Гадина (джен)

Тот, кто говорит, что к холоду можно привыкнуть, никогда не мерз по-настоящему.

Вода, талая ледяная вода, проникала и через кожаную одежду. Анидаг вспомнила, как летом, во время наводнения, поток из горного озера показался ей холодным. Сейчас она даже улыбнулась этой мысли. Было бы с чем сравнивать...

Думать в первые минуту получалось только о холоде. Она даже забыла, что бредет не просто по озерцу, а по опасному болоту. А вспомнить об этом пришлось быстро — когда она миновала впадину, заполненную талой водой, ноги начало затягивать при каждом шаге.

Она сжала зубы, оттолкнулась от дна и поплыла, придерживаясь за волокушу, как за лодку, обламывая тонкий лед. У поверхности вода ничем не отличалась от обычного озера... ничем, за исключением холода.

У краев болото почти не замерзло, но дальше лед становился толще. Она попробовала забраться наверх, уцепившись за льдину одной рукой, но забросить на поверхность ногу не получалось. После третьей или четвертой бесплодной попытки по лицу потекли злые бессильные слезы. Неужели все...

Она в последний раз выбросила вперед руку с зажатым шестом, и палка вдруг ткнулась во что-то мягкое. Эта была кочка, совсем рядом. Анидаг, обламывая лед, доплыла до этого крохотного островка и выбралась на поверхность. Лежа на мокрой холодной земле, увидела у самого лица кустик какой-то ягоды. Несмотря на ночь, было не совсем темно — она даже заметила, как на тонких веточках дрожат от ее дыхания уцелевшие прошлогодние листочки. Анидаг вспомнила, как старый Кёдад рассказывал, насколько опасны бывают болотные кочки, которые кажутся незыблемой опорой, но легко уходят под воду. Значит, ей повезло. Она минуту посидела, переводя дух и придерживая рукой волокушу и двинулась дальше по льду.

Ползти оказалось легче, чем плыть. Правда, льдины слегка оседали под тяжестью тела, но Анидаг уже устала пугаться и просто не обращала на это внимания. Самое главное — волокуша легко скользила по гладкой поверхности, покрытой тонким слоем воды. Вот только холод никуда не делся. Сильней всего мерзли колени и руки, но лишь поначалу. Потом она уже не различала ощущений. Вокруг и внутри был только холод... ледяная вода... воздух...

Пустота. Холодная пустота окружала ее. Ночное небо будто приблизилось, хотя так же далеки оставались звезды. Исчез лес, болото, льдины. Она с испугом посмотрела под ноги — внизу была каменная площадка, которую окружал невысокий парапет. За ограждением мир обрывался в черноту.

Анидаг наконец узнала это место. Она была здесь несколько раз, не во время казней, конечно — брезгливо. Башня Смерти, рухнувшая на ее глазах, вновь была цела, и она, Анидаг, стояла на самой вершине, одетая в свое обычное крестьянское платье.

Девушка глянула на восток. Столица притулилась у самого подножья огромного каменного столба, кое-где в домах горели огоньки. Анидаг различила очертания королевского дворца. Окна огромного здания были черными и мрачными. Да, это не при Топседе, который побаивался темноты и приказывал жечь факелы и светильники во всех помещениях ночь напролет.

Но Башню же никто бы не отстроил заново! А огни не горят, это не воспоминание... не сон... Это призрак Башни, значит, она сама тоже...

Анидаг оглядывалась вокруг. Не похоже это место на последний суд, перед которым предстает любой человек в конце жизненного пути. Может, древние боги гневаются на нее, ведь это ее предки заменили поклонение старому пантеону культом кривых зеркал?

И тут она заметила, что не одна на Башне. На ограждении стоял человек в черном плаще — спиной к площадке, лицом к открытой бездне.

Она поняла, кто это, еще до того, как человек обернулся.

— Отец! Вы!

Губы Нушрока тронула ласковая печальная улыбка, какой никогда не было у него при жизни:

— Моя девочка!

— Это вы, отец... — повторила Анидаг, не смея подойти ближе.

— Долой придворный этикет, я ведь умер. Говори мне "ты", — Нушрок легко соскочил с парапета и шагнул к ней, распахнув объятия. Анидаг протянула навстречу руки, но ее ладони прошли сквозь тело отца, она обхватила лишь собственные плечи.

Призракам не дано прикоснуться друг к другу, с грустью подумала она.

— Я скучала, я так скучала.

— И я скучал, дочь, но мне было легче. Я был рядом, все время... то есть часто. Это было мне и счастьем, и наказанием. Хотя мне было позволено вмешаться только три раза.

— Кем позволено?

— Не имею понятия, просто я знал это с самого начала. Первый раз — чиновники Ксрогирпа, пожалуй, до сих пор клянут птицу, что перевернула нефтяной светильник и устроила пожар на ратуше. Хотя сами виноваты, нефть из светильников надо сливать. Второй — ты догадываешься, наверное. А третий использовать я еще не успел.

— И ты был рядом со мной...

— Иногда я бываю здесь, — Нушрок помолчал. — Неприятное место, что и говорить. Но значимое, так что приходится. К тому же здесь я не скучаю — мне составляют компанию.

— Кто?

— Вот и она, — Нушрок кивнул головой, указывая направление. Анидаг обернулась и, к огромному своему удивлению, увидела Олю. Девочка стояла у парапета, гордо выпрямившись, и глядела прямо на Нушрока.

— Она тоже погибла? — ахнула Анидаг.

— Нет, нет, — покачал головой Нушрок. — Но ее не отпускают воспоминания, вот мы и встречаемся — она во сне, я в посмертии. Беседуем вот... Милый ребенок мне не верит, что в Королевстве не наступила благодать. Может, поверит тебе?

Анидаг пристально разглядывала Олю, не чувствуя уже прежней вражды. Девочка стала выше и заметно старше. Наверное, по ту сторону зеркала время текло быстрее.

— Здравствуйте, сударыня, — сухо сказала Оля. — Вы, я погляжу, одеты не так роскошно, как прежде. Но я уверена, вы так же коварны, как в тот день, когда заманили меня с подругой в свой замок.

Анидаг усмехнулась. Она не откажет себе в удовольствии подразнить глупую девчонку.

— Да, конечно, — девушка кивнула, напустив на себя самый серьезный вид. — Всего пару дней назад я завела на верную смерть почти сто человек. И они все погибли. Смею заверить, это было гораздо трудней, чем заманить в гости пару маленьких сладкоежек.

Оля смотрела с негодованием, качая головой, будто отказываясь верить, что, совершив такое страшное преступление, можно им еще и похваляться.

— Не может быть..

— Может, может, — заверила Анидаг. — А последнему я лично отрубила голову.

— Тот топор я слегка подтолкнул, — вмешался Нушрок. — Правда, рубить головы куда удобнее мечом, это я со всей ответственностью заявляю, как бывший военный.

— И после этого вы хотите, чтобы я вам верила! — возмутилась Оля.

— Да я ничего не хочу, — ленивым тоном сказал Нушрок. — Просто тебе раньше так нужна была правда, а теперь ты и знать ее не желаешь.

— От вас — правда? От вас, утыкавшего кривыми зеркалами всю страну?

— Утыкал не я, они появились давно. И какое-то время с успехом заменяли государственный репрессивный аппарат, причем бескровно, заметь. А когда они перестали выполнять эту роль, я первый хотел от них отказаться, просто они были дороги сердцу дурака Топпи.

— Ага, заменить зеркала солдатами.

— А чем же их можно заменить в смутное время? Как наводить порядок в народе? Ты вот не видела, что творит ополоумевшая толпа, а я знаю.

— Просто надо было хотя бы лучше обращаться с рабочими. Кормить людей крошками хлеба — это же издевательство. Ваша страна была просто язвой.

— Крошками хлеба... Девочка, у вас такое называется пропагандой. Не преувеличивай, а сама подумай, насколько это глупо, смешно и нелепо звучит. Может, Королевство и было язвой, а после моей смерти превратилось в открытую рану. В итоге настало время, когда люди и крошкам были рады.

— Не может быть. Не могли люди, увидевшие правду, довести страну до подобного.

— Ох, ты опять... Что вообще такое эта твоя правда? Она у каждого своя, больше тебе скажу — она меняется со временем. Знаешь, какая правда сейчас у многих моих бывших зеркальщиков? Они думают так — Нушрок, конечно, был суровый мужик, но такого бардака при нем не было.

— Вы обманываете, — Оля смотрела вызывающе.

— Не веришь, послушай мою дочь, — Нушрок кивнул в сторону Анидаг. — Скажи ей, дорогая, лучше стала жизнь или хуже?

— Хуже, — проговорила Анидаг. — Ты, девочка с чистыми глазами, мечтала о счастье для всех, а твоими мечтами воспользовались мерзавцы. Они выплавляли прямые зеркала ради своей популярности, как будто других проблем в стране не было. Начались голод, грабежи, мародерство, казни. Ты спасала Гурда? За три месяца только в столице казнили больше людей, чем сбросили с Башни за все сто лет. Да и мальчишка тоже уже мертв.

— Сам виноват, — перебил ее Нушрок. — Такие любители резать правду-матку ни при одном правительстве долго не живут.

— Живут, — возмутилась Оля. — У нас, например.

Нушрок расхохотался. Раньше он разве что кое-как кривил губы в усмешке, теперь же смеялся заливисто, до выступивших на глазах слез, корчился от смеха в три погибели, хлопал себя по коленям и опять хохотал.

— Ой, ребенок, предупреждать надо, когда шутишь, — наконец выговорил министр. — Если бы я уже не умер, ты бы меня уморила. В моем положении есть свои плюсы — можно видеть другие миры. Ты хочешь сказать, у вас нет вот такого?

Он резко взмахнул рукой. Над противоположной стороной площадки будто повисло размытое окно света. Внутри замелькали неясные тени.

— Кино? — Оля удивленно приподняла брови. — Есть.

— Да не кино. Смотри внимательно.

Образы в полосе света стали четче. Какая-то непонятная закрытая повозка беззвучно, сама, без лошадей, ехала по улице, остановилась у скучного дома, кирпичного, без лепнины и украшений, но в несколько этажей. Из повозки вышли люди в мрачной бесцветной одежде, похожей чем-то на военную форму, скрылись в дверях и через некоторое время вышли, волоча за руки полуодетого, ничего не соображающего человека. За ними, открывая рот в неслышном зрителям плаче, бежала женщина в ночной рубашке и халате чуть ниже колен. Люди в форме быстро запихали свою жертву в повозку, один остановился и оттолкнул женщину так, что несчастная упала на мостовую. Повозка быстро уехала.

Этот сюжет повторился в нескольких вариантах. Потом картина сменилась — в мрачном зимнем непроходимом лесу плохо одетые люди рубили и пилили деревья. Между ними прохаживались надсмотрщики — эти-то были облачены в теплую форму и вооружены странными короткими мушкетами. Анидаг интуитивно поняла, что огнестрелы у них были явно опасней наб-аредовских и перезаряжались много быстрее.

Затем над площадкой повисло изображение мрачного подвала, в который все те же люди в форме втащили немолодого лысеющего человека в пенсне. Как ни сопротивлялся бедняга, с него стащили камзол и прикрутили за руки к крюку. Затем один из людей в форме, сказав несколько слов остальным, поднял свое оружие. Сверкнула вспышка выстрела и казненный обвис на веревках, забрызганное кровью пенсне упало на пол.

Оля вскрикнула и закрыла лицо руками. Нушрок снова махнул рукой. Над Башней снова простиралась лишь черная пустота, уходящая к звездному небу.

— Ну вот, теперь видишь. И знаешь, я горячо поддерживаю эти методы. По-другому с людишками нельзя.

Оля качала головой.

— Нет, нет... Обманываешь.

— Просто показываю. Нет других способов правления, или держишь власть железной рукой, или государство разваливается. А Топпи железной рукой ничего держать не мог, приходилось мне.

— Есть, — сказала Оля. Тон у нее был немного сомневающийся, но она уже снова гордо вскинула голову и всем своим видом показывала, что так просто позиций сдавать не собирается. — Я все равно верю, что пусть не сейчас, но будет другая жизнь, где не станет места ни казням, ни арестам.

— Да как же с вами без арестов? — раздражаясь, закричал Нушрок. — Как? Вы тупое быдло, понимающее только сильную руку! Вы не можете сами отвечать за свою жизнь! Вас чуть распусти — вы загнетесь в пьянстве, лености и невежестве! Народ всегда придерется к любому правителю — в спокойное время будет недоволен жесткостью, в смутное — нерешительностью! А ни один правитель еще не спросил: другого народа нет ли?

— Отец, — Анидаг не узнавала своего голоса. — Ты не прав. Прости. Ты не знаешь нашего народа, а я теперь знаю. Эти люди трудолюбивы, добры и великодушны. За свою землю они будут сражаться, не жалея себя. Быть их королевой — великая честь, и у меня такой чести уже не будет. Но и просто жить среди них — это счастье. Отец, я знаю, ты был бы против того, что я полюбила простого человека, но...

Она замолчала на полуслове, сердце заныло от боли. Толом. Он ведь, получается, тоже, как и она, замерз на болоте. Мертвые, оказывается, тоже умеют тосковать.

Министр вскинул руку в предупреждающем жесте.

— Девочка моя... подожди... нет. — Он секунду помолчал, затем проговорил почти шепотом: — Когда... умираешь, на многое в жизни смотришь по-другому. Я люблю тебя, дочка, тебя, а не возможную корону на твоей голове. Главное, ты будь счастлива.

Анидаг хотела сказать, что призраки счастливыми уже не бывают, но ее перебила Оля.

— Погоди, — горячо заговорила она, обращаясь к министру. — Я же вижу, ты споришь со мной просто из желания поспорить, ну почему ты не можешь признать, что, если в твоей стране действительно началась смута, то и ты в этом виноват? Неужели тебе дороже амбиции и ты не можешь хоть в чем-то признать свою неправоту? Неужели, если бы вернуть время вспять, ты бы поступал точно так же?

Нушрок замер. Оля поймала его в минуту душевной откровенности, и теперь у него не получалось ни отшутиться, ни отмахнуться. Он, глядя на Олю, отступал к парапету и уже почти у края проговорил — медленно, с трудом, будто из него клещами тянули каждое слово.

— Нет, я тоже был неправ... Если бы можно было все повернуть назад, я бы старался управлять страной по-другому...

Анидаг шагнула было к отцу, чтобы удержать его на краю. Но что-то странное происходило с министром. Изменился и стал мягче его знаменитый немигающий взгляд. С волос сбежала ранняя седина. Разгладилась складка на лбу. Округлились скулы и впалые щеки. Распрямились плечи, сгорбленные из-за долгой работы над бумагами в министерстве. На оторопевших Олю и Анидаг смотрел теперь черноволосый и черноглазый молодой человек лет двадцати пяти. Он улыбнулся обеим девушкам незнакомой мягкой улыбкой, шутливо отсалютовал им и шагнул с края площадки в пустоту. Несколько секунд его силуэт держался в воздухе, затем растаял, вспыхивая по контуру отражениями далеких звезд.

Анидаг в испуге обернулась к Оле, но той уже тоже не было на площадке. Анидаг посмотрела вниз. Камни под ногами становились все более прозрачными. Далекая земная поверхность понеслась навстречу — слишком быстро для полета, слишком медленно для падения. Анидаг успела вскинуть голову вверх — и там, среди черной звездной бездны увидела знакомую картину грозовых облаков и воздушных вихрей. Но в этот раз среди туч зиял просвет. На фоне клочка синего неба мелькнула тень большой птицы, освобожденно взмахнула крыльями в последний раз — и исчезла.

И тут на нее снова обрушился холод. Мокрая ткань охотничьего костюма прилипла к телу. Анидаг хватала ртом сырой воздух и не могла надышаться. На болоте стало значительно светлей — с востока ползла серая дымка рассвета. Всего несколько секунд потребовалось Анидаг, чтобы понять — она не умерла, она по-прежнему продвигается по льду, и волокуша рядом. Это был сон? Такой яркий?

Откуда-то взялась уверенность, что мечущийся в урагане коршун больше не будет являться ей по ночам. Да она вообще больше снов не увидит, если не возьмет себя в руки и не доберется до берега!

Анидаг подняла голову, стараясь не отрывать тело от льда, и вдруг ее захлестнула дикая ошеломляющая радость. Берег, настоящий берег с чахлыми елочками был совсем рядом. Она преодолела болото! В бреду, в полусне, или же... "Мне было позволено вмешаться трижды..."

У самого края лед был тоньше. Он хрустнул, девушка провалилась в ил, в отвратительную засасывающую болотную жижу. Но тут уже она могла выбросить руку, опереться на твердый берег, ухватиться за ствол ближайшей елочки.

Анидаг подтянула волокушу по воде. Тут ее и ждало разочарование — вытащить на берег плот с телом взрослого человека и тянуть его дальше по каше из снега и глины было невозможно. И напрасно было напрягать последние силы — их просто не осталось.

— Нет, — всхлипывая, шептала Анидаг. — Нет, не сейчас... да неужели же ничего нельзя сделать... Помогите!

Шелестел над головой болотный лес. Анидаг прислушалась. Ответа не было.

— Помогите! — крикнула она снова. Через эхо и шелест ветра донесся слабый мерный стук. Где-то далеко звучал топор дровосека.

Два лесоруба, выехавшие в лес с утра пораньше, уже почти закончили свою работу, когда услышали крики на болоте. Оба переглянулись, решив, что им почудилось — никто в здравом уме не сунулся бы в Покрышку во время таяния снегов.

— А вот опять кричат, — сказал лесоруб постарше. — Давай-ка посмотрим, а то сердце не на месте.

— Да слышится, ветер шумит, — недовольно пробурчал второй, мечтавший поскорее вернуться домой и отогреться у печки, но побрел следом за товарищем.

Они шли недолго и вскоре у обрывистого бережка увидели облепленное болотной грязью и потерявшее человеческий облик рыдающее существо, в котором только голос и длинные спутанные волосы выдавали женщину.

— Ты, тетка, в своем уме — в Покрышку лезть в оттепель, — напустился на девушку молодой лесоруб. Но второй, поглядев чуть дальше, заметил волокушу и жестом остановил товарища.

— Да ты что, на себе его по льду волокла, девочка? Вот бы меня моя старуха так любила... — дровосек наклонился над телом Толома, прислушался.

— Парень вроде дышит! Давай, подгоняй быстрее нашу лошаденку, перетащим на дровни, к Кинварту повезем!

Анидаг не помнила, как они добрались до деревни, как сердобольные женщины отвели ее в избу, принесли лохань воды и чистую одежду. Очнулась она только вечером. За слюдяным окошком алыми красками растекался по небу закат. Девушка приподнялась — она лежала на покрытом овчиной сундуке и сверху ее кто-то прикрыл тоже овчинным полушубком. В горнице стоял знакомый запах трав.

Открылась дверь, впустив холодный влажный воздух, из сеней вошел Кинварт — она сразу узнала знахаря, хотя единственный и последний раз видела его в июне.

— Вы? А Толом?

— Ну привет, благородная дама, — по бесстрастному лицу и отстраненному взгляду карих глаз нельзя было догадаться, серьезен лекарь или шутит.

— А... а почему благородная дама?

— Так что ж я, по-твоему, с рождения тут? В городе жил, благородных видел. Потом уже сюда забрался. И скажу я тебе — здесь не хуже. Везде, где можно жить, можно жить хорошо.

Анидаг потерла виски.

— Что с парнем, который...

— Пока не скажу.

— А зачем тогда зубы мне заговаривали? Не можете спасти?

— Не знаю пока. Будем ждать кризис. Печень вроде цела или незначительная рана.

— Ишь, какие умные слова, — сказала Анидаг со злыми слезами на глазах.

— Да, умные, — спокойно подтвердил Кинварт. — В Авалге в юности я был помощником медика. Думал, по-настоящему лечить научусь. Только, скажу тебе по секрету, этот медик был дурак дураком и дружка твоего бы не вылечил. Может, микстуры у него были и неплохие, да он не умел их применять.

— А вы вылечите?

— У него заражение крови. Надо ждать, пока температура спадет. Ты надейся, он парень молодой, здоровый. Должен справиться с хворью.

— Можно к нему?

— Пойдем.

Толома пристроили на покрытом овчиной лежаке в соседней горнице. Здесь стоял более сильный аромат трав. Парень дремал, либо был все еще без сознания.

— Перевязку сделал я ему, должна вытянуть гнилую кровь. Ну и поил отваром, ясное дело, — лекарь пристально глянул на Анидаг. — А у тебя-то что с лицом?

— Наб-аредовец разбил.

Лекарь отвернулся к своим посудинам с настойками, бросил через плечо:

— Давай, рассказывай.

Историю о сражении с вражеским отрядом он выслушал так же бесстрастно, только в конце отметил:

— Молодец, — и протянул девушке льняную тряпицу, пропитанную каким-то настоем.

— Приложи к виску. А то кавалер твой очнется, а синяки не сойдут. Непорядок.

— Спасибо...

— А я пока выйду по делам, сиди и стереги. И не волнуйся ни о чем. От беспокойства ничего не изменится.

Анидаг честно пыталась стеречь и не волноваться. Дыхание молодого человека стало более размеренным, он уже не метался в жару. Ему и вправду стало лучше, или же это угасание?

В мыслях все перепуталось. Отец, переворот, овраг, небо, отражающееся в глазах мертвого Бара, девочка Оля, мечтающая о недостижимом, Толом, примеряющий подкову к копыту Таги. От печки шли волны тепла, и девушка сама не заметила, как снова задремала. Очнулась она от того, что ее окликнули:

— Анидаг...

Девушка испуганно вскинулась. Толом по-прежнему лежал на овчине, но теперь глаза его были открыты.

— Ты проснулся?

— Да. Это где мы?

— В Покрышке, у Кинварта.

— Да как же меня довезли?

— Я довезла.

— Ты же могла утонуть!

Анидаг ничего не ответила.

— Так если бы я умер, тебе было бы... не все равно?

— Ты идиот или притворяешься? — пробормотала Анидаг.

— А в Ипоте как, не помогли тебе?

— Я никому не говорила.

— Там точно думают, что ты утонула. И долго будут. Пока тропа не высохнет и мы не вернемся.

— Может, некоторые и рады будут. Из тех, кто родных в Балке потерял.

— Ну это если какие дуры только, — возразил Толом. — Им та же Ашург за тебя хвост накрутит. Ты же всех спасла. А я не справился с этим гадом, а хвалился-то...

— Это потому, что ты слишком честный. Другой бы на твоем месте в спину оружием бил, а не в рукопашную лез. Да и план был не мой, я просто вспомнила, как Кёдад рассказывал об одном из сражений моего отца.

При мысли о Нушроке Анидаг царапнула какая-то смутная догадка. Через несколько секунд до нее окончательно дошло. Толом назвал ее полным именем.

— Подожди... Как же ты догадался, что я Анидаг? Потому что капитан в овраге говорил...

— Нет. Я узнал тебя у колодца, с самого начала. Только не был уверен полностью.

— Но как?

— Все просто. Я был с родителями в столице пять лет назад. Тогда отмечали что-то, не то годовщину коронации, не то появление новой площади с кривыми зеркалами. Я на них и не смотрел, стекло и стекло. А ты была рядом со своим отцом на балконе. Мне повезло, нас не оттеснили, и я стоял прямо под стеной дворца.

— Пять лет назад мне было шестнадцать..

— Да, и мне тоже. Люди все шептались про придворных.

— Представляю, что шептались, — горько усмехнулась Анидаг. — Что мой отец последний негодяй, что я такая же гадина...

— Ну да, говорили что-то такое. Но я не слушал. Понимаешь, может, в столице его и ненавидели, а мы у себя к вельможам относились как к хищникам из далеких стран — все знают, что они есть, но никто их особенно не боится. А про тебя я подумал, что такая красивая девушка просто не может быть злой...

Последние слова Толом выговорил тише. Глаза его закрылись.

— Нет, ты не можешь! — закричала Анидаг. — Не умирай!

Дверь скрипнула, в горницу вбежал Кинварт. Не очень вежливо отстранил от лежака Анидаг, взял больного за запястье, приложил ладонь к виску.

— Ну вот и кризис миновал, а ты крик поднимаешь, благородная дама, — сказал он ворчливо. — Жара больше нет, у него упадок сил, вот он и уснул. Эй, эй, так зачем целоваться-то лезть, даже из благодарности, парень твой проснется скоро!

Кто знает, как на самом деле течет время в Зазеркалье. Возможно, гораздо быстрее, чем у нас, и, возможно, если бы девочка Оля снова попала в Королевство, она бы увидела, что прошли столетия. Может быть, в республике снова восстанавливали монархию, наверняка в стране бушевали войны и происходили перевороты. Надо думать, замок в горах еще не разрушен, и жители бывшего королевства неплохо зарабатывают на экскурсиях, сочинив для туристов легенду о прекрасной, но жестокой владелице старинного дворца. Куда она делась после переворота, никто не знает, ходят предания, что превратилась в змею.

Но вот доподлинно известно, что род кузнеца из Ипота жив. Теперь там нет деревни. У подножья гор стоит город. Его больше не заливает — обвал в горах разобран. И потомки кузнеца с удовольствием вспоминают семейную легенду, что это организовала их прапрапра... бабушка. Что это она осушила болота, открыла золотую жилу в горах, основала город. Говорят еще... но это просто красивые сказки, не может добиться такого даже очень целеустремленный человек, как не может измениться внутренне живущий лишь для себя черствый, холодный эгоист.

Или может?