Ковыль и Сталь (джен)

Так вошла в историю та кампания — «Кровавый Семицвет». Семь месяцев жестокой, партизанской войны в степях и плавнях. Семь этапов, семь ключевых точек, где смешались стальные воли, примитивная жестокость и холодное безумие войны из будущего. И семь главных героев — «заблудшие», вокруг которых клубилась мистическая тень.

Первый Цвет: Багряный. Бой у Перекрёстка.

Царские войска под командованием Бережного, с двумя полевыми пушками, вошли в плавни. Павел, используя знание местности от казаков и картографические навыки Зарудина (которые тот невольно выдал в своих старых отчётах), устроил засаду на узкой гати. Пушки, выдвинутые вперёд, стали ловушкой. Кадеты, используя последние запасы пороха из турецкой крепости, устроили серию направленных взрывов, вызвавших обвал гати и панику в обозе. Багряный — от заката, окрасившего воду в цвет крови, и от царских мундиров, мелькавших в панике. Победа. Но первая смерть среди кадетов: погиб Жора, самый молчаливый и надёжный, прикрывая отход товарищей. Пуля сразила его наповал. Их «бессмертие» оказалось избирательным — оно защищало от ран, но не от мгновенной смерти. На его могиле Андрей, сжимая кулаки до хруста, прошипел: «Вот и первый билет домой, чёрт возьми».

Второй Цвет: Свинцовый. Осада в тумане.

Казачий лагерь в глухом урочище нашли. Царские егеря, ведомые опытным следопытом (не Зарудиным, тот был «болен»), окружили их. Трое суток шла перестрелка в густом, молочном тумане. Свинцовый — от цвета неба и пуль, свистевших в белой мгле. Здесь проявила себя «тень». В критический момент, когда казаки Кругана дрогнули под натиском, Павел, Андрей и оставшиеся кадеты встали в полный рост на бруствере. Они не кричали. Они просто стреляли. Методично, почти механически. И вокруг них, в тумане, врагам мерещились иные силуэты — в касках, в плащ-палатках, с автоматами. Это был массовый психоз, наведённый их коллективной аурой ужаса. Враг отступил в панике, рассказывая о «призрачном полке». Победа ценой нервного истощения кадетов. Они трое суток почти не спали, и их глаза горели лихорадочным огнём.

Третий Цвет: Изумрудный. Пожар в камышах.

Лето. Царское командование, взбешённое неудачами, решило выкурить их огнём. Подожгли камыши по краям плавней. Огненный смерч пошёл на лагерь. Изумрудный — от зелени, превращающейся в пепел, и от ядовитого дыма горящего тростника. Казались обречёнными. Но Андрей, в состоянии гиперактивного озарения, вспомнил наставления по выживанию: «Иди на огонь, через уже выгоревшее». Они прорубили просеку и повели людей сквозь дымящиеся руины, навстречу слабому фронту огня, где он уже выгорел. Вышли обожжённые, закопчённые, но живые. Потери среди мирных — женщин и детей, что были с вольницей, — были страшными. Павел, с обугленными краями перчатки, рыдал от бессилия, пытаясь «поделиться» силой с умирающим ребёнком — но тень не работала на тех, чьи души уже уходили. Это было горькое поражение, отрезавшее их от половины убежищ.

Четвёртый Цвет: Стальной. Рейд на арсенал.

Нужно было оружие, порох, медикаменты. Павел разработал план диверсии на склады в городе. Группа из Вихря, Андрея и трёх кадетов проникла в город под видом бродячих артистов (с цирком, который шел мимо, договорились за последние золотые). Стальной — от цвета сабель и замков на складах. Они не просто украли. Они демонстративно взорвали главный склад, устроив пожар, и ушли, оставив на воротах нарисованный углём знак — стилизованного сокола. Это был вызов. И призыв. После этого к ним в степь потянулись новые люди — обиженные царскими властями, беглые рекруты, отчаявшиеся. Победа-провокация. Именно после этого Бережной в ярости написал донесение, где впервые прямо назвал их не «шайкой», а «заговором с применением неизвестных науке средств».

Пятый Цвет: Бронзовый. Битва на курганах.

Регулярные части, наконец, настигли их в открытой степи, у древних скифских курганов. Классическое полевое сражение, которого Павел всегда избегал. Казачья конница против пехотных каре, пушки против пушек (отбитых в прошлых стычках). Бронзовый — от цвета пушечных стволов и от пыли, поднятой копытами. Здесь блистал Круган. Его опыт полевого командира спас положение. А Павел и кадеты, заняв вершину кургана, вели шквальный прицельный огонь, выбивая офицеров и артиллеристов. Андрей, с присущей ему безумной удалью, возглавил контратаку казаков Вихря в критический момент, смяв фланг. Победа. Но дорогая. Погиб Слава, самый весёлый из кадетов, разорванный ядром. И был смертельно ранен дед Горбыль. Андрей, держа его на руках, в отчаянии «вложил» в старика весь свой ужас, всю боль — и Горбыль не умер. Он впал в странную летаргию, словно его жизнь была заморожена в долг. Цена «спасения» становилась понятнее.

Шестой Цвет: Белый. Предательство и мороз.

Зима. Предал один из новых. Вывел карательный отряд прямо к зимовью. Пришлось бежать в лютый мороз, по глубокому снегу. Белый — от снега и от лиц, побелевших от холода и предательства. Они шли, обмораживая лица, теряя слабых. Казаки несли своих. Кадеты, чья «тень» как будто согревала их самих, тащили на себе раненых. Павел отдал свою шинель (трофейную, офицерскую) обмороженному подростку-казачонку. Сам шёл в мокрой от пота гимнастёрке, и холод, казалось, не брал его. В эту ночь они вышли к одинокому монастырю, где их, как ни странно, приютили. Победа духа над стихией. Но силы были на исходе. Их оставалось мало — и вольницы, и кадетов.

Седьмой Цвет: Чёрный. Последняя ставка.

Весна. Их загнали в самый угол плавней, к трясине, из которой, по легендам, нет выхода. Царские войска, теперь под личным командованием собравшего все силы Бережного, стояли лагерем, готовясь к последнему штурму. Чёрный — от цвета топи и от отчаяния. Именно здесь Павел принял самое страшное решение. Он вызвал Зарудина на тайную встречу через верного человека.

Ночь. Трясина. Павел и Зарудин лицом к лицу.

— Вы можете уничтожить нас, — сказал Павел. — Но вы знаете, что мы не враги России. Мы враги этой... системы. И мы знаем будущее. Война с турками — цветочки. Через полтора века будет такая война, что эта покажется дракой в кабаке. Вы можете получить не только нашу смерть. Вы можете получить наши знания. Всё. Тактику, технологические идеи, принципы. Всё, чтобы сделать армию будущего — сейчас. Условие одно: амнистия вольнице. Им дают земли здесь, на границе, как вольным казакам. Они будут вашим щитом. А мы... мы уйдём.

— Уйдёте? Куда?

— Не знаю. Может, обратно. Может, растворимся. Но мы оставим вам... инструкцию. Как избежать 1941 года. Или как встретить его во всеоружии.

Зарудин молчал. Он видел измождённое, но несгибаемое лицо Павла. Видел за ним в темноте силуэты Андрея и других — теней с глазами стариков.

— Бережной никогда не согласится. Он хочет ваших голов на пиках.

— Тогда Бережной должен понять, что цена этих голов — гибель империи в будущем. Передайте ему. И передайте вот это. — Павел протянул ему толстую, зашитую в кожу тетрадь. Конспект по военной истории XX века, тактике, описанию ключевых изобретений. — Пусть прочтёт. И решит.

Эпилог у трясины. Пиррова победа.

Зарудин передал. Бережной, скептик и солдафон, первую ночь ржал над «бредом сумасшедших». Но к утру перестал. К полудню приказал позвать Зарудина и лучшего инженера из своей свиты. Они просидели три дня. Лица их становились всё бледнее.

— Это... безумие, — сказал наконец инженер. — Но... математика, расчёты... они сходятся. Принцип двигателя... брони... это гениально и чудовищно.

— Они не лгут, — тихо сказал Зарудин. — Они оттуда.

Бережной долго смотрел в стену. Карьера? Или долг перед страной, понятый так, как не мог понять ни один человек на свете?

— Переговоры, — хрипло выдохнул он.

Условия были приняты. Вольница получала статус «Особого пограничного казачьего войска» с широкой автономией. Кадеты передавали знания. Царские офицеры, особенно молодые, любопытные, вроде Волконского (остывшего после первых поражений) и самого Зарудина, стали частыми «гостями» в лагере. Их интерес уже не был вражеским. Он был научным, одержимым. Они часами расспрашивали о «танках», «самолётах», «радиосвязи», зарисовывали схемы, вели сложные расчёты. Павел и Андрей, уставшие до глубины души, отвечали. Это была их последняя миссия. Посеять зёрна, которые, возможно, дадут иные всходы в будущем.

Победа? Да. Они выжили. Они отстояли своё место. Они изменили ход маленькой войны и, возможно, посеяли семена в большую историю. Но цена...

На кургане у трясины стояли семь могил. Трёх кадетов. Четырёх самых близких казаков. Рядом, в странном, хрустальном коконе из льда и сонного забытья, лежал живой-мёртвый дед Горбыль — памятник цене их «дара».

Павел стоял у края трясины, глядя на туман. Его чёрная перчатка была истёрта до дыр, и сквозь них проглядывала кожа — чистая, без следов ожогов. «Тень» таяла, выполнив свою работу.

— И что теперь? — спросил Андрей, подходя. Он постарел за эти месяцы. Не телом — душой.

— Теперь, — сказал Павел, — мы ждём. Ждём, когда Река Времени предъявит счёт. Или... когда мы найдём способ заплатить по нему сами. Но уже не войной. Чем-то другим.

Они повернулись к лагерю, где у костров уже сидели вместе бывшие враги — казаки и царские офицеры, споря о преимуществах магазинных винтовок над кремнёвыми мушкетами. Рождался странный, невозможный мир. А его творцы, солдаты из будущего, чувствовали лишь глухую, щемящую пустоту и тяжёлое бремя знания о том, что самая страшная их война, возможно, ещё впереди. И она будет не с турками или царскими драгунами. Она будет с самой тканью времени, за которую они так отчаянно цеплялись.