши дни.

Подземелья под ЦУМом встречают их влажным жаром и гулом вентиляции. Неумолкающий гомон толпы звучит здесь даже ночью, как память стен. Воздух вязкий от миллионов мимолетных желаний, разочарований, зависти, алчности. Это живой, кипящий бульон эмоций низкого порядка.

Мерит здесь расцветает, как ядовитый цветок. В щеках играет румянец, в жилах струится теплая сила. Демоны впитывают этот коктейль с жадным чавканьем. Но это опьянение — опасное, обжигающее изнутри, как плохо очищенный спирт. Сила приходит волнами, а с ней — навязчивый шепот: отпусти поводья. Дай Ярости сжечь что-нибудь яркое. Дай Зависти урвать кусок этого сияющего мира. "Контроль", — жестко напоминает она себе, впиваясь ногтями в ладони. Их пир — это ее сила и ее вечная внутренняя война.

Но она замечает, что Сэй-ти здесь дезориентирован. Он сжимает виски. Его всегда идеально прямая осанка гнется под тяжестью неструктурированных чувств, которые он не может выносить.

— Добро пожаловать в мой мир! — произносит Мерит с торжеством, которого на самом деле меньше, чем она ожидала. Совместная работа не дает в полной мере насладиться страданиями напарника.

Печать вокруг резонатора трещит, готовая распасться. Ей не за что зацепиться здесь. Сэй-ти поднимает руки, начинает чертить укрепление. Линии плывут, а пальцы дрожат. Мерит не ждет от него просьбы. Она делает шаг к нему, ее теплые пальцы обхватывают его неожиданно холодную руку.

— Ведешь линию не туда, — шепчет Мерит ему на ухо поверх гула труб. — Не против потока, вдоль него. Чувствуешь?

На миг ее охватывает странное чувство дежавю. Пальцы, обхватывающие холодную кожу... ведущие... куда? Не сюда. Куда-то, где пахло горячим песком и тростником, а под пальцами была не энергия, а гладкая поверхность папируса... Она резко обрывает воспоминание, впиваясь взглядом в дрожащие линии печати. Сейчас не время.

Мерит направляет его руку, ее пальцы — горячие проводники живой силы — становятся буфером между его ледяной концентрацией и обжигающим хаосом места. Она вливает в него не просто силу, а понимание потока, интуицию царства пороков. Печать застывает и стабилизирует фон резонатора еще на несколько необходимых минут.

Вместе они находят “сердце” перекрестка. Именно здесь, в старой кирпичной камере подземных коллекторов, сходятся основные энергетические потоки. Сэй-ти опускает резонатор. Он собирается открыть его и дать страху рассеяться. Но энергия ЦУМа слишком агрессивна. Она не растворяет сгусток, а начинает его раскачивать. Резонатор вибрирует с разрушительной частотой. Из него вырываются уже не тени страха, а материализованные кошмары посетителей ЦУМа — пауки из кредитных долгов, змеи из зависти к чужой сумке, призраки некупленных вещей.

Мерит окружает себя демонами, которые отгоняют от нее эту дрянь. Страх резонатора им противен, но здесь им есть от чего черпать силу. Она замечает, как одна из тварей — огромная, клыкастая «тень несостоявшейся покупки» — заходит Сэй-ти за спину. А он слишком сосредоточен на попытке перенастроить печать.

— Махес! — имя вырывается у нее криком, опережая мысль. Не псевдоним «Сэй-ти», а настоящее имя, пронзившее сон памяти толщиной в тысячелетия. Но он не отвлекается. Не раздумывая, она бросается вперед и отталкивает его. Тень успевает впиться ей в плечо, пока Ярость перегрызает ей глотку.

Мерит отшатывается. Раны нет, но тварь вытянула из нее часть энергии. Сэй-ти обернулся в нужный момент, поэтому увидел ее жест. В его глазах происходит щелчок. Холодный расчет сменяется чем-то другим — решимостью, окрашенной личной яростью.

Он не продолжает свою печать, ей все равно недостаточно силы. Вместо этого Сэй-ти вонзает пальцы прямо в поле резонатора, игнорируя боль. Его кожа покрывается инеем, пальцы кровоточат, но главное — он перенаправляет энергию не на растворение, а на себя. Он становится живым заземлением, проводником. Хаос ЦУМа и страх бункера бьют по его упорядоченной сути. Он стискивает зубы, из носа течет кровь, но он держит.

Мерит сразу понимает его замысел. Игнорируя леденящую слабость в плече, она прижимает ладонь к его спине, точно в точку между лопаток. Она отдает ему не хаос, а чистую, сырую жизненную силу. В этот момент их энергии не борются и не смешиваются, а входят в резонанс, создавая на мгновение стабильную, двойную спираль. Резонатор с глухим хлопком гаснет. Тени рассыпаются. Давление спадает.

Они стоят посреди полуразрушенной камеры и тяжело дышат. Сэй-ти опускается на грязный пол, прислонившись к стене, его руки трясутся от перенапряжения. Мерит рядом, держится за свое онемевшее плечо.

— Ты спасла меня, — Сэй-ти первым нарушает тишину.

— Ты отвлекся. Пришлось действовать по ситуации.

— Твое плечо?

— Отходит. А твои руки?

Он разжимает кулаки, смотрит на потрескавшуюся, покрытую кровью и инеем кожу.

— Функциональны. Спасибо. За... подпитку.

Воцаряется молчание. Но уже не колючее, а уставшее. Сэй-ти вдруг, резким, будто стыдливым движением, снимает с шеи тонкую серебряную цепь с каплевидным камнем цвета вороненой стали. Кладет его ей в ладонь.

— Это... поможет стабилизировать ущерб от той тени. Носи, пока не пройдет.

Она чувствует это сразу — камень не просто теплый. Он вибрирует с той же стабильной, низкой частотой, что и его печати. Это не талисман. Это сгусток его личной защиты, миниатюрный, но абсолютно стабильный контур Порядка. Отдавая его, он совершает немыслимое: ослабляет собственный барьер и встраивает ее — саму Хаос — в священный круг своей безопасности. Жрец впустил ведьму в святилище. И теперь, без этого камня, его собственная печать, та самая золотая решетка в глубине души, отзывается легкой, едва заметной вибрацией — как натянутая струна, лишенная глушителя. Он отдал ей не просто вещь, а часть своего равновесия. И, судя по его спокойному лицу, сделал это осознанно. Это жест доверия, понятный ей на магическом, глубинном уровне.

Мерит сжимает камень. Он теплый от его тела. Этот жест — больше, чем любое «спасибо». Она кивает, не в силах найти язвительный ответ.

Придя в себя, они вместе выходят в московскую ночь. Вокруг шумно. Несмотря на холод, у Большого Театра много гуляющих. С Никольской доносится шум отдыхающих в барах и ресторанах людей. Для них ничего не произошло.

Сэй-ти молча ведет Мерит в небольшую гостиницу в переулке и берет два номера. Им нужно отдохнуть. На нейтральной территории. Но рядом будет безопаснее.

— До завтра, — почти шепотом прощается Сэй-ти, отдавая ключи. Его взгляд задерживается на ней на миг дольше необходимого. В нем нет упрека за произнесенное имя, только глубокая, невысказанная оценка.

— До завтра, — вторит ему Мерит.

Дверь номера закрывается за ней. «Имя, — тут же, как по сигналу, шипит Зависть у нее в груди. — Ты окликнула его по имени. Теперь он снова человек. Теперь он снова твой».

Мерит ее не одергивает. Она просто стоит, прислонившись к двери, и слышит, как скрипнула половица под его весом, как мягко шлепнулась на пол сумка с инструментами. Ритуал обустройства на ночь. Такой человеческий. Такой... уязвимый. И она понимает, что за своей дверью он, вероятно, тоже замер, прислушиваясь к тишине за ее стеной. Оба пленники. Не стены, а этой новой, хрупкой и невыносимо сложной реальности, в которой враг стал точкой опоры. Она медленно сползает по двери на пол, прижимая ко лбу его все еще теплый камень.

Ее демоны гордо зализывают раны и прислушиваются. Им ясно, что что-то изменилось, но они еще не осознают последствий. А Мерит понимает, что эта ночь, проведенная через тонкую стенку от Сэй-ти, станет одной из самых длинных в ее жизни.

Где-то в системе вентиляции гостиницы, в пятне влаги на потолке ее ванной, на долю секунды появляется и тут же расползается простейший египетский иероглиф — «две расходящиеся дороги». А в потрескавшемся зеркале в холле, где они только что стояли, еще несколько минут после их ухода отражается не пустота, а одна-единственная, неразделенная тень.

А в номере Сэй-ти, пока он методично, точно по протоколу, промывает раны, свет настольной лампы на миг гаснет. В внезапной темноте на поверхности зеркала в ванной застывают два силуэта — высокий и низкий, стоящие спиной к спине в безупречной, неподвижной стойке часовых. Свет возвращается — отражение обычное. Сэй-ти не вздрагивает. Лишь сухим, точным движением затягивает бинт. Тест. Проверка связи. Угроза эволюционировала. Им придется сделать то же самое.

Москва, наши дни.

Выспаться не удается. Сэй-ти едва успевает принять душ и лечь, как слышит вскрик. Нарушается порядок — он чувствует это кожей. Вскакивая, он на ходу натягивает одежду — привычка, выработанная веками войн, — и бросается в соседний номер.

На стене поверх обоев распадается трещина в пустоту, как в «Подвале». Но за время их общения угроза мутировала. Оттуда ползут не бесформенные серые «слизни», а цепкие, почти черные щупальца. Они не просто существуют — они методично разбирают реальность на составляющие. В радиусе ладони от щупалец обои текут, как воск, а воздух густеет, превращаясь в непрозрачное, беззвучное стекло. Тени-демоны Мерит, кинувшиеся на защиту, не вспыхивают и не рвутся — они растворяются бесшумно и бесследно, словно их стирают ластиком. Это куда страшнее.

Сэй-ти уже сплетает в воздухе печать-затворения. Никогда раньше он не пользовался ими так часто как теперь. Мерит видит его, шагает к нему от аномалии, чтобы напитать каркас его магии своей силой. Уже ясно, что порознь они не справляются.

Тени-щупальца чувствуют приближающуюся угрозу. Они становятся активнее, движутся быстрее. Печать почти готова.

— Ай! — один из серых побегов тянется к Мерит. Она отталкивает его открытой ладонью. Теперь на коже горит красный ожог и набухают волдыри.

— Не трогай, — командует Сэй-ти и тянет ей руку. Мерит хватается за него, передает импульс живой силы.

Печать накрывает аномалию и гасит ее. “Щупальца” уползают обратно в стену, трещина затягивается.

Контакт рук разрывается.

— Здесь небезопасно, — констатирует очевидное Мерит.

Сэй-ти это тоже понимает. Нельзя оставаться там, где твое присутствие привлекает угрозу к невинным.

— Пойдем ко мне, там много защитной магии, наложим еще. Это недалеко, — Сэй-ти ловит ее шокированный взгляд. За десятки их воплощений она ни разу не переступала порог его дома. Что ж, и с Исказителем они прежде дела не имели.

Квартиру в высотке поглотили темнота и тишина. Сэй-ти тут же ощущает — и внутренне выдыхает — привычную, успокаивающую структурированность пространства. Защитные печати пульсируют золотом, скрепляют реальность, чтобы не прорвалась аномалия. Здесь спокойно.

На всякий случай, он подходит к окну и чертит еще одну защитную структуру. Им нужен отдых, не прерываемый прорывом аномалии. За стеклом переливается огнями ночная Москва. Темное небо на востоке лишь чуть-чуть разбавляется отсветом скорого рассвета.

Тишину квартиры нарушает звук воды и легкое потрескивание бытового газа. Уютный домашний звук поставленного закипать чайника. Поддаваясь глухому желанию защитить, спрятать эту домашнюю интимность Сэй-ти набрасывает еще одну печать на входную дверь.

Мерит сидит за столом на кухне. Один из ее демонов пытается зализать ожог на левой руке, но поскуливает от боли. Сэй-ти достает аптечку. С некоторыми ранами лучше справляться не магическими средствами. Мерит покорно протягивает ему руку, а тень демона скрывается под седой прядью. Сэй-ти действует с хирургической точностью: антисептик, леденящий кожу, затем мазь. Его пальцы, вычерчивавшие в воздухе сложнейшие печати, совершают теперь простые, бережные движения. В них есть особая магия — магия порядка, обращенная не на уничтожение, а на исцеление. И для них обоих эта простая человечность — почти невыносима.

Мазь от ожогов должна остудить раненную кожу. После нее Сэй-ти начинает аккуратно бинтовать, точными выверенными движениями. Потом наливает чай. Поверх кружки на него смотрят темные глаза. В них нет ни ненависти, ни вызова — лишь усталая задумчивость. За темными радужками мелькают теперь не демоны, а мысли, сплетающиеся в причудливый узор, чью логику ему предстоит разгадывать еще очень долго. Сэй-ти словно затягивает в эту глубину, и он уверен, Мерит думает о том же самом…

* * *

Египет, Мемфис, 1205 г. до н.э.

В памяти нет запахов настоящего — тела, чая, пыли. У памяти есть вкус. И Сэй-ти помнит то время именно на вкус: горячий песок на губах и теплая, илистая вода Нила. Стоит закрыть глаза — и жаркий, пыльный Мемфис обволакивает его, как вторая кожа, сброшенная тысячелетия назад, но до сих пор хранящая форму его души. Он оказался более хрупким, чем сам бессмертный Сэй-ти, но запахи глины, папируса и подгоревших ячменных лепешек всегда имеют уголок в сердце. Тот уголок, где у всех, даже у бессмертных, хранится память о доме.

Сэй-ти помнит, что впервые увидел Мерит на рынке, издалека. Тогда ее еще звали Астар, и в этом имени откликался свет звезд. Она служила в храме Хека, бога магии и живой силы. Что там практиковали жрецы, он не знал. Говорили, что они усиливают возможности Ка, души.

В тот год, 8-й год правления фараона Мернептаха, когда все высшие сановники решали, что делать с новой угрозой — нашествием народов моря, и еще не знали, что эти самые пришельцы с воды отправят в небытие древнюю культуру Египта, похоронив ее последний период расцвета, в Мемфисе жрецы Маат, среди которых был Сэй-ти, стали замечать разломы реальности. Предметы меняли форму, сны просачивались в явь, люди видели миражи, а потом забывали о них. Учитель сказал Сэй-ти, хотя тогда его еще звали Махес, что это магия Хека порождает нестабильность. Он не мог не поверить. Ему, как одному из лучших, поручили разобраться.

Тогда-то все и закрутилось. Махес искал разломы, пытался выстроить структуру, разложить на составляющие, как учили в доме Маат, но каждый раз что-то не сходилось.

И вот вечером, на закате, на берегу Нила, когда он в очередной раз пытался заштукатурить мелкую аномалию, появилась Астар. Красивая как звездная ночь, умная, как дочь Тота, игривая, как волна великой реки. Сначала они, конечно, повздорили. Гордости было слишком много. Но потом поговорили.

— Жизненная сила мира скована вашими структурами, если ее освободить, то разломов не будет, — сказала тогда Астар. Так учили жрецы Хека.

— Это не так, структура ничего не может сломать. Это сила Хека нарушает баланс, — поправил ее Махес.

Они оба попробовали доказать свою правоту и довольно быстро выяснили, что неправы. Зато их объединенная сила быстро залатала разлом. Структуры Маат и сила Хека давали вместе фантастический результат.

Тогда, среди папируса, под плеск воды под темной гладью небес после захода солнца, Махес и Астар пытались понять мир. Умные до гениальности, амбициозные до драки, им казалось, что они первыми постигли главную тайну Вселенной.

О, как сладко было говорить, продолжать друг за другом, дополнять. Махес никогда не был так счастлив ни до, ни тем более после. Когда они оба уставали, она пела ему песни, но не о долге, а о красоте мира, силе богов и живой любви, которая бьется в сердцах. Махес рассказывал ей о порядке вещей, о медицине и астрономии, и видел восторг в ее глазах, который опьянял.

Их совместный интеллектуальный экстаз, их дружба сквозь запреты длилась совсем недолго. Возможно, их бы нашли и разделили, если бы не они сами. Когда он учил ее точности и структурному анализу, а она учила его чувствовать потоки магии, дышать ими, они пришли к тому, что их учения должны дополнять друг друга. Разделение на Маат и Хека было искусственным, нужно объединить их и очистить мир от всего, что его портит.

Именно тогда, в дурмане юношеской самоуверенности и восторге первой чистой влюбленности Махес и Астар решились на небывалый ритуал. Они не просто хотели исправить несостыковки, а создать новый, устойчивый Баланс: порядок Маат начиненный силой Хека, будет непобедим.

Желтая луна над огромным пыльным Мемфисом была свидетельницей их отчаянной клятвы. Они сделают это вместе, потому что только они поняли жизнь.

Махес и Астар долго готовились, каждый по своей части. Ритуал решили проводить на берегу Нила, чтобы черпать его живительную силу. Ночью, они начертили круг, встали в центр и начали читать нужные заклинания. Их энергия взвилась, поднимая песок и капли воды, и сплелась в прекрасную, горящую всеми цветами радуги, спираль. Эйфория и сила струились по жилам Махеса и Астар, они чувствовали небывалое единение, словно касались друг друга обнаженными душами.

В момент кульминации требовалось абсолютное, слепое доверие — растворить границы между «я» и «ты», позволить силам смешаться. Но в самый пик эйфории, когда их души уже начали резонировать как одно целое, Махес почувствовал хаос Астар не как дополнение, а как угрозу самой основе своего бытия — порядку. Инстинкт самосохранения, вшитый в него как жреца Маат, сработал быстрее мысли: его магия импульсивно сжалась, пытаясь ограничить, структурировать бушующий поток. Астар, в ту же миллисекунду, почувствовала не объятие, а хватку. Ее сила, дикая и живая, восприняла это как акт агрессии — и рванулась на волю, ударив с силой отпрянувшего зверя. Их намерения — ограничить и вырваться — столкнулись не как два меча, а как смыкающиеся магнитные полюса одной катастрофы. Раздался не взрыв. Реальность между ними ломилась, трещала — и лопнула. Произошел Разрыв.

Сама реальность не выдержала и лопнула. Вместо ночного пейзажа появилась черная пульсирующая дыра. Но мир не терпит нарушения. Края стремились слиться назад, и материей для связи взяли то, что было ближе всего — души Махеса и Астар. Две силы Ка спаялись намертво, сквозь теперь уже не эйфорию, а адскую боль, они слились в единый шов, который стянул Разрыв.

От жутких мук оба отключились, а в себя пришли утром, найденные жрецами. О, Маат, сколько тогда было взаимных обвинений и проклятий. Крик стоял такой, что разогнал всех ибисов из тростника.

Сэй-ти помнит, что смотрел тогда в глаза Астар, той, что, казалось, понимала само его сердце, и видел лишь боль и предательство, то же самое, что плескалось на дне его души. Она хотела сломать Порядок, она предала его.

Униженный, изгнанный, спустя годы уже с другим именем, Сэй-ти, сын Сета, бога Хаоса, как насмешка над его верой, он вернулся к своему ордену. Желание искупить вину оказалось сильнее.

Мерит помнит, какую боль испытала тогда, в момент Ритуала. Она верила Махесу как никому другому, больше, чем себе, больше, чем своим Учителям. А он хотел заковать ее в цепи, посадить в клетку, лишить мир чувств и жизни.

Изгнанная, проклятая, больше не смеющая называться Астар, она бежала и пряталась от людей. У нее больше не было поддержки жрецов Хека, а душа сковалась навечно с предателем. Ее глодала тоска по былому, ярость от предательства, зависть к нормальной жизни, которую она погубила своим доверием. В пике этой боли, в моменты, когда она готова была позволить собственной Ка раствориться в Ниле, чтобы прекратить страдания, ее одиночество обрело голоса. Не извне — изнутри. Тоска по былому стала шептать ей о безысходности. Ярость от предательства — подсказывать способы мести. Зависть — рисовать картины того, что она отнимет у мира в качестве компенсации. Они не «родились» — они кристаллизовались из осколков ее разбитой души. И дали силу выжить, но потребовали плату: вечный, ненасытный голод по тем самым эмоциям, что их и породили. Так был заключен пакт.

Они снова встретились на излете века, уже после смерти фараона Мернептаха. Сэй-ти дали шанс убить ведьму и заслужить приют. Мерит, одержимая демонами, винила его в своей боли. Она напала первой, чем невольно подтвердила его мнение о себе. Сэй-ти убил ее, отправив в небытие на триста лет.

В 897 году до нашей эры они встретились в Вавилоне, чтобы снова схлестнуться в схватке, как злейшие враги…

* * *

Москва, высотка на Кудринской площади, наши дни.

Тишина.

Не та, что была до воспоминания, а густая, тяжелая, наполненная отзвуком того давнего взрыва. Они сидят, все еще находясь там, на пыльном берегу, с запахом паленой плоти реальности в ноздрях и адской болью спайки в груди. Прошлое не отпускает, натянувшись тихим гулом между ними, как струна. И только медленное, несовпадающее тиканье часов на стене московской квартиры, словно метроном, возвращает их в сейчас, в здесь. В стерильный порядок, нарушенный чашками, бинтом, открытым тюбиком мази — свидетельствами новой, общей раны.

— Ты испугалась тогда. Когда моя печать стала обнимать твой поток. Тебе показалось, что я хочу его задавить, а не соединить, — в голосе Сэй-ти нет обвинения, только понимание. Почти такое же живое и глубокое, как тогда, в Египте.

— А ты испугался моей силы. Увидел в ней не союзника, а пожар, который нужно срочно потушить. Ты отшатнулся. Внутренне. Я это почувствовала, — Мерит смотрит не на него, а в чашку, словно разговаривает с чаинками.

Пауза длится и длится. Их детский страх перед противоположным началом сломал все очень давно. Они винили друг друга тысячи лет. Но вина общая.

— Мы были дураками. Думали, что можем играть в богов. Что любви и ума достаточно, — рассуждает Сэй-ти, и сам понимает трагедию через собственные слова. Он замолкает, его пальцы непроизвольно сжимаются вокруг собственных локтей — жест самоограничения, ставший рефлексом за тысячелетия. — Мы не рассчитали самого главного. Собственного страха. И друг перед другом, и перед той бездной, в которую заглядывали. Мы испугались не силы друг друга. Мы испугались, насколько она нам нужна.

— Любви? Мы... мы любили друг друга тогда? Или это была просто жажда быть понятыми? — горько усмехается Мерит и крепче сжимает чашку.

— Для меня это было одно и то же. Я понял, что любил тебя, только когда почувствовал, как моя душа рвется пополам, отрываясь от твоей. Это и была боль Разрыва, — Сэй-ти не сводит с нее глаз, заставляя наконец оторваться от чая и посмотреть на него.

И она смотрит в его светлые глаза. Ненависть рассыпается, как песочный замок, обнажая то, что было под ней: океан боли, тоски и той самой, невыкорчеванной любви. Одинокая капля влаги — то ли слеза, то ли магический конденсат — скатывается по щеке Мерит. Сэй-ти медленно наклоняется и, преодолевая последний бастион контроля, стирает ее. Его палец теплый и гладкий. Его забытая ласка отдается в груди щемящим эхом. Под кожей, там, где обитали демоны, на миг воцаряется не тишина, а ошеломленное замешательство. Ярость замирает, лишенная врага. Тоска затихает, прислушиваясь к чужому, ровному биению сердца. Зависть, та самая, что тысячелетия шептала «он тебя убьет, он тебя предаст», впервые не находит слов, лишь бессильно щелкает, как сломанный механизм.

Первые капли дождя бьют по стеклу. Мерит наклоняется на диване и кладет голову на грудь Сэй-ти. Удар сердца под ухом почти оглушает.

Он не отпускает ее, а она не отстраняется. Его дыхание ровное, ее — еще прерывистое. В тишине комнаты, под шум дождя, она вдруг ясно чувствует под кожей пульсацию золотых нитей — шрам их связи. И вместе с теплом от его тела к ней возвращается тень другой памяти — не египетской, а более поздней, пахнущей дождем Парижа и гарью революции. Она сжимает веки, отгоняя ее. «Не сейчас, — шепчут демоны, неожиданно единые в этом. — Не сейчас». Но тень уже ложится между ними, невидимая и тяжелая. Мерит вдруг явственно чувствует во рту привкус пепла и старого вина. А в ушах — отдаленный, сухой треск гильотины. Это был не образ, а фантомная боль из шва их души — память, прорвавшаяся, как гнойник. Ее перемирие — хрупкое стекло, а за ним бушует океан, волны которого носят имена: 1793. Париж. Агата. И следующий вал, она знает, уже набирает силу. Он придет не из Египта. Он уже здесь, в этой тишине, в тепле его тела, в ее собственном желании остаться. Исказитель лишь выжидал, когда они опустят щиты, чтобы нанести удар в самое уязвимое место — в эту новую, хрупкую связь.

Москва, высотка на Кудринской площади, наши дни.

Рассвет бьется в окно, разбавляя ночь, словно молоком. Сэй-ти дремлет рядом с Мерит на диване. Его сердце размеренно и твердо бьется под ребрами. Теплое тело и ровное дыхание — как знаки наивысшего доверия.

Но Мерит не может расслабиться. Не все кошмары так легко отбросить. Она встает и подходит к окну. Москва просыпается. Огромная, пульсирующая, как сердце. Но в душе бьется совсем другой образ, который Мерит обязана впустить.

* * *

Париж, 1793 год.

Она помнит то время — громкое и отчаянное. Спешную постройку баррикад и залпы орудий, но одновременно — самую преданную дружбу, самые жаркие объятия. Париж времен Революции был полон таким количеством густых, ярких эмоций, что демоны не могли напиться ими.

Это была, наверное, самая долгая жизнь Мерит. Ей тогда не просто удалось сбежать от своего палача. У нее было несколько счастливых лет рядом с Жан-Полем, аптекарем из Тулузы. Он не считал себя магом, хотя и заряжал неосознанно свои травы. Жан-Поль лечил людей, в нем было так много жизни, огня, вдохновения, что Мерит не могла не любить его. Ни до, ни после она никогда не встречала человека, настолько влюбленного в жизнь. Он был одним из очень немногих людей, кого Мерит за все свои воплощения могла назвать семьей.

Не Сэй-ти забрал у нее Жан-Поля, а банальная человеческая горячка. Он заразился, пока Мерит была в отъезде, уводя своего вечного палача подальше от их дома и запутывая следы. Когда она вернулась, он уже испускал последний дух. Демоны оказались бессильны. Ярость могла спалить микробы, но убивала и его. Тоска лишь тянула из него жизнь вязкими каплями, ускоряя конец. Зависть была бесполезна — завидовать было некому. Они были порождены болью человеческой души, а не бездушным вторжением природы. И это делало потерю невыносимее: могущество Мерит разбилось о банальность мироздания. Она успела лишь поцеловать его перед вечной разлукой.

Зато Жан-Поль оставил ей Агату, их дочь. С такими же черными, как у матери, волосами и такими же пронзительно зелеными, как у отца, глазами. Агата была ведьмой. О, она обещала быть сильнее Мерит, сильнее всех, кого она когда-либо встречала.

В 1793-м они были в Париже. Вокруг Мерит собрался тогда круг из пяти учениц. Только две из них были настоящими ведьмами, а троим просто некуда было идти. Агате было шестнадцать. Она восхищала красотой и силой. Мерит любовалась ею.

Они тогда лечили людей, помогали революционерам, спасали преследуемых. Под запах пороха и крики решающих свою судьбу Мерит и “ее девочки” были тенями милосердия. И казалось, что это будет длиться долго, а счастье где-то совсем рядом.

И именно тогда все закончилось. Мерит ушла принимать роды. А возвращаясь в их дом, почувствовала неладное еще на подходе. Вместо мягкой земной магии Агаты и легкого дуновения сил Люсиль и Мари над домом висели жесткие структурированные каркасы порядка. Сэй-ти нашел их. Он убил всех, даже тех трех женщин, у которых не было ни капли силы, и Агату. Она лежала впереди всех. Конечно, бросилась защищать “сестер”.

Мерит знает, что упала тогда на колени и выла, как раненый зверь, гладила черные пряди дочери. Но она не помнит той боли. Сознание защитилось от невыносимого чувства потери.

Выкричав всю душу, она нашла силы ухватить за хвост Ярость. После немыслимой утраты у нее осталась только месть, и она сама пошла навстречу убийце. Гнева в ней было столько, что хватило бы на весь Париж.

Мерит нашла его на кладбище Пер-Лашез. Клочья тумана ползли между могильными камнями, словно сигаретный дым между пожелтевшими зубами. Ветер выл в оградах склепов, и этот вой казался единственной достойной эпитафией для Агаты.

Мерит увидела его со спины. О нет, в тот раз она не спустила демонов с поводков. Это был только ее бой. Все страдание по Агате, всю боль и ненависть Мерит сконцентрировала в огромный ком, от него пахло самой бездной. Ее магия была готова разорвать хоть весь мир — не превратить в хаос, а разобрать на атомы и стереть в тишину. И этот сгусток всего, что от нее осталось, Мерит швырнула в спину Сэй-ти.

— Ты сделала из них якорь, — его голос прозвучал не громко, но с той ледяной, неумолимой ясностью, что резала хуже ножа. — Ты привязала к ним свои обрывки, свою тоску по дому. Это жестоко. Якорь всегда топят. И тех, кто к нему прикован.

Он не смотрел на нее, его взгляд был устремлен куда-то внутрь, на невидимые чертежи своего долга.

— Я должен был обрубить эти цепи. Ради порядка. Он не терпит таких связей. И для них самих, — его голос на секунду дрогнул, — чтобы их души не сгнили в тени твоего бессмертия.

— Ты говоришь о жестокости? Ты, кто превратил жизнь в геометрию смерти? Ты — сбой. Ошибка. И я ее исправлю. Навсегда, — прошипела Мерит.

В тот раз он не успел даже поднять рук для своей печати. Сила охватила его и разбила все структуры. Ее магия, дикая и всепожирающая, наткнулась не на плоть, а на хрустальную решетку его существования. Она не разрывала, а разбирала. Его тело не истекало кровью — оно расслаивалось, как папирусный чертеж, поглощаемый чистым белым пламенем. Плоть распадалась на безупречные, стерильные формы — кубы, сферы, икосаэдры холодного золотого света, которые затем не взрывались, а тихо гасли, таяли в воздухе. Это была смерть не человека, а опровергнутой теоремы, разобранной на аксиомы. Последним исчез его взгляд: не ненависть, не боль, а что-то вроде усталого понимания, последняя поправка к неверному чертежу. Потом и глаза рассыпались в золотую пыль, унесенную парижским ветром.

На мокрых камнях не осталось ничего. Ни тела, ни догмы. Только Мерит, дрожащая от опустошения. Она не почувствовала триумфа мести. Из нее вырвали крюк. Тот самый, о который тысячелетиями цеплялась ее воля, вокруг которого вилась вся ее ярость и сама ее бесконечная жизнь. Она осталась не просто одна — она осталась без противовеса. Мир потерял напряжение, упругость, ту самую грань, где ее Хаос обретал форму в борьбе с его Порядком. Без его ледяного «нет» ее вечное «да» растекалось в бесформенную, пресную муть.

Она не распалась следом за ним. Одна в целом мире. Сильная, бессмертная и абсолютно пустая. Годы Мерит скиталась по земле в полном опустошении. Ей больше некого было любить, ведь Агата погибла. Но и ненавидеть теперь было некого. Все казалось серым. Ни вкусов, ни запахов. Даже демоны смолкли.

Без его Порядка, против которого можно было бунтовать, без цели, без ритуала их вечного танца — ее собственная жизнь потеряла смысл. Мерит ловила себя на том, что ждала. Не нового воплощения, чтобы мстить, а просто его появления. Чтобы снова была эта точка отсчета, этот полюс, даже если это полюс ненависти. Мир без Сэй-ти оказался плоским, пресным, лишенным глубины и напряжения, которые и были для нее жизнью.

“Я убила его и убила часть себя. Ненависть была нитью, которая связывала меня с миром. Теперь я не чувствую ничего. И это хуже любой боли. Вернись. Вернись, чтобы я могла снова ненавидеть тебя. Или... или чтобы мы могли наконец поговорить” — шептала она тогда.

Он вернулся в 1798-м, когда она была в Варшаве. Они встретились скоро, потому что у нее не было сил убегать. И на этот раз Сэй-ти убил ее. Она не успела даже опомниться. Идея о разговоре была убита кинжалом в печень.

Следующая встреча случилась в Лондоне…

* * *

Москва, высотка на Кудринской площади, наши дни.

Наступает день. Мерит выныривает из Парижа, как утопающий, на холодный московский паркет. Легкие ловят воздух с судорожным свистом, будто все еще не надышались кладбищенским туманом Пер-Лашез. Ладони, впившиеся в колени, онемели. Она разжимает пальцы и видит на коже белые отпечатки — точно такие же, как тогда, от сжатия кулаков в ярости убийства. Тело болит, словно ее саму только что разобрали на молекулы и собрали заново. Но в этой боли — горькая, выстраданная ясность.

Мерит поднимает голову. Взгляд падает на дверь в соседнюю комнату, за которой спит Сэй-ти. Ненависти нет. Есть тяжелое, взрослое знание — знание о том, какую боль они могут причинить, и о том, что даже эта боль — их связь.

Она встает, подходит к окну. Москва живет, люди и машины текут по ее улицам, словно кровь по венам. Мерит чувствует, что больше не чужая в этом мире, потому что у нее в соседней комнате есть якорь — ужасный, болезненный, общий якорь, который они выковали себе сами.

Париж отнял у нее все и показал чудовищную правду: его ненависть была столбом, вокруг которого вился плющ ее существования. Сломай столб — и плющ расползется по грязи. Вчерашняя ночь дала другой урок: что, если они могут быть не столбом и плющом, а двумя несущими стенками одного храма? Его — выверенной геометрией, ее — живым узором виноградной лозы, проросшей сквозь камень. «Попробуем. А если рухнем — так рухнем вместе, и это будет наш общий, выстраданный провал» — думает Мерит. И Тоска внутри нее не вздыхает, а улыбается — печально и понимающе.

В соседней комнате скрипит половица. Он проснулся. Его шаги слышатся за дверью, и Мерит поворачивается на этот звук. Теперь она спокойна и готова к диалогу. Париж навсегда в ее памяти, а Агата — вечный шрам на сердце, но теперь она готова идти дальше.

Москва, высотка на Кудринской площади, наши дни.

Воздух в квартире Сэй-ти густ и натянут, как поверхность воды перед бурей. За окнами — редкий для осенней Москвы ясный день, солнечные лучи режут комнату на геометрические сектора, ложатся на паркет четкими золотыми прямоугольниками. Сэй-ти методично готовит завтрак. Шипит чайник, шкварчат яйца, стучит нож по доске — каждый звук отмерен, как такт в ритуале. Он создает островок бытового порядка поверх океана их невысказанного. Он замечает синеву под ее глазами, чувствует, как ее пальцы вцепляются в амулет. Слова сейчас были бы как камень, брошенный в тонкий лед. Молчание — их временное перемирие, их общая ложь самим себе.

Сэй-ти замечает, как ее рука сжимает теплый амулет на шее. Им не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. Она протягивает ему чашку, он наливает чай. Сэй-ти кивает ей на карту, она прослеживает рисунок печати и кивает.

После быстрого завтрака, он разворачивает карту на весь стол. Там отмечены заброшенные тоннели метро 80-х годов. Отметка об аномалии отвечает легкой пульсацией. Раньше этого не было.

— Эпицентр сместился. Он… реагирует на нас. Чем ближе мы друг к другу, тем ярче его сигнатура, — комментирует Сэй-ти.

— Значит, мы ему как маяки. Или как приманка. Что предлагаешь? Идти порознь? — Мерит не смотрит на него. Ее пальцы нервно теребят кожаный ремешок на запястье.

Сэй-ти задумывается. Станет ли лучше? Чем закончилась их погоня за эффективной индивидуальной работой в институте психиатрии? А их несогласие в сгоревшем особняке? Нет, это не вариант.

— Нет. Разделение в прошлый раз привело к усилению угрозы. Идем вместе. Но… будем готовы ко всему, — взвешенно отвечает он.

— К чему именно? — Мерит наконец поднимает на него глаза, в них что-то изменилось с прошлого вечера.

— К тому, что он будет использовать против нас то, что знает. Все, что знает.

В том, что это ловушка, Сэй-ти не сомневается. Но Исказитель — не охотник, а вивисектор. Он вскрывает не тела, а связи. И самая болезненная связь у них одна — друг с другом. Исказитель знает это. Он точит лезвие на точиле их общей памяти и готовится сделать разрез не поперек, а вдоль — по самому старому шраму.

* * *

Москва, заброшенные тоннели метро, наши дни.

Темнота в тоннеле — не отсутствие света, а субстанция. Она вязкая, сопротивляющаяся, словно саботирующая сами их попытки что-либо осветить. Воздух пахнет застоявшимся временем и озоном лопнувших связей. Демоны Мерит шипят и отплевываются, увидев в искажениях стены четкие, статичные, замороженные тени самих себя. Это пугает их больше любой тьмы. Стены пульсируют в такт двум бьющимся вразнобой сердцам. Это не бункер, записавший воспоминание о чужом страхе. Это — нынешний наблюдающий враг. Сэй-ти пытается разогнать мрак магическими огнями печатей, которые периодически выхватывают из темноты светящиеся контуры демонов Мерит. Помогает незначительно.

Спертый воздух пахнет медью и озоном, затхлой вонью ржавчины и плесени. Где-то впереди с потолка капает вода, вдали за толщей земли несутся металлические поезда, как стенания исполинского зверя.

Сначала кажется, что ничего нет, что печати Сэй-ти ошиблись в этот раз. Исказитель заманивает их в темную глубину. И в один момент все ломается. Пространство искажается. Стены то пытаются слипнуться и поглотить их, то наоборот расползаются в стороны, оставляя огромное пространство. Пол то кажется мягким, как персидский ковер, то вязким, как зыбучие пески, то твердым, как лед. Сама реальность теряет контуры.

Тоннель отвечает им. По ржавым стенам ползут фрески, будто древние отсветы. Две фигуры, сплетенные то в борьбе, то в танце, то в объятиях, ползут вслед за живыми Сэй-ти и Мерит. Звук шагов возвращается к ним эхом, как шепот, который никак не удается расслышать. Сэй-ти внутренне напрягается, готовый в любой момент защищаться. Но здесь нет цели, нет точки опоры, неверным кажется все вокруг.

Демоны Мерит, судя по контурам, скулят и жмутся к ней, словно боятся чего-то невидимого и непонятного.

— Здесь не просто аномалия. Здесь… память места пропитана нами. Нашими встречами, погонями. Здесь нас много, — Мерит озвучивает его собственные мысли.

— Он создал резонансную камеру. Мы — камертон. Сейчас будет главный удар. Держись…, — он хочет закончить “меня”, но боится, что Мерит будет спорить. Доверие между ними еще слишком хрупко.

Свет печатей гаснет, не в силах побороть тьму. В другом конце тоннеля возникает другой свет, яркий, как в кинозале. Сэй-ти видит серию картин, ярких и чувственных, словно можно шагнуть в них и ощутить дыхание людей.

И везде Мерит. Вот женщина в саду целует ей руку — обожание слепо, как у солнца. Мерит улыбается в ответ — улыбка, которой он никогда не видел. Слов не слышно. Только нарастающий, звенящий гул в ушах Сэй-ти, будто кровь взбунтовалась против тишины его собственной жизни. Картинка меняется, но снова рядом она, его ведьма, страстно целует мужчину в одежде капитана века эдак семнадцатого, их страсть пышет, обдает жаром. И снова смена кадра. Мерит качает детскую колыбель и поет колыбельную. Кажется, на гэльском, но это неважно. В ее голосе и глазах столько мягкости и нерастраченной нежности. И снова другое… И снова… Мерит в окружении учениц, Мерит с детьми, с другими мужчинами… Она улыбается, поет, гладит, обнимает, целует, извивается на пике страсти… И все не с ним, не с ним, не с ним… Вереница других лиц, других людей…

А у него были только его долг и она. Он видел лишь смерти и вечное служение порядку. И ни одного теплого взгляда за тысячи лет, ни одного мягкого касания. А ее любили, и она дарила свою любовь другим, но не ему.

Мучительный калейдоскоп гаснет. Звучит голос, словно собранный из их голосов разом, механический, холодный.

— Она умела любить… но не тебя. Ты был лишь палачом в ее историях. Они были ее семьей. А ты… ты был ее вечным похоронами.

Сердце бьется, руки не поднимаются, чтобы выстроить защитную печать. “Контроль. Контроль. Контроль” — стучит в висках Сэй-ти, но он никак не возвращается. Лишь холод, как иней, сковывает древнее сердце.

— Ты — скрижаль, на которой высечен только закон. Она — пергамент, испещренный письменами жизни. Скрижаль не может ревновать к чернилам. Она может только разбиться. Они были ее чернилами. Ты был ее молотом и резцом. Ее вечными похоронами, — голос Исказителя словно вводит в вены Сэй-ти тончайшие иглы льда. Холод растекался от центра грудины к кончикам пальцев, парализуя не тело, а волю. Весь его космос, выстроенный по линиям долга и противоборства, рушится в одно мгновение. Он был осью, вокруг которой вращалась ее жизнь, — осью ненависти. А она… она жила полной, мятежной, страстной жизнью, в которой он был лишь черной меткой, пунктом в скорбном списке.

— Это правда?» — голос звучит чужим, сдавленным. — Все эти жизни… у тебя был мир. А у меня была вселенная из двух точек: Долг и ты. Ты была и целью, и наказанием. А для тебя я… я был лишь тюремщиком, которого пережидали между… этим?

Он взмахивает рукой в сторону гаснущих видений, и жест полон такого ледяного, беззвучного отчаяния, что кажется, от него самого вот-вот начнет откалываться лед.

— Это были попытки выжить! Попытки забыть тебя, нашу боль! Они не отменяют того, что было между нами до! — она звучит ошеломленно, но не пытается отрицать. Все это было у нее.

— «До» кончилось в ту ночь на Ниле, — полная горечи усмешка кривит губы Сэй-ти. — А после был только я — и твои новые жизни, которые я методично стирал. Какой изящный танец! Я убивал твои побеги от меня. И ты за это меня ненавидела. И теперь я вижу… что ненавидела только меня.

Ледяное чувство одиночества заковывает Сэй-ти в латы. Такой страшной тоски по человеческому теплу с ним не случалось все эти тысячи лет. И руки наконец поднимаются. Но атакует он не Исказителя, не аномалию, а Мерит. В этот раз никакого ритуального кинжала в печень. Лишь всплеск голой магии Порядка, которую он даже не заковывает в структуру.

Она не хочет убивать его, лишь стереть боль и ревность, которые кипят в его сердце.

Мерит испытывает ужас: в этот раз она против двоих сразу. Исказитель сумел повернуть всегда холодного и расчетливого Сэй-ти против нее, затопив чувствами, к которым он не привычен. Но она все же видит перед собой не врага, а искалеченного болью человека.

В попытке защититься Мерит поднимает руки и отталкивает его грубой силой. Лишь щит. Пространство, уже размягченное болью и ревностью, не выдерживает этого последнего, отчаянного жеста отталкивания. Оно сворачивается, как лист бумаги, проколотый карандашом. Энергия щита, вся ее инстинктивная защита, вместо того чтобы рассеяться, сжимается искаженной реальностью в одну точку — в идеальное, смертоносное острие. Оно входит в его грудь не с треском, а с тихим щелчком, похожим на лопнувшую струну. Сэй-ти не защищается, потому что после последних дней не ожидал от нее удара.

Звука нет. Есть лишь яркая вспышка, в которой золотой узор из его глаз расползается по всему телу, как сеть трещин. Он смотрит на нее не с ненавистью, а с глубоким, бездонным удивлением. Его губы шевелятся: «Так вот как…».

Сэй-ти не падает, а замирает. И в эту микроскопическую вечность, прежде чем тело начнет растворяться, Мерит успевает понять: это не очередная смерть — это отмена, аннулирование факта. Потом он начинает терять не форму, а сам факт своей материальности. Сквозь него проступает серая, безжизненная схема — не чертеж, а его эхо, негатив. И этот негатив стирается, как карандашный набросок ластиком. Остается на миг черная дыра от отсутствия — дыра в самой реальности, где только что был Сэй-ти. Потом и она смыкается. Тоннель становится цельным, пустым и абсолютно правильным. Порядок воцаряется ценой его носителя.

В тоннеле становится тихо. Видения исчезли. Мерит стоит одна. На ее ладони, которой она создавала щит, лежит его теплый еще амулет, цепочка оборвана. Она сжала его в последний момент.

Мерит не падает на колени. Она застывает как столб. Потом ее тело содрогается в беззвучном спазме. Воздух вырывается из ее легких не звуком, а явлением. Это не крик и не вой, это материализованное отрицание, сдвиг реальности, рожденный в одной точке. Хриплый, разрывающий гортань рев, в котором слышится лязг разрываемых цепей, треск ломающихся костей мира и беспомощный плач ребенка, полный такого ужаса и отчаяния, что даже демоны внутри нее цепенеют.

— Нет… Нет, нет, нет… Я не… Я НЕ ХОТЕЛА! — кричит она. Последние слова превращаются в тот самый рев, который эхом разносится по тоннелю, смешиваясь с гулом поездов, звуча, как поезд, сходящий с рельсов.

* * *

Москва, Арбат, наши дни.

Мерит не помнит, как выбралась из тоннеля и оказалась в своей квартире. Ее охватывает вязкая апатия, еще более глубокая, чем в тот раз, когда она убила его сырой магией на кладбище Пер-Лашез. Ее мутит. Демоны молчат. Квартира, в этом времени не ставшая домом, напоминает склеп. Тишина давит на барабанные перепонки.

Мир становится законченным, как уравнение, в котором все переменные нашли свои значения и замолчали. Она — последняя нерешенная величина в вакууме. Без его упорядочивающего присутствия ее Хаос, лишенный противовеса, не мог даже зародить искру искажения. Цвета блекнут. Звуки приглушаются. Нет напряжения — нет силы. Нет меры — нет движения.

Есть только Мерит — и нарастающая, всепоглощающая тишина.

Проходит одиннадцать дней, прежде чем Мерит слышит слабый шепот Тоски. “Слабый всплеск,” — почти не слышно, на краю сознания. Чистый, странный, упорядоченный сигнал. Ее сердце бешено бьется. Это не может быть… Но она цепляется за это, как утопающий. Это все, что у нее есть.

Мерит принимает душ, пытаясь смыть с себя запах тоннеля даже спустя все эти дни. Смотрит в зеркало на свое пустое и постаревшее за эти дни лицо. Она не накладывает макияж. Она просто идет. Куда? Есть только одно место, где что-то могло сохраниться. Где ждут. В «Подвал».

* * *

Мерит стоит перед знакомой неприметной дверью в арке. Ее рука тянется к ручке сама, помимо воли, холодная и влажная. Внутри — ставка, сделанная на краю пропасти. Леденящий страх, что он там есть, смешивается с еще более леденящим ужасом, что его нет. Она входит. Дверь закрывается, отрезав ее от мира, который больше не имеет значения.

Внутри — не тишина, а приглушенный гул ожидания. Ее глаза, привыкшие к темноте, различают в глубине бара фигуру Хранителя за стойкой и… пустой стул рядом. Она замирает на пороге.

«Подвала». «Если его нет… то я потребую у Хранителя способ уйти вслед. Не для возрождения. Для конца. Если он есть… боги всех забытых пантеонов… что я ему скажу?» — звучит мысль в голове Мерит.

«Он… здесь?» — но она не произносит это вслух. Вопрос висит в тяжелом воздухе.

В нигде, в никогда.

Здесь нет ни облаков, ни ангелов. Вообще ничего нет. Только чистая абстракция за гранью всех возможных миров. Здесь нет ни верха, ни низа. Только разные геометрические фигуры, излучающие безжизненный и холодный свет. Тишина здесь — не отсутствие звука, а его основа, материал для гармонии. Воздуха нет. Есть только чистая информация, структурированная как мысль.

Здесь Сэй-ти снова себя осознает, во всех своих возрождениях, настоящих и, возможно, будущих.

Его сознание, пока еще не структура, а облако данных, подвергается анализу. Его старая структура — «Солдат Маат», «Охотник», «Палач» — предстает перед ним не как память, а как архитектурный проект, выведенный на чистый лист. И он видит все изъяны конструкции: трещины фундамента, неверные расчеты нагрузки, тупиковые коридоры логики, упирающиеся в пустоту.

— Проект „Солдат“ признан нежизнеспособным. Фундаментальная ошибка в исходных данных: Хаос исключен из уравнения. Требуется перепроектирование или утилизация, — произносит безличный голос системы, словно выводит уравнение.

Сэй-ти нельзя восстановить по старому шаблону. Нужна новая структура, иначе будет крах.

В пустоте безвременья и антипространства рождается выбор. Утилизация, растворение в общем поле Порядка, завершение службы, прекращение боли и противоречий, или калибровка, интеграция противоречивых данных, принятие Хаоса как части системы, с новой целью создания баланса и в новом статусе Архитектора Границы.

То, что остается от Сэй-ти, дает ответ до того, как система заканчивает формулировать вопрос. Без колебаний. Не из долга. Из необходимости, которая оказывается глубже любого долга. В его данных оказался сбой, переписавший всю систему приоритетов: воспоминание о тепле ее тела, доверчиво прильнувшего к нему на диване. Тишина после ее отчаянного «Я не хотела!». Это был Хаос, ставший не объектом уничтожения, а условием существования. Его нельзя удалить. Можно только построить новую, более сложную и устойчивую систему, в которой для этого Хаоса есть определенное, важнейшее место.

Это метаморфоза. Его душа не обретает прежнюю форму, а выращивает новую. Жесткий кристалл солдата растворяется. Из его данных — памяти о прохладе Нила, о тумане Пер-Лашез, о московском электрическом свете — кристаллизуется новая структура. Двойная спираль, где золотая нить Порядка и черная нить Хаоса закручены вокруг совместной оси — оси их общей памяти, общей боли, общего начавшегося доверия. Они не борются. Они обеспечивают упругость и прочность, компенсируя хрупкость друг друга. Он становится не жрецом, а инженером динамического равновесия.

На последних этапах сборки Сэй-ти видит Мерит в ее пустой и пыльной квартире. Она медленно угасает, как свеча без кислорода. Одной ей не под силу удержать баланс. Он нужен ей и, конечно, он придет.

В новом видении Сэй-ти показывают Исказителя. Гипертрофированный шов на теле реальности, спайку их душ, которая разрослась в самостоятельную, уродливую сущность от нехватки «родительского» внимания. Он видит его жажду не разрушения, а воссоединения, возвращения в целое — пусть и через растворение всего.

И тогда приходит понимание, ясное и неопровержимое, как аксиома. Исказитель — не враг. Это симптом. Лихорадка мира, пытающаяся сжечь инфекцию их вечного раздора. Уничтожить симптом — убить пациента. «Мы не должны его разрушать. Мы должны… признать. Интегрировать. Он — плоть от плоти нашего проклятия, дитя нашей вражды. Мы не можем его убить, не убив часть себя. Мы можем лишь… приручить. Сделать не оружием против себя, а инструментом. Превратить разрыв в шов, рану — в охраняемую границу». И Сэй-ти гаснет. Начинается его сборка на новом месте. Он готов.

* * *

Москва, бар “Подвал”, наши дни.

Сэй-ти не воскресает. Он материализуется из правильных геометрических форм за столиком в углу бара. Первое, что он видит, внимательный взгляд Хранителя. Его здесь ждали.

Бар не пуст. Его призрачные обитатели затаили дыхание, словно прислушиваются к чему-то. Музыка не играет. Хранитель стоит за стойкой, протирая один и тот же бокал, его взгляд тяжел и знающ. Воздух пахнет старым деревом, пылью и напряжением.

Дверь открывается и снова закрывается с тихим щелчком. Он знает, что это она. И знает, каким она его увидит. Одежда простая, чуть помятая, словно наспех материализованная. Перед ним — стакан воды, в который Сэй-ти смотрит. И никаких печатей. Он ощущает взгляд Мерит кожей. И это самое важное. Они снова вместе для общей борьбы.

Сэй-ти замирает на мгновение, собирается с силами и поднимает взгляд. В ее темных радужках столько чувств. Он так хотел видеть этот коктейль раньше, но сейчас, как будто не может продраться к старым воспоминаниям. Зачем ему это? Ради Баланса?

По ее лицу проносится молниеносная смена состояний: лед шока, землетрясение неверия, и наконец — медленное, почти мучительное наводнение облегчения. У нее подкашиваются колени. Мерит не падает, а грузно опускается на стул, пытаясь облечь слабость в подобие решения. Теперь, лишенный фильтров догмы, он видит эту игру мускулов на ее лице с болезненной четкостью.

— Ты… — произносит она, словно разом забыла все слова.

— Я здесь. Вернее… я теперь везде. Но здесь — особенно, — его голос звучит без осуждения. Сэй-ти мог бы гордиться этим, если бы считал важным.

— Я не хотела. Ты должен знать. Я не…- Мерит не может усидеть на месте, встает, сжимает спинку своего стула.

— Я знаю. Это был несчастный случай. Спровоцированный нашей общей раной. Моей слабостью. Нашим врагом, — прерывает ее Сэй-ти мягко.

— Почему так быстро? — ее голос звучит не просто удивленно, а почти обиженно, как будто ее лишили положенного периода скорби. — После Парижа... я ждала целую вечность пустоты.

Мерит внимательно смотрит на бокал, который ставит перед ней Хранитель. Сэй-ти отставляет свою воду и складывает руки. Она задает сложные вопросы о структуре бытия, это требует сосредоточенности.

— После Парижа я умер солдатом. Меня отремонтировали по старому чертежу. На это нужно время — восстановить догму, слепить обратно разбитую статую. В тоннеле… я умер архитектором. Точнее, его зачатком. Старый чертеж был признан негодным. Мне не потребовалось время на ремонт. Мне дали… новый проект. И все необходимые данные для его воплощения уже были внутри. Я просто… согласился принять их. Перестать быть солдатом. Стать тем, кто строит мосты, а не возводит стены.

Он вздыхает, проводит рукой по волосам. Сэй-ти слышит сбивчивый ритм ее дыхания — и тот отзывается в нем с непривычной отчетливостью..

— Я видел тебя там. Видел, как мир без меня высасывает из тебя цвета и звуки. Это было... самым вопиющим дисбалансом из всех, что я наблюдал. Твое одиночество — такая же системная ошибка, как и наша война. Поэтому я здесь. Не по долгу службы. По необходимости системы, частью которой я теперь являюсь.

Мерит не смотрит на него, обдумывает, пьет из своего бокала. Темная жидкость оставляет след на ее губах.

— Исказитель не хочет разрушать мир. Он хочет, чтобы мир стал целым, как до нашего Разрыва. Пусть даже целым в Ничто. У нас есть два пути: дать ему поглотить нас или… взять ответственность. Не как родители-убийцы, а как… стражи. Архитекторы. Как мы и должны были стать в Египте.

Сэй-ти видит, что в ней что-то ломается, потом выравнивается в твердую, холодную решимость. И это правильно, именно это им нужно теперь.

Мерит задумчиво вытирает губы тыльной стороной ладони. Бар притих.

— Три жертвы. Правда, Принятие… и что третье?

— Жертва. Отказ от того, что определяло нас. От силы, которая кормилась нашей враждой. Готов ли я отказаться от служения слепому Порядку? Да. Я уже это сделал. Готова ли ты… отпустить своих демонов?

Они оба смотрят на тени у ее ног, которые не шевелятся. И это меняется.

Они и так уже почти мертвы без тебя, — произносит Мерит. В голосе слышится не грусть, а освобождение.

Хранитель, наблюдавший за ними, едва заметно кивает. Его миссия подходит к концу.

Сэй-ти медленно разжимает сложенные руки и поворачивает ладонь кверху. Над ней, ничего не чертя, он проявляет новую печать. Она не горит золотом. Она — структура, прозрачная, многослойная, сложная, как кристалл или чертеж небоскреба.

— Это не печать ограничения, — говорит он тихо. — Это… каркас. Для чего-то, что нужно построить вместе.

Мерит смотрит не на печать, а на его лицо. Потом опускает взгляд. И от ее пальцев, лежащих на столе, ползут по дереву тончайшие, паутинистые тени. Они не атакуют структуру. Они оплетают ее, заполняют пустоты, добавляя сложности, гибкости, жизни. Их энергии не сливаются. Они взаимопроникают, создавая на миг в воздухе между ними трепещущую, несовершенную и невероятно прочную модель нового равновесия.

Москва, бар “Подвал”, наши дни.

В этот раз призрачные посетители бара не прячутся. Они замирают, как экспонаты в музее, обратив незрячие лики к их столику. Даже стены, кажется, прислушиваются. Нет музыки, лишь аритмичный стук старых часов, похожий на биение сердца, вгрызающийся в тишину. Воздух над столом струится и мерцает, искажая свет, словно над раскаленным асфальтом в зной.

Между Сэй-ти и Мерит на столе — совместная магическая схема, гибрид его геометрической печати и ее вихревых узоров. Она не статична — золотые линии и черные завитки медленно перетекают, адаптируясь друг к другу, находя устойчивые конфигурации. Это не ритуал, а бессознательный процесс, демонстрация их нового состояния.

Сэй-ти замечает, что Хранитель перестает протирать бокал. Он смотрит на их работу. В его стертых временем глазах вспыхивает искра чего-то похожего на глубокое, усталое удовлетворение. Он медленно кивает, будто ставя галочку в невидимом списке.

Они молчат. Демоны не спят. Просто… наблюдают. Как будто ждут команды. Или… окончательного выбора, — Мерит говорит тихо, почти про себя, и не отрывает глаз от схемы.

— Они — часть системы, — говорит Сэй-ти, и в его голосе теперь звучит отзвук безличной ясности, будто говорит сама структура мироздания. — Системы, которую мы вырастили из боли. Боль была топливом, демоны — клапанами. Теперь боль не горит, а тлеет под слоем понимания. Клапаны можно перенастроить. Они могут стать не паразитами, а нервными окончаниями. Теми, что чувствуют боль мира, чтобы мы могли ее унять, а не питаться ею.

— Интерфейс? Ты говоришь, как тот сумасшедший «доктор В.» из своих журналов, — Мерит, наконец, смотрит на него.

— «Доктор В.» видел симптомы и ломал пациентов, пытаясь найти орган. Мы видим болезнь изнутри. Мы — сама болезнь. И теперь у нас есть шанс стать… ремиссией, — уголок рта Сэй-ти дергается тенью улыбки.

Хранитель выходит из-за стойки. Его шаги бесшумны, но каждый клиент бара чувствует его движение. Он несет не напитки, а простой деревянный ящик, покрытый пылью и восковыми печатями. Ставит его на их стол рядом со схемой. Печати сами собой трескаются и осыпаются.

— Вы закончили черчение карты. Пора изучать маршрут, — его всегда тихий голос звучит отчетливо, словно каждое слово вырезано из тишины.

Он садится на свободный стул, занимая позицию арбитра, но не учителя. Равного.

Фигуры Сэй-ти, Мерит и Хранителя за столом образуют треугольник в свете лампы. Бар отступает от них. Остается лишь капсула тишины вне времени.

Хранитель открывает ящик. Внутри свертки пергамента, глиняные черепки с письменами, странные, выточенные из кости инструменты. Он прикасается к ним — и они издают тихий звон, будто откликаясь на его присутствие.

— Мои предки не наблюдали. Они держали край разрыва, — он берет в руки глиняный черепок, и тот светится тусклым золотом. — Когда два начала — Кость и Кровь мироздания — впервые обрели волю в вас, вы не просто попытались их соединить. Вы заставили их спорить на языке любви и ненависти. Разрыв стал не вашей раной. Он стал шрамом на лике всего сущего. А этот бар… — он обводит взглядом зал, — не заплатка. Это шов. И я — нить, что его стягивает.

Сэй-ти берет в пальцы и изучает черепок. Он еще древнее их самих. Древнее пирамид его Родины.

— Эти символы… старше египетских. Намного старше. Вы… сглаживали последствия. Веками, — говорит он.

— Мы замазывали трещины, — поясняет Хранитель. — Вы же продолжали долбить отбойным молотком по стене, за которой был обрыв. «Подвал» — не бар. Это костыль. Наложенная на Разрыв заплата, чтобы гной не растекался. А я — медбрат, меняющий повязки.

— Он наш ребенок. Проклятый, голодный, безумный, — говорит Мерит. Сэй-ти понимает, что ее мысли возвращаются к Исказителю.

— Не ребенок. Симптом. Гнойник. Реальность, пытаясь заживить ваш Разрыв, вырастила нездоровую ткань — Исказителя. Он не личность. Он — процесс. Процесс упрощения, стирания конфликта через уничтожение конфликтующих сторон. Чтобы «вылечить» его, нужно вылечить саму рану, — продолжает объяснять Хранитель.

— Три нити. Правда. Принятие. Жертва. Это этапы лечения? — спрашивает Сэй-ти.

Хранитель берет из ящика три длинных шипа, желтоватых от времени, выточенных из кости. Они холодные на вид и пахнут старым пеплом. Он не кладет их на схему, а медленно, с ощутимым давлением, вонзает в дерево стола, окружая мерцающий узор.

— «Правда», — говорит Хранитель, и первый шип входит с тихим скрежетом. Схема вздрагивает — и золотые линии на миг вспыхивают ослепительно. — Вы прошли этот этап. Узнали и признали свою общую вину, свой страх, свою ошибку. Вы сняли ложь с раны. «Принятие», — и второй шип вонзается рядом. Черные завитки Мерит тут же обвивают его, как плющ, и свет становится ровным, холодным. — Вы в процессе. Принимаете друг друга не как врагов, а как части целого. Принимаете последствия. Принимаете, что Исказитель — ваше создание, ваша ответственность. Но этого недостаточно. Рана все еще открыта.

Хранитель смотрит сначала на Мерит, потом на Сэй-ти, словно проверяет, что они верно его понимают.

— «Жертва», — третий шип он не вонзает, а лишь приставляет острием к центру спирали. Древесина под ним темнеет, словно обугливается. — Не жертва жизнью. Не жертва друг другом. Жертва самоопределением. Вы должны добровольно отказаться от того, что делало вас вами все эти тысячелетия. Он, — кивает на Сэй-ти, — от служения слепому Порядку как высшей ценности. Ты, — смотрит на Мерит, — от власти над Хаосом, от демонов, что кормились твоей болью. Вы должны принести в жертву силу, которая держала рану открытой.

Опускается тяжелая завеса молчания. Капля воды, падающая из крана за баром, кажется пушечным выстрелом.

— И что тогда? Мы станем обычными людьми? Умрем? — сжимает кулаки Мерит.

— Вы станете тем, кем должны были стать. Хранителями Границы. Не через силу, а через понимание. Вы будете не сражаться с аномалиями, а перенаправлять энергии, лечить малые разрывы, поддерживать хрупкий баланс. Ваша спаянность станет не проклятием, а инструментом. Вы будете жить. Но ваша жизнь будет службой. Вечной. И одинокой для всех, кроме вас самих, — отвечает Хранитель.

— А вы? — Сэй-ти ловит любой отблеск в его глазах.

— Моя семья веками носила этот груз. Кто-то должен был держать фонарь, пока вы бродили в темноте. Если вы согласитесь… фонарь можно будет передать. А усталому сторожу… наконец позволить себе отдохнуть, — и впервые на его лице появляется усталая улыбка.

После этих слов давление в “Подвале” будто спадает. Тени клиентов начинают шевелиться, слышен далекий скрип иглы на забуксовавшей пластинке. Мир возвращается, но они трое остаются в своем пузыре принятия судьбоносного решения.

— Отказаться от демонов… — голос Мерит становится плоским, пустым, как высохшее русло. — Это не отрезать. Это заставить замолчать внутренний орган, который тысячелетия бился в такт со всем миром. Я слышала через них все: желание, страх, ярость. Без этого... я буду глухой. Я буду пустой.

— Я не знал, кто я без долга. Пока не умер в тоннеле. Это… больно. Но боль роста, а не гниения, — отвечает ей Сэй-ти, но смотрит на свои руки. — Я уже начал. Отказался от догмы. Печати теперь служат не для уничтожения хаоса, а для придания ему формы, безопасной для мира. Твои демоны… они могут стать не голодными псами, а… чувствительными щупальцами. Частью новой системы восприятия.

Хранитель встает, словно его часть миссии уже выполнена.

— Вам не нужно решать сейчас. Вам нужно пойти и совершить первую жертву сознательно. Ритуал Принятия. Примите друг друга и свою боль полностью. Тогда вы увидите, готовы ли вы к последнему шагу. Исказитель ждет. Он чувствует ваше колебание. Следующая его атака будет последней.

Хранитель закрывает пустой ящик и отодвигает его к Сэй-ти.

— Инструменты вам больше не понадобятся. Вы сами — инструмент. Здесь есть комната. Там тихо. Никто не помешает. Решайте, — заканчивает он и кивает на уже знакомую им лестницу.

Хранитель отходит к стойке бара. Его фигура кажется менее плотной, словно он растворяется в фоновом шуме “Подвала”. Сэй-ти и Мерит остаются за столом одни. Совместная схема на столе замирает, приняв завершенную форму: двойная спираль, заключенная в круг.

— Комната. Опять. У нас, кажется, дурная привычка решать все в четырех стенах, — Мерит делает глубокий вдох, затем выдох.

— На этот раз — чтобы что-то построить, а не разрушить, Сэй-ти встает и ждет ее, давая время на окончательное решение.

Мерит смотрит на него, потом на спираль на столе. Она колеблется.

— Я боюсь, — признание звучит шепотом. В нем нет слабости, только хрупкость.

— Я тоже. Но я боюсь мира, в котором мы снова начнем эту игру, еще больше. И боюсь мира без тебя — больше всего, — отвечает ей Сэй-ти. Его голос срывается.

Мерит встает, словно его слова придали ей сил. Без слов они поворачиваются и идут к лестнице, ведущей в верхние комнаты «Подвала».

Хранитель смотрит им вслед. Его тень на стене на миг кажется огромной, древней, изможденной, а затем резко съеживается до обычных размеров. Он берет свой безупречно чистый бокал, смотрит на отражение — и оно в стекле уже не его, а чье-то другое, стертое временем. Хранитель ставит бокал на полку и гасит ближайшую лампу. Бар погружается в еще большую темноту, и в этой темноте его уже не разглядеть. Работа почти окончена.

Москва, квартира Хранителя над баром “Подвал”, наши дни.

Мерит заходит в ту самую комнату над баром, кабинет Хранителя, где они впервые говорили. Прошло всего несколько дней, а кажется, что вечность. И само место изменилось. Теперь здесь пусто. Стол, весы, шкафы — все исчезло. Остался только голый деревянный пол, темные стены и единственный источник света — та же лампа, но теперь она стоит прямо на полу в центре комнаты, отбрасывая жесткий, конусообразный столб света вверх, в пыльную темноту под потолком. Окно, как и тогда, плотно занавешено.

Ни звука не прорывается сюда из бара.

Сэй-ти рядом с ней. Непривычно видеть его ненапряженным, хотя по-прежнему собранным. Теперь его присутствие успокаивает ее. Но недостаточно. Изнутри поднимается кислая тошнота от предстоящего, от того, что придется вывернуть себя наизнанку. Демоны молчат, сжавшись в комки ледяного ожидания у позвоночника.

Сэй-ти делает ровно три шага вперед и вступает в контур света. Его тень ложится на пол гигантским искаженным силуэтом. Он не чертит печати, а снимает с себя внешние слои — пальто, аккуратно складывает его, отставляет в темноту. Остается в простой темной рубашке. Это не бытовой жест, а символическое разоружение.

Мерит наблюдает, потом снимает куртку, с силой швыряет ее в угол. Ее движения резкие, почти агрессивные. Она сдергивает с шеи его амулет, держит в руке, смотрит на него, потом тоже кладет на пол у края света.

— Чтобы ничего не мешало, — говорит она в пространство.

— Ритуал требует произнесения истины. Всей. Даже той, что режет. Без масок. Без намеков. Хранитель сказал — нужно принести жертву самоопределения. Это начинается с признания того, от чего мы отказываемся. Я начну, — говорит Сэй-ти.

— Просто говори. А я… попробую не убить тебя посредине. Опять, — кивает Мерит, обнимая себя за плечи. Она знает, что он слышит дрожь в ее шутке, и благодарна за отсутствие комментария.

Они садятся друг напротив друга, скрестив ноги; колени почти соприкасаются. Лампа остается между ними. Их лица освещены снизу, тени лежат в глазницах, делая выражения нечитаемыми. Воздух неподвижен и тяжел.

Сэй-ти закрывает глаза на мгновение, собираясь. Открывает. Смотрит не на Мерит, а сквозь нее, в прошлое. Он начинает говорить ровно, четко, словно читает приговор самому себе.

— Я, Махес, последний жрец павшего ордена Маат, отрекаюсь. Отрекаюсь от слепой веры в то, что Порядок выше Жизни. От убеждения, что все не укладывающееся в схему — ересь и подлежит уничтожению. От права решать, чья душа достойна, а чья — нет. Я убивал твоих учениц, твои семьи, твои попытки выстроить жизнь не из ненависти к тебе, а из страха перед тем, что они станут искрой нового хаоса. Я называл это служением. Это была трусость. Боязнь сложности, боязнь жизни, которая не умещается в мой учебник. Я приносил их в жертву своему страху. И тебя — тоже. Я прошу у них прощения. И у тебя.

Золотой узор в его глазах вспыхивает и гаснет, как перегоревшая лампа. От него исходит едва слышный звук — тихий, чистый звон, будто лопается струна незримого инструмента. В воздухе между ними на мгновение мерцает призрачный золотой контур — прямая, идеальная линия, натянутая как струна. Потом он исчезает с тихим щелчком, но ощущение натяжения, первой нити — Правды, остается, давя на виски.

Мерит долго молчит. Дышит ртом. Ее пальцы впиваются в колени.

— Я, Астар, последняя жрица Хека, отрекаюсь. Отрекаюсь от права вечно считать себя жертвой. От удобной роли той, кого преследуют, чтобы не брать ответственность за свой хаос. За то, что в Египте я испугалась и рванула сильнее, чем надо. За то, что тысячу лет лелеяла свою боль, кормила ею демонов и называла это силой. Я использовала боль как оправдание для того, чтобы быть монстром. Я ненавидела тебя за то, что ты был моим зеркалом, и в этом зеркале я видела не ведьму, а… испуганную девчонку, которая все сломала. Я прошу прощения за это. И… , — ее голос срывается, — за то, что позволила тебе убить их. Потому что часть меня знала — они были моим побегом от тебя. И их смерть делала мою ненависть к тебе… чище. Легитимней. Это отвратительно. Я прошу у них прощения. И у тебя.

Вокруг нее шевелятся тени, но не демоны — ее собственная аура искажается в мучительном сопротивлении. Из ее глаз не катятся слезы — они будто выгорают изнутри. Мерит резко, с судорожным звуком выдыхает, и с этим выдохом из ее рта вырывается клубок черного дыма. Он, словно живой, пытается потянуться назад, к ней, но рассеивается в неподвижном воздухе. Вторая нить — Принятие — вплетается в первую, и петля затягивается туже.

Между ними завязывается узел невидимой энергии. Воздух трещит. Обоим физически тяжело дышать. Ритуал работает. Он вытягивает наружу не слова, а суть. Они сидят, смотря друг на друга, и видят не врага, не союзника, а оголенные нервные окончания одной и той же раны.

Надтреснутый голос Сэй-ти разрывает тишину:

— Прощаю. Тебя. И себя. За Египет. За все.

— И я. Прощаю, — задыхается Мерит.

Должно наступить облегчение, но его нет. Давление лишь нарастает. Прощением была произнесена третья жертва? Нет. Это была лишь прививка правды. Настоящая жертва — отказ от силы — требует большего.

Мерит вдруг содрогается всем телом, как в ознобе. Ее лицо искажает не гнев, а невыносимая агония. Она вскакивает. Кричит, обращаясь и к Сэй-ти, и в пустоту, к вечности.

— ПРОСТИТЬ? ЭТО ВСЕ? Я НЕНАВИДЕЛА ТЕБЯ КАЖДУЮ СЕКУНДУ! Тысячу лет! Я просыпалась с мыслью о тебе и засыпала с твоим именем на губах как с проклятием! А когда убивала… боги, когда я убивала тебя в Париже, я чувствовала такой ВОСТОРГ, что мне стало СТРАШНО! И потом… потом я ждала! Молилась, чтобы ты вернулся, лишь бы не оставаться одной в этом плоском, беззвучном аду! Что с нами не так?! Какие такие мы уроды, что наша любовь выглядит как вечная резня?!

Мерит не плачет — это сухая истерика, спазм души. Словно гной хлещет из вскрытой раны. Сэй-ти тоже встает. Его спокойствие — та хрупкая скорлупа, которую он выстроил за века, — трескается. В его глазах не холод, а отражение ее бури. Он делает шаг к ней. Говорит тихо, но голос режет как стекло:

— Со мной все было не так с той секунды, как я тебя увидел. Не жрицу. Девочку, которая боялась своей силы. И ничего не изменилось. Ты была моим отступничеством. Моим хаосом. Моей единственной, самой страшной и самой желанной ошибкой. Убивая тебя, я пытался убить часть себя, которая тянулась к тебе. Это не ненависть. Это…, — он ищет слово, — извращенная верность. Самому худшему и самому лучшему, что было в моей жизни.

Сэй-ти не пытается ее успокоить. Он признает правоту ее чувств. Два сломанных, проклятых, бессмертных…

Мерит не выдерживает. Не его слов, а собственной наготы. С рычанием, в котором смешались ярость, отчаяние и невыносимая жажда, она набрасывается на него. Не для объятия. Это атака. Ее руки впиваются в его плечи, она тянет его вниз, к себе, и целует — не с нежностью, а с голодом и яростью тысячелетнего голода. Это не любовь. Это акт агрессии, признания, захвата и капитуляции одновременно. В нем — соль ее непролитых слез, вкус его крови из прокушенной губы, пыль веков и электрический привкус магии.

Сэй-ти замирает на долю секунды — солдат, застигнутый врасплох, догматик, столкнувшийся с аксиомой, не имеющей решения. А потом его внутренняя крепость рушится с едва слышимым треском. Его руки охватывают ее не для нежности, а чтобы схватить, ответить той же монетой, вцепиться в единственную твердь в рушащемся мире. Его поцелуй становится таким же отчаянным и яростным. Они борются в этом поцелуе, как боролись клинками, сливаясь в попытке уничтожить дистанцию, боль, самих себя и воскресить что-то, что похоронено под грузом эпох.

Они разрываются друг от друга, как раскаленные магниты. Оба тяжело дышат, губы в крови, в глазах — шок, опустошение и странная, чистая пустота. Ненависть испарилась. Не потому что ее не было. Потому что ее выкричали, вырвали с корнем и сожгли в этом огне.

Оба стоят, обхватив себя, как после долгой болезни. Свет лампы на полу освещает их снизу, двух древних, израненных существ, наконец-то честных перед собой.

— Вот и все. Больше играть не в кого. Мы… разобрали наш театр, — шепотом, вытирая губы, говорит Мерит.

— Остался только долг. Наш. Общий. Готова ли ты… принести последнюю жертву? Отказаться от силы? — хрипло спрашивает Сэй-ти.

Мерит смотрит на свои руки, где обычно клубится тень демонов. Не клубится. Внутри — ледяная, звенящая пустота. Она концентрируется, пытаясь вызвать хоть искру Ярости, шепот Тоски. В ответ — тишина. Не мирная, а выжженная.

— Они... ушли, — говорит Мерит не с удивлением, а с пониманием тяжести утраты. — Когда я выкричала ту правду... я... отпустила поводок. И они исчезли. Осталась только... эта пустота.

Демоны, конечно, не "ушли". Они, наконец, доели сами себя. Тысячу лет Мерит кормила их своей болью от него. Теперь, когда боль была признана, выкричана и превратилась в нечто иное, для них просто не осталось пищи. Они исчезли, как пламя, лишенное кислорода.

Сэй-ти кивает. Он понимает. Его дар не исчез, но изменилась его природа. Раньше он чувствовал его как холодный, четкий клинок в ножнах своего разума. Теперь... теперь это просто часть его взгляда, его дыхания. Не инструмент, а ощущение. Он больше не жрец, приказывающий миру. Он — его часть. Архитектор, чувствующий напряжения.

Остался последний шаг. Вместе они поворачиваются и выходят из круга света, из комнаты, держась за руки — уже не как враги, не как любовники, а как два Архитектора, идущих закладывать фундамент нового мира. Дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком. В опустевшей комнате лампа на полу медленно гаснет, и столб света сжимается, уходит в землю. В последний момент его луч выхватывает из темноты два предмета, оставленных на полу у края круга: сложенное пальто и смятую куртку. Потом наступает тьма. И тишина — полная, беспримесная, как в сердцевине только что совершенного ритуала.

Москва, башня “Федерация”, наши дни.

Сэй-ти и Мерит выходят из лифта. Они не держатся за руки, но идут в идеальном такте, плечом к плечу. Их ауры — его ровное, стальное сияние, ее приглушенное, теплое мерцание — уже не борются, а обтекают друг друга.

Они молча оценивают помещение идентичными, быстрыми взглядами — он видит слабые точки в структуре, она чувствует токи искаженной эмоции.

Голая, стерильная высота технического яруса башни «Федерация» под самым шпилем. Ветер воет в металлических распорках, вырывая тепло из легких. Под ногами — ледяной, рифленый металл, вокруг — стальные ребра и слепые стекла. Москва внизу похожа на сияющую, безразличную электрическую схему. Здесь нет души города, только его скелет и мерцающий пульс. Идеальное место для операции на самой реальности. Воздух разрежен и звенит в ушах натянутой струной.

Исказитель уже здесь. Мерит чувствует его не как присутствие, а как искажение самого воздуха — вкус озона и старой крови. Он не материализуется, а проступает сквозь реальность, как гнойник. Одна стена башни вздувается мокрой, пульсирующей плотью с прожилками, похожими на карту безумных городов. Другая становится абсолютно черным, бездонным зеркалом, в котором нет отражений. Третья растворяется в геометрическом бреде несуществующих коридоров, уходя в бесконечную перспективу. Пространство превращается в открытую, живую рану.

— Ну что ж. Выбрал пентхаус. Амбициозно, — осматриваясь говорит Мерит. Ей не страшно, лишь профессиональный интерес.

— Логично, — отзывается Сэй-ти, его взгляд скользит по искаженным стенам, анализируя структуру хаоса. — Максимальная концентрация энергии человеческих амбиций и одиночества в городе. Ты чувствуешь этот гул? — Мерит кивает. — И максимальная близость к небу. Он готовится к прыжку.

Раздается механический, словно спаянный из их тональностей, голос Исказителя. Неживой, жуткий.

— Не прыжок… Возвращение. Домой. К вам. Перестаньте быть двумя. Станьте целым. Со мной.

Из пульсирующей стены стекает фигура. Это не монстр и не дитя. Это человеческий контур, лишенный деталей, словно вырезанный из самой пустоты. В нем мерцают обрывки их воспоминаний: золотой узор его глаз, прядь ее седины, шрам от кинжала. Он — ходячий шов. Его «лицо» обращено к ним.

— Вы разделены. Вам больно. Я — эта боль. Я — связь, которая болит. Примите меня... и боль прекратится. Мы станем одним. Не будет «ты» и «я». Не будет ожидания ножа в спине. Не будет этих долгих, пустых веков между вами. Будет... покой. Тишина, — его голос становится тише, почти шепотом, в котором слышится отзвук ее Тоски и его ледяного одиночества.

— Тишина могилы. Ты предлагаешь нам умереть, — Мерит чувствует к нему бесконечную, почти материнскую жалость.

— Он предлагает нам сдаться. Перестать бороться. Перестать чувствовать. Это не решение. Это капитуляция, — холодно отрезает Сэй-ти.

Черное зеркало оживает. Оно показывает не кошмары, а искаженные версии счастья. Мерит видит себя и Сэй-ти в обычной квартире, пьющими кофе, смеющимися — но их лица пусты, как у кукол. Это мир без конфликта, но и без страсти, без глубины.

— Это ложь, — Сэй-ти даже не смотрит на морок, только на саму Мерит. — Ты — не тишина. Ты — гул в ушах после взрыва. А она… — шум прибоя, от которого нельзя уснуть, но без которого тишина сводит с ума.

— Ты что, сравниваешь меня с шумом? — Мерит непроизвольно тянется к нему, чтобы почувствовать живое тепло в искаженной реальности.

— С жизнью. Которая мешает спать вечным сном. Я выбираю бессонницу, — в голосе Сэй-ти звучит улыбка. Мерит чувствует его тепло даже без физического контакта.

Отвергнутый Исказитель закипает. Пространство башни начинает схлопываться, стены ползут на них. Воздух гудит. Это борьба воль. Кто кого поглотит.

Сэй-ти поворачивается к Мерит всем телом, оставляя сжимающийся хаос за спиной, будто его и вовсе нет. Он смотрит только на нее.

— Астар. Я отрекаюсь, — его голос тих, но каждое слово падает, как гирька на чашу весов. — От служения Порядку как высшей истине. Отрекаюсь от Рая, который есть лишь покой без жизни. — Словно в ответ на его слова, от его фигуры отлетает, испаряется легкое, холодное сияние — последний отсвет «Рая», вечный иней на душе. Он становится проще, человечнее, почти бледнее. И от этого — несокрушимее. — Я выбираю служение Балансу. И выбираю тебя — как его живую, несовершенную, необходимую половину.

Мерит смотрит на него, но это слишком невыносимо. Она закрывает глаза, обращаясь внутрь себя. Ей и ее тысячелетним спутникам нужно попрощаться.

— Я, Астар, отрекаюсь. От демонов, что были моей болью и моей силой. От права на вечный гнев. От ада в своей душе, который был моим единственным домом.

Мерит выдыхает, и с ее дыханием вырывается последний клуб черного дыма. Ее аура гаснет, оставляя лишь теплую, уязвимую человеческую вибрацию. Она открывает глаза.

— Я выбираю тишину внутри. И выбираю тебя — как тот порядок, в котором моя тишина может не быть одиночеством, — заканчивает она.

Исказитель вопит — не от боли, а от ярости и… страха. Его пища исчезает. Сила, державшая его, уходит. Он бросается на них не как волна, а как сама концепция распада. Пульсирующая стена рвется на клочья, черное зеркало звенит трещинами, геометрические коридоры обрушиваются внутрь себя. Пространство не просто рвется — оно обращается вспять. Пол уходит из-под ног. Но Сэй-ти и Мерит не падают. Они прижимаются спинами друг к другу. Его спина — твердая и прямая, ее — гибкая и теплая. Доверие абсолютное.

— Махес! Имя! Сейчас! — сквозь стиснутые зубы произносит Мерит, чувствуя, как реальность тает.

Это — не заклинательный обряд. В их мире нет слов, способных перешить реальность. Это — акт свидетельства. Назвать другого — значит признать его существование отдельным от себя и одновременно — частью своей вселенной. Они тысячелетия отказывали друг другу в этом признании. Теперь, произнося имена, они не меняли мир — они меняли точку отсчета внутри себя, с которой мир уже не мог не измениться.

— На три, — и голос Сэй-ти звучит для нее как якорь в бушующем хаосе. — За истину, которую мы признали. За боль, которую приняли. За себя, которых мы принесли в жертву друг другу.

Ветер воет, вырывая звук из губ, но слова рождаются не в гортани, а в самой спаянной точке их душ — и звучат прямо в сознании друг друга. Мерит, превозмогая давление рвущейся реальности, выдыхает в свист урагана, вкладывая в каждый слог всю тяжесть принятого решения:

— Махес. Архитектор. Хранитель, — она делает паузу, позволяя имени обрасти новыми смыслами. — Мой порядок. Мой якорь. — Она возвращает ему его имя, отнятое веками войны, и наделяет его новым, общим смыслом.

Сэй-ти говорит четко, в ее спину, будто вбивая слова в саму ткань мира:

— Астар. Источник. Жизнь. Мой хаос. Мой смысл, — он называет ее не ведьмой, а источником. Принимает ее суть как данность и как дар.

Их энергии, теперь лишенные старых, конфликтующих оболочек, сплетаются. Уже не золото и чернота. Теперь — серебристо-стальной поток структуры и теплый, янтарный поток жизни. Они вьются вокруг друг друга, создавая живую, дышащую двойную спираль — спираль Баланса.

Эта спираль набрасывается на Исказителя и обволакивает, сжимает, вправляет. Он бьется, но его сила — эхо их старой силы — ничто против их нового, совместного синтеза. Спираль втягивает его в себя, в самый центр, в точку их соединения, и затягивается в идеальный, прочный узел.

Последний «взгляд» Исказителя — не злоба, а изумление и… облегчение. Его боль, наконец, структурирована, понята, взята под контроль. Он не уничтожен, а запечатан, превращен в стабильный шрам на реальности, в вечное напоминание и инструмент.

Спираль света, с ядром-шрамом внутри, впечатывается в сам воздух башни и гаснет. Давление спадает. Хаос утихает. Башня снова просто башня. Тишина, но уже не угрожающая. Тишина после бури.

Сэй-ти и Мерит стоят, все еще спиной к спине, на ледяном металле пола. Они дышат тяжело и неровно, но не от усталости — от оглушительной тишины. Вечный гул конфликта, фоновая боль связи с Исказителем, навязчивая мелодия их вражды — все оборвалось. Осталась только тихая, прочная, чуть вибрирующая нить между ними, туго натянутая и неразрывная. Они свободны. И навечно обречены. На вечную службу. Вместе. Сэй-ти медленно выпрямляется, и Мерит, почувствовав движение спины, делает шаг в сторону, чтобы оказаться с ним плечом к плечу. Сэй-ти и Мерит, а теперь уже Махес и Астар, молча смотрят на возвращающийся к обычному виду город; их тени под утренним солнцем сплетаются в одну причудливую, но цельную фигуру.

Где-то далеко внизу, за стеклом и сталью, город начинает свой день: гудят пробки, звонят телефоны, дышит сложная, шумная, хаотичная жизнь. Здесь, наверху, царит тишина Хранителей. Они обмениваются одним взглядом — без улыбки, без боли, с полным пониманием, — и разворачиваются к лифту. Работа только начинается.

Москва, наши дни.

Махес и Астар спускаются в «Подвал». Место не просто зовет — оно резонирует с новой двойной частотой их душ. Бар пуст. За стойкой, сквозь которую уже проступает фактура дерева, улыбается почти прозрачный Хранитель. Его голос звучал как шелест страниц:

— Костыль больше не нужен. Заплата вшита в ткань бытия. Моя вахта окончена. Берегите друг друга. Вы теперь — живое напоминание друг для друга о том, кто вы есть. Ваша связь — и единственная причина не сдаться, и единственный инструмент для поддержания Баланса. Дела принимаете?

Они молча кивают. Хранитель кланяется, и его фигура растворяется, как утренний туман в луче солнца.

«Подвал» теперь их. Он не исчез, но преобразился, стал отпечатком их нового союза. Воздух медленно прогревается, вытапливая из углов вековую сырость. Старый граммофон, без единой запинки, начинает играть тихий, меланхоличный блюз — не ту мелодию, что крутили раньше, а новую, сложившуюся из обрывков их памяти. Свет становится мягким, гостеприимным, будто само пространство, наконец, выдыхает и настраивается на прием гостей нового типа. Не неуместных, а тех, кто балансирует на грани.

Их новая квартира — ни его казарма, ни ее логово. Это — база. У каждого свой стол. На столе Махеса среди книг по архитектуре и кристаллографии лежит засушенный цветок бессмертника — желтый и упрямый. На столе Астар, между скрученными картами и пучками трав, аккуратно — под линейку — выстроились пробирки с образцами городской пыли. А на общей стене висит огромная карта Москвы, утыканная флажками двух цветов: серебристыми и янтарными.

Утром Махес просыпается первым по старой привычке. Он наблюдает, как теплый весенний луч, пробившись сквозь щель в шторах, запутывается в черных волосах Астар, выделяя серебром ее седую прядь.

Она просыпается от его взгляда и томно потягивается, как сытая кошка.

— Перестань сканировать меня взглядом, архитектор. Я не объект твоего исследования, — говорит Астар, не открывая глаз, но уголок ее рта дрогнул.

— Ты — самый сложный и стабильный объект в моей области наблюдения, — поправляет он, и в его голосе звучит та самая, редкая, почти неуловимая нота, которую только она может опознать как улыбку.

— Высшая оценка?

— Констатация наивысшего порядка, которая… доставляет удовлетворение, — он ласково касается губами ее виска. Его нежность копилась тысячелетиями; теперь предстоит научиться ее тратить. Быть Махесом, а не Сэй-ти.

Астар усмехается и поворачивается к нему, зарываясь лицом в подушку. Ее рука, не глядя, находит его руку под одеялом и просто кладет сверху. Не для страсти. Для подтверждения присутствия.

Он замирает, потом переворачивает свою ладонь и смыкает пальцы с ее пальцами. Так они лежат в тишине наступающего утра.

Позже Махес и Астар выходят уже из своего “Подвала”, который стал теперь по домашнему уютным. Фонари зажглись с наступлением теплых вечерних сумерек.

— На Ленинском фоновый гул дал микроскопический сбой, — говорит Астар, прислушиваясь к тишине внутри себя — своему новому, чуткому инструменту. — Не искажение. Скорее… диссонанс. Фальшивая нота.

— После ужина, — откликается Махес, мысленно накладывая ее ощущение на свою внутреннюю карту паттернов города. — Я составил маршрут. Эффективнее пешком, чтобы ощутить контекст, а не просто снять показания.

Они идут по тротуару. Не близко, но и не далеко. Их руки не сплетены. Но когда подходят к переходу, Махес, не глядя, кладет руку ей на поясницу, чтобы мягко направлять в потоке людей. Астар не отстраняется.

Свет фонаря падает на них сверху. На асфальте лежат две отдельные, четкие тени. Но когда они склоняются к экрану его телефона, их головы почти соприкасаются, и тени на асфальте касаются, сплетаются и, наконец, сливаются в одно сплошное, бесформенное, но неразделимое пятно. Уже не его тень и не ее. Их общая тень — отбрасываемая одним источником света.