Гадина (джен)

Дорога к деревне шла через заболоченный луг. Две толстенькие лошадки-тяжеловоза тянули воз с соломой, позади, на поводу, трусил редкой красоты вороной жеребец. Возница, загорелый крепкий человек с седыми висками, оглянулся на телегу.

— Подъезжаем, госпожа Ани.

С соломы поднялась и села молодая, красивая женщина. Откинув с лица спутанные густые черные волосы, оглядела луг, поросший вереском, виднеющуюся неподалеку изгородь, потрепанные крыши домов.

— Заметила, — буркнула она недовольно. — Гуси гогочут, гадость какая. В лесу хоть иволга пела.

— И в Ипот певчие птицы залетают, — примиряющие заметил возница.

— Все равно что ссылка, — вздохнула девушка.

— Зато вас тут никто не знает. Опасно было в Ксрогирпе оставаться, вы и сами понимаете. С тех пор, как туда Лакаш приехал...

— Знаю, знаю. Отец эту скотину Лакаша только за усердие и жестокость терпел. Тот бы не упустил случая выслужиться перед новой властью.

— Отец бы ваш не хотел, чтобы вы говорили слово "скотина".

— Бар, — взвилась Анидаг, — ты думаешь, если господа и слуги поменялись местами, тебе все можно?

— Ради вашего же блага, госпожа Ани. Вас тут никто не знает и не узнает никогда. А поутихнут страсти, может, и в столицу вернетесь.

Анидаг не ответила. Ибо в столице ей, дочери ненавистного Нушрока, делать было нечего, к власти она могла вернуться, лишь с кем-то объединившись, а объединяться определенно было не с кем. Абаж успел бежать за границу. Большую часть кабинета министров постигла мрачная участь — они погибли от рук разъяренной толпы. Знать либо в спешке уезжала, либо пыталась залечь на дно. Кто нынче правит страной, никто бы, наверное, толком сказать не мог, даже само наскоро сформированное народное правительство (о, отнюдь не из представителей народа!) сильно сомневалось в своей способности организовать жизнь в государстве. Во всяком случае, вели они себя как временщики — издавали какие-то бесполезные указы и старательно гребли под себя все, что плохо лежало. Анидаг только в бессильном гневе скрежетала зубами, когда слышала что-то о действиях нового правительства. Она, женщина, которую никто специально не учил управлять государством, проводила бы политику в тысячу раз умнее этих остолопов!

После гибели отца и обрушения Башни Смерти Анидаг сама хотела умереть. Она от горя плохо соображала, что к чему, могла бы сама выйти навстречу толпе и быть растерзанной, но ее спас Бар. Старый слуга, несмотря на все вынесенные от господ обиды, не смог бросить в беде девочку, выросшую на его глазах. Вначале он отвез дочь министра в небольшой городок Ксрогирп к бывшему подчиненному Нушрока. Но через месяц после переворота оставаться там тоже стало опасно. В народное правительство вошли представители партии Прямых зеркал, которые выступали с горячими речами о необходимости установить на каждой площади правдивое зеркало.

До чего отупел народ, мрачно усмехалась Анидаг, раз прислушался к этим пустозвонам. На главной площади столицы торжественно установили первое правдивое зеркало, на раме которого был высечен девиз: "Но знайте, наши палачи — все ярче правда расцветает". В стране не хватало необходимого, а правительство восстанавливало разрушенные мастерские, налаживая производство прямых зеркал! Да лучше бы они определились с оплатой труда сборщикам хлопка на полях Абажа (на рисовых полях люди работу не бросили — ведь они ныне могли забирать свое вознаграждение натурой). Зеркальщиков в стране хватало, а вот мастеров производства нет. И в Ксрогирп приехал Лакаш, один из бывших надсмотрщиков Нушрока. Как он выжил, Анидаг не знала. Наверное, первыми погибали не наиболее жестокие, а просто слишком наивные, с горечью размышляла она. Не сообразившие вовремя о необходимости спрятаться. Лакаш сумел не только спастись, но и вынырнуть на поверхность. А ведь попадись тогда под его кнут пресловутый Гурд — не было бы ничего. Не освобождали бы его девчонки с Башни Смерти, парень бы тихо-мирно скончался от побоев.

С приездом Лакаша оставаться в городке стало опасно. И Бар предложил Анидаг скрыться пока в маленькой деревеньке Ипот, с трех сторон окруженной болотами. Там доживал свои дни старый ординарец Нушрока Кёдад. Девушке оставалось только согласиться — если бы ее узнали, ее ожидала бы та же ссылка, но недобровольная, или что похуже.

— Раз мы подъезжаем, я на Тагу пересяду, — сказала Анидаг. — Останови, Бар.

— Госпожа Ани, не стоит геройствовать. Не с вашей ногой. Не растянули бы ногу — ехали бы верхом. А так сидите. Вы забыли, что вы вроде как больны и в деревню поправляться приехали?

Анидаг все же попыталась вылезти и встать на ноги, но тут же вскрикнула от боли и опустилась на дорогу. Бар остановил лошадей и пересадил девушку обратно в телегу.

— Как простая селянка, на соломе...

— Они не знают, кто вы такая, — откликнулся Бар. — Никто не видел вас нарядной и в карете.

Анидаг с досадой отвернулась. От изгороди отделилась стайка чумазых ребятишек. Одна девочка, румяная, голубоглазая, с русыми косами осторожно приблизилась к телеге.

— А к кому вы едете? — спросила она со смешанным выражением смелости и робости. Подружки, хихикая, стояли в отдалении.

— К старому Кёдаду, вашему бондарю, — приветливо ответил Бар. — Ты откуда, такая шустрая, будешь?

Но запас храбрости у девочки уже иссяк, и она, сверкая босыми пятками, понеслась к остальным ребятам. Бар поглядел ей вслед с улыбкой.

— Везде люди живут, госпожа Ани. Вам тут будет неплохо.

Анидаг не ответила. В черных глазах девушки вспыхнул злобный огонь — убегавшая замарашка внешне была похожа на тех маленьких мерзавок, погубивших ее отца. Живут люди, как же! Теперь она была уверена, что заранее навсегда возненавидела эту деревню.

Старый Кёдад жил немного на отшибе от остальных домов, и это обрадовало Анидаг, если что-то вообще еще могло ее радовать. Остановившись у невысокой изгороди, за которой буйно разрослись кусты смородины, Бар крикнул:

— Хозяин дома?

Старый солдат, а ныне бондарь, показался на пороге. Он немного напомнил Анидаг отца — высокий, худощавый, загорелый до черноты, с густыми седыми волосами и пронзительным взглядом светлых ястребиных глаз.

— Привез, — коротко пояснил Бар. Он уже навещал бывшего ординарца, и тот знал, какую гостью ожидает. Тем не менее, старик растерялся.

— Ох, да послушайте... вылитый отец! — еле проговорил Кёдад. — Заходите, заходите скорее.

Бар подал Анидаг руку, та вылезла из телеги и остановилась.

— Давайте помогу дойти до дома, с вашей-то ногой, — предложил Бар. Но девушка оттолкнула протянутую руку бывшего слуги и, прихрамывая, пошла к дому сама.

— А что случилось? — спросил ординарец.

— Ногу растянула госпожа Ани, — объяснил Бар. — По камням вздумала овраг переходить, в обход ей долго показалось ехать.

— Сердце Балки, что ли? — удивился Кёдад. — Там можно не ногу, там и шею впору сломать.

— А что такое Сердце Балки? — невольно заинтересовалась Анидаг. Старик охотно пустился в разъяснения:

— Овраг, милая госпожа, огромный-преогромный, не так далеко отсюда. Прямо посредине здоровенный камень лежит, надвое рассеченный, по виду сердце напоминает. От него и овраг название получил. Говорят, в стародавние времена камень этот с неба упал.

— Чушь какая — с неба, — фыркнула Анидаг. Но тут же замолчала — а откуда явились те девчонки, сломавшие ее жизнь? Может, и камень упал откуда-то... Тем более, не стоит обижать первого после Бара человека, проявившего к ней не ненависть и просто смешанное со страхом уважение, а сердечность.

Кёдад расценил ее молчание по-своему.

— Нога так сильно болит? Если позволите, у меня мазь есть.

— Да какая тут может быть мазь? — удивился Бар. — Сохранилась у тебя со времен службы?

— Нет, зачем же. У нас тут знахарь есть. В соседней деревне живет, в Покрышке. Дорога туда через болото Покрышку идет, только летом или зимой и можно пройти, когда мочажина подсохнет или замерзнет. А лекарь такой, что к нему со всей округи ходят. Только что мертвых не поднимает.

"Ну, моего отца он бы не воскресил", — подумала Анидаг. Но предложенную мазь в деревянной шкатулочке взяла.

Старик выделил ей самую светлую комнатку, или, как он сказал, горенку. Анидаг поблагодарила, отказалась от угощения и попросила дать ей отдохнуть.

Оставшись одна, она огляделась и еле сдержалась, чтобы не закричать.

О, кривые отражения! Низкий бревенчатый потолок! Притолока, под которой надо проходить, согнувшись! Слюдяное окошко! Домотканый половичок! Да отец наверняка предпочел бы видеть ее мертвой, чем живущей среди этого убожества! Единственный плюс ее положения — у мертвецов нет никакой надежды.

Бар тем временем беседовал с хозяином. Анидаг дохромала до двери и прислушалась. Старик, видно, вышел в сени — его слов она не слышала, только ответы Бара.

— Конечно, переживает, виду не показывает только... Что? Да, вот таким он стал. Страшный был человек... нет, дед Кёдад, ты же сам понимаешь — из отличных военных иногда выходят скверные штатские.

Про отца говорят, возмутилась Анидаг. Но чувства были какими-то усталыми. Она, скорее, больше удивилась фразе Бара — слуга, которого она считала глуповатым и недалеким, мог так грамотно и точно выражаться. Сколько еще ей предстоит узнать об окружающих ее людях?

Бар тем делом перешел к рассказу об обстановке в стране.

— Да, что-то непонятное творится, я же тебе и говорю. Выбрали собрание... добро бы, народу доверили, а то все сплошь лавочники да чиновники того же Топседа. Редко-редко там рабочий человек попадется. Хотя меня звали, да зачем? Я отказался, мое дело лошади.

Лошади... Анидаг быстро открыла дверь:

— Бар! Тага! Ты завел его в конюшню, или тут и конюшни нет?

— Есть, конечно есть, — заверил ее старый ординарец. — Коню вашему как раз. А в морозы мы лошадей и в избах держим.

Анидаг покачала головой. Ну и глушь.

— Кто ваш хозяин? Помещик у деревень есть?

— Нету. Раньше был, говорят, помещик по кличке Прорва — и верно, жаден был, как прорва ненасытная. В болото его засосало. Наследников не нашлось — вроде как убытка было больше от деревень, чем дохода. Наш общинный староста Тьысяен сам раз в год в Ксрогирп приезжает и налог отвозит.

— Когда?

— В конце лета.

— Вам не стоит приезжать со старостой в конце лета, — быстро сказал Бар. — Пройдет слишком мало времени. Хотя бы до зимы время надо выждать.

— Да-да, — закивал головой старый ординарец. — Вот покойный батюшка ваш выбрал бы нужный момент. Он войну, как никто, понимал. Знал, как противника измотать да когда ударить. Блестящий был офицер. Не надо было ему в столицу, он вон погиб там, а я, старик, живу...

Анидаг снова сослалась на усталость и закрыла дверь. Говорить об отце она сейчас не могла. Машинально открыла деревянную шкатулку, набрала на ладонь желтоватую, пахнущую хмелем мазь, стала растирать ноющую голень. Через какое-то время Бар подошел к двери, крикнул, что уезжает и хотел бы попрощаться. Анидаг притворилась, что спит. Выслушала через закрытую дверь обещания приехать, как только будет возможность. Подошла к окну, долго смотрела вслед удаляющейся телеге. Перевела взгляд на сгустившиеся над горизонтом облака и вдруг радостно вскрикнула — вдали, за лесом, виднелись голубоватые вершины гор. Хоть что-то будет напоминать ей о доме.

А нога и вправду больше не болела.

Не будь Анидаг так предубеждена против деревни, новая жизнь, возможно, показалась бы ей вполне сносной. Соседи были людьми неназойливыми и не пытались познакомиться поближе. Бондарь представил им Анидаг как сироту, свою двоюродную внучку, приехавшую в деревню поправляться после долгой болезни. Сам Кёдад старался не досаждать ей своим обществом, но, если девушка изъявляла желание, охотно беседовал с ней об отце. До сих пор Анидаг не видела ни одного человека, который бы хорошо отзывался о Нушроке. Даже Бар, совершенно очевидно, не чихвостил покойника в хвост и в гриву только из уважения к ее чувствам.

А ординарец вспоминал своего бывшего военачальника с удовольствием. И Анидаг, сидя за простым бревенчатым столом, так же охотно слушала эти рассказы. Она почти не запоминала подробностей, просто представляла молодого, черноглазого бравого офицера. Матери Анидаг почти не помнила, Нушрок был ей за обоих родителей одновременно.

По ночам было еще прохладно. Утром Анидаг видела в слюдяное окошко, как туман медленно тает в саду, сползает по лугу к речке. Но вид прекрасного летнего утра не разгонял тоску. Ночью она долго не могла уснуть, то вспоминала о былой рухнувшей жизни, то мечтала о мести, о возвращении к власти, строила планы, которые сама тут же признавала безумными и невозможными.

А потом приходили сны. Анидаг видела рушащуюся Башню, поднимающиеся клубы пыли. Перед ней разбивались в мельчайшие осколки кривые зеркала, вся эта стеклянная пыль летела на нее, и она закрывала лицо руками, чтобы уберечь глаза. Потом видения менялись — в грозовом, покрытом клоками темных облаков небе, металась большая птица, ураган трепал черные перья. Ветер закручивался в смерч, то один, то другой вихрь проносился слишком близко от птичьих крыльев, грозя затянуть в воздушный водоворот. Сердце Анидаг сжималось от жалости. Где-то в вышине звучал тихий, но отчетливо слышимый в завывании ветра голос:

— И долго ли он будет в обличье коршуна носиться по воле стихий?

Другой голос, в котором звенела трубная медь, отвечал:

— Слишком много злодеяний совершил он на земле! Летать ему теперь во власти ураганов, пока его дочь не искупит его прегрешений!

И первый голос скорбно шептал:

— Значит, душе его никогда не обрести покоя...

— Пропадите вы пропадом! — в слезах кричала Анидаг и просыпалась. Наяву она не плакала никогда.

...А ночная прохлада и болотная сырость подготовили ей небольшую неприятность — старый бондарь заболел. Как он сам говорил, у него "прострелило спину", а лечебную мазь Анидаг с беспечностью не видевшего нужды человека уже истратила на собственную ногу. Старик не жаловался и пытался по-прежнему выполнять работу по дому, чтобы гостья ни в чем не знала неудобств. Анидаг пару раз посмотрела, как Кёдад в полусогнутом состоянии тащил ведро воды, и поняла, что приютивший ее человек такого не заслуживает. На ее вопрос, чем помочь, старик смутился:

— Соседей, может, попросить... Вы же непривычная к такому, госпожа Ани.

— Просить не буду, мы никогда ни у кого ничего не просили.

Анидаг еще не представляла, как ей повезло, что бондарь не держал скотину. С уборкой и готовкой она худо-бедно справилась, но на другой день старик посетовал на зарастающий огород. Наверное, он сказал это без единого тайного умысла. Тем не менее, Анидаг решила попробовать заняться прополкой. Все равно делать было нечего...

Лучше бы она ничего и не делала! Пырей и прочие сорняки мгновенно искололи ей ладони до волдырей, к тому же Анидаг запоздало сообразила, что не совсем отличает вредных растений от съедобных. Дочь Нушрока не привыкла сдаваться и продолжила неприятное занятие. Перчаток у нее не было, но она обернула руки платком.

Проходила мимо молодая крестьянка Ашург, мать встреченной Анидаг в первый день чумазой девчонки, посмотрела через изгородь и ахнула:

— Ани, девонька, ты же не так полешь! Корни-то вырывать надо, а они у тебя в земле остаются.

Анидаг так сверкнула глазами на непрошенную советчицу, что, происходи дело на Башне смерти, крестьянка уже летела бы вниз от одного только взгляда. Здесь же, в деревне, Ашург и то шарахнулась от изгороди и поспешила по своим делам.

Затем Анидаг обнаружила, что бадья воды у входа почти опустела. Колодцев в деревне было несколько, один из них, к счастью, находился совсем рядом у дома бондаря. Воду доставали при помощи журавля — приспособления, о котором Анидаг не имела ни малейшего понятия. Она надеялась, что справится с балансиром, но на всякий случай отправилась с ведрами за водой пораньше, чтобы снова не стать объектом для советов деревенских всезнаек.

Ее худшие подозрения оправдались. Балансир не слушался. Ведро не желало заталкиваться в воду, поднимая жердь, точно живое. Анидаг чуть не висла на балансире, с тоской думая, что лучше уж перебраться пешком через горы в соседнее государство, чем справляться с этим проклятым колодцем.

— Э, да кто же так делает!

Позади Анидаг стоял молодой крестьянин не старше ее самой, высокий, светловолосый. Красивый, отметила она с досадой. Того же типа внешности, что и ее несостоявшийся суженый Нотирт, сын Абажа. Правда, Нотирт унаследовал папенькину склонность к полноте, его фигура уже сейчас расплывалась, а через пару десятков лет грозила превратиться в бесформенное нечто. Этот же молодой наглец был тощ и мускулист.

— Ты не так воду набираешь. Не старайся пустое ведро запихать. Наклони, зачерпни воды сначала... Ты откуда вообще?

— Из Ксрогирпа, — буркнула Анидаг. Ведро не наклонялось. Парень не уходил. Да что они все, сговорились, что ли?!

— Там же тоже колодцы. Дай-ка я, а то до вечера провозишься.

— Пусти, я сама! — ведро наконец-то зачерпнуло воды. Анидаг решила вытащить его, пока оно не набралось доверху, надеясь, что это будет легче, чем вытягивать переполненное.

Она не успела даже как следует наклонить шест. Ведро вылетело из колодца, словно выпущенный из катапульты булыжник. Молодой крестьянин с интересом проводил глазами водяной снаряд.

— Ты что, первый раз из колодца воду набираешь?

Анидаг промолчала. За ответом "да" последовали бы расспросы, кто она такая, а отвечать "нет" после полета ведра над садом было глупо. Она попыталась испепелить наглеца взглядом, но коронный номер Нушроков на молодого крестьянина не подействовал. Он поглядел на нее в ответ широко раскрытыми голубыми глазами и приветливо, простодушно улыбнулся.

— Давай помогу. Гляди, взяться за шест надо вот здесь,сперва наклонить ведро, чтобы оно зачерпнуло воды, и вытаскивать полное, а то полупустое опять улетит. Давай руку, научу.

— Не прикасайся ко мне! — не выдержала Анидаг и убежала в дом. Когда она вышла через пару часов, бадья у крыльца была полна воды.

...Спустя неделю установилась настоящая летняя жара. Душно было даже ночью, а уж днем и вовсе делать ничего не хотелось. Хотелось только дойти до ближайшего луга, лечь где-то на краю в густой траве, видеть одно лишь синее небо, окруженное качающимися колосками овсяницы, и слушать шелест ветра. Насекомых почти не было — они тоже ошалели от солнца.

Бондарь радовался наступлению жары и уверял, что его старым костям это полезно. Он полностью взял на себя немногочисленные хлопоты по дому и освободил от хозяйства Анидаг. Странно, но она чувствовала не облегчение, а разочарование. Безделье снова приносило с собой болезненные воспоминания. Что осталось у нее от прежней жизни? Браслет, скромный с виду, никогда не скажешь, что платиновый, фамильное кольцо Нушроков с ониксом и Тага. Любимый конь отца, на котором он в тот злополучный день мчался навстречу смерти. Бедняга, он тоже застаивался в конюшне. Как и она. Действовать! Не сидеть здесь, не прятаться от опасности, не закисать, как вода в этих проклятых болотах.

Как это было тошно — возвращаться к реальности и осознавать, что в одиночку она все равно ничего не сделает.

В один из таких дней Анидаг сидела на краю луга, пока от запаха багульника у нее не заболела голова. Она вернулась домой, думая отлежаться в комнате. Но отдохнуть не удалось. В дверь постучали, вскоре Анидаг услышала, как старик Кёдад разговаривает с кем-то у входа. Кроме его голоса, там раздавались непонятные женские всхлипы.

Дверь в комнату раскрылась, старик бондарь несколько смущенно заглянул внутрь.

— Госпожа Ани... Там Ашург, они это... Тагу просят.

За его спиной показалась плачущая Ашург.

— Ани, милая, дед Кёдад говорил, что лошадка твоя дюже быстрая, а у нас горе, дочку прихватило, надо до Покрышки, до старого Кинварта ехать быстрее. Наша кобыла старая уже, боюсь, не довезем!

— Что? Тагу? — Анидаг не верила своим ушам. Коня, на котором ее отец мчался за этими проклятыми девчонками...

— С утра еще веселая была наша Алтевс, и где ее могло просквозить на жаре-то такой... — причитала Ашург. В дверной проем шагнул муж крестьянки Нёлк, крупный бородатый детина. На руках он держал злополучную Алтевс. Даже далекому от медицины человеку сразу было видно, насколько серьезно болен ребенок. Глаза девочки закатились, она тяжело дышала. Шея безобразно распухла, на лбу выступили капли пота. Сейчас Алтевс не была похожа на Олю и Яло.

— Ее не просквозило, — Анидаг указала на волдырь сбоку на шее под покрасневшим ухом. — Ее укусила оса или шершень.

— Все равно надо к знахарю нашему побыстрее, — пробормотал Нёлк. — Не довезем мы дите на нашей телеге.

— А разве он справится? — жестко спросила Анидаг.

— Справится-справится! — горячо заговорила Ашург. — Лишь бы успеть!

Анидаг никогда особо не доверяла медикам. Нушрок подозревал (и не без оснований), что лучше всего у них получается извести пациента, особенно, если у этого самого пациента есть платежеспособные враги, и тому же учил дочь. И теперь у нее просят любимого коня Нушрока, чтобы отвезти к какому-то шарлатану девчонку, похожую на убийцу отца...

Анидаг отстранила подошедшую слишком близко крестьянку и скрылась в комнате. Все растерянно переглядывались, в наступившей тишине было слышно лишь хриплое дыхание девочки. Дверь снова раскрылась, на пороге появилась Анидаг, переодетая в легкое дорожное платье. Она молча прошла мимо Ашург к выходу, спустилась с крыльца, направилась к конюшне.

Конь вскинул голову и призывно заржал.

— Ну, милый, — Анидаг потрепала жеребца по гриве. — Сейчас проветришься... Вот уздечка твоя,давай-ка...

— Так как насчет лошадки, Ани? — не выдержала Ашург. Анидаг сунула ногу в стремя и легко вскочила в седло.

— Давайте сюда ребенка.

— Ты что, сама, что ли? — ахнула Ашург.

— Вы не сможете управлять Тагой. Давайте девочку.

— Дорогу я покажу, — Нёлк посадил ребенка в село перед Анидаг. — Вон там, за деревней. Держитесь большака, Ани! Дорога по краям белоусом заросла, никуда не сворачивайте!

— Ой, только бы довезти, — Ашург снова разразилась слезами, — век не забуду!

— Пропадите вы пропадом, — пробормотала сквозь зубы Анидаг и пришпорила Тагу.

"Глушь, глушь хуже Ипота!" — негодовала Анидаг, подъезжая к нескольким избушкам, обступившим узенькую дорогу. Деревенька Кёдада насчитывала сорок два дома. В Покрышке, видно, их было и того меньше. На лужайке пасла козу одинокая старушка.

— Где знахарь ваш? — крикнула Анидаг на скаку. Старуха не повернула головы.

— У, глухая сова!

По деревенской дороге шел пожилой человек. Анидаг приостановилась рядом с ним.

— Где ваш хваленый лекарь? — крикнула она, придерживая почти бесчувственную Алтевс.

Человек медленно развернулся. Обычный пожилой крестьянин, лоб с залысинами, задумчивый взгляд карих глаз.

— Лекарь? Ну, я лекарь. А хваленый или нет — не знаю. Ребенка укусила оса?

Дом Кинварта мало чем отличался от жилища бондаря. Тот же низкий потолок, под которым были развешаны связки грибов и черемши, тот же бревенчатый стол. Печь топилась, от котелка с водой шел пар.

— Я всегда держу огонь наготове, — Кинварт открыл дверцу чулана, и на Анидаг пахнуло запахами всех известных и неизвестных ей растений. Лекарь перебрал небольшие холщовые мешочки, вытащил один, высыпал содержимое в котелок, пришептывая что-то.

— А нельзя ли побыстрее? — не выдержала Анидаг. — Она сейчас задохнется.

Кинварт принюхался к пару, прикрыв глаза.

— Сажай ее рядом, но осторожно, чтобы она не обварилась.

— Я? Я думала, лекарь — это вы!

Кинварт оставил ее выпад без внимания. Поднял девочку на руки, усадил на лежак рядом с котелком, придерживая голову.

— Садись и держи ребенка над паром, — повторил он.

Анидаг фыркнула, но присела рядом. Как будто с нее мало того, что она везла это задыхающееся создание через лес.

Лекарь вышел из горницы, и через несколько минут вернулся, помешивая в горшке еще какую-то травяную бурду. Присел рядом с Анидаг и приподнял голову Алтевс за подбородок.

— Ну-ка, что у нас...

— Ого! — ахнула Анидаг. — Шея!

Дочь Нушрока все это время крайне мало верила в успех лечения. Странно, что она вообще довезла девчонку живой, настолько скверно выглядела Алтевс. Но теперь опухоль на шее девочки уменьшилась почти вдвое, дыхание замедлилось, взгляд стал осмысленным.

— Глотать можешь? — спросил травник. Девочка слабо кивнула. Лекарь тут же подставил ложку с черным настоем, пахнущим багульником.

Через полчаса Алтевс дремала на лежаке. Котелок с настоем по-прежнему стоял рядом.

— Когда ее укусили? От Ипота до нас четверть часа езды.

Анидаг усмехнулась.

— Для ваших кляч. Тага проскакал вдвое быстрее.

— Необычное имя для коня.

— Для меня самое привычное. Чем ты лечил девчонку?

— Просто травы,- глаза знахаря смотрели с лукавинкой. — Береза, крапива, череда, наш болотный багульник.

— Какие глупости! Она же умирала! Разве это лечат травами?

— Надо знать, сколько горстей какой травы взять. И надо иметь дар. У меня он от предков.

— Ерунда и обман. Ну что ж, за девчонкой приедут ее родители. Я, может, на обратном пути нарву травы для коня. Та лужайка, что я видела по пути, — на нее точно нельзя сворачивать?

— Луг рядом с деревней? Можно. Или ты говоришь о лужайке, которую видно, когда едешь через Черную Марь?

— Почему вы тут все выражаетесь не по-человечески? — не выдержала Анидаг. — Какая марь?

— Болотный лес.

— Вот так бы и говорил. Да, там, в лесу, лужайка.

— Это не лужайка, а елань. Страшное и топкое место.

— Страшное... Противное, вот какое. Я жила в горах. Вот там красота, подлинная опасность, когда скачешь над обрывами, вокруг воздух чистый, солнце... Далеко внизу луга и поля. Там страшно сорваться, но и весело.

— В горах чистая и быстрая гибель, здесь медленная и неприятная, но гибель. Не испытывай наших болот.

— Я и не собираюсь.

К неудовольствию Анидаг, дорога была всего одна, и, конечно, на обратном пути она столкнулась с телегой Нёлка. Дочь Нушрока опустила ниже голову и быстрее погнала Тагу, чтобы не встречаться взглядом с крестьянином и не выслушивать его дурацких благодарностей. Она же была просто вынуждена одолжить коня, чтобы не подставлять Кёдада, не портить ему отношений с односельчанами. А если бы Нёлк и Ашург знали, сколько раз она хотела выбросить в кусты их задыхающееся отродье, особенно когда девчонку стошнило на ее, Анидаг, платье! Они бы не благодарили...

Анидаг спешилась у ручья, умылась, почистила одежду. Жеребец наклонил к воде свою благородную голову.

— Пить захотел, мой бедный, — Анидаг потрепала коня по холке. — О, да ты хромаешь. Подкову потерял. Надеюсь, хотя бы кузница у них есть?

Кузницу найти оказалось легко даже без указаний старого бондаря. Это было небольшое деревянное строение с маленьким окошком, с виду похожее на сарай, но стены слишком подкопченные, а над входом висела подкова.

Внутри кузницы было темно. Анидаг закашлялась от дыма и замахала ладонью перед лицом. Наконец, в свете солнечных лучей, пробивавшихся через щели в стенах и крыше, она разглядела земляной пол, заваленный обрезками металла, наковальню на здоровенном старом пне посередине. В углу, в печи, пылал костер, но освещал он только угол кузницы. Анидаг не сразу заметила хозяина — человека с черным лицом в грязном кожаном фартуке.

— Что угодно внучке уважаемого Кёдада? — спросил он голосом, показавшимся девушке смутно знакомым.

— Мой конь потерял подкову, — ответила Анидаг, с видимой брезгливостью оглядывая убогую обстановку.

— Одну?

— Одну, слава зеркалам. Да найдется ли у вас?

— Выйдем, посмотрим коня.

Кузнец взял в руки копыто жеребца.

— Добрый конь, — сказал он с восхищением. — Обе ладони копыто закрыло. Покажи-ка другую подкову, дружок.

Вторую, подкованную, ногу коня кузнец разглядывал куда дольше и даже присвистнул.

— Хорошее железо, — сказал он, наконец. — Не из болотной руды и не обрезное. Из городских мастерских.

— Конечно, я-то не отсюда. Но в город я его подковывать не поеду.

— Да мы и здесь справимся. Давай, держи коня. Огонь в кузнице раздувать не умеешь, конечно?

— Что? — взвилась Анидаг.

— Ладно-ладно, не кипятись. Просто подмастерье, мой братишка троюродный, ушел маменьку, тетку мою, навестить. Сейчас погляжу, найдется ли у меня заготовка.

Полоса металла нашлась прямо на полу. Анидаг уже ничему не удивлялась. Зеркальщики ее отца, конечно, тоже работали не в полную силу, но чтобы у них инструменты и материалы на полу валялись... нет, до такого эти бездельники не доходили. Кузнец же без тени смущения за свою небрежность примерил заготовку к копыту Таги и с некоторым усилием согнул ее руками.

— Конь у тебя не брыкучий? Надо ногу станком закреплять?

— Он смирный, и я буду держать его за повод.

"А станок у тебя, небось, такой же грязный, как и ты сам."

Кузнец пожал плечами, взял подкову щипцами и недолго повертел над огнем. Они вышли на воздух, кузнец зажал копыто коленями и в несколько взмахов молота приколотил подкову гвоздями.

— Все, — объявил он.

— Так быстро? А держаться будет?

— У лошадей, которых я подковывал, все держится.

— Сколько за подкову? Деньги у меня есть, правда, дома.

— Здесь они особо не нужны. Я ими пользуюсь только на городской ярмарке. Мы расплачиваемся продуктами или какой-нибудь работой.

— Какой работой?

— Ну, от такой красивой девушки... — с ухмылкой протянул кузнец.

— Скотина!

— Толом.

— Что?

— Это мое имя — Толом. Я думал, ты мне представилась, и назвал свое.

Анидаг от негодования даже ни слова не смогла произнести.

— Да ладно, какая работа, — примиряюще сказал кузнец. — Если ты все делаешь так же плохо, как набираешь воду... — он белозубо улыбнулся и Анидаг узнала, наконец, в чумазом мастеровом того нахала у колодца. Она вскочила в седло, дернула коня за уздечку и поспешила к дому.

— Как девочка? — спросил Кёдад, когда Анидаг появилась на пороге.

— Жить будет, — коротко ответила дочь Нушрока и прошла в комнату. Вытащила из сундука свои нехитрые пожитки, села около них прямо на пол.

Ехать, пока не поздно. Из этой проклятой глуши, от этой тупой, невежественной, наглой черни. Ускакать сейчас, пока не развезло дороги.

Ускакать, а дальше? Что делать в городе? Искать мужчину, который помог бы ей пробиться к власти? Анидаг передернуло от отвращения. Бр-р-р, никогда. Этот путь не для нее. Но одной ей просто не выжить. Уйти в другое государство через горы? А там она тем более никому не нужна. Ох, был бы жив отец...

Из мрачных раздумий ее вырвал шум у двери. Снова женский голос. Эта дурында Ашург, не иначе. Анидаг прислушалась.

— Ох, дедушка, да спасибо внучечке вашей, если бы не она! Кинварт сказал, еще бы четверть часа, и даже он ничего бы не сделал. У вас же коровы нет, так вот...яички, молоко... все свеженькое, берите, дедушка Кёдад, все от чистого сердца, пусть Ани ваша кушает и поправляется, а то худенькая такая!

Через какое-то время Кёдад постучал в дверь Анидаг и позвал девушку пить чай.

— Ашург угощение принесла, — объяснил он. — Я тут и чаю настоящего из ларя достал, и сахарцу.

Старик, видимо, действительно решил устроить пир — в Ипоте обычно пили травяной чай с медом.

— Я не люблю ни яиц, ни молока, — сказала Анидаг. От чая она отказалась, чем сильно огорчила старика, но свою одежду убрала обратно в сундук. Взяла кусок хлеба с сахаром и пошла на конюшню угостить Тагу.

Когда она вернулась, Кёдад сообщил, что приходил молодой кузнец Толом и выбрал в награду за подкову самую красивую деревянную ложку.

В середине лета начались дожди и шли, не переставая, всю вторую половину июля. У старого Кёдада вновь прихватило спину, хоть и не так сильно, как в прошлый раз. Зато бадья возле дома наполнялась чистой и мягкой дождевой водой, которая отлично отмывала посуду (видел бы это Нушрок!), а чай, заваренный на ней, был вкуснее.

Потом начала протекать крыша сарая, и Тагу пришлось перевести на общинную конюшню.

Анидаг, совершенно неожиданно для себя, полюбила прогулки под дождем. Всякий раз, когда ходила навестить любимого коня, она нарочно выбирала самый длинный путь. А потом брела вокруг деревни прямо по мокрой траве. Капли дождя монотонно постукивали по листьям, и шум их будто складывался в далекую, слышную только девушке музыку. Воздух, свежий и влажный, пах по-особенному. Облепивший ноги мокрый подол платья не портил настроения.

А стоило дождю чуть утихнуть, начинали щебетать птицы. Даже хрипловато-однообразная песенка пересмешников казалась лучше музыки придворного оркестра.

Жаль, что ходить далеко было опасно. На заболоченном лугу ноги увязали выше, чем по щиколотку. И Анидаг возвращалась в дом, усталая, но счастливая. Старый бондарь ни о чем ее не расспрашивал, просто пододвигал к печке скамеечку. Девушка садилась и сушила у огня мокрые роскошные волосы. Кёдад продолжал вырезать по дереву, тихо радуясь, что хоть что-то стало приносить счастье его подопечной.

Однажды ночью странный незнакомый звук разбудил Анидаг. Девушка села и прислушалась. Гулкий и мягкий повторяющийся звон плыл над деревней. Анидаг встала и постучалась в дверь к бондарю.

— Что это, дедушка Кёдад?

— Что? А? — старик заворочался во сне, потом подскочил и кинулся к окну. — Вон оно! Беда, Ани. Это пастухи в горах в колокол ударили, плотину на горном озере опять прорвало.

— И что теперь?

— Вода сюда пошла. Спасаться надо...да вы не бойтесь, — заторопился старик, поняв по голосу девушки, что той не по себе. — На крышу поднимемся, пожитки с собой возьмем. То озеро невелико, вода к утру спадет. Собирайтесь.

Анидаг, скрывшись в своей комнате, быстро зашнуровывала платье. За стенкой слышно было, как старик собирал в мешок их нехитрые припасы, одежду. Анидаг тоже вытащила свои вещи из сундучка.

— Неужели все так просто? — спросила она, выходя в большую горницу. Старик уже тащил приставную лесенку из сеней.

— Просто пересидим, детей малых с нами нет, живность спасать не надо.

— Тага! — Анидаг остановилась. — Лезьте, дедушка, давайте! Вещи наши вот. А я на конюшню.

— Ани, что вы! — ахнул старик. — А утонете?

— Глупостей не говорите, — Анидаг протянула уже почти поднявшемуся на чердак бондарю мешок с одеждой. — Я молодая, здоровая и сильная. А еще я быстро бегаю и хорошо плаваю. Лезьте и ждите.

Старик еще кричал что-то сзади, но Анидаг, не слушая его, бросилась к выходу и отворила дверь.

И с первым же шагом очутилась почти по колено в воде. Ноги скользили, она покачнулась, схватилась за ручку двери, чтобы не упасть. Луна то выглядывала из-за быстро бегущих облаков, то снова скрывалась. В ее льющемся свете мерцал двор. Слышался тихий плеск медленно прибывающей воды.

— Дедушка Кедад, как вы? — позвала Анидаг, подняв лицо вверх. С крыши раздался голос бондаря:

— Здесь я, Ани. Себя берегите, держитесь за забор. А я в безопасности.

— Ну хорошо.

До забора еще надо было дойти. Ноги скользили по размокшей земле. Двор Анидаг пересекла быстро, но за калиткой тропинка ныряла в низину, и девушка очутилась по пояс в воде. Крепко сжав зубы, придерживаясь за изгородь, она продвигалась вперед. Слабое журчание слышалось теперь отовсюду. В темноте раздавались и встревоженные людские голоса, где-то отчаянно кричал младенец, совсем рядом заплакала женщина, выругался мужской бас. Деревня спешно спасалась от наводнения.

— Плот нужен, плот! — надрывался кто-то рядом. Анидаг подумала, что плот бы и ей пригодился. Вода была уже по грудь. Намокшая одежда мешала страшно. Анидаг пыталась одновременно грести и идти, при этом у нее вырвалось несколько слов, не подобающих девушке из приличного общества.

— Кто там? — послышался в темноте испуганный женский голос. Анидаг узнала соседку Ашург, она была как раз неподалеку от их дома.

-Я, Ани! Вы в порядке?

— Ани? Почему ты тут? У нас все хорошо, мы на крыше с девочкой, Нёлк к нижнему хлеву побежал. А ты?

— Я к верхнему.Там мой конь.

— Ани, сюда давай, мужчины спасут коров.

— Нет! Они Тагу моего могут забыть, — тут что-то сильно ударило Анидаг по ногам, она покачнулась и окунулась с головой. Мутная луна плясала перед глазами, вода полилась в рот и нос. Анидаг захлебнулась, заколотила руками, вынырнула, судорожно хватая ртом воздух. В уши ворвались плеск волн, а затем отчаянные крики Ашург:

— Ани! Ани! Что с тобой? Почему молчишь, Ани?

— Ничего, — отплевываясь, проговорила Анидаг. Возвысив голос, добавила: — Нормально, просто нырнула. Буду добираться до хлева.

— Возьми шест! — крикнула в ответ Ашург. — Из забора нашего выдерни! Легче будет.

— Спасибо!

— Идти-то, может, и правда легче, а вот выдернуть, -шептала Анидаг пару минут спустя, кое-как раскачивая жердь из забора. Упираться ногами было уже невозможно. А вот изгородь Нёлк явно делал на совесть — даже подмытые водой шесты крепко держались на месте. Анидаг взялась одной рукой за опорный столб, уперлась в него же ногами и с усилием потянула упрямый шест. Тот, наконец, подался. Теперь у нее в руках была опора.

Вода доходила уже до горла. Анидаг поплыла, стараясь не касаться шестом земли — палка просто увязла бы в размытой почве.

Девушка слегка покривила душой, убеждая старого бондаря, что умеет хорошо плавать. Ей случалось выезжать на морское побережье, но не часто, а купание в горной реке было слишком рискованным развлечением даже для ее непримиримой натуры. Так что в плавании Анидаг давно не практиковалась. Зато сегодня ей представился отличный шанс наверстать упущенное, хотя этому шансу она не радовалась. Вода оказалась холодной, куда холоднее, чем в прогретых солнцем равнинных озерах. Анидаг гребла почти наугад. Наполовину погрузившиеся в воду дома, да еще при слабом свете луны, не могли служить надежными ориентирами. Анидаг пыталась прикидывать — вот она миновала широкую избу старосты, вон покосившаяся крыша старого охотника Цевола. До конюшни осталось три дома. Ноги Анидаг коснулись дна. Здесь тропинка шла в гору, можно было стоять на твердой земле. Анидаг воткнула шест в почву и крепко обхватила его руками, переводя дух. Сквозь журчание воды и голоса людей пробивались новые звуки — слабое конское ржание и мычание коров.

— Я здесь, милый, держись! — закричала обрадованная Анидаг. Собравшись с силами, она продолжила пробираться вверх по дороге.

Шаг, еще шаг, мокрое платье закручивается вокруг ног, упереться шестом в землю, перестоять секунду, тяжело дыша и прислушиваясь к конскому ржанию...

Анидаг не помнила, как добралась до конюшни. Словно во сне она коснулась мокрых бревен и прижалась к стене. Там, за перегородкой, бесновался конь, постройка содрогалась от ударов тяжелых копыт.

-Мальчик, тихо, я тут.

Мокрый деревянный засов с трудом поворачивался в скобе, дверь раскрылась медленно, преодолевая сопротивление воды. Анидаг обхватила мокрую шею жеребца.

— Все в порядке. Идем.

Чтобы освободить повод от коновязи, пришлось повозиться. Обдирая ногти о тугой мокрый узел, Анидаг вдруг словно впервые услышала мычание коров. Да, тут же рядом хлев, куда запирали уже старых животных.

В ее руках наконец оказался повод коня. Тага тянул за веревку, не сильно, но чувствительно.

— Сейчас, мой хороший. Поплывем. Только еще вот тут...

Анидаг не любила коров. Точнее, она раньше их и не знала, и видела в основном на картинках. В Ипоте они ей не понравились — здоровенные, пахнут навозом, когда машут хвостом, с боков поднимаются слепни и оводы. А глаза у них были тупые, замученные, как... Как у отцовских зеркальщиков.

Анидаг остановилась перед хлевом. Коров не держали на привязи, они просто находились в стойлах. И если теперь она откроет засов, вся эта мычащая обезумевшая масса бросится в проход. Надо успеть отпрыгнуть, ее просто затопчут.

Отскочить быстро, это в воде-то.

— Тага, отошел. Стой здесь.

Она повернула засов обзаноженными ладонями, оттолкнулась от двери, сделала рывок в сторону, но, видимо, недостаточно быстро. Удар пришелся по плечу. На мгновение ее оглушило. Очнулась она от того, что вода полилась в нос. Что-то касалось ее руки, подталкивало на поверхность. Это Тага придерживал хозяйку зубами за рукав.

— Тага, — прошептала Анидаг, хватаясь за гриву коня. Тот тихо пофыркивал в темноте.

Шест унесло течением, но теперь она не нуждалась в опоре. Вода доходила до шеи жеребца.

— Пойдем к пригорку, — Анидаг потянула коня за повод. — И где эти тупые скоты?

Коров она увидела, когда уже почти добралась до небольшого холма. "Тупые скоты" оказались не такими уж и тупыми — они куда раньше доплыли к спасительной возвышенности. Рогатые силуэты вырисовывались на фоне чуть посветлевшего неба, словно тени древних демонов, в которых, говорят, верило простонародье до появления культа кривых зеркал.

— У, неблагодарные, — пожурила коров Анидаг, опускаясь на мокрую траву.

Было тихо. Коровы не мычали, словно поняв, что их жизни уже ничего не угрожает. Где-то далеко выл пес, переговаривались людские голоса. Затем снова послышался слабый плеск — кто-то пробирался к холму в темноте. Вот над водой появилась сначала голова плывущего, потом плечи, силуэт по пояс. Человек выбрался из воды и сел на землю в нескольких шагах от Анидаг. Это был кузнец Толом.

— Фу, — пробормотал он, переводя дух. — Ты тут.

— Надеялся, что утону? — съязвила Анидаг.

— Не надеялся, что ты откроешь хлев.

— Ради коров плыл?

— А то! — молодой человек протянул руку к ближайшей корове. — Акроз наша, была наша, пока мать не умерла. Двадцать годков ей уже есть, а все жалко. Утонуть не заслужила, столько добра от нее видели.

Анидаг хмыкнула.

— Но ты тоже молодец. Все к нижнему хлеву бросились, где молодые животные.

Анидаг не ответила. Ее бил озноб. Небо становилось все светлее, но солнце не торопилось. Где-то в темноте снова заплакал младенец, мать качала его, мурлыкая песенку. Звуки далеко разносились над поверхностью воды. Анидаг даже различала слова.

Ой, ты месяц над горами,

не тревожь мое дитя...

— Вас так часто заливает? — спросила девушка.

— Нет. Это год такой выдался. Там, на горе Кип, — Толом не глядя указал рукой себе за плечо, — горное озеро. В сильные дожди запруду прорывает, там пастбище рядом, пастухи, когда видят, в колокол бьют. Но это не часто бывает, раз в пять лет где-то. В этот раз сильней всего. Так и дожди какие были!

— И что теперь?

— Ничего, вода спадет, дома высохнут. Урожай бы не сгнил только...

— Что же вы ставили деревню на таком гиблом месте?

— Мне двадцать лет, я ее не ставил. Прадеды еще строили. Тогда тут не так сыро было. Лес настоящий стоял, сосны высокие. Потом в горах вроде обвал случился и реки к нам пошли. Болот раньше меньше было, только Покрышка. А теперь паводки каждый год — ну и сыро стало у нас.

— А плотина? Почему бы вам не построить плотину в горах, не прорыть каналы, не осушить болота?

Толом возмутился:

— Думаешь, это так просто? На несколько поколений работа...

— Так и болота появились не вчера, — возразила Анидаг. — Взялись бы дружно, но вы труда боитесь, похоже. Верно мой отец говорил — люди настолько ленивы, никогда не подумают, что им усердная работа в будущем сулит.

— Дельные мысли, — согласился Толом. — Похоже, работящий человек твой отец, много полезного сделал.

Анидаг искоса поглядела на парня, но голос кузнеца звучал совершенно искренне, взгляд был открытым — может, в глубине и таилась лукавинка, но еще недостаточно рассвело, чтобы рассмотреть наверняка. Она снова покосилась на Толома и радостно вскрикнула:

— Гляди-ка — солнце!

— Где? — парень смотрел на восток.

— Так вот же! — Анидаг с торжеством указала в противоположную сторону. Солнечные лучи золотили вершины гор.

Стало совсем светло. Вода, заливавшая окрестности, казалась огромным зеркалом, в котором отражалось и молочно-белое небо, и розоватая полоска зари. Притихшие люди на крышах домов ждали конца наводнения. Только молодой женский голос продолжал петь:

Не кручинься, коль нагрянет

Неминучая беда,

Над горами солнце встанет,

Тень прогонит навсегда.

Желтый лист слетел с клена возле кузницы и, покружившись в воздухе, опустился на дорожку. Толом поглядел на этот первый предвестник осени, улыбнулся и вернулся к своему занятию — он укреплял обод телеги.

— Привет! — у калитки стояла Анидаг. Сегодня она выглядела непривычно, потому что заплела свои роскошные волосы в тугую косу и закрепила узел на затылке. Шея девушки казалась совсем тонкой, сама она смотрелась хрупкой и юной. Толом заулыбался еще шире, хотя со дня наводнения молодые люди не обменялись ни одним словом, кроме коротких приветствий.

— Опять подкова? Почему так рано?

— Нет, не подкова, — Анидаг облокотилась на невысокую изгородь. — Слушай, ты же едешь в город?

— Ну да, вот, колесо чиню. Думаю, надо настоящего металла купить — уж очень мне подковы твоего коня в душу запали, — да кое-какие свои изделия сбыть. Светцов у меня немало, замки есть, тебе не требуется?

— Нет, мне нужно другое. Рубаха твоего подмастерья, желательно почище.

— Зачем? — удивился кузнец.

— Она мне подойдет. Ашург отдала мне новые штаны, которые шила для мужа, только пояс потуже затянуть, а вот рубаха мне велика.

— Зачем рубаха?

— Ну ты же едешь в город.

— Еду. А что?

— А я еду с тобой. На той неделе туда собирается староста, я обещала деду, что не поеду с ним. Значит, поеду с тобой, ведь больше никто туда не собирается, — терпеливо объяснила Анидаг.

Толом покрутил головой, явно не оценив логики.

— А рубаха при чем?

— При том, что я переоденусь мальчиком. Не хочу, чтобы меня узнавали.

— Кто тебя может узнать, бывшие поклонники? — усмехнулся Толом.

— А хотя бы! — Анидаг улыбнулась с достоинством человека, чьи выдающиеся качества общепризнаны и не нуждаются в похвале. — Шапку пастушью из овчины мне тоже одолжили. Так удачно, страшно не хотелось бы остригать волосы, — она коснулась тяжелого узла на затылке.

— Да зачем тебе надо в город, да еще переодетой?

— У меня не может быть своих секретов? Надо — и все.

— Я, конечно, знаю, что у красивых девушек свои причуды, но чтобы такие...

— Значит, эти девушки были просто не настолько красивы, — парировала Анидаг.

Толом пожал плечами и сообщил, что запасная рубаха у него есть. Анидаг убежала переодеваться.

Когда кузнец укрепил колесо и был готов тронуться в путь, прибежала переодевшаяся Анидаг. Помимо мужской рубахи она нарядилась в жилет из овчины, скрывавший грудь и зрительно расширявший плечи.

— Ну, как? — весело спросила она. Толом критически осмотрел тоненькую фигурку в одежде пастуха и покачал головой.

— Не-а. У парней не бывает такой нежной кожи. Посмотрим, что тут можно сделать...

Он сходил в кузницу, вернулся оттуда в грязных рабочих рукавицах и без лишних слов ухватил Анидаг за щеки.

— Что ты себе позволяешь? — возмущенно закричала та, отталкивая парня. Но Толом лишь усмехнулся, отступил на шаг, снова окинул переодетую девушку оценивающим взглядом и остался доволен результатом.

— Сойдет, только не умывайся. Размажь сажу по лицу и все. И еще надо тебе какой-нибудь посох для солидности. И для защиты. Я всегда с собой дубину беру, неспокойно может быть на дорогах.

Сажа сначала немного пощипывала лицо. Но все же Анидаг пребывала в радостном возбуждении.

"Я еду, еду! Неужели я вырвусь отсюда?" — мысленно ликовала она, пока телега, поскрипывая колесами, проезжала через луг. По краям узкой дороги потянулся невысокий болотный лес.

Толом тоже был в приподнятом настроении. Деревенские красавицы, наверное, возмущенно шушукались бы, увидев, как разговорчив этот обычно молчаливый и серьезный парень. Анидаг же слушала его краем уха.

"Город... город! Ах, как еще долго ехать..."

— Вон там овраг наш самый здоровенный, — весело кричал Толом, оборачиваясь к Анидаг. — Сердце балки называется. Потому что там здоровенный расколотый камень, похож на сердце. А в трещину прятаться можно, мы в детстве только там и играли, хоть матери и ругались.

Анидаг издали глянула на обрывистый край оврага и вздохнула. Нет, еще не скоро кончится эта — как ее? — марь. Она не отвечала молодому кузнецу и тот в конце концов прекратил попытки наладить разговор.

Но лес вокруг уже становился выше и гуще. Появились настоящие, высоченные ели, вековые дубы. Наконец впереди показался просвет. Перед Анидаг открылась степная равнина, заросшая высохшей травой и бурьяном. Кое-где поднимались холмы, а между ними виднелись казавшиеся издали игрушечными домики. Квадраты полей расцвечивали степь темно-желтым. Иногда мелькали вертящиеся крылья мельниц — ветряных великанов, а не маленькой водяной, как в Ипоте.

На губах Анидаг сама собой заиграла улыбка. Еще несколько часов — и город. Все неплохо. Мельницы вертятся, значит, урожай сняли. Жизнь продолжается.

— Толом, — она вдруг привстала, пристально глядя вдаль. — Смотри, то поле черное... Почему?

— Сгорело, может, молния попала в грозу, — отозвался Толом, не приостанавливая лошадей.

— И они не погасили... Ой, а дома? Смотри, та деревенька тоже...

Даже издали было видно, что в деревне случилась беда. Вместо веселой семейки домов с соломенными крышами из-за заборов поднимались обгорелые стены с уцелевшими печными трубами.

— Пожар у них был, молния или еще что. Наши дома быстро горят, они ведь деревянные, не каменные, — ответил кузнец. — Ты не смотри туда, не расстраивайся, мы все равно ничего не сделаем. Люди уцелели, надеюсь, по соседям расселились.

Сердце Анидаг сжалось от нехорошего предчувствия. Никаких доказательств не имелось, но она была уверена, что пожар — не просто несчастный случай, что это часть стремительного скатывания налаженной жизни страны в анархию и хаос.

Дорога была все так же однообразна, воздух сух и неподвижен. Встречных телег, даже просто всадников, не появлялось.

— Может, нам отъехать к какой-то деревне и расспросить местных жителей?

— О чем? — искренне удивился кузнец.

Анидаг даже ногой топнула. Не понимает деревенский болван, что жизнь в стране поменялась?

— О том, что происходит в Королевстве... в республике, провались она совсем.

— Скоро доедем — и так узнаем, — ответил Толом. — Припозднились с выездом, далеко после полудня доберемся. А сворачивать — только время терять.

Анидаг вздохнула и отвернулась. Она долго смотрела на холмы, на заросли бурьяна у дороги. Тряска навевала дремоту. Анидаг сама не заметила, как уснула.

...Человек в черном медленно шагал по залу из угла в угол со сложенными за спиной руками. Ледяной скрипучий голос, еще три месяца назад наводивший ужас на столицу, ронял одну фразу за другой:

— Они думают, что, сместив правительство, обретут свободу. Глупцы. Они не понимают, что подлинная свобода — это когда от тебя не зависит судьба других. Они свободны сейчас. Завершись их бунт удачей — и они сами не рады будут тому, что получат в итоге. Они не понимают, что произойдет после разрушения государственного аппарата. Налаженное производство катится в пропасть. Войско разбегается, а вооруженные бесконтрольные люди опасны прежде всего для плебса. Рушатся торговые связи. Соседние государства немедленно навостряют уши и нападают там, где границы наименее защищены. Вы понимаете меня, дитя мое?

Анидаг сидела за огромным обеденным столом, поставив локти на стол и опершись подбородком на сложенные ладони. В детстве ее учили держаться в гостиной прилично. Сейчас отец не обращал на такую несолидную позу внимания, и это радовало Анидаг — Нушрок не так давно начал считать ее взрослой, равной себе.

— Конечно, дорогой отец.

— Честно, — Нушрок рассмеялся резким холодным смехом, — мне иногда даже хотелось бы, чтобы они победили. Хотелось бы полюбоваться их рожами. Голод, холод и грабежи — вот такую горькую пилюлю им придется проглотить. Что делать, так называемое народное величие не лечится по-другому. Только, если восстание действительно кончится победой и анархией, я уже не увижу, что будет после. А ты, дорогая, — его голос вдруг стал взволнованным, — ты должна непременно уцелеть, увидеть, что я был прав, и победить. Я все сделал, чтобы ты жила.

— Отец, — Анидаг вскочила, — не говорите таких страшных вещей. Почему не увидите, вы о чем?

Нушрок немного смутился.

— Простите, дитя мое, я увлекся. Все будет так, как мы с вами и задумали... договорились. Погодите, у меня что-то есть для вас.

Он отошел к стене, распахнул дверцу секретера, немного порылся в глубине и вернулся к Анидаг.

— Дайте руку, дитя мое...

Анидаг протянула ладонь. Нушрок придержал изящное запястье дочери, и на палец девушки скользнул перстень с полупрозрачным темным полосатым камнем. Нушрок отступил на шаг, полюбовался черным мерцанием оникса и сжал ладонь дочери в своих сухих руках.

— Это наше фамильное кольцо, — предвосхищая вопрос, пояснил министр. — Я подарил его твоей матери в день свадьбы, она носила его, пока была жива. Я берег его для твоего замужества. Но, надеюсь, ты станешь королевой раньше, чем выйдешь замуж. Я дарю тебе его сейчас. На троне Королевства кривых зеркал будет правительница из нашего рода, — он торжествующе улыбнулся. — Фамильный перстень Нушроков на пальце королевы...

— ...Просыпайся, королева!

Анидаг еще успела удивиться, что отец обращается к ней другим голосом — молодым, приятного тембра.

— Просыпайся, королева! — настойчиво повторил тот же голос. — К городу приехали.

Анидаг раскрыла глаза и зажмурилась от бьющего в них солнца. Это был всего лишь сон...

Она села на дно повозки, замлевшая спина сразу заныла, во рту пересохло. Недовольно буркнула:

— А почему королева?

— Потому что ты разоспалась, как королева, — разъяснил Толом, подстегивая лошадей. — А вон уже и ворота, между, прочим.

Анидаг покосилась на него чуть ли не с ненавистью. Всего лишь сон... А она еще будто чувствовала на своей ладони пожатие жесткой холодной руки отца. И вот она явь — грязная телега и слишком много мнящий о себе деревенский тупица.

Ворота были полуоткрыты, у них никого не было видно. Толом вылез из телеги, раздвинул створки пошире, но только они собрались въехать в Ксрогирп, на их пути нарисовался стражник — худой невысокий молодой еще мужичок с жиденьким испитым лицом и в нечищеных латах.

— И куда это мы? — осведомился он.

— В Ксрогирп, — необычайно вежливо ответил кузнец, как будто это было не очевидно. — А что, запрещено?

— Зачем?

— Товара продать, железа купить. А что, нельзя?

— Пошлина, — гордо объявил стражник.

Толом полез за пазуху и вытащил оттуда узелок с деньгами. Пока он разматывал тряпицу и пересчитывал монетки, к расспросам приступила Анидаг.

— Обычно ведь на посту два стражника? Где второй?

— А нету второго, — мужичок шмыгнул носом. — Наш новый бурмистр себе охрану усилил, еще часть разбежалась, стражников стало не хватать.

— Не набрали новых почему?

— Не идет никто. Они объявляли эту, как ее, мо-би-ли... В общем, из столицы указ был набирать молодых парней, да те по подвалам попрятались и в леса ушли. Так и плюнули пока на это дело, не усердствуют. А вот у дома господина бурмистра знатный караул! Он один никогда не выезжает. Особенно когда за податями ездил.

Толом тем временем насчитал сумму и протянул стражнику. Тот послюнил палец и долго перекладывал монетки.

— Не... не то. Во-первых, сейчас не пять релатов пошлина, а десять. Во-вторых, это у тебя старые деньги.

— А какие сейчас? — быстро вмешалась Анидаг.

— Новые.

— Это и так понятно! Давно? Как выглядят? У тебя есть?

— Не, — стражник снова расстроенно шмыгнул носом, — задерживают нам жалованье, я еще ни разу новыми не получал. Но видел. Они такие... серенькие.

— Серебро, что ли? — задумалась вслух Анидаг. — Да нет, серебро дорогой металл... А все меняли? И как? Если отказывались сдавать?

— Старые это, как их... изымали, короче. Кто отказывался, того в тюрьму. Богачей особо потрошили. Конечно, те не хотели менять — сдавали-то золото, а меняли на эти, серенькие.

— Ну нету у меня сереньких, — развел руками Толом. — И зелененьких нет. Только медненькие. И что теперь?

— Пропускать вас прав не имею, — грустно сообщил стражник, — да и где ты остановишься, паря? На постоялый двор у тебя денег нет.

— Мне не надо постоялый, дядька у меня тут живет, материн двоюродный брат. Мать-то от разрыва сердца померла прошлым годом. Пропусти, а?

— Прав не имею, — поник носом стражник. Тут с повозки снова поднялась Анидаг.

— А кто тебя спросит, кто проконтролирует? У вас тут не пойми что, а ты власть свою показываешь? Сам слышал — мать умерла у человека, теперь хочешь, чтобы дядя век племянника не увидел? Вы деньги меняете, армию набрать не можете, а мы страдать должны? А кто вас кормит, а? Что город делает, кроме кривых зеркал? Их есть можно?

Стражник оторопело смотрел на бойкого пастушка.

— Кривых зеркал не делаем уже с весны, что ты...

— Ага! — обличительно воскликнул "пастушок". — И зеркал не делаете. А мы хлеб выращиваем. И теперь мы у вас даже железа нормального купить не можем, полозовым обходиться будем? А ты сам пробовал полозовое ковать, знаешь, чем от фабричного отличается? Мы вас кормим, и что мы, не люди?

Толом отвернулся, плечи его вздрагивали от еле сдерживаемого смеха. Стражник ошалело слушал, затем выхватил запомнившуюся фразу.

— Кормите? С вас что, подать брали?

— Конечно! — быстро заверила Анидаг. — Ваш новый бургомистр лично и приезжал, все закрома вытряс, не знаем, что и сеять весной, а тут железа не купи.

— Да, — поверив ее убедительному тону, пробормотал стражник. — Новый бурмистр Лакаш он такой, палец в рот не клади...

— Лакаш? — ахнула Анидаг. К счастью, стражник не заметил ее удивления.

— Да ладно, проезжайте, что теперь... Только там уж сами-сами. Да, братцы! А пожрать случайно нет у вас? Жалованье задерживают, кормят на службе раз в день, и то плохо.

Толом порылся в холщовой котомке, вытащил оттуда промасленный узелок и протянул бедолаге.

— Спасибо, друг! — радостно воскликнул тот. — А то собачья служба, понимаешь. Если что, я последние десять дней месяца всегда дежурю, приезжай, пропущу!

Боковые улочки Ксрогирпа мало отличались от деревенских, лишь дома на них стояли чаще. Людей было меньше, чем обычно. Анидаг оглядывалась по сторонам — все вроде нормально. Вот улицы уже становятся шире, появились первые каменные дома. А вот площадь, где стояли зеркала и там... Нет, ничего. Просто пустая рама. Не заменили на прямое, или же разбили и прямое?

Они как раз проезжали мимо зеркальной мастерской.

— Толом, смотри! — Анидаг невольно схватила парня за руку. — Видишь?

В одноэтажном каменном здании были выбиты окна и рассыпанные осколки стекла блестели на солнце. Кое-где на крыше снята черепица. Одна дверь распахнута настежь, другая выломана. Внутри будто бушевал ураган — оборудование переломано и раскидано.

— Ишь, богато живут, — сказал кузнец. — Стекла себе бить позволяют.

В его голосе звучало неодобрение. Деревенский житель мог только мечтать о подобных окнах.

— Не только стекла, они не восстановили ничего, а ведь помещение тоже денег стоит. Смотри! Еще одно заброшенное здание? Но ведь это была ткацкая мастерская!

Она выхватывала из общей картины все новые штрихи разрухи и запустения. Когда телега проезжала мимо хлебопекарни, Анидаг с облегчением выдохнула — та, по крайней мере, была цела. Но дым не поднимался над трубой, аромата свежеиспеченного хлеба тоже не чувствовалось. У входа стояли несколько человек, ожесточенно споря друг с другом.

— О чем они говорят? — спросила Анидаг у проходящего мимо старика. Тот удивленно поглядел на нее.

— Приезжий, мальчик?

— Ну да.

— То-то... Очередь они отстояли, а хлеба им не хватило. Зря стояли.

— Очередь? Даром выдавали, что ли?

— Какое даром! Просто не хватило. Да и кусается теперь в цене-то хлебушек...

— Что он сказал? — спросил Толом, не расслышавший беседу со стариком.

— Ничего хорошего, — вздохнула Анидаг. — Давай проедем переулками, на нас и так косятся. Немного тут телег.

Когда они скрылись от любопытных глаз, Анидаг попробовала объяснить ситуацию.

— Не знаю, что творится в других городах, но, думаю, Ксрогирп не исключение. Закрываются мастерские. Люди теряют работу. Хлеба не хватает. В армии неразбериха. Новые власти столкнулись с пустой казной и с невозможностью руководить, понимаешь? Они не могут набрать армию — люди не знают, кому подчиняться. Они устроили денежную реформу, чтобы наполнить казну, ну и себе карманы набить, ясное дело. Серенькие деньги это какой-то дешевый металл, олово, скорее всего. Он ничем не обеспечивается. Цены уже растут, к зиме они вырастут запредельно. Я не знаю, что с зерном, если не хватает хлеба. Очень надеюсь, его припрячут, а не продадут соседним государствам. Болота — это счастье для нашей деревни, но к нам приедут, нас просто оставили на закуску.

— Да почему вдруг такое?

— Ты что, не слышал? В начале лета произошел переворот и убили короля! — она задохнулась, не в силах упомянуть министров, в горле встал комок.

— Ну, короля, и что же, — непонимающе сказал Толом. — Король тоже человек. Взяли бы нового. Старый, говорят, был дурак. Да и без короля нельзя, что ли? У нас было время, когда два месяца старосты не было, и ничего, деревня не развалилась.

— Да ты идиот или притворяешься? — закричала Анидаг. — Сравнил пень с ярмаркой, а деревню с государством! Большой страной управлять намного сложнее, а тут обезглавили всю верхушку! К тому же жизнь деревни — это веками отлаженный процесс!

— А тут что, не веками отлаженный процесс?

Анидаг только рукой махнула. О чем с деревенщиной разговаривать.

— Сейчас подъедем к торговой площади, — сообщил Толом. — Какая бы неразбериха тут ни творилась, а кто-то из окрестных сельчан там будет. Порасспрашиваем...

— А у тебя правда дядя в городе? — спросила Анидаг.

— Правда. Только переночевать у него не удастся, разве телегу на заднем дворе поставить. Он гордится сильно, что мастеровой, что сам всего добился, родства нашего стесняется. В дом не пустит.

Анидаг промолчала. Может быть, собеседник ждал от нее поддержки хотя бы для виду, потому что посмотрел немного обиженно, но девушка не заметила этого взгляда. Ей вдруг пришло в голову, что снобизм горожанина-мастерового ничуть не более нелеп, чем снобизм дочки министра.

Но много времени на раздумья у нее не было. Телега вкатила на площадь — намного меньшую, конечно, чем в столице, но все же достаточно просторную. Она была почти пуста, только в углу сгрудились несколько телег. Пять или шесть тетушек — торговок овощами и прочим — разложили свой товар прямо на земле. А ведь в лучшие времена здесь явно шумел большой базар — об этом говорили длинные перегородки торговых рядов.

— Вот это приехали, — разочарованно протянул Толом.

Анидаг, для которой цель поездки состояла не в обмене железом, быстро соскочила с телеги на землю.

— Ты куда?

— Ты будешь здесь? — Анидаг вытащила из соломы посох. — Я очень быстро вернусь. Мне надо найти старого знакомого моего отца.

— Погоди... ну ладно, возвращайся быстрее!

До дома Релцнака, бывшего переписчика министерства, Анидаг добиралась переулками. Здесь не было предприятий, только частные домики с палисадниками, и казалось, что в стране ничего не изменилось. Хотя нет... вот заброшенный дом с распахнутыми дверями и мертвыми глазницами выбитых окон, и вот, и вот... Хозяева либо сбежали сразу после переворота, либо уехали во время денежной реформы. Или же эти родители вывозили сыновей, чтобы тех не заставили служить в армии непонятно кому и непонятно ради чего.

Прохожих на улицах было немного, никто не обращал внимания на деревенского подростка в пастушьей одежде.

Вот и дом Релцнака, но там тоже были забиты окна. Анидаг в растерянности остановилась. Зачем понадобилось уезжать старому, одинокому, небогатому человеку?

У соседнего дома выбивала половичок немолодая женщина. Анидаг обратилась к ней.

— Скажите, давно ли уехал господин Релцнак? Я работал у него когда-то, потом вернулся домой, а сейчас хотел проведать.

Женщина близоруко прищурилась, вздохнула.

— Возвращайся домой, сынок, ничего ты тут не найдешь. Арестовывать его пришли месяц назад, за то, что в министерстве прежнего короля работал.

— Так он же лет пять как почти ослеп и работать не мог! И как он теперь в тюрьме?

— А он не в тюрьме, на кладбище. Сердце слабое было, не выдержало. Так и помер на крыльце. Слуга у него был, того забирать не стали, пару дней пожил, сам сбежал. Он, может, и рассказал бы что, а я ничего не знаю. Ступай, сынок.

Когда Анидаг брела обратно к площади, у нее в ушах будто снова звучал голос бывшего чиновника:

"Ну что вы, госпожа Анидаг, зачем советуете мне уезжать? Здесь я уже несколько лет, в землю врос, так сказать. Не беспокойтесь, ничего со мной не случится, кому нужен слепой старик, обычный переписчик? Его светлость, ваш отец, мое имя не потому в памяти держал, что я важную должность занимал, а потому, что знал — девочку в обиду я никому не дам, чья бы дочка она ни была..."

К площади идти не хотелось. Но бесцельно бродить по улицам тоже не было смысла. Однако поблуждать пришлось. Анидаг не слишком хорошо знала город и вышла на незнакомую широкую улицу. Прошло несколько минут, прежде чем она поняла, в каком направлении ей идти.

На пути ей попалась телега с мешками, которую окружили несколько человек. Анидаг решила послушать их разговоры, хотя и не надеялась узнать что-то принципиально новое.

— В мешках у тебя что? — спрашивали горожане, обступившие телегу.

— Соль, — огрызался возница, полноватый человек с брюзгливым лицом. — Давайте, расходитесь, вы меня задерживаете.

— Точно соль? Развяжи, покажи!

— Ага, разбежался! Тороплюсь я, а рассыплется соль? Вы мне убытки возместите, голодранцы?

Люди нехотя расступились. Анидаг оказалась рядом с телегой и вдруг, повинуясь внезапному порыву, выбросила вперед руку с посохом. Острый конец палки легко вспорол мешковину. В образовавшуюся прореху хлынул легкий рассыпчатый порошок бело-желтоватого цвета.*

— Молодец, пацан! — завопил стоявший рядом высокий человек в одежде зеркальщика и хлопнул Анидаг по плечу так, что та присела. — Соль, да? — Он набрал на ладонь немного порошка, лизнул и торжествующе обратился к остальным: — Мука! Куда вез, сукин сын?

Возницу быстро стащили с козел и принялись колошматить. Били, правда, без особого усердия, скорее для проформы.

— Вот мерзавец, вот спекулянт, — приговаривал зеркальщик. — В городе хлеба не хватает, а он муку вывозит.

Спекулянта наконец отпустили. Он всхлипывал, размазывая по лицу кровь.

— Мужики, вы чего... не нарочно ж я, детей надо кормить...

— У него дети, а у нас щенки, есть не хотят, — мрачно сказал зеркальщик. — А ну, вали, пока цел.

Несколько рабочих помоложе развернули лошадей и повели воз с драгоценным грузом по направлению к пекарне.

— Повесить парочку таких мерзавцев — сразу хлеб в городе появится! — возмущался один из прохожих.

— Ну, не слишком ли это жестоко?

— А не слишком. В столице их казнят только так — и Авалг всегда с хлебом.

— А повесили ж у нас на главной площади вчера двоих, только то поджигатели были...

— У меня сват недавно из Авалга приехал, — рассказывал пожилой человек в черном, — так он говорит, что за все время с Башни смерти столько не сбросили, сколько в одной столице за эти три месяца повесили.

— Да не ври, — возмутился все тот же зеркальщик. — Что там, по сотне народа в день вешают? Не верю.

— Почему не верите? — обиделся старик. — Вот сами судите — Башня стояла сто лет, казнили на ней примерно раз в месяц, последние несколько лет чуть чаще. Это выходит тысяча двести, ну, тысяча триста. В трех месяцах девяносто дней, получается за день пятнадцать человек, не больше...

Анидаг не стала слушать до конца эти математические расчеты, проскользнула между спорящими и побежала к площади.

Толом разговаривал с другим крестьянином и не обратил особого внимания на ее появление, лишь небрежно бросил: "Ани, ну наконец-то". Анидаг, не испытывая ничего, кроме бесконечной усталости, остановилась рядом послушать их беседу.

— Так неужели покупают по такой цене? — возмущенно спрашивал Толом.

— Покупают, да мало. Ты еще спросишь — сдают ли продукты. Так я тебе скажу — да, сдают, если вдруг у кого есть и если очень припрет. Но тут уж ничего не поделаешь. Они, чиновники городские, это называют ножницами цен.**

— Да это не ножницы, а удавка!

— Ничего не поделаешь...

— Что случилось? — спросила Анидаг. Кузнец только махнул рукой.

— А ничего. Жили без города, проживем и дальше без города. Зря я ехал и тебя зря тащил. Ночь скоро, к дяде телегу поставим, завтра в путь тронемся...

Вдруг сзади раздался гнусавый звук труб. Анидаг обернулась — на площадь въезжали несколько всадников. В середине ехал человек в черной с серебром одежде, которого она узнала даже издали. Вытянутое шакалье лицо, узкий лоб и хитрый быстрый взгляд. Она быстро опустила голову, будто кланяясь.

— Его превосходительство бургомистр Лакаш! — объявил первый всадник, глашатай с трубой.

За всадниками на площадь вышел отряд городской стражи. Глашатай подождал, пока подтянулись последние солдаты, и продолжал:

— Указом его превосходительства бургомистра, обеспокоенного положением дел и беспорядками в городе...

Что, что там может быть за указ?

— ... в связи с тем, что самостийная торговля нарушает общественный порядок и приводит к бесконтрольному денежному обороту и волнениям...

Не может быть. Они хотят быть хозяевами безлюдного города?

— ...объявляем любые виды самостийной торговли запрещенными и...

— Толом!

— Что? — обернулся парень.

— Быстро, быстро, только тихо! На телегу и гони лошадей, скорее! Мы в дальнем конце площади, может, повезет! Быстрее, во имя кривых отражений!

— Наказанием же за самостийную торговлю с сего момента объявляется штраф и тюремное заключение сроком...

— Пожар! — раздался громкий крик.

Все обернулись, включая резко заткнувшегося глашатая. Анидаг, уже сидевшая на козлах рядом с кузнецом, тоже поглядела назад. Не так уж далеко от площади над широким двухэтажным зданием поднимался столб дыма.

— Ратуша, ратуша горит! — зашумели встревоженные люди.

— Нам повезло, — Анидаг толкнула кузнеца в бок. — Слышишь, нам повезло! Гони во весь дух, быстрее, быстрее...

Парень послушался, хоть и явно ничего не понял. Когда они выехали с площади, он пробормотал:

— Зря лошадей гонял...

— Скажи спасибо, если домой вернемся, — огрызнулась Анидаг.

Сама она позволила себе вздохнуть с облегчением, лишь когда городские ворота остались позади.

— Так что они говорили, эти господа? — спросил кузнец.

— Они окончательно запретили частную торговлю и установили штраф и тюремное заключение в виде наказания. Ты хотел изделия свои продать? Скрутили бы тебя те стражники и в тюрьму под белы руки. А там бы не выпустили уже. Парень ты здоровый, в городскую стражу бы загребли. И меня, — она оглядела свой костюм. — Доказывай потом...

— А смысл им запрещать? Им жалко, что ли?

— Да в том-то и дело, что жалко! Лакаш хочет иметь полный контроль над финансами, просто силенок у него маловато. До кого дотянется, с тем и расправится, до кого не дотянется — тому везет пока. Если бы люди поднялись... Да они уже устали от беспорядков, и каждый надеется, что пронесет. А ведь нам повезло, ты не представляешь, как нам повезло.

— С пожаром?

— Да, с пожаром на ратуше. Там ведь все документы, все сведения о податях, о налогах — а бумага хорошо горит, только бы не потушили... Ту деревню наверняка сожгли за отказ сдавать зерно, а вот Ипот могут не трогать, хотя бы в этом году!

От возбуждения и прохладного вечернего воздуха ее стала бить дрожь. Анидаг замолчала. Пыталась переосмыслить все впечатления сегодняшнего дня — заброшенные мастерские, очереди за хлебом, разбегающуюся армию. Некстати вспомнила про повешенных в столице. К горлу вдруг подступил ком, во рту появился отвратительный кислый вкус, ее резко затошнило. Она только успела крикнуть:

— Отъезжай к обочине! — и перегнуться над краем телеги, как ее настиг приступ рвоты.

Она долго не могла поднять голову, из глаз от напряжения брызнули слезы. Вспоминалось вдруг, как еще совсем недавно она мечтала вернуться к власти любой ценой, залить кровью страну, установить любые законы, лишь бы попасть на трон и отомстить за отца, и она отчаянно гнала мысль, что ее тошнит не только от происходящего в Королевстве, но и от себя прежней.

Наконец ей стало чуть легче. Она сжалась комочком в углу телеги. Толом протянул ей пустотелую тыкву с водой и заметил:

— С утра не евши, конечно, худо станет.

— Замолчи, — попросила Анидаг. — Не надо ничего больше говорить.

Парень все же продолжил:

— А может, ты это... ну, в тягости, то есть... Ну, ты же говори тогда... Если что, если надо грех покрыть, то я тогда... ну, я могу...

— Заткнись, сделай милость! Сколько раз повторять? Заткнись! — вскипела Анидаг, которая, к счастью, не знала простонародных выражений и не поняла, что ее подозревают в беременности и делают предложение — иначе ее реакция была бы еще более бурной.

Кузнец замолчал. Телега покатила быстрее. Воздух был уже по-вечернему прохладным, вокруг снова тянулась степь, краски которой становились все темней и гуще. Показался обоз из нескольких телег, с одной из них окликнули Толома. Это, как поняла Анидаг, оказались знакомые из соседней деревни.

— А кто это у тебя на телеге лежит, Толом?

— А подмастерье, — ответил кузнец. — Видел, как в городе поджигателя вешали, сомлел. Непривычный.

— А, ну это там теперь нередко, — согласились с соседней телеги. — Коли непривычный, не стоит и ездить больше туда, ничего там хорошего нет. Вы давайте, ближе к нам держитесь, на дорогах неспокойно может быть.

В небе зажигались первые звезды. Анидаг лежала, свернувшись калачиком, со странным чувством, не посещавшим ее уже давно. Ей казалось, что она возвращается домой.

Тьысяен, общинный староста, слушал Анидаг недоверчиво. Кустистые брови на его круглом лунообразном лице будто жили своей жизнью — то поднимались домиком вверх, то сползали, почти закрывая прищуренные глаза.

— Не знаю, Ани. Такого еще не бывало — чтобы я подать задерживал. Раньше, говорят, еще при Прорве раза два получалось — потом локти кусали все. Как бы хуже не было.

— Хуже чем есть, уже не будет. И такого, чтобы король и половина министров были на кладбище, а другая половина — за границей, тоже раньше не было. Не верите — спросите Толома.

— Спрашивал я, Ани, он говорит то же, что и ты. Верю, об этом не беспокойся. А все-таки мне тревожно.

— Не тревожьтесь, дядя Тьысяен. Там не до нас сейчас. У них ратуша горела, значит, сгорели и документы.

Тьысяен, даже поговорив с Толомом и убедившись, что в городе творится нечто непонятное, цены на промышленные товары взлетели до небес, а на зерно, наоборот, упали, все же пребывал в сомнениях. Ездил в соседнюю деревню поговорить с тамошним головой. Пару раз созвал общинную сходку (причем в первый раз община решила оброк везти, во второй — не везти, и такие противоречивые мнения окончательно выбили старосту из колеи). Даже навестил Кинварта — хотя лекарь никогда даже близко не имел отношения к управлению деревней, многие уважали его за мудрость. Кинварт, по слухам, дал такой совет:

— Я больных лечу, а здорового лечить — только вредить. Ты здоров? Деревня здорова? Из города приезжали? Нет? Вот и не пей лекарства загодя, пока ничего не требуют.

Тьысяен все же начал собираться в поездку, но собирался так долго, что погода все решила за него. Лето уходило, на смену явилась осень с затяжными дождями и постоянно серым небом. Староста попробовал даже выехать за пределы деревни, но вернулся с дороги. Болота поднялись и все попытки перебраться через них стали небезопасны. Это, кстати, означало и невозможность для городских властей прискакать с отрядом стражников и учинить над деревней расправу.

Анидаг прекрасно понимала, что староста нарочно так тянул время, чтобы самому не принимать решения. Необходимость брать на себя ответственность была для него костью в горле. Нерешительностью Тьысеян напомнил девушке покойного Топседа, но он отличался в выгодную строну от безвольного короля — староста был далеко не глуп. Его знания и практическая сметка позволяли ему прекрасно управлять общиной, пока не случалось что-то из ряда вон выходящее.

Дожди принесли огромное облегчение и Анидаг. Она долго думала над пожаром на ратуше. В то, что это был несчастный случай, девушка не верила. Здравый смысл высказывался в пользу поджога. Уничтожили ратушу и все документы, скорее всего, противники нового бургомистра. Но вскоре Анидаг пришла в голову нехорошая мысль — она прикинула, что здание вполне мог поджечь сам Лакаш. В этом случае он уничтожал хранящиеся в городском архиве документы на дома, участки земли и прочие ценности, и ничто уже не мешало бы новому бургомистру конфисковать имущество небедных людей в пользу города. Тогда Лакаш, конечно, мог сохранить нужные ему копии документов в другом месте.

Анидаг долго склонялась то к одной, то к другой версии, не зная, с кем поделиться своими опасениями. Но с началом дождей эта проблема откладывалась сама собой — Ипот с несколькими окрестными деревушками становился неприступней любой каменной крепости. До морозов можно было не опасаться карателей.

Похныкала по поводу начавшихся дождей только племянница Тьысяена Авилс — балованная и глупенькая девица. Она собиралась в ближайшее время выходить замуж и мечтала, что дядя привезет ей из города ситца на подвенечное платье. Авилс сперва ныла и высказывала претензии самому старосте, потом ходила по подружкам и просто ровесницам и плакалась им. Пыталась она пожаловаться на судьбу и Анидаг, но та не стала слушать причитания счастливой невесты и захлопнула перед ее носом дверь. При этом сама Анидаг вся кипела от возмущения. Она тоже была молода и красива, гораздо красивее этой деревенской дурочки, она сейчас должна была бы сидеть на троне в богатых нарядах и принимать иноземных послов, а вместо этого ходит в холщовом платье и не жалуется! Она снова вынула из шкатулки заветное отцовское кольцо, полюбовалась черным мерцанием оникса, чем-то напоминавшим мрачный огонь глаз Нушрока, подумала о своей предполагаемой свадьбе с сыном Абажа... вспомнила Нотирта, который, унаследовав тип фигуры Абажа, не унаследовал, однако ж, ни ума родителя, ни характера... и пришла к выводу,что несостоявшееся замужество — к лучшему. Кольцо она все же решила надеть и носить, а не положила обратно в шкатулку.

Осень принесла свои заботы. Нужно было запасать дрова, утеплять крышу и окна, солить и квасить овощи. Анидаг обкладывала окна войлоком, носила на чердак солому, а еще под руководством Ашург заквасила целый бочонок капусты.

Бондарь снова занемог. На это раз у старика ничего не болело, он просто ощущал общий упадок сил. Все тяжелее было ему вставать с постели, все труднее давались любые домашние дела. В октябре общинные лесорубы привезли им во двор телегу дров. Было совершенно очевидно, что старик не сможет колоть дрова, и Анидаг, не желая унижаться до просьб, взялась за топор сама. Разумеется, она даже не смогла его правильно держать, но, на счастье, практически сразу в гости заявился Толом. Вначале он искренне пытался научить Анидаг колоть дрова самостоятельно, но через пару минут плюнул, сбегал домой за собственным топором и выполнил практически всю работу сам, под возмущение и упреки хозяйки, что она его ни о чем не просила.

Зима наступила рано. Уже в середине октября выпал первый снег, к ноябрю земля окончательно спряталась под белым покровом. Тага теперь жил в сенях. Анидаг увлеклась выжиганием по дереву, у нее обнаружился неожиданный талант. Да и разве было это занятие менее изящным и увлекательным чем вышивание, например, которое вполне пристало благородной даме? Однажды в гости зашел Тьысяен, поглядел на деревянные дощечки для резки мяса, на которых под руками Анидаг расцветали экзотические цветы и появлялись порхающие птицы, похвалил ее работу и заметил:

— Молодец ты, Ани, если что, одна останешься — не пропадешь.

Анидаг зашипела на него: — Тише! — и буквально вытолкала старосту взашей. Лежавший на кровати Кёдад грустно улыбнулся. Он прекрасно понял, что означало "одна останешься".

— Не горюйте, дедушка, вот замерзнет дорога, поеду в Покрышку и привезу вам лекарство, — пообещала Анидаг.

— От старости лекарства и Кинварт не придумает, Ани, — ответил старик. — Зажился я на свете, семьдесят пять годков уже, пора и на покой. Его светлость маршала пережил, кто бы тогда подумал. Кто знает, может, он там и меня дожидается.

— Еще лет десять подождет, ничего с ним не сделается, — как можно более беззаботным тоном ответила Анидаг. Еще полгода назад она и представить не могла, что будет так вольно отзываться об отце.

Когда установился санный путь, в деревне все же появился гость, но то был желанный гость. В Ипот приехал Бар. Анидаг, с жаром расчищавшая дорожку к дровяному сараю, не сразу узнала бывшего кучера в сильно похудевшем, практически седом человеке. А когда узнала, обрадовалась, и даже не потому, что Бар, несомненно, привез вести из столицы.

— Надолго к нам?

— Как бы не навсегда, госпожа Ани. Только известия у меня нехорошие. Война идет, меня в ополчение не взяли — староват. А как коней забрали, я и вовсе никому не нужен стал. Примете ли вы меня здесь?

— Конечно, примем! Рассказывай! И проходи скорее в дом!

Рассказ Бара вначале не содержал ничего нового. Как уже знала Анидаг, как и предсказывал Нушрок, после переворота в новоявленной республике был лишь один настоящий правитель — его величество Хаос. Большинство соседних стран вежливо и дипломатически отказались поддерживать торговые отношения с государством, которое не может навести у себя порядок. Армия, не зная, кому подчиняться, частично разбежалась. Не у дел оказались зеркальщики — зеркала в огромных количествах были никому не нужны. Новое правительство вначале пыталось занять их на производстве прямых зеркал,но эта идея быстро перестала пользоваться популярностью. Люди еще не голодали по-настоящему. но определенный дефицит продуктов уже наблюдался. Казну успели разграбить, а наполняться заново она не спешила. Огромное количество зеркальщиков желательно было срочно переучивать на более полезную и востребованную профессию, но средств на это не было. Разумнее всего было набрать из бывших зеркальщиков армию, но правительство боялось раздавать оружие этим решительным и смелым людям. В солдаты забрали сборщиков риса с полей Абажа — самую нищую, отупевшую от непосильного труда прослойку общества, которая не требовала многого и могла служить именно пушечным мясом. В итоге, когда начались дожди, оставшиеся на полях женщины, дети и старики не смогли прорыть каналы для стока лишней воды, и большая часть урожая погибла. Это никак не способствовало нормализации обстановки в стране, еще большее негодование вызвала денежная реформа. Правительство могло наладить снабжение лишь в столице, и то за счет стягивания туда имеющейся армии. Провинции оставались почти без защиты и без хлеба.

У Анидаг на языке вертелись ехидные слова, что революции не делаются с кондачка, что до того, как свергать имеющееся правительство, неплохо бы хорошенько продумать, что делать после, но она сдержалась. Ведь не Бар был виновен в случившемся, да и никто, наверное, люди просто воспользовались ситуацией, а она повернулась не в лучшую сторону.

А Гурда больше нет, — на этой части рассказа Бар опустил голову, в его глазах заблестели слезы. Представители партии прямых зеркал решили сделать упор на национальную идею, организовывали выступления и приглашали на них Гурда, чтобы юный зеркальщик рассказывал об ужасах прежнего режима и о счастье освобождения. Но парень оказался либо слишком глуп, либо слишком честен — говорил лишь о том, что нормы питания зеркальщиков стали меньше, а условия труда — хуже.

— Зачем выпускать прямые зеркала, когда народ голодает? — вопрошал Гурд с трибуны. — Нам не до прямых отражений, мы и так прекрасно знаем, что выглядим неважно!

Поэтому было совсем не удивительно, что однажды парень просто не проснулся. Прямозеркальники объяснили его смерть последствиями чахотки, заработанной Гурдом в мастерских Нушрока.

Известие о судьбе Гурда вызвало у Анидаг смешанные чувства. Она давно перестала винить мальчика в гибели отца, она прекрасно понимала, что он просто оказался в ненужном месте в ненужное время, и все же испытывала странное удовлетворение, что Гурд ненадолго пережил Нушрока, и одновременно раскаяние за эти мысли. Запутавшись в собственных чувствах, она чуть не пропустила дальнейший рассказ Бара.

Смерть Гурда запустила очередной виток событий. Зеркальщики не поверили в чахотку и были возмущены. Забастовали хлебопеки — люди отказывались работать до выяснения обстоятельств гибели мальчика, ставшего символом революции. Прямозеркальники ничего не предпринимали — они были уверены, что горожане возьмут хлебопекарни штурмом, не желая голодать. Однако жители столицы пошли на штурм парламента, наскоро преобразованного из королевского дворца. Армия бездействовала, не подчиняясь приказам нового правительства. Прямозеркальники были вынуждены бежать из страны. Большая их часть скрылась в соседнем государстве Наб-Аред, где, по слухам, уже обретался Абаж.

Но возмущения в народе не прекращались. Горожане выходили на улицы и шли к парламенту с требованиями посадить на трон законного короля. На огромных полотнищах так и было намалевано: "Верните Топседа".

— Топсед давно мертв! — кричали из окон парламента.

— Ничего не знаем, при нем нам жилось лучше! При нем порядок был, воровали, да в меру! Верните законного короля!

Из парламента ехидно интересовались, как можно вернуть Топседа толпе, которая сама же его и растерзала. Демонстранты резонно отвечали, что толпа толпе рознь.

— Мы его не убивали и мертвым не видели! Верните нам законного короля или предъявите труп, тогда поверим!

А показывать было нечего. Тело короля вместе с другими придворными, скорее всего, закопали в общей могиле без опознавательных знаков.

Парламент попал в замкнутый круг — пусть даже обновленное правительство могло и хотело работать, постоянные митинги и выступления под окнами такой возможности не давали. Развязка пришла с третьей стороны — из государства Наб-Аред прискакал гонец и вручил послание от бывшего главного министра. Абаж заявлял, что принял последний вздох покойного короля, а также кое-что посущественней вздоха — завещание Топседа, в котором тот признавал своим наследником Нотирта, сына Абажа. Если же Республика отказывалась исполнять волю Топседа, Абаж грозил призвать на помощь войска Наб-Ареда.

Воевать для страны, три месяца старательно занимавшейся экономическим самоубийством, было бы безумием. И все же к гонцу вышел Доран, один из немногих представителей парламента, пользовавшийся в народе уважением. Он разорвал послание и сказал:

— Господин Абаж сначала сидел, как жаба, на болотах и проморгал народное недовольство. Потом он скакал, как кролик, по соседним странам. Теперь он хочет посадить на трон своего сына, а сам опять стать первым министром. В правительстве нам нужны не жабы и не кролики, а люди, а господин Абаж может отправляться в ту часть тела, которая у него потолще других!

Кто-то в толпе ахнул от ужаса, но следом раздался гром аплодисментов. Вся площадь кричала: "Браво, Доран! Долой Абажа! Долой прямозеркальников!" Гонец ускакал под свист и улюлюканье толпы, хотя никто не сомневался, что месть не заставит себя ждать.

И вскоре войска Наб-Ареда вторглись на территорию бывшего Королевства. В стране спешно собирали ополчение, армию собирался возглавить сам Доран.

— Сначала я при конюшне был, — рассказывал Бар. — Потом коней забрали для армии. Меня не взяли, сказали — староват. Вот я и решил к вам податься.

— Оставайся у нас, — сказал Кёдад. — Мало ли, что со мной случится, все госпожа Ани не одна будет.

— А дом наш цел? — вдруг спросила Анидаг. — И замок?

— Цело, все цело было, — быстро заверил ее Бар. — Гобелены со стен потаскали, конечно, в винном погребе бочки выкатили. В кордегардии кое-где деревянные панели от стен отодрали. А так замок цел, а городской дом и вовсе не трогали. Там какое-то присутственное место сделали. Только, боюсь, вы ни дом, ни замок не вернете.

— Ах, я не потому. Просто жаль было бы, если бы они, скажем, сгорели...

На большую землю решено было не ездить. Деревня продолжала жить обычной жизнью. Иногда Анидаг будто слышался вдали гром пушек, иногда по ночам она просыпалась в тревоге — где-то далеко, за лесом, шла война за ее родную землю, а она не могла никак повлиять на ход событий.

Однажды молодой охотник Саркен, вернувшись из лесу, рассказал, что заплутал, и, забравшись на дерево, видел вдалеке зарево. И снова у Анидаг сжималось сердце. Но человек не может долго жить в тревоге. Слишком много забот было у деревни — нужно было сохранить зерно до посевной, не дать погибнуть новорожденным ягнятам. О войне мало кто по-настоящему беспокоился. Сыграли даже несколько свадеб.

В середине марта не стало старого Кёдада. Последние несколько недель старик чувствовал себя вполне неплохо, и Анидаг решила, что он пошел на поправку. Бондарь начал вставать, охотно беседовал с Баром, хвалил сделанные Анидаг узорчатые кружки и дощечки. Умер он совсем неожиданно и незаметно для Анидаг — бондарь лежал в постели, и она разговаривала с ним, и он вроде даже поначалу отвечал ей. Лишь затем девушка сообразила, что говорит она одна. Она решила, что бондарь заснул, склонилась над стариком и обнаружила, что он не дышит.

В день похорон наступила оттепель. Снег осел, над дверью выросли длинные сосульки. Анидаг держалась, пока в доме стоял гроб, но когда сельчане уже вышли и двинулись к маленькому кладбищу на окраине леса, она вернулась на минуту закрыть дверь, увидела вдруг выскобленный добела еще покойным бондарем стол и разрыдалась. Со дня гибели отца она не проронила и слезинки, и даже представить себе не могла, что сможет так быстро привязаться к другому человеку и так горько оплакивать его смерть.

Когда свежую могилу забросали мерзлыми комьями земли, Тьысяен заговорил:

— Двадцать лет жил с нами дед Кёдад. Вроде, умер он, и все? А вот и нет, друзья мои. У каждого из нас в доме есть что-то, что он своими руками сработал — у кого бочка, у кого ложка, у кого вся посуда. Внучка его, Ани, среди нас будет жить. Так что и дед Кёдад всегда будет с нами. Тот не умирает насовсем, о ком память добрая остается.

— Ой, а кто там? — вдруг раздался чей-то голос.

Из леса к кладбищу брел незнакомый Анидаг человек с непокрытой головой в расстегнутом овечьем полушубке. Передвигался он более чем странно — то косолапил, то шатался, как пьяный. Когда он подошел ближе, стало видно, что ноги у него босые.

— Да это же Тукреб из соседней деревни, — узнал кто-то.

Навстречу шатающемуся человеку бросились Саркен и Толом, и вовремя — бедняга практически упал им на руки. Парни бережно уложили человека на снег лицом вверх. Тот вдруг застонал:

— Жжет, спина, спина... — и кое-как повернулся на бок.

— Что со спиной? — спросил Саркен, поднимая полушубок бедолаги, под которым была красная рубаха.

Отчаянный короткий женский крик раздался над кладбищем, и его отразило эхо скудного болотного леса. Люди испуганно переглядывались. Недоуменно смотрел Толом, изумление читалось на лице охотника Саркена, неприкрытый страх плескался в глазах Ашург. Анидаг, наконец, тоже поняла. Вся тревога, вся неизвестность последних месяцев материализовалась в кошмар, и этот кошмар лежал на снегу в нескольких шагах.

На человеке не было красной рубахи. Со спины несчастного просто заживо содрали кожу.

Первым опомнился староста Тьысяен.

— Саркен, Цевол — за Кинвартом, быстро! Толом, а ну-ка помоги мне, — староста наклонился над раненым и попытался приподнять его за плечи. — Держись, сынок, на сани тебя переложим.

Когда несчастного перетаскивали на стоящие рядом дровни, его лицо исказилось от боли, но он даже не застонал — не то сдерживался из последних сил, не то сил этих не осталось даже на стон.

— Ну вот... Вы что стоите? — напустился староста на ошалело переминающихся с ноги на ногу охотников. — Я кому сказал за лекарем бежать?

— Не надо, — еле слышно выговорил раненый. — Снег тает, пропадут в Покрышке. И поздно. Сами спасайтесь.

— От кого спасаться? Кто тебя так, Тукреб?

— Наб-Аред...

За лекарем действительно не было смысла идти. Раненый протянул еще полчаса, его даже не успели довезти до деревни. Все же Тукреб успел рассказать довольно много и подробно.

Война с захватчиками, несмотря на все трудности, заканчивалась победой молодой республики. Армия Наб-Ареда, состоящая из наемников, не смогла справиться с народным ополчением. Часть полков отступала к горам, но возле леса попала в окружение. Вырваться удалось одному отряду наемников. Республиканцы не стали преследовать убегающий полк. Возможно, не хватало людей, а может, они посчитали, что захватчики уйдут в свое государство через горы, не принеся особого вреда. Но за лесом находились деревни, мало что знавшие о большой войне, и не сумевшие подготовиться к встрече с врагом.

Озлобленные неудачей наемники жестоко отыгрались на безоружных и беззащитных людях за свое поражение. Двух соседних деревень больше не было.

— Да как же вы так... Сколько их было хоть? — с отчаянием спрашивал староста.

— Около ста, — Тукреб хрипло откашливался. — Нет, немного меньше. Не помню уже. Наши сначала пытались сопротивляться, как они начали дома жечь да женщин трепать, хотели с вилами кинуться, троих закололи даже, да у них огнестрелы были. Застрелили первыми шесть человек. Тем повезло, быстро. Остальным нет...

От подробностей рассказа несчастного женщины рыдали, а мужчины в бессильной ярости сжимали кулаки. Почти у каждого в соседних деревнях были родные и друзья.

Анидаг не верила своим ушам. В мастерских ее отца зеркальщиков частенько наказывали кнутом за отлынивание, но до такого зверства никогда не доходили. Хотя разве кнутом менее больно...

— Что они хотели? — не выдержала Анидаг. — Неужели просто поиздеваться?

Раненый молчал, хрипло дыша. Староста ответил за него:

— Золото, скорее всего. Когда-то тут в горах была золотая жила. Ее завалило тем же обвалом, что запрудил горное озеро. Мне еще дед рассказывал, давно-давно тоже была большая война с Наб-Аредом, тогда тоже их солдаты зверствовали — думали, золото есть у людей. Но тогда, может, и было, а сейчас негде его брать. А они, видишь, не верят.

— Уходите в лес, — с усилием выговорил Тукреб. — Нашего Абзи больше нет, сожгли. Тех, кто идти не мог, прямо в домах. Несколько изб себе оставили, отдохнуть. Меня мертвым сочли, я слышал их разговоры. Завтра они будут здесь.

— Какое оружие у них было? — спросила Анидаг, склонившись над раненым. — Что, кроме огнестрельного?

— Не мучай ты его, — возмутился Тьысяен, но девушка только сердито сверкнула на него глазами и снова обратилась к Тукребу:

— Какое оружие? Ну вспомни...

— Мечи, узкие, длинные. И короткие еще, — с трудом выговорил выговорил раненый.

— Шпаги и стилеты, — задумалась Анидаг. — А копейщики есть у них?

Тукреб помотал головой. Говорить он уже не мог.

— Держись, брат, — машинально бормотал староста. Тукреб со вздохом закрыл глаза. Староста наклонился, пытаясь уловить дыхание, но вскоре выпрямился и стянул с головы шапку.

— Отмучался...

Процессия, превратившаяся опять в похоронную, двинулась обратно к кладбищу. Под невысокими елками появилась еще одна свежая могила.

Главная горница в избе старосты была просторной, но, конечно, не могла вместить всех жителей деревни. Люди толпились в сенях, стояли под окнами.

— Итак, уходим, — Тьысяен стоял, опершись на стол. Крепкий еще, бодрый моложавый человек на глазах превратился в старика. Сильнее всего изменился его взгляд — теперь староста смотрел почти затравленно. На него неожиданно легла ответственность не просто за благосостояние, а за жизни односельчан. Эта ноша была ему явно не по силам.

— Уходим. И побыстрее. Что можем, с собой возьмем, что можем — закопаем в снег. К ночи уже освободим деревню. За еланью самое сухое место найдем, там можно будет обосноваться, настилы сделать.

— Надолго ли? — угрюмо спросил кто-то от дверей.

— Сходи к наб-аредовцам да спроси, — огрызнулся Тьысяен. — Пока они не уйдут сами. Смысл им какой в безлюдной деревне оставаться? И погони они опасаются, уйдут, а мы переждем.

— И что же, мы им все сделанное спустим? — в первые ряды протискивался охотник Саркен, его некрасивое рябое лицо горело румянцем от возмущения. — Ты слышал, две деревни сожгли? И пусть они уходят просто так? Может, им еще дорожку расчистить?

— Что ты предлагаешь сделать? — зло спросил староста. — Их почти сто человек, да еще у них оружие.

— А у нас вилы и топоры.

— А у них огнестрелы, к тому же это наемники. Их нарочно учили сражаться, очень они таких, как ты, испугаются! Нет, уйти и спрятаться — все, что мы можем.

— В болотах увязать с детьми и женщинами, — с презрением сказал Саркен. Из толпы раздался плачущий женский голос:

— А у меня ребенок из болезней не вылезает, а в болотах и вовсе погибнет... Три месяца ему, как с таким маленьким?

— Тихо! — прикрикнул староста. — Поболеет, здоровей будет, а слышала, что Тукреб рассказывал, как супостаты с детьми поступают?

Женщина зашлась плачем.

— Вот именно! — крикнул кто-то из задних рядов.- Они в Абзи детишек перебили, теперь спокойно в горы уйдут?

— Уйдут! — загремел староста. — Мы ни-че-го не можем сделать, только самим спастись, а это уже немало.

— Женщин и детей спрятать, а самим идти туда! — пылко выкрикнул Саркен. — Они сейчас спят, умаялись, гады. Тяжело. небось, безоружных-то потрошить. Вот пойти туда и взять этих сволочей сонными.

— Откуда ты знаешь, что спят, они тебе докладывали? — съехидничал Тьысяен. — И думаешь, дурней тебя, сторожей не выставили? В доме спрячутся, отстреливаться будут.

— Так может, стрелы паклей обмотать, дом поджечь, — не слишком уверенно предположил Саркен.

— Огнестрел далеко стреляет, — возразил старый Цевол, — не дадут тебе так близко подойти, чтобы попасть паклей.

— Ну должен же быть какой-то выход, — Саркен сжал кулаки. — Мы будем терпеть на нашей земле этих уродов? Которые беременной женщине живот вспороли и кролика туда посадили?

При этом напоминании неудержимо разрыдалась Ашург. Нёлк с мрачным выражением лица прижал жену к себе. Супруги ждали второго ребенка.

— Ашург, тихо, не реви! — прикрикнул староста. — Никто никуда не посадит ни кроликов, ни другую домашнюю живность.

Староста иногда шутил очень тонко и к месту, но никто, разумеется, даже не улыбнулся.

— Просто надо уйти, не дразнить супостатов. Даже если они за нами охотится будут, слишком тяжко им придется. В болотах завязнут.

— Все сразу, что ли? — спросил один из крестьян. — Остальные еще больше обозлятся, Саркен прав, надо что-то делать...

— Вот ты и делай, раз такой умный! — крикнули в ответ.

— Толом! — Саркен в отчаянии обернулся к богатырю кузнецу. — Ну ты скажи! Ну нельзя просто трусливо сбежать!

— Что я скажу? Я не генерал. Надо будет — возьму свой молот да пойду против них. Не будь у них огнестрелов, меня бы положил шестой или седьмой, но раз у них мушкеты, надеюсь, хотя бы одного-двух успокою сначала, — проговорил Толом с безнадежной решимостью.

— Первый же тебя положит, дубина ты стоеросовая! — закричал староста. — Ты видел, как на войне стреляют? Расхрабрился он, с молотом пойдет! Пока ты с молотом идти будешь, супостат мушкет вынет, бах — и в тебе дырка насквозь!

Люди зашумели.

— Нельзя такое спускать...

— Болота тают, может, они завязнут в них? Сама земля родная отомстит...

— А мы не завязнем? С детьми грудными.

— А скот, ребята, а скот? Коровы, овцы, лошади. Неужели резать придется?

— Надо уходить, мы все равно ничего не можем сделать...

— Можем!

Звонкий девичий голос перекрыл шум остальных. В центр горницы решительно протискивалась Анидаг.

— Можем. Я не говорю, что это будет легко. Я только говорю, что это возможно. Если, — она с легким презрением оглядела стоящих рядом мужчин, — если вы не струсите, конечно.

— Ани дело говорит! — радостно воскликнул Саркен.

Голос Анидаг обычно напоминал колокольчик, но на этот раз в нем гремел набат.

— Я живу здесь уже почти год, я узнала вас как смелых людей. И что я слышу теперь? Вы готовы бросить свою деревню, которую еще прадеды возводили? Вы готовы отдать ее на сожжение врагам? Дома сожгут, не сомневайтесь. Не сразу, нет. Сначала они будут жить в ваших домах, ломать и крушить все, что вы любовно возводили и хранили. Они люди, они хотят есть и пить. Они уничтожат запасы зерна, перережут скот. Вы думаете, что, если вы будете сидеть, как лягушки, в болоте и не отсвечивать, вас оставят в покое? Напрасно. Враги будут ожидать нападения и постараются упредить. Пока они будут здесь, они будут охотиться за вами — отлавливать по одному, причем угадайте, кого поймают первыми? Самых слабых, конечно — детей, стариков. И они отыграются за свое поражение — а вы видели спину Тукреба и знаете, как они умеют отыгрываться.

В горнице было полно людей, но вокруг Анидаг, как по мановению волшебной палочки, образовалось пустое пространство. Это дало ей больше простора для демонстрации ораторского искусства. Проживи старый Кёдад еще несколько дней, он узнал бы в Анидаг отражение своего бывшего военачальника. О, Кёдад бы сразу сказал, от кого Анидаг унаследовала летящую походку, завораживающую жестикуляцию — то плавную, то стремительную, — быстрый, обжигающий взгляд.

— Впрочем, что это я о высоком. Давайте о хлебе насущном. Хлеб. Его можно вывезти на болота? Нет. Его нельзя будет там сохранить,все зерно сгниет. Что мы будем есть весной? А где жить, если враги сожгут дома? Две деревни уже сгорели. А мы можем построить новые дома в короткое время? Какой тут лес,а, Тьысяен?

Староста только недовольно хмыкнул. Анидаг била по больному и наверняка. Настоящий лес, а не чахлые болотные елочки, начинался на приличном расстоянии от Ипота. Не так уж легко было найти несколько бревен. чтобы просто починить избу, возвести же деревню полностью до холодов и вовсе было невозможно.

— А скот? Мы можем вывести кое-каких животных с собой и попытаться их сохранить. Но скрываться придется не один день. Мы можем заставить коров не мычать, а овец не блеять? Животные выдадут нас. Оставить их здесь и зарезать — кушайте, гости дорогие?

И самое последнее. Мы не можем просто уйти на новое место, и не потому, что в стране и так хватает проблем и нигде не нужны беженцы со своей бедой. Не уйдем, потому что оттепель. Тъысеян! Ты видел, какой туман стоял поутру? Это к оттепели, и оттепели затяжной. Болота не перейдешь просто так. Мы не перейдем, да и они не уйдут. В армии Наб-Ареда не служат идиоты, если в трясине они потеряют одного, двух человек, они станут осторожнее и надолго засядут здесь. Они поймут, что теперь и наши войска не пройдут сюда до настоящей жары. Как вам такая перспектива?

Никто из крестьян не знал слова "перспектива", но все поняли, о чем говорит Анидаг. Оставаться на небольшом участке болотных лесов до поздней весны, жить в наскоро вырытых землянках, скрываясь от интервентов, было почти гарантированным самоубийством.

— Тот, кто выбирает позор вместо войны, получает и войну и позор, так меня учил мой отец*, — закончила Анидаг, встряхнув головой. Черные волосы рассыпались по ее плечам.

— Вот девчонка и то понимает! — одобрительно крикнул Саркен.

— И я понимаю, — произнес староста. — Но что ты предлагаешь? Пойти с голыми руками на вооруженную армию?

— Нет, — Анидаг рубила воздух ладонью, точно клинком. — Я подсчитала, сколько людей мы можем выставить. Получается, тоже почти сто.

— И с чем? — ехидно спросил кто-то из задних рядов. — С топорами?

— Да, с топорами, вилами, а главное — с косами. С косами на длинной рукоятке. У них нет копий, а мушкеты, конечно, хороши, но на расстоянии. Чтобы зарядить мушкет, надо время. В ближнем бою у них такой возможности не будет.

— А как ты их выманишь на ближний бой? — недоверчиво спросил тот же голос.

— Прежде всего я хочу знать, есть ли у нас лучники? Я часто видела, как вы шли охотиться на уток. Хотя бы десять человек найдется?

— Найдется и побольше, — заверил Саркен. — Но они не подпустят нас с луками.

— А мы их не спросим! — весело сверкнула глазами Анидаг. — Но сначала я хочу кое-что посчитать. Толом! Ты умеешь стрелять?

Кузнец слегка вздрогнул от неожиданности, когда Анидаг обратилась к нему, и ответил:

— Ну да, но не особо... Так, иногда поброжу с луком, вот Саркен у нас действительно мастер!

— Не прибедняйся, — хмыкнул охотник. — Неплохо ты стреляешь.

— Ну и отлично, — кивнула Анидаг. — Мне нужен не блестящий лучник, а именно средний стрелок. Выйдем из дома. И принесите кто-нибудь лук.

На улице Анидаг отмерила две сотни шагов от одиноко стоящего дерева и указала Толому на цель.

— Давай, выпускай стрелы в ствол. По команде!

Кузнец натянул тетиву. Анидаг начала считать вслух:

— Раз, два, три...

Дойдя до шестидесяти она крикнула:

— Хватит! Теперь посчитаем, сколько раз ты попал в цель.

В стволе дерева слабо раскачивались три стрелы. Еще четыре лежали рядом на снегу.

— Неплохо, — Анидаг кивнула. — А теперь зайдем опять в дом, а то прохладно. Там я расскажу, что мы можем сделать.

— Итак, рядом с нами есть овраг. Если заманить туда наб-аредовцев, у нас будет преимущество — внезапность. Нужно выставить около десяти лучников, правда, справедливости ради скажу — они примут на себя основной удар и половина из них погибнет.

Люди зашумели. Только Саркен, ловивший каждое слово Анидаг, с готовностью кивнул головой.

— За правое дело не страшно...

— Лучники спрячутся по бокам оврага наверху — по пять человек с каждой стороны, — продолжала Анидаг. — Остальные будут ждать у входа и выхода из оврага, тоже равными партиями.

В овраг нужно завести наб-аредовцев. Когда они дойдут до условленного места, лучники по команде начнут обстрел.

За тридцать секунд, пока злодеи очухаются и сообразят, что собственно, происходит и откуда их обстреливают, мы выведем из строя человек пятнадцать.

Через полминуты, конечно, они сообразят, прицелятся по верху оврага и выстрелят. Я думаю, двое-трое наших лучников после этого залпа могут погибнуть...

В избе наступила тишина. Анидаг обвела глазами внимательно слушающих людей и продолжала.

— Лучники поменяют позицию — спрячутся получше, в эти несколько секунд они в безопасности. Пока мародеры перезаряжают, пройдет еще полминуты. За это время лучников выпустят тридцать стрел, в цель попадет примерно треть, и мародеры потеряют еще десять человек.

Дальше понятно. Враги стреляют еще раз, двое-трое наших выведены из строя. Но мародерам снова нужно время, чтобы перезарядить. И пока они возятся с мушкетами, наши лучники продолжают обстрел. Еще пять-шесть супостатов получают по заслугам.

Анидаг снова сделала паузу и обвела глазами горницу.

— Я думаю, после третьего залпа до них дойдет, что не прошло и пяти минут, а они уже потеряли больше трети отряда. Может быть, после четвертого. Они ударятся в панику и бросятся бежать в ту сторону, откуда пришли. Впрочем, кто-то может совсем потерять голову от страха и кинуться в противоположную сторону. Лучники стреляют им вслед. Пока злодеи добегут до концов оврага, еще несколько человек отправятся отвечать за свои грехи в лучший из миров.

Меньшую партию у выхода из оврага будет дожидаться компания наших бойцов. С косами, вилами, топорами. Их будет, я думаю, человек десять, а нас втрое больше. Мушкеты их превратились в бесполезные игрушки, ведь на бегу их не перезарядишь. Короче, влипли господа наб-аредовцы. Это же не беспомощных стариков жечь в домах.

Сложнее будет положение у входа в овраг — нас будет столько же, сколько и врагов. К тому же они умелые бойцы.

— Умелые-то умелые, — выкрикнул Саркен, — да вот только рука со шпагой короче, чем коса на длинной рукоятке!

— Верно! — подхватила Анидаг. — А копейщиков среди них нет. Солдаты, что бежали сзади, начнут заряжать свои мушкеты. Может быть, один раз они даже успеют спустить курки, но это им не слишком поможет. В это время на помощь прибежит вторая партия наших ополченцев, из дальнего конца оврага. И лучники, сколько бы их ни осталось, продолжат обстрел. А перезарядить во второй раз враги уже не смогут. Не дадим**.

Щеки Анидаг разрумянились, глаза сияли.

— Вот таков итог битвы, — продолжила она, — мы потеряем человек десять-пятнадцать, ну а враги... Некому из них будет считать потери. Как вам план?

— Отличный план! — Саркен смотрел на нее чуть ли не влюбленно. — Ну что, убедились? Девчонка и то понимает...

— Понимать она может и понимает, — негромко произнес Тьысеян и вдруг загремел в полный голос: — Да вот только никуда не годится твой план! Не пойдут они в овраг, они не дураки.

— Сами не пойдут, — согласилась Анидаг, — а если их туда заманить — пойдут.

— Да кто заманивать будет, а?

— Я, — сказала девушка совершенно спокойно, как о само собой подразумевающейся вещи. — Я предложила, я и буду проводником. У меня есть, что им поообещать.

— Что?

— Золото, — ответила Анидаг скучающим тоном. — Господа просчитались, начиная военную кампанию. Они думали о богатом вознаграждении, а пришлось удирать, несолоно хлебавши. Я скажу, что в овраге прячутся старатели, что только они знают, где золотая жила в горах, и как пройти через болота. Тогда наб-аредовцы пойдут не то что в овраг, а хоть по ту сторону зеркала.

— Девчонка, а не боится! — одобрительно сказал Саркен.

— Все согласны? — возвысив голос, спросила Анидаг.

Люди зашумели.

— Можно попробовать...

— Да лучше осторожней...

— А что осторожней, все равно пропадать.

— Деревню потом не отстроишь...

— Баб с детишками попрятать, конечно.

— Я белку за сто шагов сшибаю, и по супостату не промахнусь...

— Согласны!

— Я не согласен! — раздался чей-то голос. Это был Толом. Он кое-как выбрался из толпы на середину горницы.

— Да вы что? — обратился он к односельчанам. — Да вы на что соглашаетесь? Да вы куда девушку посылаете? Вы понимаете, что они с ней сделают?

— Ничего не сделают, — возразила Анидаг. — Пока я им буду нужна, они с меня пылинки станут сдувать. А когда объявятся лучники, им уже будет не до меня.

— А ты Тукреба видела? А ты его слышала? Они же убьют тебя!

— Не убьют.

— Ты не успеешь убежать!

— Я не побегу, — согласилась Анидаг. — Я спрячусь. Ты сам когда-то подсказал мне укрытие.

— Я?

— Ну да. Сердце Балки! — громко сказала Анидаг, обводя взглядом пристуствующих. — Огромный камень с почти незаметной снаружи расщелиной. Я осматривала его в конце лета от любопытства. Там подходящее место для начала обстрела. Пока мародеры сообразят, что к чему, я спрячусь в расщелину.

— Нет, ну это нельзя так, ну если по-другому никак, я сам пойду...

— Не говори ерунды. Тебе они сначала голову отрежут, а потом уже будут думать, — сказала Анидаг сухо, хотя внутри у нее все пело (и совершенно непонятно, с какой бы это радости). — Никуда ты их не заманишь, глаза у тебя честные, врать ты не сумеешь. А я заманю, почему бы им не пойти за красивой девушкой?

— Не такая уж ты и красивая! — выпалил Толом.

В избе поднялся хохот. Анидаг даже не возмутилась от удивления.

Старый охотник Цевол сквозь общий смех крикнул:

— Ну, Толом, теперь молись, чтоб тебя наб-аредовцы убили, а то Ани со свету сживет!

— Я этого так не оставлю, я тебя не пущу, — прдолжал кузнец. Анидаг сжала ладонь молодого человека в своих руках.

— Послушай, поверь мне, пожалуйста. Я — единственный человек, который может их убедить. Я не буду пока объяснять, почему, но ты поверь... Или я рискну, или ты потом будешь смотреть, как люди чахнут и гибнут один за другим на болоте, а враги охотятся на них, как на зайцев. Ты согласен, чтобы детишки умирали от воспаления легких? А я, и только я, могу все это предотвратить.

Толом, совершенно очевидно, не знал, что и сказать. Он то краснел, то бледнел, и не находил нужных слов. Тут к ним подошел охотник Саркен.

— Ты не кисни, давай думать, что нам надо. Побольше наконечников для стрел, косы наточить. А если хочешь, можешь за Ани идти с луком на отдалении. Я подсчитал, стрелков у нас достаточно.

Толом согласно кивнул:

— Если что, я выйду, и пусть меня вместо...

— Ни в коем случае! — возмутилась Анидаг. — Вылезет в самый ответственный момент, и себя погубит, и меня подставит. Не надо мне дураков с самопожертвованиями.

— Мы подумаем, как сделать, давай оружие проверим, со всеми посоветуемся, — Саркен уже тащил кузнеца за собой, к группе людей, которые подсчитывали количество стрел, делая зарубки прямо на стенах.

Кто-то коснулся руки Анидаг. Она обернулась. Это был Бар. Глаза старого слуги сияли, на смуглом лице появился слабый румянец.

— Опасное вы дело затеяли, а отговаривать не смею.

— И не вздумай, я все равно не послушаю.

— Я с лучниками пойду, — чуть помолчав, сказал Бар. — Я ведь не всегда кучером был. До того, как к его светлости на конюшню поступить, я ведь уланом в полку служил.

Анидаг сжала его руку в ответ.

— Только это тоже опасно.

— Не вам мне об опасности говорить, госпожа Ани.

— Ани, просто Ани. Не будем вспоминать госпожу, тем более, что впереди битва, мы оба в ней рядовые.

— Как не вспоминать, — Бар невесело улыбнулся. — Здесь люди посвободнее, а и то... Пока еще новое поколение народится, которое не знает, как это — под господами жить, много воды утечет. А я рабом родился, рабом и помру.

Ту раздался громкий голос Саркена:

— Все, подсчитали! Теперь по домам, быстро собираться, в лесу убежище делать. И оружие осматривать, в порядок приводить, так?

Стоявший рядом Тьысяен посмотрел на молодого охотника косо:

— А не много ли ты на себя берешь?

— Да ладно вам, дядя Тьысяен! — подмигнул Саркен. — К мирной жизни вернемся, вы снова верховодить будете. А пока, братья, за Ипот! — он с размаху хлопнул ладонью по столу. Старый Цевол тоже положил руку на деревянную поверхность, возле ладони Саркена. Затем рядом опустилась рука Толома. Недоверчиво покачав головой, их ладони накрыл своей староста Тьысяен.

Один за другим подходили крестьяне и клали руки на стол, будто присягая на верность неведомому ордену. И сверху на эти грубые натруженные руки легла изящная девичья ладонь с массивным серебряным перстнем на указательном пальце.

* Честно говоря, я не знаю, кому из политиков принадлежит эта фраза. Но Нушрок, как неглупый человек, мог додуматься до аналогичной.

** Вся схема битвы, соответственно, вся речь Анидаг написана для меня хорошим человеком, которого я знаю под ником Искандер. Я девочкахочуплатье и никогда бы не разработала такого плана сражения. Саша, большое спасибо!

Отряд мародеров вышел к селу на рассвете.

С ночи над землей стоял густой туман. В молочно-белом киселе еле проступали очертания домов, леса не было видно вовсе. Но постепенно стало светать. Небо светлело, расцвечиваясь забытыми за долгую зиму теплыми красками. Контуры домов виднелись все отчетливее. И вот выкатилось лениво еле видимое за перламутровой пеленой облаков мартовское солнце. Туман таял, оставляя капли влаги на стенах изб и стволах деревьев. Легкий утренний ветер разгонял следы белой дымки.

Тогда из леса вышли люди. Они шли устало, тяжелым, нестроевым шагом, глубоко проваливаясь в снег. Проваливаться было отчего — на плечах солдаты несли тяжелые ружья. У многих, помимо сумок с патронами, за спиной болтались мешки — видимо, с добычей из ограбленных и сожженных деревень.

Ипот встретил солдат молчанием. Не было слышно криков петухов, не мычали коровы, на улице не было видно людей. Деревня начинает трудовой день рано — но никто не шел за водой по ноздреватому снегу, никто не спешил в хлев или в лес по дрова.

— Сбежали, — сказал, замедляя шаг, командир, когда отряд почти поравнялся с крайним домом.

— Пожар вчера видели или еще как догадались? — предположил кто-то.

— Какая разница? Держаться вместе, вилами из-за угла получать неохота. Ты, — кивнул командир ближайшему солдату. — Проверь вон тот дом.

Тот слегка замялся, видимо, слишком близко к сердцу приняв слова о вилах из-за угла. Нехотя поднялся на крыльцо, остановился на секунду, затем вышиб дверь ударом ноги. На короткое время скрылся внутри, но быстро появился на крыльце со словами:

— Никого!

— Чуланы проверял? Погреба? — ворчливо спросил командир. — Ты, — указал он на еще одного солдата. — Помоги ему. Проверьте дом, будем обыскивать все хаты одну за другой.

— А может, они в лес ушли? — предположил солдат.

— Разговорчики! — прикрикнул командир. Рядовой, держа оружие перед собой, скрылся в избе.

— Если ушли в лес, — ни к кому не обращаясь, сказал командир, — то тем хуже для них. Подохнут от холода.

— А мы же хотели взять проводника, чтобы довел нас до перевала, — подал голос еще кто-то из отряда.

— Разговорчики, — повторил командир. — Выползет сам проводник, кто-то да не захочет в лесу умирать.

— Смотрите, — вытягивая руку вперед, вдруг сказал один из солдат. — Не все ушли. Там...

Одинокая фигура стояла у избы в самом центре деревни. Ветер развевал длинные черные волосы.

— Баба, — сказал кто-то. — Это может быть ловушка.

— Сам знаю, — буркнул командир. — Эй вы, в доме! Выходим.

Когда полк был в сборе, командир приказал:

— Идем. Не расслабляться, держать возможные укрытия на прицеле.

Протоптанная деревенская дорога размокла за ночь. Высокие ботфорты солдат утопали в рыхлом снегу. Полк шел медленно, будто впереди поджидал свирепый противник, а не одинокая молодая женщина.

— Ого, цыпочка какая, — присвистнул кто-то.

На этот раз командир не прикрикнул: "Разговорчики!" — возможно, потому, что полностью разделял это мнение. Девушка была красива. Стройная фигура, горделивая посадка головы, точеные черты лица. Роскошная грива черных волос разметалась по плечам. Алебастрово-белую кожу оттеняли ярко-алые губы и темные глаза. Этот взгляд сверкал недобрым мрачным огнем — так молния в ночи озаряет, не освещая. Солдаты невольно еще замедлили шаг — и девушка чуть опустила ресницы, приглушая яростное, непримиримое пламя, горящее в ее глазах.

Отряд приблизился к одинокой красавице и остановился.

— Послушай, крошка, — начал командир.

Девушка повернулась к нему, подняла правую руку, согнув в локте и опустив на предплечье рубящим движением ладонь левой. На правой же пальцы были сжаты в кулак, а средний отогнут.*

Солдаты недоуменно переглянулись.

— Ничего себе, — снова присвистнул кто-то.

Девушка отогнула рукав полушубка на правой руке — и стал виден изящный светлый браслет, обвивающий тонкое запястье, а на среднем пальце блеснул массивный серебряный перстень с черным камнем.

— Приветствую вас, благородные воины! — раздалось в тишине. — Я Анидаг, дочь покойного министра Нушрока и единственная законная представительница власти в этой стране. Вот уже почти год после всех печальных событий я чахну здесь в изгнании среди невежественной черни. Наконец-то я встретила настоящих дворян. Приветствую вас, о мои благородные освободители!

Командир кашлянул.

— Сударыня, — начал он. Анидаг, не слушая его, продолжала:

— Вы не должны беспокоиться о местном отребье. Они бежали в страхе. Впрочем, что бы это сиволапое мужичье могло сделать вооруженным воителям?

— Капитан, девка врет! — не выдержал кто-то из отряда.

— Девка? — взгляд Анидаг, устремленный на солдата, полыхнул гневом.

Командир сухо бросил через плечо:

— Понесешь два тюка с провизией вне очереди. Недопустимо говорить так о даме. Сударыня, — галантным тоном обратился он к Анидаг. — Мои вояки излишне резки, но их бдительность оправдана. Мы ведь не можем проверить правдивость ваших слов, а в чужой, враждебной стране...

— Понимаю, — прервала его Анидаг. — Глядите, вот браслет, который не может быть на руке простолюдинки, а вот и фамильное кольцо нашего рода, — она сняла перстень с пальца и серебро вспыхнуло белым огнем в лучах выглянувшего на миг из-за облаков солнца.

— На внутренней стороне кольца — коршун, наш родовой герб, — пояснила Анидаг. — Если этого недостаточно, могу рассказать, какие министры в последний раз подписывали мирный договор между нашими странами. Возможно, капитан, вам приходилось видеть беглого советника Абажа. Я могу сказать, где у него бородавка, темно-розовая, словно крупная фасоль.

— А где? — живо заинтересовался один из солдат. Анидаг усмехнулась:

— На руке, между средним и указательным пальцами, поэтому, подписывая указы, он держит перо большим и безымянным. Неудобно, но он приноровился. Нужны еще доказательства? Тогда я могу описать королевский дворец или наш замок в горах, если вы, конечно, их видели, — она устремила на командира испытующий взгляд. Солдаты как-то незаметно расступились, оставив капитана стоящим напротив девушки. Черные глаза смотрели, ни мигая, ни разу не дрогнули пушистые ресницы. Взгляд этот одновременно отталкивал и завораживал, от него хотелось прикрыться рукой, он прожигал насквозь, как кислота прожигает железо. Командир выдержал недолго, он передернул плечами и отвернулся с кривой усмешкой.

— Сударыня, я верю вам... вы могли бы и не показывать кольцо. В юности мне доводилось быть у короля Топседа с посольской миссией, и я имел несчастье... честь встретиться глазами с вашим батюшкой. Незабываемые ощущения, доложу я вам. Впрочем, я не представился. Капитан Беф, а это мой полк аркебузиров. К сожалению, мы понесли небольшие потери и были вынуждены временно отступить.

Анидаг впервые почувствовала, что ее перестала бить дрожь. Но не потому, что нервное напряжение стало меньше — напротив, как будто все это время внутри нее сжимали пружину от механических часов и теперь сдавили до предела. Они поверили, хоть в ее происхождении они больше не сомневались, пусть наверняка не доверяли до конца. Да ведь и она им не доверяла. "Небольшие потери" — ага, уцелела разве что половина полка, и это если еще он не составлен из нескольких, "временно отступить" — здесь вы, парни, и останетесь.

Она давно уже мысленно их пересчитала — отец всегда мог довольно точно определить, сколько людей в толпе, и научил ее тому же, ведь подобное умение могло пригодиться во время народных волнений. Противников было почти девяносто. И девяносто двух бойцов выставил Ипот — нет, не бойцов, конечно, просто мужчин разного возраста, от безусых юнцов до пожилых, но крепких еще людей вроде старосты или Цевола. Наб-аредовцы же были рослыми солдатами во цвете лет — ни старых, ни слишком молодых. Она оглядывала их из-под ресниц — обычные люди, утомленные долгим походом, усталые небритые лица, потрепанная, прожженная кое-где форма из толстого сукна. Тяжелые аркебузы и сумки с патронами оттягивали солдатам плечи, поэтому многие поставили ружья рядом с собой. Обычные люди, которых надо будет завести в овраг на гибель...

Тут Анидаг вспомнила рассказ умиравшего Тукреба, и взгляд ее снова помрачнел. Но командиру она постаралась улыбнуться как можно более беззаботно:

— Я счастлива, что вы отступили именно сюда, капитан. Иначе мне так и пришлось бы остаться среди этих деревенщин.

— Сударыня, — слегка развел руками командир, — боюсь, что в данный момент нам трудно будет оказать вам помощь. Вот если бы вы знали, куда скрылось это мужичье...

— Они говорили про овраг, — сказала Анидаг радостным тоном человека, довольного, что может хоть чем-то быть полезен. — Они и шли по направлению к нему, к счастью, они были слишком заняты спасением своей ничтожной шкуры, и мне удалось отстать от них и бежать. Как я могла бы упустить такой шанс, капитан?

— А откуда они узнали, что надо бежать? — спросил командир. Анидаг, решившая держаться в своем рассказе как можно ближе к правде, ответила с готовностью:

— Их предупредил еще один мужик, как я поняла, ему удалось ускользнуть от вашего полка. Близко я его не рассматривала, он был ошкурен, — она сморщила носик в прелестной гримаске.

Командир гневно обернулся к двум стоявшим рядом солдатам, одному постарше, рыжеусому, другому помоложе, с черной короткой бородой:

— Я говорил, что надо глотки резать?

— Это не мой, — осторожным тоном оправдывался рыжеусый. — Своему я глаза выколол. Он не дошел бы.

Второй солдат виновато понурился:

— Да я думал, от потери крови помрет...

— Мужики живучи, — сердито сказал командир и снова обратился к Анидаг:

— Да, сударыня, мои люди слегка погорячились, мы, понимаете, были утомлены походом, да и к тому же это простонародье не хотело говорить...

— О, я понимаю, — с жаром перебила его Анидаг. — Что вы, вы были в своем праве. Мужичье везде одинаково. Такая же мразь громила столицу, убила моего отца, короля, придворных! — в ее глазах блеснули злые слезы. — О, капитан, этим актом справедливости вы хоть немного отомстили за мою разрушенную жизнь.

— Но как же вы уцелели после бунта?

— Мне посчастливилось быть не в замке и не в городе, поэтому толпа меня не растерзала... Меня обнаружили, когда уже первая волна безудержной ярости этих животных схлынула, и они решили ограничиться ссылкой, — ответила Анидаг скорбным тоном. — О, капитан, если бы вы знали, как ужасна была жизнь тут, вдали от цивилизации.

— Хорошо, благодарю вас за помощь. Мы попробуем дойти до оврага, надеюсь, с новой наступательной операцией мы освободим вашу страну, и вы снова займете в обществе приличествующее вам положение.

— Но разве вы не возьмете меня с собой? — Анидаг даже притворяться не пришлось, чтобы сыграть разочарование. Командир покачал головой:

— Сударыня, тяготы пути таковы, что жестоко просить вас разделить их с нами... К тому же, — он слегка ухмыльнулся, — поймите правильно — мои парни так давно не видели женской ласки, домашнего очага — и такая очаровательная женщина... Я не поручусь за их поведение, клянусь небесами, я и за себя не поручусь!

"Зато я поручусь. Со стрелой в брюхе ты будешь вести себя просто образцово..."

— Но, капитан! Допрашивая их, вы можете перестараться. А я покажу вам тех немногих, кто знает путь через болота. Вы заметили, как здесь сыро? Только такие дурни, как это мужичье, может поставить деревню среди болот. Но многие сидят тут безвылазно. А некоторые знают и проход через горы, там, где, как они болтают, якобы есть золото.

У капитана что-то дрогнуло в лице, да и солдаты, как по команде, повернули головы к девушке.

— Золото?

— Ну да, — беспечно сказала Анидаг. — Я даже видела, как один из них притащил пригоршню песку — думаю, это был просто пирит. Но они верят.

— А может, и... — начал командир и осекся. Он явно не собирался делиться своими мыслями даже с высокородной красавицей.

— У них вымышленное золото, — словно нехотя, проговорила Анидаг, — а вот я могу за свое спасение пообещать настоящее. Я ведь не министр Абаж, который сулил несуществующие богатства. Возьмите меня с собой, капитан, я одарю вас сокровищами рода Нушроков.

— Какими? — недоверчиво спросил командир. — Боюсь жестоко разочаровать вас, сударыня, но ваш замок разграблен! Бунтовщики вынесли все, а пушечные ядра и стены повредили! Вы нищая, — жестко закончил он. — Не знаю, сколько стоят стены, но сейчас вы не богаче Абажа.

— А подземный ход? — в тревоге спросила Анидаг. — Неужели он тоже разграблен? — и с торжеством отметила, что командир растерялся:

— Нет, ход... не знаю про ход.. А что?

— А то! Мой отец и все мои предки долго собирали ценности в этом подземелье. Оно огромно, оно проходит по другую сторону гор. Сокровища Нушроков не ограничиваются тем, что лежало в сундуках на поверхности. Как вы думаете, почему пуста была королевская казна? — Анидаг прищурилась. — И учтите, только я знаю, где вход в подземелье. Он открывается этим перстнем! — она снова вскинула ладонь вверх.

Рыжеусый солдат осторожно сказал:

— Капитан, похоже, дамочка не врет про подземелье. Моя бабка была родом из Королевства Кривых зеркал. Так вот, она рассказывала про выкопанный под горами подземный ход, и про то, что многим копателям отрубили головы, чтобы не болтали лишнего. Да шила в мешке не утаишь...

Капитан думал. Наконец, он тряхнул головой, приняв решение:

— Ну и хитрец был ваш батюшка, сударыня. Хорошо, пойдемте сейчас, вы укажете нам, где спрятались эти мерзавцы. Но сначала, простите, только, чтобы убедиться, что вы не таите оружия... — он шагнул к девушке. Не успела Анидаг опомниться, как руки командира распахнули ее полушубок, скользнули по телу, задержавшись на груди несколько дольше, чем того требовал обыск. Солдаты переглядывались, ухмыляясь. Анидаг же, вместо того, чтобы оскорбленно отшатнуться, усмехнулась капитану в лицо смело и дерзко. Розовый язычок мелькнул меж оскаленных белых зубов — так дрожит раздвоенное жало гадюки.

"А ты умеешь обыскивать женщин, приятель, жаль, что это умение у тебя ненадолго..."

— Идемте, капитан. Вы не пожалеете, что взяли меня с собой.

* Поскольку Оля, попав в Королевство, понимает местную речь, там говорят по-русски. Почему бы им и жесты неприличные у нас не позаимствовать?

А Ани — она такая, может и потроллить.)))

Снежные заносы по краям оврага уже слегка подтаяли. Это сыграло на руку Анидаг — солдаты не рискнули идти по отрогам, где сугробы могли осыпаться под ногами. В глубине балки лежал плотный снег — высокие края оврага не пропускали туда солнце. На белой поверхности отпечатались следы десятков ног. Командир, оценив ситуацию, решил идти по следу, ибо пробовать обойти овраг лесом значило сделать здоровенный крюк и выйти неизвестно где. Анидаг мысленно вздохнула с облегчением — ведь она не могла слишком настаивать на своем плане, чтобы не вызвать лишних подозрений.

А ей, безусловно, до конца не доверяли. С первых же минут пути несколько рослых солдат будто случайно обступили девушку и шли дальше, не выпуская ее из кольца.

Анидаг решила этот вопрос легко. Она только ослепительно улыбалась своим конвоирам (всем, включая чернобородого палача Тукреба), но при этом прихрамывала, проваливалась в снег, с приветливым выражением лица отказываясь от помощи. В итоге командир тоже замедлил шаг и, наконец, подошел поглядеть, почему высокородная дама отстает от остальных.

— О, капитан, — Анидаг протянула ему руку, — я все не могу привыкнуть к этим ужасным походам, вот если бы вы увидели меня в седле, то... Вы позволите?

Она крепко взяла его под локоть. Командир явно чувствовал себя польщенным, он приосанился и еле удержался, чтобы не подкрутить усы.

— Сочту за честь. Конечно, вам помог бы любой из моих солдат...

— Но вы же сами сказали, что они соскучились по женской ласке, так что я не рискую. С вами я чувствую себя в большей безопасности, — щебетала Анидаг. — К тому же, с вами не так холодно, — командир, единственный из всего отряда, был одет в короткий утепленный плащ.

Первое время он тщательно придерживал девушку за руку, так что Анидаг не могла бы вырваться, попробуй она это сделать. Но девушка и не пыталась. Напротив, она сама крепко вцепилась в локоть командира. Через какое-то время тот постепенно утратил бдительность и ослабил хватку. Анидаг продолжала прижиматься к его боку, чтобы командир не вздумал снова покрепче придерживать почетную пленницу.

Балка встретила отряд холодом. Сразу стало мрачно, даже будто ветер подул — хотя завывал он вверху, среди редких сосен, растущих по краям оврага. Склоны были не круты, и лавин можно было не опасаться. И все же размеры оврага внушали почтение и чуть ли не благоговейный страх. Солдаты шли, оглядываясь.

— Вы ведь увидите мятежников издали? — тревожно спросила Анидаг. — Так, чтобы успеть выстрелить из ваших мушкетов?

— Из аркебуз, сударыня, — благосклонно улыбнулся командир. На лице его читалось снисходительное выражение — мол, чего еще ждать от изнеженной глупой девочки. — Не бойтесь, знаете, одно из главных достоинств огнестрельного оружия — его зрительный эффект. От вспышек и грохота мужичье пугается до... — тут он осекся, ибо явно собирался выразиться не слишком прилично, — ну, пугается. Вся эта толпа разбежится от первого же залпа.

— Я не боюсь, — Анидаг гордо вскинула голову. — Не забывайте, чья я дочь!

Балка все тянулась. По склонам кое-где появились кривенькие, жалкие сосны. Впереди маячил обрыв — единственное крутое место на краю оврага.

— Оттуда надо держаться подальше, — предостерегла Анидаг, крепче прижимаясь к командиру. — Здесь может сойти лавина.

Тот сумрачно кивнул, обернувшись, скомандовал солдатам держаться ближе. Небо совсем нахмурилось, и все тревожнее становились лица людей. Впереди показалась скала — огромный, поросший мхом валун прижимался к склону.

— За этим камнем выход из оврага, там они собирались делать убежище, — прошептала Анидаг. Командир кивнул, стиснул ее ладонь. Пружина внутри сжалась еще сильнее, ноги отказывались слушаться. Анидаг вдруг почувствовала себя до невозможности слабой и беззащитной.

"Соберись, тряпка, ну!" — нет, как бы она мысленно ни ругала себя, это не помогало. Только бы тело не отказало, только бы не помешал парализующий страх... Она еле волочила ноги, держась за локоть командира.

Быстрая тень мелькнула над отрядом. Анидаг испуганно вскинула голову — но это была лишь темная крупная птица, пролетевшая рядом с солдатами. Птица уселась на сосенку неподалеку.

— Юрль-юрль-юрль! — раздалась мелодичная трель. Было так странно и непривычно слышать это зимой.

— Какого лешего он не в теплых краях? — пробормотал один из солдат, поднимая аркебузу. Командир зашипел:

— Идиот! Ты понимаешь, что творишь? Расстреляю! — и выпустил ладонь Анидаг. Та вдруг почувствовала себя легче, будто пружина внутри немного ослабла. Камень был рядом, вот и расселина, скрытая висячим мхом.

— Смотрите, — сказала Анидаг, указывая за валун. При этом она легко высвободила свою руку из-под локтя командира и чуть подтолкнула его за плечи вперед. — Вон там. Ничего не замечаете?

Капитан не успел обернуться в ту сторону, а Анидаг — сделать шаг к валуну, когда сверху, с самого крутого края обрыва, послышался окрик:

— Эй-эй-эй!

Над самой пропастью, размахивая над головой руками, стояла человеческая фигура. Эхо повторяло крик грозно и раскатисто. Казалось, голос принадлежал посланцу небес, созывающему род людской на последний суд.

Вот только кричал человек вполне прозаические вещи:

— Эй, мужики-и-и! Смотрим все сюда-а-а!

Практически одновременный залп из нескольких десятков аркебуз был ответом. Анидаг кинулась в расселину, успев еще заметить, как фигура на краю, в последний раз взмахнув руками, нелепо закувыркалась вниз по склону. Так мотылек с обожженными крыльями скользит вниз по стеклу керосиновой лампы.

Анидаг уже вжалась в глубокую трещину внутри камня. Серая скальная порода приняла ее в свои объятия. Пружина, сжимавшаяся внутри, лопнула и принялась стремительно раскручиваться. Горячие слезы обожгли веки.

Она не могла позволить себе проявить слабость во время приготовлений. Она держалась, пока заговаривала солдатам зубы, пока длился мерзкий обыск, пока она шла по снегу в окружении головорезов, способных насадить ребенка на шпагу. И теперь, наконец, можно было расслабиться. Но что это меняло? Жертва уже была принесена, и принес эту жертву не тот, за чью жизнь она переживала больше всего.

Бар.

"- Какая лошадь тебе нравится, малютка?

— Мне? Вот эта, белая, большая.

— Нет-нет, милая доченька, эта велика для тебя. Такие маленькие девочки ездят на пони.

— А я хочу!

— Ну хорошо, мы что-нибудь придумаем...

— Не кажется ли вам, дорогой супруг, что вы слишком балуете нашу дочь? Она своевольна. К тому же катание верхом больше подобает мальчикам.

— Ну, милая Асил, вы же не хотите вырастить из нашей Ани изнеженную безмозглую куклу?

— Малышка, привет. Ты что хочешь?

— А вы меня подсадите, пока родители спорят?

— Ну... Хотя Замла — смирная лошадка...

— Мама, папа, глядите! Я могу без седла!

— О, кривые зеркала!

— Господин Нушрок, ну что вы, ваша дочь — прирожденная всадница.

— Да, я вижу...

— ...Ты стареешь, становишься неловким, милый Бар!..."

Снаружи доносились крики.

— А-а-а!

— Откуда? А-а!

— Заряжайте, болваны!

— Они поверху, там!

— Заряжай! Заряжай!

— Где девка? Где эта сука? Эй, мужичье, ваша сука у нас!

Нестройный залп.

— Один готов!

— Я зацепил! Я зацепил!

— А-а-а! Горло...

— Где девка? Порву голыми руками...

— Не до нее!

— Еще один!

— Командир убит!

Снова залп.

Анидаг слушала крики отстраненно. Каким-то дальним закоулком сознания она удивилась, что почти не слышит свиста стрел, потом поняла, что охотничьи стрелы и не должны свистеть так громко, как боевые. После какого залпа они побегут?

— Я достал! Я рыжего достал!

"Бедный Саркен..."

— А-а-а!

— Стойте! Куда вы, трусы?

— Мы тебе не подчиняемся!

— Бежим, ребята! Туда!

— Нет, туда!

Еще один очень нестройный залп.

— Бежи-и-им!

Анидаг стояла, вжавшись в расселину, пока не стихли шаги и крики. Потом выглянула осторожно. Вдалеке, по краям оврага, она увидела мелькавшие тени — это лучники преследовали беглецов. На снегу лежали десятки тел в синих камзолах. Почти половина наб-аредовцев теперь была не опасна.

"Горите в преисподней", — мысленно пожелала им Анидаг и кинулась к самому крутому склону оврага.

Человек лежал на боку, уткнувшись лицом в плотный снег. Анидаг встала на колени рядом с бывшим кучером, кое-как приподняла его голову. Веки Бара слабо дрогнули. Он открыл глаза и узнал ее.

— Госпожа Ани...

Когда он разомкнул губы, струйка крови потекла по его подбородку. Алыми пятнами был расцвечен его светлый тулуп. Дышал Бар тяжело, с присвистом — пули пробили легкое.

— Бар, — прошептала Анидаг, чувствуя на губах соленый вкус своих слез. — Зачем ты...

— А, пустяки. Я уже свое отжил, да и лучник не особый. А так дал ребятам шанс. И вы спаслись... Вы видели, как они побежали?

— Я слышала. Бар, может, еще не все, тут такой лекарь живет... Держись!

Кучер, не слушая ее, прошептал:

— А помните, вы были маленькой девочкой и бегали на ко...

Пенистая кровавая струйка вытекла из уголка его рта. Бар больше не говорил. В остановившихся глазах отражалось далекое блеклое небо и бегущие по нему тучи. Еле видимая светлая полоска пересекала лоб и щеку мертвого кучера.

— Прости меня, — прошептала Анидаг, касаясь шрама рукой. — Прости меня...

И тут ее резко рвануло назад и в сторону. Перед глазами мелькнуло небо, силуэты голых деревьев по краям оврага.

— Попалась, голубушка?

Зверская боль разорвалась в правом виске, затем в левой щеке. Небо и голые ветви дернулись в одну, затем в другую сторону. Анидаг даже не разглядела толком нападавшего, но голос узнала сразу:

— Беф?!

Командир рывком поднял ее с земли и, размахнувшись, влепил еще одну затрещину.

— Гадина! С-сука!

— Но как? — она была так ошеломлена, что не оскорбилась от первого в жизни рукоприкладства по отношению к себе — даже отец никогда ее не шлепал.

Командир, оскалив зубы в усмешке, распахнул плащ. Под ним металлическим блеском отсвечивал защитный нагрудник.

— Я начал эту войну кирасиром.

Анидаг почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Какого же дурака она сваляла... Понадеялась на свои знания о том, что за военную форму носит враждебная армия. И даже ничего не заподозрила, пока шла с командиром под руку...

Она вскинула подбородок. За свою ошибку надо расплачиваться самой, так всегда учил отец. Достойно умереть, не показывая этой мрази ни страха, ни слабости — с такой задачей она справится.

— И где же твой полк?

— Не твое дело!

— Перебили всех, да? Храбрые вы мои. Отлично умеете сражаться с безоружными и слабыми, а ополченцы дали жару?

— Гадина! — от следующего удара она пошатнулась и рухнула на снег. Командир навис сверху, шпагой зацепил юбку. Треснула разрываемая ткань, волна холодного воздуха прошла по открывшимся ногам. Но еще больший холод подступил к сердцу. Она готова была встретить смерть, но не унижение.

— Ты не успеешь, ублюдок!

— Твое мужичье разбежалось, успею!

— Ты все равно потом завязнешь в болотах...

— Зато ты сдохнешь раньше меня! — командир дернул Анидаг за руку, срывая заветный отцовский перстень. Девушка задохнулась от негодования, даже разбитое лицо вроде как перестало ныть.

— Зря стараешься, в подземелье клада нет, — выплюнула в лицо Бефу Анидаг. Командир встал на колени на снег, рванул полушубок. Анидаг попробовала оттолкнуть его, но у нее ничего не вышло. Один рукав остался в руках у Бефа. Он отшвырнул кусок овчины в сторону. Анидаг попыталась хотя бы залепить ему пощечину, но командир перехватил ее запястье. Его ладонь сомкнулась на браслете.

— А вот и клад, — он безуспешно пытался сдернуть украшение.

— Он не снимается! — крикнула Анидаг, и тут же пожалела о своих словах. Командир осклабился:

— Снимем вместе с рукой! А без руки ты брыкаться будешь меньше, как все ваши бабы!

Анидаг забилась, пытаясь высвободиться, но командир прижал ее коленом к снегу, дотянулся до тела мертвого Бара и вытащил у того из-за пояса топор.

— Помогите! — но никто из защитников Ипота не услышал бы сдавленный крик.

Как ни вырывалась Анидаг, командир прижал ее руку к снегу, придавив грудь коленями. Одна его нога съехала ей на горло, она задыхалась, не веря в происходящее и понимая, что не сможет подготовиться к новой страшной боли.

Вдруг ей стало легче дышать. Тяжесть, прижимавшая ее к земле, исчезла. Девушка села, откашливаясь.

Рядом по снегу покатились два борющихся тела.

— Толом!

Оба противника были примерно равны по силе. На стороне кузнеца было преимущество — молодость, на стороне наб-аредовца — опыт. Но в пылу благородного негодования Толом просто забыл, что он вооружен, и что капитан вооружен тоже. Наб-аредовец же, напротив, помнил об этом чересчур хорошо.

Командир не стал отдирать руки противника от своего горла. Он просто потянулся к поясу, где был приторочен стилет. Одно стремительное движение — и Толом разжал хватку, сползая в снег. Командир бил еще раз, затем вскочил, оттолкнув обмякшее тело противника. Кузнец повалился наземь — первый удар пришелся как раз в солнечное сплетение, и теперь парень не мог даже пошевелиться.

Командир наклонился за упавшей в снег шпагой, запахнул плащ.

— Далеко собрался, ублюдок?

Командир обернулся. Напротив него стояла Анидаг. Разодранный подол наскоро завязан узлом, волосы растрепались, под глазом расплывался огромный кровоподтек, на щеке ссадины. Во взгляде будто сгустился могильный мрак. В руках она держала топор.

Командир секунду молчал, облизывая потрескавшиеся губы.

— Значит, — наконец, произнес он, — придется насадить тебя на шпагу, а не на что-нибудь еще.

Анидаг и бровью не повела.

— Шпага коротковата, — отрезала она, — а что-нибудь еще короче.

— За это ты тоже ответишь.

— Теряешь время, попробовал бы сбежать. Если бы не был глупцом.

— Ничего, я человек военный, смерти не боюсь. А тебя отправлю вперед, вместе с этим, — командир слегка кивнул на лежащего на снегу Толома. — Любовничек? Вот папаша бы твой порадовался, что дочка с деревенщиной кувыркается. Скоро ты с ним побеседуешь...

Он вдруг, прежним тоном договаривая последнее слово, сделал стремительный выпад. Острие клинка оказалось совсем рядом, Анидаг еле успела отшатнуться, кое-как выставив топор вперед. Тяжело столкнулись два лезвия, Анидаг отскочила на шаг назад. Голова нехорошо закружилась. Она не ожидала, что отбить удар потребует стольких усилий — шпага была много массивнее, чем казалась с виду.

Командир тоже отступил на шаг.

— Тяжелый топорик, да? Для господских ручек непривычен? Бросай, тогда убью не больно.

Анидаг крепче сжала свое оружие. Она решила не отвечать, не тратить силы на слова. Где же односельчане? Уже должна была бы бежать на помощь партия ополченцев из дальнего конца оврага.

Командир сделал еще один выпад, на это раз она оказалась готова. Снова звон столкнувшегося металла, снова она еле удержала топорище.

Командир ухмылялся. Теперь он твердо знал, что следующий выпад будет последним. Что сделает изнеженная девчонка с топором против боевой шпаги?

Анидаг тоже знала, что больше шансов нет. Она вдруг подумала о том, как сильно хочется жить. Мир был прекрасен. Даже здесь, далеко от столицы, в сыром овраге под серым небом.

Она подняла топор. Бить надо было, пока командир снова не замахнулся шпагой. Иначе при следующем выпаде она просто не удержит топорище.

Командир сделал движение вперед. Анидаг замахнулась.

Большая черная птица взлетела с ели чуть выше по склону, мокрый снег посыпался с потревоженных ветвей.

— Юрль-юрль-юрль! — прозвенело высоко в воздухе.

Взмах получился слишком сильным, Анидаг поняла, что топор выскальзывает из замерзших рук. Глаз не закрывать, отрешенно подумала девушка, встретить последний удар достойно. Ей показалось, что время замедлилось, топор летел бесконечно долго и плавно, вот навстречу устремляется шпага, но проходит чуть ниже, вот командир пытается уклониться, но...

Хруст перерубаемых шейных позвонков разорвал тишину. Круглый предмет откатился в сторону. Обезглавленное тело секунду стояло, загребая руками воздух, затем тяжело рухнуло на снег. Кровь, хлеставшая из среза, с шипением впитывалась в сугроб.

Анидаг брезгливо переступила через труп поверженного врага и бросилась к кузнецу.

— Толом! Как ты?

Парень кое-как приподнялся на четвереньки. Одной рукой он зажимал рану в правом боку, через пальцы сочилась кровь, но он пытался улыбаться.

— А не зря я тебя учил дрова-то колоть, — прошептал Толом и повалился навзничь.

Рядом послышались людские голоса. Это партия ополченцев из дальнего конца балки бежала на помощь товарищам.

Ипот подсчитывал раны.

Прошло два дня после битвы в Сердце Балки. Сражение завершилось даже с меньшими потерями, чем предсказывала Анидаг. Погибли семь крестьян, еще двое тяжело раненых умерли вечером того же дня и один продолжал находиться между жизнью и смертью. Остальные, хоть и получили ранения, поправлялись.

Пятеро наб-аредовцев прорвались через заслон ополченцев и скрылись в лесу. Цевол мстительно заявил, что, так как они отправились в сторону одного из самых опасных после Покрышки болот, их спокойно можно было не преследовать. Еще четыре человека сдались в плен. Крестьяне, как бы злы они ни были, не смогли хладнокровно убить побросавших оружие противников.

Своих погибших Ипот похоронил в тот же день, тела врагов просто оттащили под крутой склон оврага и обрушили на них землю. Вечером несколько крестьян отправилась к сожженным деревням. Вернулись они в шоковом состоянии — здоровые, сильные, отнюдь не сентиментальные мужики не могли даже толком рассказать об увиденном, некоторые плакали, не стесняясь. Наб-аредовцы не похоронили убитых людей, не озаботились даже тем, чтобы сжечь изувеченные тела. Крестьяне Ипота соорудили общий погребальный костер.

Тьысеян, опасаясь, что похоронщики не удержатся от расправы над пленными, отправил крестьян поискать в лесу уцелевших жителей Абзи.

Спасательная экспедиция увенчалась относительным успехом. Правда, огромной потерей для деревни стала гибель легконого Саркена — молодой охотник спокойно пробирался через самые непроходимые заросли там, где остальные только в затылке чесали. И все же, даже без помощи лучшего следопыта, крестьяне смогли отыскать в лесу семнадцать человек — всех, кто выжил после кровавой расправы. Семнадцать человек из пятисот.

Почти все спасенные нуждались в лечении, большинство не могло прийти в себя после гибели родной деревни, некоторые от шока перестали говорить.

Жители Ипота с готовностью приняли пострадавших. Но вопрос с пленными все еще висел в воздухе. К счастью для солдат, уцелевшие жители Абзи подтвердили, что именно эти четыре человека принимали в расправе наименьшее участие. Негласно было решено держать наб-аредовцев взаперти до лета, пока дороги не подсохнут, а там отвезти в город и сдать местным властям. Хотя кормить всю весну несколько лишних ртов никому особенно не хотелось.

Больше всех по этому поводу переживал Тьысяен. Его практичный крестьянский ум не мог смириться с тем, что четыре пары крепких рук будут бездействовать, а четыре здоровых желудка насыщаться задарма в то время, как деревня в одночасье лишилась стольких работников. Староста твердо решил поручить пленным какое-нибудь задание, которое оправдывало бы их кормежку — ну хотя бы работу на мельнице для начала. Сейчас он говорил об этом с мельничихой Отсет, ставшей вдовой всего два дня назад.

Молодая женщина встретила предложение старосты в штыки.

— Дядя Тьысяен, ты в своем уме — мне такое предлагать? — Отсет уперла руки в боки. Подбородок с ямочкой выставлен вперед, пухлые губы крепко сжаты, толстая пшеничная свернутая узлом коса венчала голову, как корона. — Они моего Ломокума убили, и я их на мельницу пущу? Только через мой труп.

— Да погоди ты, — уговаривал староста упрямицу. — Ты послушай, надо же их кормить, так? А как им отрабатывать? Пахать еще рано, в лес по дрова — с ними надо больше охраны отправлять, чем они нарубят. У тебя на мельнице жернов покрутят, пока воды настоящей нет, и то хлеб.

— Не пущу, — твердо повторила Отсет. — Они убили моего мужа. Такое не прощают.

— Да не они! Мне тоже жаль Ломокума, молодой совсем, но он же у входа из Балки стоял, а они у выхода в плен сдались.

— Эх, жаль меня там не было. Я бы в плен не брала, после того, как они Абзи сожгли и людей кололи, ровно скот.

— Да говорили же, что эти не зверствовали, в стороне стояли...

— Вот и надо было их в Покрышку завести, — всхлипнула Отсет, — и мы бы тоже в стороне постояли.

— Отсет, ты же все равно сама с жерновами не справишься. Не бывало еще, чтоб на мельнице баба верховодила.

— Не бывало, так будет. Мы живем во время перемен, дядя Тьысяен, так что привыкай. Раньше женщины и не воевали, и врагам головы не рубили.

— Так у Ани выхода не было, он со шпагой на нее шел.

— Все равно, — Отсет снова воинственно подняла подбородок. — Молодая девочка против вражьего отряда народ подняла, а здоровые мужики предлагали на болоте отсидеться.

Тьысяен немедленно сделал вид, что последняя фраза к нему не относится, и что он вообще ее не слышал.

— Глядишь, она и в кузнице сможет работать после смерти Толома, — грустно улыбнулась Отсет.

— Типун тебе на язык, Толом еще живой, — возмутился староста.

— Да при смерти он, ты не хуже меня знаешь, — всхлипнула молодая женщина. — Как Ани-то жаль, в одночасье всех близких лишиться.

— Это да, — задумчиво сказал староста. — Я вот хотел к ней ту женщину с малышом подселить, которые сейчас у Нёлка с Ашург приютились. Там тесновато, а Ани будет не одна. Не так тяжело.

— Пока рано, — возразила Отсет. — У нее умирающий, она от него не отходит, а тут дети. Ей не до гостей. Вот как умрет, — мельничиха всхлипнула, — тогда да... А пока давай их лучше ко мне, у меня места много. А пленных — нет, и это мое последнее слово.

— Ладно... поговорим еще. А пока и правда к Ани зайду, проведаю, как там... Может, уже и все.

Вначале после ранения Толом чувствовал себя не так плохо, и даже пытался — с помощью Анидаг — сам дойти до деревни. Но к вечеру раны воспалились. На другой день стало ясно, что без лекаря парень не поправится. Но до Покрышки дойти никто бы не решился. На дворе резко потеплело — солнце светило со всей весенней щедростью, словно желая поскорее отогреть израненную войной страну. Дороги покрылись снежной кашей. Во что превратились болота — проверять никто не рискнул.

Пока Толом был в сознании, он прогонял Анидаг от своей постели, ругаясь всеми словами, какие только знал — а знал он, как выяснилось, не так уж и мало. Но Анидаг не уходила и стойко ухаживала за раненым. Еще год назад она не могла бы даже представить, что будет следить, чтобы больной не захлебнулся собственной рвотой.

К вечеру следующего дня кузнец перестал приходить в себя. Жар не спадал. Но молодой организм не желал сдаваться просто так — и Анидаг тоже надеялась на выздоровление, хоть надежда и таяла с каждым часом.

Тьысяен же особых чаяний не питал. Он молча вошел в избу, поглядел на лежавшего без сознания кузнеца, на застывшую у его ложа девушку.

— Как ты, Ани?

Анидаг подняла голову. Ссадины и кровоподтеки на лице еще не зажили, глаза покраснели и глубоко запали, но староста вдруг подумал, что такой красивой ее еще не видел.

— Я думаю добраться до лекаря, — сказала Анидаг безжизненным голосом. — Иначе никак.

— Ты что? Оттепель! Покрышка вскрылась!

— Я попробую сама. Никого не заставлю тонуть.

— Дурочка, — сказал староста и попытался погладить девушку по волосам, как маленькую, но она уклонилась. — Ты молодая, красивая, жизнь свою сто раз устроишь, зачем ее губить?

Анидаг покачала головой.

— Нет, мне без него не жить...

— Ани, послушай, — горячо заговорил Тьысяен. — Я скоро шестьдесят лет на свете живу, кое-что повидал. А столько хоронить, как сейчас, мне еще не приходилось. Неужели мне еще и тебя потерять придется? Два больше одного, Ани. Если вы вдвоем погибнете, это будет хуже, чем если он один умрет.

Анидаг все тем же безжизненным голосом произнесла:

— Мне без него не жить. Я одна...

— Да как одна? Ани, вокруг люди. Ты деда потеряла, понимаю. Думаешь, никому хуже, чем тебе, не приходилось? Ты Тукреба вспомни — он кровью истекал, а дошел до нас. Не о себе думал. Женщину вон в лесу нашли — у нее на глазах ее мужа и детей убили, а она чужого ребенка спасала, ибо больше некому. Люди вокруг.

— Да... Спасибо вам. Если бы все сложилось, как мечтал отец, если бы я про вас знала — точно взяла бы в советники. Лучше бы просто не нашла.

— Какие советники, Ани? Ты третью ночь не спишь. Заговариваешься.

— Нет, — Анидаг немного помолчала. — Я подумала про обвал в горах. Если его разобрать, можно осушить болота и добраться до золотой жилы. И этот край расцветет. Вы запомните?

— Обвал разобрать? — тупо повторил Тьысяен. — Ты представляешь, сколько труда?

— А что? После того, как люди голыми руками остановили вооруженный отряд.

Староста снова покачал головой. Он решил, что девушка немного не в себе от усталости.

— Отдохнуть тебе надо, поспать. Может, попросить кого с тобой побыть?

— Нет. Не надо никого.

— Ну хорошо. Потом, Ани, я к тебе думаю погорельцев подселить. Согласишься?

Девушка устало кивнула.

— Хорошо, потом...

После ухода Тьысяена Анидаг некоторое время сидела в забытьи. Затем ее будто что-то толкнуло, она резко встрепенулась и с испугом склонилась над раненым. Парень метался в жару, но, по крайней мере, был жив.

Анидаг поднялась. За слюдяным окошком сгущалась ночь. Девушка порылась в сундуке и вынула старый охотничий костюм Кёдада — кожаную широкую одежду, защищавшую от влаги. Наскоро переоделась. Сходила в сарай и притащила к сеням волокушу и широченные болотоходы. Выдернула жердь из ограды. Оставалось найти веревку.

Тага дремал, стоя в сенях. Он радостно задвигал ушами, когда к нему подошла хозяйка.

— Трудное дело, мальчик, — Анидаг на секунду прижалась лицом к шее коня. — Мы попробуем справиться?

Она завела жеребца в горницу, прикрепила к его уздечке веревку. Другой конец веревки был привязан к рукавам зипуна, на котором лежал умирающий.

— Давай, Тага. Пошел. Мне, кроме тебя, никто не поможет, только отговаривать будут.

Конь послушно потянул свой груз к выходу. Анидаг вздрагивала от каждого толчка. Не убьет ли она раненого этим перемещением? Впрочем, надежды нет все равно...

Входная дверь открылась. С помощью Таги Анидаг кое-как перетащила тело кузнеца на волокушу у порога.

— Теперь вперед!

Ночное небо было таким, каким бывает ранней весной — свежим и ярким, темным вверху, светлым по линии горизонта. Пахло влагой и набухающими почками.

Деревня уже спала. Почти нигде не горели огни. Залаяла не вовремя проснувшаяся собака, но больше никто не слышал, как Анидаг пробиралась к лесу.

Дорогу порядком размыло, за деревней по плотным сугробам и то идти было легче. Но вот начались кустарники, заросли ольхи и ивы, говорящие о близости болота. Анидаг почувствовала, как хлюпает под ногами. Она остановилась, вспоминая, как ехала здесь в разгар лета. Вот она — мокрая поляна, или елань. Даже кочек впереди видно не было, они скрылись под водой, как и трава белоус, росшая в обход трясины.

Анидаг отцепила веревку и потрепала Тагу по гриве.

— Возвращайся в деревню, милый. Ты здесь точно не пройдешь.

Тага недоуменно смотрел, как хозяйка, подталкивая волокушу, пробиралась к опасному месту. Он тихо заржал, не желая уходить.

Анидаг в отчаянии обернулась.

— Тага! — кричала она со слезами. — Домой, ну! Мальчик, домой, понимаешь?

Прошло несколько бесконечно долгих минут, прежде чем конь, заржав в последний раз, потрусил в сторону деревни.

Анидаг повернулась к елани. Сейчас, ранней весной, трясина казалась просто лесным озером. На этом девушка и строила свой расчет — при поднявшейся воде болото можно было попробовать переплыть. Волокуша с ее сплошным дном напоминала скорее плот и не утонула бы.

Анидаг склонилась на раненым. Только хриплое дыхание и исходивший от тела жар говорили, что Толом продолжал бороться со смертью.

Анидаг шагнула вперед, подталкивая волокушу и ощупывая путь перед собой длинной жердью. В голове вдруг, сами собой, складывались строки.

Может править король, может коршун парить в небесах

И раскидывать крылья в слепом бесконечном просторе,

Пусть корона монарху сжимает виски, как в тисках,

Но холодное сердце не знает ни счастья, ни горя...

Только сердце забилось и клетка грудная тесна,

И душа оживает от отзвуков дальних мелодий.

То замерзшее царство очнулось весной ото сна,

Это сказка, что вышла из зеркала, к людям приходит.

Над полями ожившими вешняя птица поет,

И сменились снега и сугробы дождем и туманом,

Не слезами и смехом оттаяло сердце мое,

Открывается сердце живой кровоточащей раной.

Капли крови сливаются в реки, секунды — в года,

И не знаю я, есть ли дорога иная и что там.

Без тебя мне уже человеком не стать никогда,

Без тебя мне навеки гадюкой ползти по болотам.

При следующем шаге она провалилась в воду по колено. Холод Покрышки пронизывал до костей. Впереди была ледяная трясина.

Тот, кто говорит, что к холоду можно привыкнуть, никогда не мерз по-настоящему.

Вода, талая ледяная вода, проникала и через кожаную одежду. Анидаг вспомнила, как летом, во время наводнения, поток из горного озера показался ей холодным. Сейчас она даже улыбнулась этой мысли. Было бы с чем сравнивать...

Думать в первые минуту получалось только о холоде. Она даже забыла, что бредет не просто по озерцу, а по опасному болоту. А вспомнить об этом пришлось быстро — когда она миновала впадину, заполненную талой водой, ноги начало затягивать при каждом шаге.

Она сжала зубы, оттолкнулась от дна и поплыла, придерживаясь за волокушу, как за лодку, обламывая тонкий лед. У поверхности вода ничем не отличалась от обычного озера... ничем, за исключением холода.

У краев болото почти не замерзло, но дальше лед становился толще. Она попробовала забраться наверх, уцепившись за льдину одной рукой, но забросить на поверхность ногу не получалось. После третьей или четвертой бесплодной попытки по лицу потекли злые бессильные слезы. Неужели все...

Она в последний раз выбросила вперед руку с зажатым шестом, и палка вдруг ткнулась во что-то мягкое. Эта была кочка, совсем рядом. Анидаг, обламывая лед, доплыла до этого крохотного островка и выбралась на поверхность. Лежа на мокрой холодной земле, увидела у самого лица кустик какой-то ягоды. Несмотря на ночь, было не совсем темно — она даже заметила, как на тонких веточках дрожат от ее дыхания уцелевшие прошлогодние листочки. Анидаг вспомнила, как старый Кёдад рассказывал, насколько опасны бывают болотные кочки, которые кажутся незыблемой опорой, но легко уходят под воду. Значит, ей повезло. Она минуту посидела, переводя дух и придерживая рукой волокушу и двинулась дальше по льду.

Ползти оказалось легче, чем плыть. Правда, льдины слегка оседали под тяжестью тела, но Анидаг уже устала пугаться и просто не обращала на это внимания. Самое главное — волокуша легко скользила по гладкой поверхности, покрытой тонким слоем воды. Вот только холод никуда не делся. Сильней всего мерзли колени и руки, но лишь поначалу. Потом она уже не различала ощущений. Вокруг и внутри был только холод... ледяная вода... воздух...

Пустота. Холодная пустота окружала ее. Ночное небо будто приблизилось, хотя так же далеки оставались звезды. Исчез лес, болото, льдины. Она с испугом посмотрела под ноги — внизу была каменная площадка, которую окружал невысокий парапет. За ограждением мир обрывался в черноту.

Анидаг наконец узнала это место. Она была здесь несколько раз, не во время казней, конечно — брезгливо. Башня Смерти, рухнувшая на ее глазах, вновь была цела, и она, Анидаг, стояла на самой вершине, одетая в свое обычное крестьянское платье.

Девушка глянула на восток. Столица притулилась у самого подножья огромного каменного столба, кое-где в домах горели огоньки. Анидаг различила очертания королевского дворца. Окна огромного здания были черными и мрачными. Да, это не при Топседе, который побаивался темноты и приказывал жечь факелы и светильники во всех помещениях ночь напролет.

Но Башню же никто бы не отстроил заново! А огни не горят, это не воспоминание... не сон... Это призрак Башни, значит, она сама тоже...

Анидаг оглядывалась вокруг. Не похоже это место на последний суд, перед которым предстает любой человек в конце жизненного пути. Может, древние боги гневаются на нее, ведь это ее предки заменили поклонение старому пантеону культом кривых зеркал?

И тут она заметила, что не одна на Башне. На ограждении стоял человек в черном плаще — спиной к площадке, лицом к открытой бездне.

Она поняла, кто это, еще до того, как человек обернулся.

— Отец! Вы!

Губы Нушрока тронула ласковая печальная улыбка, какой никогда не было у него при жизни:

— Моя девочка!

— Это вы, отец... — повторила Анидаг, не смея подойти ближе.

— Долой придворный этикет, я ведь умер. Говори мне "ты", — Нушрок легко соскочил с парапета и шагнул к ней, распахнув объятия. Анидаг протянула навстречу руки, но ее ладони прошли сквозь тело отца, она обхватила лишь собственные плечи.

Призракам не дано прикоснуться друг к другу, с грустью подумала она.

— Я скучала, я так скучала.

— И я скучал, дочь, но мне было легче. Я был рядом, все время... то есть часто. Это было мне и счастьем, и наказанием. Хотя мне было позволено вмешаться только три раза.

— Кем позволено?

— Не имею понятия, просто я знал это с самого начала. Первый раз — чиновники Ксрогирпа, пожалуй, до сих пор клянут птицу, что перевернула нефтяной светильник и устроила пожар на ратуше. Хотя сами виноваты, нефть из светильников надо сливать. Второй — ты догадываешься, наверное. А третий использовать я еще не успел.

— И ты был рядом со мной...

— Иногда я бываю здесь, — Нушрок помолчал. — Неприятное место, что и говорить. Но значимое, так что приходится. К тому же здесь я не скучаю — мне составляют компанию.

— Кто?

— Вот и она, — Нушрок кивнул головой, указывая направление. Анидаг обернулась и, к огромному своему удивлению, увидела Олю. Девочка стояла у парапета, гордо выпрямившись, и глядела прямо на Нушрока.

— Она тоже погибла? — ахнула Анидаг.

— Нет, нет, — покачал головой Нушрок. — Но ее не отпускают воспоминания, вот мы и встречаемся — она во сне, я в посмертии. Беседуем вот... Милый ребенок мне не верит, что в Королевстве не наступила благодать. Может, поверит тебе?

Анидаг пристально разглядывала Олю, не чувствуя уже прежней вражды. Девочка стала выше и заметно старше. Наверное, по ту сторону зеркала время текло быстрее.

— Здравствуйте, сударыня, — сухо сказала Оля. — Вы, я погляжу, одеты не так роскошно, как прежде. Но я уверена, вы так же коварны, как в тот день, когда заманили меня с подругой в свой замок.

Анидаг усмехнулась. Она не откажет себе в удовольствии подразнить глупую девчонку.

— Да, конечно, — девушка кивнула, напустив на себя самый серьезный вид. — Всего пару дней назад я завела на верную смерть почти сто человек. И они все погибли. Смею заверить, это было гораздо трудней, чем заманить в гости пару маленьких сладкоежек.

Оля смотрела с негодованием, качая головой, будто отказываясь верить, что, совершив такое страшное преступление, можно им еще и похваляться.

— Не может быть..

— Может, может, — заверила Анидаг. — А последнему я лично отрубила голову.

— Тот топор я слегка подтолкнул, — вмешался Нушрок. — Правда, рубить головы куда удобнее мечом, это я со всей ответственностью заявляю, как бывший военный.

— И после этого вы хотите, чтобы я вам верила! — возмутилась Оля.

— Да я ничего не хочу, — ленивым тоном сказал Нушрок. — Просто тебе раньше так нужна была правда, а теперь ты и знать ее не желаешь.

— От вас — правда? От вас, утыкавшего кривыми зеркалами всю страну?

— Утыкал не я, они появились давно. И какое-то время с успехом заменяли государственный репрессивный аппарат, причем бескровно, заметь. А когда они перестали выполнять эту роль, я первый хотел от них отказаться, просто они были дороги сердцу дурака Топпи.

— Ага, заменить зеркала солдатами.

— А чем же их можно заменить в смутное время? Как наводить порядок в народе? Ты вот не видела, что творит ополоумевшая толпа, а я знаю.

— Просто надо было хотя бы лучше обращаться с рабочими. Кормить людей крошками хлеба — это же издевательство. Ваша страна была просто язвой.

— Крошками хлеба... Девочка, у вас такое называется пропагандой. Не преувеличивай, а сама подумай, насколько это глупо, смешно и нелепо звучит. Может, Королевство и было язвой, а после моей смерти превратилось в открытую рану. В итоге настало время, когда люди и крошкам были рады.

— Не может быть. Не могли люди, увидевшие правду, довести страну до подобного.

— Ох, ты опять... Что вообще такое эта твоя правда? Она у каждого своя, больше тебе скажу — она меняется со временем. Знаешь, какая правда сейчас у многих моих бывших зеркальщиков? Они думают так — Нушрок, конечно, был суровый мужик, но такого бардака при нем не было.

— Вы обманываете, — Оля смотрела вызывающе.

— Не веришь, послушай мою дочь, — Нушрок кивнул в сторону Анидаг. — Скажи ей, дорогая, лучше стала жизнь или хуже?

— Хуже, — проговорила Анидаг. — Ты, девочка с чистыми глазами, мечтала о счастье для всех, а твоими мечтами воспользовались мерзавцы. Они выплавляли прямые зеркала ради своей популярности, как будто других проблем в стране не было. Начались голод, грабежи, мародерство, казни. Ты спасала Гурда? За три месяца только в столице казнили больше людей, чем сбросили с Башни за все сто лет. Да и мальчишка тоже уже мертв.

— Сам виноват, — перебил ее Нушрок. — Такие любители резать правду-матку ни при одном правительстве долго не живут.

— Живут, — возмутилась Оля. — У нас, например.

Нушрок расхохотался. Раньше он разве что кое-как кривил губы в усмешке, теперь же смеялся заливисто, до выступивших на глазах слез, корчился от смеха в три погибели, хлопал себя по коленям и опять хохотал.

— Ой, ребенок, предупреждать надо, когда шутишь, — наконец выговорил министр. — Если бы я уже не умер, ты бы меня уморила. В моем положении есть свои плюсы — можно видеть другие миры. Ты хочешь сказать, у вас нет вот такого?

Он резко взмахнул рукой. Над противоположной стороной площадки будто повисло размытое окно света. Внутри замелькали неясные тени.

— Кино? — Оля удивленно приподняла брови. — Есть.

— Да не кино. Смотри внимательно.

Образы в полосе света стали четче. Какая-то непонятная закрытая повозка беззвучно, сама, без лошадей, ехала по улице, остановилась у скучного дома, кирпичного, без лепнины и украшений, но в несколько этажей. Из повозки вышли люди в мрачной бесцветной одежде, похожей чем-то на военную форму, скрылись в дверях и через некоторое время вышли, волоча за руки полуодетого, ничего не соображающего человека. За ними, открывая рот в неслышном зрителям плаче, бежала женщина в ночной рубашке и халате чуть ниже колен. Люди в форме быстро запихали свою жертву в повозку, один остановился и оттолкнул женщину так, что несчастная упала на мостовую. Повозка быстро уехала.

Этот сюжет повторился в нескольких вариантах. Потом картина сменилась — в мрачном зимнем непроходимом лесу плохо одетые люди рубили и пилили деревья. Между ними прохаживались надсмотрщики — эти-то были облачены в теплую форму и вооружены странными короткими мушкетами. Анидаг интуитивно поняла, что огнестрелы у них были явно опасней наб-аредовских и перезаряжались много быстрее.

Затем над площадкой повисло изображение мрачного подвала, в который все те же люди в форме втащили немолодого лысеющего человека в пенсне. Как ни сопротивлялся бедняга, с него стащили камзол и прикрутили за руки к крюку. Затем один из людей в форме, сказав несколько слов остальным, поднял свое оружие. Сверкнула вспышка выстрела и казненный обвис на веревках, забрызганное кровью пенсне упало на пол.

Оля вскрикнула и закрыла лицо руками. Нушрок снова махнул рукой. Над Башней снова простиралась лишь черная пустота, уходящая к звездному небу.

— Ну вот, теперь видишь. И знаешь, я горячо поддерживаю эти методы. По-другому с людишками нельзя.

Оля качала головой.

— Нет, нет... Обманываешь.

— Просто показываю. Нет других способов правления, или держишь власть железной рукой, или государство разваливается. А Топпи железной рукой ничего держать не мог, приходилось мне.

— Есть, — сказала Оля. Тон у нее был немного сомневающийся, но она уже снова гордо вскинула голову и всем своим видом показывала, что так просто позиций сдавать не собирается. — Я все равно верю, что пусть не сейчас, но будет другая жизнь, где не станет места ни казням, ни арестам.

— Да как же с вами без арестов? — раздражаясь, закричал Нушрок. — Как? Вы тупое быдло, понимающее только сильную руку! Вы не можете сами отвечать за свою жизнь! Вас чуть распусти — вы загнетесь в пьянстве, лености и невежестве! Народ всегда придерется к любому правителю — в спокойное время будет недоволен жесткостью, в смутное — нерешительностью! А ни один правитель еще не спросил: другого народа нет ли?

— Отец, — Анидаг не узнавала своего голоса. — Ты не прав. Прости. Ты не знаешь нашего народа, а я теперь знаю. Эти люди трудолюбивы, добры и великодушны. За свою землю они будут сражаться, не жалея себя. Быть их королевой — великая честь, и у меня такой чести уже не будет. Но и просто жить среди них — это счастье. Отец, я знаю, ты был бы против того, что я полюбила простого человека, но...

Она замолчала на полуслове, сердце заныло от боли. Толом. Он ведь, получается, тоже, как и она, замерз на болоте. Мертвые, оказывается, тоже умеют тосковать.

Министр вскинул руку в предупреждающем жесте.

— Девочка моя... подожди... нет. — Он секунду помолчал, затем проговорил почти шепотом: — Когда... умираешь, на многое в жизни смотришь по-другому. Я люблю тебя, дочка, тебя, а не возможную корону на твоей голове. Главное, ты будь счастлива.

Анидаг хотела сказать, что призраки счастливыми уже не бывают, но ее перебила Оля.

— Погоди, — горячо заговорила она, обращаясь к министру. — Я же вижу, ты споришь со мной просто из желания поспорить, ну почему ты не можешь признать, что, если в твоей стране действительно началась смута, то и ты в этом виноват? Неужели тебе дороже амбиции и ты не можешь хоть в чем-то признать свою неправоту? Неужели, если бы вернуть время вспять, ты бы поступал точно так же?

Нушрок замер. Оля поймала его в минуту душевной откровенности, и теперь у него не получалось ни отшутиться, ни отмахнуться. Он, глядя на Олю, отступал к парапету и уже почти у края проговорил — медленно, с трудом, будто из него клещами тянули каждое слово.

— Нет, я тоже был неправ... Если бы можно было все повернуть назад, я бы старался управлять страной по-другому...

Анидаг шагнула было к отцу, чтобы удержать его на краю. Но что-то странное происходило с министром. Изменился и стал мягче его знаменитый немигающий взгляд. С волос сбежала ранняя седина. Разгладилась складка на лбу. Округлились скулы и впалые щеки. Распрямились плечи, сгорбленные из-за долгой работы над бумагами в министерстве. На оторопевших Олю и Анидаг смотрел теперь черноволосый и черноглазый молодой человек лет двадцати пяти. Он улыбнулся обеим девушкам незнакомой мягкой улыбкой, шутливо отсалютовал им и шагнул с края площадки в пустоту. Несколько секунд его силуэт держался в воздухе, затем растаял, вспыхивая по контуру отражениями далеких звезд.

Анидаг в испуге обернулась к Оле, но той уже тоже не было на площадке. Анидаг посмотрела вниз. Камни под ногами становились все более прозрачными. Далекая земная поверхность понеслась навстречу — слишком быстро для полета, слишком медленно для падения. Анидаг успела вскинуть голову вверх — и там, среди черной звездной бездны увидела знакомую картину грозовых облаков и воздушных вихрей. Но в этот раз среди туч зиял просвет. На фоне клочка синего неба мелькнула тень большой птицы, освобожденно взмахнула крыльями в последний раз — и исчезла.

И тут на нее снова обрушился холод. Мокрая ткань охотничьего костюма прилипла к телу. Анидаг хватала ртом сырой воздух и не могла надышаться. На болоте стало значительно светлей — с востока ползла серая дымка рассвета. Всего несколько секунд потребовалось Анидаг, чтобы понять — она не умерла, она по-прежнему продвигается по льду, и волокуша рядом. Это был сон? Такой яркий?

Откуда-то взялась уверенность, что мечущийся в урагане коршун больше не будет являться ей по ночам. Да она вообще больше снов не увидит, если не возьмет себя в руки и не доберется до берега!

Анидаг подняла голову, стараясь не отрывать тело от льда, и вдруг ее захлестнула дикая ошеломляющая радость. Берег, настоящий берег с чахлыми елочками был совсем рядом. Она преодолела болото! В бреду, в полусне, или же... "Мне было позволено вмешаться трижды..."

У самого края лед был тоньше. Он хрустнул, девушка провалилась в ил, в отвратительную засасывающую болотную жижу. Но тут уже она могла выбросить руку, опереться на твердый берег, ухватиться за ствол ближайшей елочки.

Анидаг подтянула волокушу по воде. Тут ее и ждало разочарование — вытащить на берег плот с телом взрослого человека и тянуть его дальше по каше из снега и глины было невозможно. И напрасно было напрягать последние силы — их просто не осталось.

— Нет, — всхлипывая, шептала Анидаг. — Нет, не сейчас... да неужели же ничего нельзя сделать... Помогите!

Шелестел над головой болотный лес. Анидаг прислушалась. Ответа не было.

— Помогите! — крикнула она снова. Через эхо и шелест ветра донесся слабый мерный стук. Где-то далеко звучал топор дровосека.

Два лесоруба, выехавшие в лес с утра пораньше, уже почти закончили свою работу, когда услышали крики на болоте. Оба переглянулись, решив, что им почудилось — никто в здравом уме не сунулся бы в Покрышку во время таяния снегов.

— А вот опять кричат, — сказал лесоруб постарше. — Давай-ка посмотрим, а то сердце не на месте.

— Да слышится, ветер шумит, — недовольно пробурчал второй, мечтавший поскорее вернуться домой и отогреться у печки, но побрел следом за товарищем.

Они шли недолго и вскоре у обрывистого бережка увидели облепленное болотной грязью и потерявшее человеческий облик рыдающее существо, в котором только голос и длинные спутанные волосы выдавали женщину.

— Ты, тетка, в своем уме — в Покрышку лезть в оттепель, — напустился на девушку молодой лесоруб. Но второй, поглядев чуть дальше, заметил волокушу и жестом остановил товарища.

— Да ты что, на себе его по льду волокла, девочка? Вот бы меня моя старуха так любила... — дровосек наклонился над телом Толома, прислушался.

— Парень вроде дышит! Давай, подгоняй быстрее нашу лошаденку, перетащим на дровни, к Кинварту повезем!

Анидаг не помнила, как они добрались до деревни, как сердобольные женщины отвели ее в избу, принесли лохань воды и чистую одежду. Очнулась она только вечером. За слюдяным окошком алыми красками растекался по небу закат. Девушка приподнялась — она лежала на покрытом овчиной сундуке и сверху ее кто-то прикрыл тоже овчинным полушубком. В горнице стоял знакомый запах трав.

Открылась дверь, впустив холодный влажный воздух, из сеней вошел Кинварт — она сразу узнала знахаря, хотя единственный и последний раз видела его в июне.

— Вы? А Толом?

— Ну привет, благородная дама, — по бесстрастному лицу и отстраненному взгляду карих глаз нельзя было догадаться, серьезен лекарь или шутит.

— А... а почему благородная дама?

— Так что ж я, по-твоему, с рождения тут? В городе жил, благородных видел. Потом уже сюда забрался. И скажу я тебе — здесь не хуже. Везде, где можно жить, можно жить хорошо.

Анидаг потерла виски.

— Что с парнем, который...

— Пока не скажу.

— А зачем тогда зубы мне заговаривали? Не можете спасти?

— Не знаю пока. Будем ждать кризис. Печень вроде цела или незначительная рана.

— Ишь, какие умные слова, — сказала Анидаг со злыми слезами на глазах.

— Да, умные, — спокойно подтвердил Кинварт. — В Авалге в юности я был помощником медика. Думал, по-настоящему лечить научусь. Только, скажу тебе по секрету, этот медик был дурак дураком и дружка твоего бы не вылечил. Может, микстуры у него были и неплохие, да он не умел их применять.

— А вы вылечите?

— У него заражение крови. Надо ждать, пока температура спадет. Ты надейся, он парень молодой, здоровый. Должен справиться с хворью.

— Можно к нему?

— Пойдем.

Толома пристроили на покрытом овчиной лежаке в соседней горнице. Здесь стоял более сильный аромат трав. Парень дремал, либо был все еще без сознания.

— Перевязку сделал я ему, должна вытянуть гнилую кровь. Ну и поил отваром, ясное дело, — лекарь пристально глянул на Анидаг. — А у тебя-то что с лицом?

— Наб-аредовец разбил.

Лекарь отвернулся к своим посудинам с настойками, бросил через плечо:

— Давай, рассказывай.

Историю о сражении с вражеским отрядом он выслушал так же бесстрастно, только в конце отметил:

— Молодец, — и протянул девушке льняную тряпицу, пропитанную каким-то настоем.

— Приложи к виску. А то кавалер твой очнется, а синяки не сойдут. Непорядок.

— Спасибо...

— А я пока выйду по делам, сиди и стереги. И не волнуйся ни о чем. От беспокойства ничего не изменится.

Анидаг честно пыталась стеречь и не волноваться. Дыхание молодого человека стало более размеренным, он уже не метался в жару. Ему и вправду стало лучше, или же это угасание?

В мыслях все перепуталось. Отец, переворот, овраг, небо, отражающееся в глазах мертвого Бара, девочка Оля, мечтающая о недостижимом, Толом, примеряющий подкову к копыту Таги. От печки шли волны тепла, и девушка сама не заметила, как снова задремала. Очнулась она от того, что ее окликнули:

— Анидаг...

Девушка испуганно вскинулась. Толом по-прежнему лежал на овчине, но теперь глаза его были открыты.

— Ты проснулся?

— Да. Это где мы?

— В Покрышке, у Кинварта.

— Да как же меня довезли?

— Я довезла.

— Ты же могла утонуть!

Анидаг ничего не ответила.

— Так если бы я умер, тебе было бы... не все равно?

— Ты идиот или притворяешься? — пробормотала Анидаг.

— А в Ипоте как, не помогли тебе?

— Я никому не говорила.

— Там точно думают, что ты утонула. И долго будут. Пока тропа не высохнет и мы не вернемся.

— Может, некоторые и рады будут. Из тех, кто родных в Балке потерял.

— Ну это если какие дуры только, — возразил Толом. — Им та же Ашург за тебя хвост накрутит. Ты же всех спасла. А я не справился с этим гадом, а хвалился-то...

— Это потому, что ты слишком честный. Другой бы на твоем месте в спину оружием бил, а не в рукопашную лез. Да и план был не мой, я просто вспомнила, как Кёдад рассказывал об одном из сражений моего отца.

При мысли о Нушроке Анидаг царапнула какая-то смутная догадка. Через несколько секунд до нее окончательно дошло. Толом назвал ее полным именем.

— Подожди... Как же ты догадался, что я Анидаг? Потому что капитан в овраге говорил...

— Нет. Я узнал тебя у колодца, с самого начала. Только не был уверен полностью.

— Но как?

— Все просто. Я был с родителями в столице пять лет назад. Тогда отмечали что-то, не то годовщину коронации, не то появление новой площади с кривыми зеркалами. Я на них и не смотрел, стекло и стекло. А ты была рядом со своим отцом на балконе. Мне повезло, нас не оттеснили, и я стоял прямо под стеной дворца.

— Пять лет назад мне было шестнадцать..

— Да, и мне тоже. Люди все шептались про придворных.

— Представляю, что шептались, — горько усмехнулась Анидаг. — Что мой отец последний негодяй, что я такая же гадина...

— Ну да, говорили что-то такое. Но я не слушал. Понимаешь, может, в столице его и ненавидели, а мы у себя к вельможам относились как к хищникам из далеких стран — все знают, что они есть, но никто их особенно не боится. А про тебя я подумал, что такая красивая девушка просто не может быть злой...

Последние слова Толом выговорил тише. Глаза его закрылись.

— Нет, ты не можешь! — закричала Анидаг. — Не умирай!

Дверь скрипнула, в горницу вбежал Кинварт. Не очень вежливо отстранил от лежака Анидаг, взял больного за запястье, приложил ладонь к виску.

— Ну вот и кризис миновал, а ты крик поднимаешь, благородная дама, — сказал он ворчливо. — Жара больше нет, у него упадок сил, вот он и уснул. Эй, эй, так зачем целоваться-то лезть, даже из благодарности, парень твой проснется скоро!

Кто знает, как на самом деле течет время в Зазеркалье. Возможно, гораздо быстрее, чем у нас, и, возможно, если бы девочка Оля снова попала в Королевство, она бы увидела, что прошли столетия. Может быть, в республике снова восстанавливали монархию, наверняка в стране бушевали войны и происходили перевороты. Надо думать, замок в горах еще не разрушен, и жители бывшего королевства неплохо зарабатывают на экскурсиях, сочинив для туристов легенду о прекрасной, но жестокой владелице старинного дворца. Куда она делась после переворота, никто не знает, ходят предания, что превратилась в змею.

Но вот доподлинно известно, что род кузнеца из Ипота жив. Теперь там нет деревни. У подножья гор стоит город. Его больше не заливает — обвал в горах разобран. И потомки кузнеца с удовольствием вспоминают семейную легенду, что это организовала их прапрапра... бабушка. Что это она осушила болота, открыла золотую жилу в горах, основала город. Говорят еще... но это просто красивые сказки, не может добиться такого даже очень целеустремленный человек, как не может измениться внутренне живущий лишь для себя черствый, холодный эгоист.

Или может?