ONE PIECE: Почти принц Фари (джен)

Придя в себя, Фари обнаружил, что свинцовая тяжесть в черепе сменилась лёгким, почти хрустальным звоном. Боль от ран, полученных в погоне, притупилась до сносного фона — их явно обработали чем-то эффективным, хоть и пахучим. Он походил теперь на мумию в бинтах — аккуратно, но основательно обмотанный с ног до головы. Лишь одно лицо, оставалось на свободе.

Осмотреться было нетрудно: комната — казённая, бедная, пахнущая лекарством, старостью и чем-то ещё, отдалённо напоминающим грибной суп с примесью формалина. Четыре стены, побеленные известкой, по которой уже ползли жёлтые подтёки сырости. Потолок низкий, балки почернели от времени. Одна узкая койка с колючим байковым одеялом, тумбочка с оловянным кувшином, шкафчик с трещиной и дверь — вот и вся обстановка. Ни окон, ни даже свечи. Свет лился откуда-то сверху — из зарешеченного вентиляционного отверстия, в котором мерцали те же фосфоресцирующие мхи, что и в главной пещере.

«Ну, хоть не подземелье в полном смысле слова. Скорее… приёмный покой для особо буйных», — подумал Фари, с трудом поднимаясь. Тело отозвалось глухой болью в мышцах — словно его долго и старательно мяли тестомесильной машиной. Одежда, аккуратно сложенная на единственном стуле, напоминала лоскутное одеяло, сшитое слепой портнихой. Рубаха была заштопана грубыми, но крепкими стежками, жилетка отчищена от грязи, плащ бережно сложен. Даже шляпа, помятая и лишённая былого лоска, ждала своего часа. В кармане брюк он нащупал лёгкость — все мелкие вещицы, включая похищенные у пиратов безделушки и пару монет, исчезли. Остался только складной нож в потайном кармане у пояса да трость-зонт, прислонённая к стене в углу. Её явно осматривали — царапины на рукояти были свежими.

Он уже потянулся к двери, намереваясь высунуть голову и разведать обстановку, как дверь сама распахнулась. В проёме, заполнив его собой так, что свет из коридора померк, возникла она.

Женщина. Слово «девушка» казалось здесь кощунством, как назвать горный хребет «холмиком». Её плечи были шире дверного косяка, и ей пришлось слегка пригнуться, чтобы войти. Каждый бицепс, каждый пучок мышц на её торсе, обтянутом розовой, в мелкий цветочек, униформой медсестры, казался высеченным из тёмного гранита. Униформа стонала на пределе, швы трещали под натиском мускулатуры, которая могла бы с лёгкостью переломить дубовую балку. Лицо её, однако, было удивительно миловидным — большие карие глаза, аккуратный носик, пухлые губы. И когда она заговорила, голос прозвучал как звон серебряного колокольчика — высокий, нежный, полный искреннего огорчения.

— И-и-и… он смотрит! Опять домогается бедную, беззащитную девушку! — пропела она, прикрыв ладонью (размером с сковородку) свой румянец.

Мозг Фари, ещё не до конца оправившийся от сотрясения и вида этой… феномена, на секунду отказал. Логика встала на дыбы и с визгом умчалась прочь. Остался только животный инстинкт и накопленный годами сарказм.

— Да какой, нафиг, «беззащитный»?! — выпалил он, указывая на её бицепс, который был толще его бедра. — Ты кого хочешь обмануть?! Да ты сама «домогаться» можешь кого угодно! Ты ж… ты ж чемпион мира по… по чему угодно! По поднятию пирамид! По бою с морскими королями голыми руками! Да взгляни на себя!

Слёзы, огромные и искренние, брызнули из её прекрасных глаз.

— Ха-а-а… Обидел! — всхлипнула она. И, не меняя выражения невинно оскорблённого ребёнка, двинулась к нему.

Фари успел проститься с жизнью, мысленно пожалев, что не оставил завещания на свой скромный трофейный кораблик, и получить… лёгкий, почти нежный, *шлёпок*. Но шлёпок ручищей, способной дробить камни. Эффект был сопоставим с ударом здоровенной рыбацкой сети, набитой свинцом. Его отбросило на койку, мир на миг взорвался фейерверком из звёзд и звука колокола размером с собор, а затем благополучно погрузился в тёплую, густую темноту.

* * *

Следующее пробуждение было окрашено в багровые и фиолетовые тона — не в метафорическом, а в самом прямом смысле. Отпечаток ладони на его щеке теперь был произведением искусства: чёткий, детальный, с прорисованными линиями судьбы и любовными холмами на бугре большого пальца. Он переливался всеми цветами радуги, где доминировали синяково-лиловый и жёлто-зелёный.

В комнате теперь было не только кресло, но и его обитатель — старик Кога. Он сидел, откинувшись на спинку, его трость лежала поперёк колен. На лице жреца не было ни фанатичного огня, ни театральной суровости. Только глубокая, копившаяся десятилетиями усталость, проступавшая в каждом морщинчатом изгибе, в потухшем взгляде, устремлённом в пустоту уголка, где на паутине дремал упитанный паук.

— Очнулся? — голос Коги был тихим, хрипловатым, лишённым всякой интонации. Просто констатация факта, вроде «на улице дождь».

Фари пошевелил языком, проверяя, на месте ли зубы.

— Старик… и ты здесь? — пробормотал он, всё ещё пытаясь отделить сон от явь. Чемпионша-медсестра… Такого не бывает. Такого не может быть даже в этом безумном мире, где люди стреляют молниями из пальцев, а слоны иногда летают. Но пульсирующая боль в щеке и характерный привкус крови на губах были красноречивее любых доводов.

Кога, не отвечая, встал и подошёл к койке. Его движения были экономными, точными, без суеты. Он приложил прохладную, сухую ладонь ко лбу Фари, потом двумя пальцами нащупал пульс на шее, заставив принца откинуть голову. Из складок одежды старик извлёк не факел, а маленькую, но яркую лампочку, встроенную в медный корпус — технологичный артефакт, резко контрастирующий с его древним видом. Он светил в глаза Фари, наблюдая за реакцией зрачков.

— Сотрясение лёгкое. Трещин в черепе, судя по звуку, нет. Координация… — он внезапно ткнул пальцем в грудь Фари. Тот инстинктивно парировал движение, отвел руку старика в сторону. — …присутствует. Значит, мозг не повреждён. Просто ты сам по себе такой, — заключил Кога, возвращаясь в кресло.

— Эй! Я не «сам по себе такой»! Я… я видел то, что не может существовать в природе! — возмутился Фари, присаживаясь на койке. — Это противоречит всем законам… ну, почти всем!

— Ага, — безразлично протянул старик, потирая переносицу. — Вся больница уже в курсе твоих «законов». И того, как ты оскорбил нашу маленькую Лилу.

— Маленькую?! — Фари фыркнул, но тут же схватился за голову — смех причинял боль. — Да она… она «маленькая», как архипелаг! И я её не оскорблял! Я констатировал факт! Я сказал, что к такому… феномену… домогаться может только самоубийца с эстетикой бегемота!

— Именно так она всё и поняла, — сухо заметил Кога. — «Домогаться». «Бегемот». Она у нас ангел во плоти. Лучший травматолог на всём острове. Рукой может вправить вывихнутую челюсть морского короля. А ты… сразу решил обидеть её.

Старик снова встал, на этот раз с явным намерением стукнуть Фари тростью по голове для вразумления. Но принц, наученный горьким опытом, был начеку. Он парировал первый слабый удар предплечьем, второй ловко уклонился, приняв позу уличного бойца, отточенную в «тысячах потасовок» дворцового детства. Завязалась странная, почти комическая схватка: старик, ворча, тыкал тростью, а Фари изворачивался, подставлял руки, отскакивал к стене, демонстрируя ту самую «координацию». Кога не был силён — удары его были скорее ритуальными, жестом отчаяния старшего поколения.

— Да хватит тебе, старик! — наконец крикнул Фари, ловя трость в воздухе и удерживая её. — Никто с ней ничего не делал! Я просто… высказал удивление! В культурной форме!

Кога выдернул трость, тяжело дыша, и плюхнулся обратно в кресло. Он смотрел на Фари не с гневом, а с каким-то странным, почти отеческим укором, смешанным с усталостью.

— Молодёжь… Границ не соблюдает. Чужих традиций не уважает. Особенно дураки, которые лезут, куда их не просят, — пробубнил он, но уже беззлобно. Потом вздохнул, и этот вздох словно вышел из самой глубины его старческих лёгких, унося с собой последние остатки раздражения. — Ну ладно. Отвечай. Кто ты? И, главное, зачем ты здесь?

Фари, почувствовав, что шторм миновал, уселся поудобнее, подобрав под себя ноги на койке.

— Всё просто, дедуля. Я — путник. Авантюрист. Бывший принц, ныне изгнанник. Пират-художник, пират-торговец, пират-дипломат… — он загибал пальцы, с каждым титулом его голос звучал всё пафоснее и пустее. — Непобедимый дуэлянт, покоритель женских сердец, чемпион гонок слонов на льду…

Он умолк, потому что из кресла донёсся тихий, но совершенно однозначный храп. Кога спал. Его голова склонилась на грудь, рот приоткрылся, и тоненькая струйка слюны потекла по бороде. Он посапывал с таким мирным, детским видом, что Фари на мгновение почувствовал почти что вину за свою болтовню.

— …и великий рассказчик скучных историй, — закончил он шёпотом, с горькой усмешкой.

Он решил, что пора действовать. Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами койки, он сполз на пол. Босиком, в лохмотьях, он напоминал призрака собственной былой роскоши. Надо было выбраться, осмотреться, понять, куда он попал. Его взгляд упал на трость Коги, которая снова лежала поперёк колен старика. «Может, как сувенир…» — мелькнула дурацкая мысль. Он потянулся…

И старик едва дёрнулся во сне. Нога Фари подвернулась, он пошатнулся, рука инстинктивно вцепилась в спинку стула, чтобы удержаться, но трость с грохотом свалилась на каменный пол. Гулкий звук эхом покатился по тихой палате.

Кога вздрогнул и открыл глаза. Не сразу, не спросонья, а мгновенно, с той самой пугающей быстротой, которую Фари уже отмечал про себя. Его взгляд, острый и ясный, упал сначала на трость на полу, потом на Фари, застывшего в нелепой позе.

— Ммм? — промычал старик. — Ты… зачем мою клюку украсть собрался, а? Мало тебя Лила отдубасила? Хочешь, чтобы и я добавил?

Фари, не найдя ничего лучше, просто молча поднял трость и почтительно положил её старику на колени. Потом, как ни в чём не бывало, забрался обратно на койку и укрылся одеялом по подбородок, делая вид, что просто переворачивался во сне.

Кога покачал головой, но усмехнулся. Усмешка была кривой, усталой, но в ней впервые появилась тень настоящего, не наигранного интереса.

— Ну ладно, шутник. Ты представился — правда, так, что я половину проспал. Теперь моя очередь, да? И рассказать, что тут происходит?

Он откинулся в кресле, сложил руки на животе, его пальцы постукивали по трости. Он выглядел как старый мудрец, готовый начать долгую сагу.

— Нет, — тихо, но чётко сказал он.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и несомненное, как камень, брошенный в воду беззвучного колодца. Оно эхом отозвалось в голове Фари, погасив мгновенную вспышку надежды на разгадку.

— В смысле, «нет»?! — Фари приподнялся на локтях, не веря своим ушам.

— Нет, в смысле нет, — повторил Кога, глядя на него с тем же странным выражением — смесью усталой мудрости и лёгкого презрения к глупой молодости. — Знаю я вас, птенцов. Расскажу я тебе историю — про древних богов, про проклятья, про судьбы народа… а ты возьмёшь, да и решишь всё «исправить». Героем стать. Несмотря на то, что тебя об этом никто и не просил. И наделаешь дел таких, что потом сто лет расхлёбывать.

Фари сел на кровати, принял торжественную позу и приложил руку к тому месту на груди, где должен был быть герб.

— Старейшина! Клянусь своим именем и титулом Альфреда Бурдунского Пятьдесят Первого, я не буду ничего «исправлять»! Я просто хочу понять! Я же учёный! Наблюдатель!

Удар тростью по голове был настолько быстрым, что Фари не успел не то что уклониться — даже моргнуть. Он только увидел мелькание тёмного дерева в воздухе и ощутил глухую, оглушительную боль, от которой в глазах снова посыпались искры.

— Ата-та-та, — простонал он, потирая новую, свежую шишку, которая теперь красовалась на голове. Внутри всё похолодело. «Чёртов старик… В прошлый раз он притворялся слабым. Он и правда может двигаться так быстро…»

— Да кто ты такой на самом деле?! — выкрикнул Фари, отползая к изголовью койки, на всякий случай прикрываясь подушкой. — Дозорный? Учёный? Бывший пират? Говори!

Кога снова усмехнулся, и в этот раз в его глазах вспыхнул тот самый огонёк — не фанатичный, а ироничный, живой, почти молодой.

— Ну… — протянул он, разводя руками. — Я Кога жрец нашего славного острова и глашатай великого бога Ду-Ду! Его голос и правая рука! — провозгласил он с прежним пафосом, и его голос на секунду снова наполнился той театральной мощью, что была на вершине пирамиды.

Фари прищурился.

— Ты надо мной издеваешься.

— Эх, молодость, молодость… — Кога покачал головой, и пафос сдулся, как проколотый воздушный шарик. — Не ценит она тонкой игры. Нет, не издеваюсь. Меня и правда зовут Кога. И я и правда — верховный жрец культа Ду-Ду. Просто… — он помолчал, выбирая слова. — Просто «бог» — понятие растяжимое. Особенно здесь.

— И он реально существует? — не удержался Фари. — Это не древний механизм? Не уснувший морской король? Не… не человек, съевший дьявольский плод? Прям вот реальный, с бородой из молний и громовым голосом, бог?

Кога рассмеялся. Настоящим, грудным смехом, от которого затряслись его плечи и заскрипело кресло.

— Хо-хо-хо! Нет, малец, не реальный. По крайней мере, не в том смысле, как ты думаешь. Всё… — его смех стих, лицо снова стало серьёзным, почти скорбным. — Всё гораздо прозаичнее. И от того — в тысячу раз глупее и печальнее.

Он замолчал, и молчание это было густым, насыщенным, как бульон из невысказанных лет. Он смотрел куда-то мимо Фари, в ту же точку на стене, а его пальцы бессознательно теребили трость.

— Ну? — не выдержал Фари, голос его звучал уже не требовательно, а почти умоляюще. — «Глупее» — это как? Он что, гигантский говорящий гриб? Или… или фонтан, который все приняли за оракула? Или стая птиц, кричащих «ду-ду»?

Кога медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни таинственности. Только та самая непробиваемая, каменная усталость.

— Отдыхай пока, — сказал он просто, поднимаясь. Его кости затрещали, как сухие ветки. — Ты ещё слаб. А слабым здесь делать нечего. Кроме как набираться сил.

— Эй, старик, не уходи от ответа! — попытался встать Фари, но мир снова заплыл туманом, в висках застучало. — Я не настолько… слаб…

Тьма нахлынула снова, тёплая и неумолимая, но на этот раз не от удара, а от предельного истощения и действия каких-то трав, чей горьковатый привкус он теперь различил на языке. Последнее, что он увидел, — это спина Коги в дверном проёме и его тихий, едва слышный голос, брошенный уже в пространство коридора:

— …Настолько, настолько, мальчик.

Дверь закрылась. Фари остался один в полумраке, под мерцающим светом пещерных мхов, с горящими щеками, ноющим телом и грузом новых, ещё более мучительных вопросов, которые теперь жалили сильнее любой раны.