Наследник Учиха: путь в тумане (джен)

Дни в белой палате тянулись смолой. Даже приглушённый свет больничных ламп резал глаза так, что приходилось щуриться, а на сетчатке всё равно оставались багровые пятна. Боль от Цукуёми давно перестала быть острой — она тлела в затылке ровным, унизительным жжением: ты был игрушкой. Каждый звук из коридора — шаги, скрип каталки, приглушённые голоса — на миг превращался в эхо той ночи, и сердце пропускало удар, прежде чем разум успевал понять: это не Итачи. Это просто больница. Но слова Итачи жгли сильнее. «Привязанности. Слаб». Они прорастали в тишине, вытесняя то хрупкое «мы», которое он только начал себе позволять. Ярость, та самая, тёплая и послушная, где-то ещё теплилась — но он не звал её. Боялся, что она ответит голосом брата.

Правая рука, перетянутая бинтами, лежала поверх одеяла — отдельно, чужая. Хитоносёри смотрел на неё и считал секунды. Пальцы дёргались каждые семнадцать ударов сердца. Как проклятие. Как напоминание, что тело больше не принадлежит ему. Он пытался не смотреть на свет — глаза всё ещё резало после Цукуёми, и даже больничные лампы оставляли в сетчатке багровые пятна. Стоило закрыть веки — и перед ними вставало лицо матери с кровью во рту. Её вопрос:

«Почему ты?»

Хитоносёри открывал глаза, снова считал пульс, снова ждал, когда пальцы дёрнутся. Семнадцать. Ещё семнадцать. Ещё.

А потом в коридоре раздались шаги, которые он узнал бы даже сквозь вой сирены.

Он знал этот ритм. Тяжёлую, чуть неровную поступь Наруто. Лёгкие, почти неслышные шаги Сакуры. Когда-то этот звук значил «дом». Теперь — только «шум».

Наруто и Сакура вошли, словно в святилище, нарушая давящую тишину. Пакет с раменом жалобно хрустнул в его руке — звук был такой неуместный в этой тишине, что Наруто отдёрнул руку, будто обжёгся. Обычно он заполнял собой любое пространство, но сейчас стоял молча, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, куда деть глаза.

Сакура приблизилась. Она смотрела на Хитоносёри жадно, пытаясь найти в его лице хоть что-то знакомое, — и не находила. Только пустоту. Только взгляд, устремлённый сквозь неё.

— Эй… — голос Наруто сел. Он прокашлялся. — Мы… принесли поесть. Ты как?

Сакура осторожно приблизилась к койке.

— Хитоносёри-кун… — её голос был тише шороха больничных занавесок. — Все знают… что случилось. Какаши-сенсей сказал, что ты выдержал… невыносимое. Мы… мы так боялись за тебя.

Они были здесь. Стояли рядом. Свет от них бил в глаза — больно. Раньше этот свет грел. Теперь — только слепил. Напоминал.

«Шум», — шевельнулось в голове голосом Итачи. — «Помнишь, что я сказал про привязанности? Они — слабость. Избавься от шума».

Хитоносёри продолжал смотреть сквозь них, в какую-то точку на потолке, где трещина в штукатурке казалась более реальной, чем их лица.

Его мысли витали где-то вдали, в прошлом и в мрачном будущем, зацикленные на собственной слабости и недосягаемости Итачи.

Молчание повисло тяжёлой, неловкой пеленой. Наруто сжал кулаки, пакет в его руке жалобно захрустел.

— Эй! — его голос сорвался, громче, чем он, вероятно, хотел, нарушая больничную тишину. — Ты что, вообще нас не слышишь?! Мы же переживаем! Мы твои друзья, чёрт побери!

Слово «друг» дёрнуло что-то в груди. Тёплое. Липкое. То самое, от чего Итачи велел избавиться.

Хитоносёри сжал здоровую руку в кулак — и не заметил, как пальцы правой, покалеченной, тоже дрогнули — будто тело помнило то, что разум приказал забыть.

Сакура инстинктивно потянулась успокоить его, но её собственный взгляд не мог оторваться от каменного, отсутствующего лица Хитоносёри. Она видела, как его правая рука дёрнулась под бинтами — короткая, конвульсивная судорога, от которой у неё самой свело пальцы.

«Вот опять, — мелькнуло у неё в голове, и вместе с мыслью пришло холодное, медицинское узнавание. — В Лесу Гибели, когда пульс на этом запястье бился не в такт… Оно всё ещё там. И оно не хочет успокаиваться. Он всё ещё там, — подумала она. — Тот, кого мы знаем. Просто заперся. Если мы сейчас уйдём — дверь захлопнется навсегда».

— Наруто… — тихо начала она, но не нашла слов.

Наруто не сдавался. Он шагнул прямо к кровати, его тень накрыла Хитоносёри.

— Да плевать я хотел, что он там сказал! — Наруто шагнул вперёд, сжимая кулаки. — А помнишь… ну, там, на мосту? Хаку этот… и Гаара потом… — Наруто замолчал, подбирая слова, и от этого пауза стала тяжелее. — Ты ж их… не того. Не убил. Вытащил, да? — Он ткнул себя кулаком в грудь. — Я знаю, как это, когда внутри злость. На миг — всего на миг — в его голосе мелькнула странная, низкая хрипотца, от которой у Хитоносёри похолодело в затылке. Демон внутри отозвался. Но Наруто тут же сглотнул, прогоняя это, и продолжил своим обычным голосом: — Думаешь, она одна и есть. А ты… ты смог по-другому. А теперь…

Он не договорил. Просто стоял и смотрел.

Внутри Хитоносёри боролись два голоса. Один — его собственный, тот, что помнил тепло их рук. Другой — холодный, как лёд:

«Ты хочешь быть жалким? Слабым? Таким же, как они? Посмотри на них. Они жалеют тебя. Протягивают руки — как нищему. Ты хочешь быть нищим?»

Глаза Хитоносёри вспыхнули кровавым светом. Голос, обращённый к Наруто, прозвучал резко, вызывающе — раненый хищник, ищущий, на ком сорвать боль.

— Хочешь проверить, кто из нас прав? — голос прозвучал хрипло, но в нём прорезалась старая, ледяная насмешка. — Крыша больницы. Через пять минут. Или твой Хокаге не велит драться с покалеченным?

Сакура вздрогнула, отпрыгнув назад.

— Хитоносёри-кун, нет! Ты ещё не оправился! Что ты такое говоришь?!

Но Наруто не отступил. Он встретил взгляд шарингана своим, полным не страха, а растущей, огненной решимости. Он видел не врага — он видел друга на краю пропасти. И его упрямство, его чистая, неистребимая сущность сработала.

— Хорошо! — кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Если только так ты очнёшься — я приму этот бой. Не потому что хочу. А потому что ты мой товарищ. — Он шагнул ближе, и его голос вдруг стал тише, жёстче: — Ты вниз полез — я за тобой. Так мы, команда, делаем. Понял?

Он развернулся и вышел, его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, направляясь к лестнице на крышу. Вызов был принят.

Сакура рванула было за Наруто, но на пороге замерла. Обернулась. Хитоносёри всё так же смотрел в потолок — сквозь неё, сквозь стены, сквозь всё, что они успели построить.

«Я не знаю, что делать, — пронеслось у неё в голове. — Я никогда не знала. Но если я сейчас уйду — он останется один. А я видела, что бывает с теми, кто остаётся один. Они перестают быть собой».

"Если я пойду — он воспримет это как подтверждение. Что они для меня важнее. Что он прав."

Пальцы впились в дверной косяк до боли.

«Но если не пойду — он останется один. С этим».

Выбора не было. Потому что выбор уже сделали за неё — в тот момент, когда она решила, что команда — это не просто слово.

— Вы оба… сумасшедшие! — выдохнула она, уже выбегая в коридор. — Но, видно, я такая же, раз до сих пор с вами.

Хитоносёри медленно поднялся с койки, игнорируя протестующую боль в глазах и слабость в ногах. Адреналин и ярость заглушали всё.

«Докажу… Докажу всем, и в первую очередь себе… что я не слаб… И если для этого придётся уйти туда, где нет этого шума…» — мысль пришла и оборвалась, испугав его самого. Он тряхнул головой, отбрасывая её. Слишком поздно для сомнений.

Хитоносёри перевёл взгляд с её лица на свои руки. Пальцы на правой, всё ещё перетянутые бинтами, дрожали — там, где Баккутон прожёг нервы до кости. Там, где она провела столько часов, пытаясь вернуть ему чувствительность.

— Если пойдёшь, — голос упал до шёпота, — я не смогу сделать вид, что мне плевать. А я должен. Иначе… иначе он прав.

Сакура замерла. На секунду — всего на секунду — он увидел в её глазах то же, что видел в Лесу Гибели: страх. Не перед ним. За него.

— Дурак, — выдохнула она. — Ты забыл, кто вытаскивал тебя с того моста? Кто сидел здесь, пока ты не открывал глаза? Мы уже выбрали, Хитоносёри-кун. Ещё тогда. А теперь выбирать тебе.

Она развернулась и вышла. Её шаги — лёгкие, быстрые — застучали по кафелю, догоняя тяжёлую поступь Наруто.

Хитоносёри остался один. А в ушах всё ещё стоял её голос: «Мы уже выбрали. Ещё тогда».

«Мы уже выбрали», — стучало в висках в такт пульсу.

Хитоносёри спустил ноги с койки. Пол под босыми ступнями был холодным — почти как крыша, на которой его ждали. Он замер.

«Они — шум, — шепнуло внутри голосом Итачи. — Избавься от шума».

Хитоносёри сжал здоровую руку в кулак. Да. Шум. От него нужно избавиться. Он сейчас выйдет, докажет им, докажет себе… Докажет что? Что он не слаб? Что он может быть один?

В груди кольнуло — коротко, остро. Воспоминание: Сакура, сидящая у его койки, когда он ещё не открывал глаза. Её пальцы, сжимающие его ладонь. Тёплые.

«Тепло — это слабость», — настаивал голос.

«А если нет? — сам себе возразил Хитоносёри. — Если именно это… не давало мне утонуть?»

Он тряхнул головой, отбрасывая сомнения. За дверью — тишина. Они уже там. Ждут.

Он сделал шаг. В тот же миг второе сердце в правой руке пропустило удар, а потом забилось чаще, в чужом, лихорадочном ритме. Бум. Бум. Бум. Оно чувствовало его решимость — или его гнев? — и откликалось на них, готовое вырваться. Хитоносёри сжал кулак, приказывая ему замолчать.

«Не сейчас. Если я выпущу тебя сейчас — я убью их».

Сила послушалась, отступив вглубь кости, но оставила после себя зудящий, предупреждающий след. На семнадцатом ударе он перешагнул порог.