В июле не случилось войны (гет)

Так закатилось солнце, светившее над Европой более семидесяти лет. Перевернулась страница истории, унося целую эпоху! Не только я, но и многие верили — та, кого он так крепко любил, пришла за ним и забрала его в вечную жизнь. А бренное тело осталось в Шёнбрунне, украшенное траурными цветами и держащее распятие, вложенное в ледяную ладонь.

Осталась и Ольга — вдова в двадцать семь лет! Императрица, не принятая народом — но за недолгий брак перенёсшая с «Вечным императором» горя и радостей на целую жизнь. Траурное платье уже давно висело в её гардеробе — и теперь она надела его, чтобы больше не снять. А из украшений оставила себе лишь крестик из чёрного серебра. Навеки заперев в шкатулке даже столь дорогой её сердцу подарок матери — жемчужные бусы.

Девятилетний император Франц Александр долго рыдал над телом отца. Равно и эрцгерцог Максимилиан, и глубоко привязанный к Его Величеству австрийский народ. Но когда бренные останки Франца Иосифа в траурной процессии повезли к месту упокоения, в Капуцинскую церковь, он шёл за гробом сосредоточенный и серьёзный. Даже не оглядываясь на мать, брата, эрцгерцога-регента Франца Фердинанда с теперь «равнородной» супругой и других родичей, следующих за ним.

Фамильный склеп Габсбургов, находившийся в крипте, поразил меня тишиной и мрачностью каменных сводов. Целые поколения императорской семьи лежали здесь, ожидая дня воскресения. Не только взрослые — но и дети, не успевшие совершить ни зла, ни добра…

Последним пристанищем «бедного грешника Франца»⁽¹⁾ стал мраморный постамент между гробами кронпринца Рудольфа и Елизаветы Баварской. Не спорю — это было справедливо, так как любимая прождала его здесь почти целую четверть века! Но мне сделалось и обидно. Ибо моей императрице, когда настанет её черёд, места с ним рядом не будет.

— Я слышала, ваша предшественница мечтала быть похороненной на природе, вдали от Вены… — вырвалась у меня неслыханная дерзость, когда все разошлись. И мы с Её Величеством остались у гроба одни, дабы она могла проститься с супругом.

Но Ольга в ответ только вздохнула и покачала головой.

— А он хотел лежать с нею рядом… Амалия, такова его воля. Теперь я знаю, что любовь — это не просто взаимное уважение, но великая тайна. И мы не можем её разгадать — только принять, как есть…

— Откуда вы узнали это? — мне сделалось любопытно. — Я вот не знаю, ибо сама не любила…

И лишь в этот миг я заметила под прозрачной чёрной вуалью, что по щекам Её Величества текут горячие слёзы.

— Увы, — её голос эхом отдался от каменных сводов. — А я вот любила, Амалия…

И она продолжила тише, удивляя меня:

— Знаешь — мне иногда снится один страшный сон. Будто то предсказание, сделанное юродивой отцу, вдруг сбылось. И Европа сгорела в огне, наши дворцы разграбили большевики, а многие, кого я знала — покалечены или убиты… И я сама лежу в лесу мёртвая и медленно разлагаюсь, засыпанная землёй… Изведав лишь ложь Распутина, плен Царского Села, издевательства — и раннюю смерть. Не зная ни роскошных нарядов, ни красоты Альп, ни свободы, ни радости материнства…

Моя императрица была очень похожа на почившего супруга в одном: в отличие от Сисси, они оба никогда не размышляли о том, чего в реальности нет. О сверхъестественном, необъяснимом — и вещих снах.

Потому я невольно вздрогнула, когда эти слова сорвались с её уст.

А потом она подошла к постаменту, на котором стоял гроб Его Величества, и, плача, прижалась к нему.

— Спасибо тебе за всё это, мой Франц, — прошептала она сквозь слёзы, впервые назвав супруга по имени. — Спи спокойно, моя любовь.

И, сказав эти прощальные слова, Ольга, урождённая Гольштейн-Готторп-Романова, а ныне — императрица-мать, развернулась и быстро вышла из ледяной крипты. А я, как верная компаньонка последовала за нею на свет.

В новое царствование — и новую эру Европы.

1) Обыгрывается фраза из похоронного обряда Габсбургов. Когда гроб с телом покойного подносили к дверям Капуцинской церкви, один из монахов спрашивал: «Кто просит о входе в эту усыпальницу?», и в ответ герольд перечислял ему все титулы покойного. На что монах говорил: «Такого мы не знаем!». И лишь когда в третий раз герольд смиренно говорил: «Раб божий имярек, бедный грешник», двери открывались.

Вернуться к тексту