Однажды свет станет тенью (гет)

Они вступили в лес, словно в тёмный туннель, пройдя под аркой из двух старых деревьев, которые склонились друг к другу. Деревья были настолько покрыты плющом, что на их ветвях едва виднелись пожухлые листья. Рука Элендис коснулась одного из них, и в её феа отозвалась боль. Хотя всем было известно, что лес был любим синдар больше, чем другим эльфам, для неё, странствующей веками, боль мира была особенно невыносима.

Вскоре дневной свет остался далеко позади, словно яркая светящаяся дырочка. Узкая тропинка вилась между стволами деревьев. Тишина стала такой глубокой, что звук шагов гулко отдавался в лесу, и казалось, деревья нагибаются и прислушиваются.

Когда глаза гномов и хоббита привыкли к полумраку, а эльфийские глаза всегда были привычны к темноте ночи, они начали различать что-то вокруг в тёмно-зелёном сумраке. Иногда тоненький солнечный лучик пытался прорваться сквозь листву и спутанные ветки, но это случалось редко, а потом и вовсе прекратилось. В лесу прыгали чёрные белки. Зоркие и любопытные глаза Бильбо, освоившись в темноте, подмечали, как, вильнув пушистым хвостом, белки удирали с тропинки и прятались за стволами. В подлеске, в плотных слоях сухих листьев слышались шорох, возня, шныряние и ворчание. Но кто издавал все эти звуки, Бильбо не мог разглядеть.

Что было самым неприятным — так это паутина: густая, необыкновенно толстая, она протягивалась от дерева к дереву, оплетая нижние ветки по обе стороны тропы. Тропу паутина не пересекала нигде, по волшебной ли причине или по какой-то другой — неизвестно.

Прошло немного времени, и многие возненавидели лес так же горячо, как ненавидели гоблинские туннели; им казалось, что из него уже никогда не выбраться. Под лесной полог не проникало ни единого дуновения чистого воздуха, там навсегда застыли духота, темнота и тишина. Даже гномов это угнетало, хотя они и привыкли работать в шахтах и подолгу жили под землей. А уж хоббит — даром что жил в норке — любил проводить летние дни на воздухе и теперь совсем задыхался.

Хуже всего было ночью. Тьма становилась непроглядной, и это не преувеличение — они действительно ничего не видели. Нет, пожалуй, неправда, что ничего: они видели чьи-то глаза. Ночью в окружающей тьме начинали вспыхивать огоньки, на путников нацеливались пары глаз — желтые, красные, зеленые, — потом исчезали и возникали уже в другом месте. Порой огоньки сверкали откуда-то сверху, с веток, и это было очень страшно. Но больше всего Бильбо не нравились отвратительные, бледные, выпуклые глаза. "Как у насекомых, — думал он, — только что-то чересчур большие".

Ночью они не мерзли, но все же сначала пытались поддерживать сторожевой костер. Вскоре, однако, пришлось от костров отказаться, так как стоило зажечь огонь — и из темноты на путешественников со всех сторон начинали пялиться сотни и сотни глаз, хотя сами обладатели глаз оставались невидимыми. Что еще хуже — огонь привлекал тысячи серых и черных мотыльков, подчас величиной с ладонь; они вились и трепыхались у самого лица. Мотыльки надоедали невыносимо, равно как и огромные черные, как вакса, летучие мыши. Пришлось по ночам дремать в сплошной, наводящей жуть тьме.

Всё это, как казалось хоббиту, продолжалось целую вечность. Он всегда хотел есть, потому что теперь приходилось экономить продукты. Дни следовали за днями, а лес ничуть не менялся, и путники встревожились. Запасы провизии иссякали. Гномы попробовали стрелять белок и потратили уйму стрел, но сбили лишь одну. Когда её зажарили, она оказалась несъедобной, и белок оставили в покое.

Их мучила жажда, так как запасы воды убывали, а им пока не попалось ни одного источника или ручейка. Так всё и шло, пока однажды дорогу им не преградил поток, неширокий, но быстрый, казавшийся тоже черным. Хорошо, что Беорн предостерег их, а то они непременно бы напились воды и наполнили бы пустые мехи. А теперь они задумались, как перейти поток, не входя в воду. Когда-то тут, видно, пролегали деревянные мостки, но сейчас от них остались лишь обломанные столбики у самого берега.

Бильбо, внимательно вглядываясь в темноту, вдруг воскликнул: «На том берегу лодка! Как бы она нам пригодилась!»

Торин, гном с самыми зоркими глазами, спросил: «Как вы думаете, далеко она?»

Бильбо ответил: «Совсем недалеко, метрах в десяти, не больше».

Торин был ошеломлён: «Всего десять метров! Я думал, что расстояние не меньше двадцати пяти! Но что поделать, теперь я вижу не так хорошо, как сто лет назад. Впрочем, десять или двадцать пять — какая разница? Нам всё равно не перепрыгнуть через ручей, а плыть или идти вброд опасно».

Кто-то предложил закинуть веревку, чтобы зацепить лодку, но тут же возразили: «Что толку? Даже если бы удалось зацепить лодку, она наверняка привязана».

Бильбо предположил: «По-моему, нет. Но в такой темноте не разглядишь».

Торин сказал: «Дори самый сильный, но Фили самый молодой, и глаза у него лучше видят. Фили, подойди сюда, видишь ты лодку, о которой говорит мистер Бэггинс?»

Фили долго всматривался и, наконец, разглядев лодку, определил расстояние. Ему принесли самую длинную из взятых с собой верёвок и привязали к её концу большой железный крюк — из тех, которыми пристегивали тюки к ремням, когда несли их на спине. Фили взял крюк в руку, покачал его на ладони и швырнул через поток.

Крюк плюхнулся в воду!

Бильбо заметил: «Недолет! Ещё полметра, и он бы зацепился за лодку. Попробуй ещё раз. Думаю, что, если ты и дотронешься до мокрой веревки, чары тебе не повредят».

Фили вытянул веревку и взялся за крюк, но проделал это с большой опаской. Вторично он зашвырнул веревку дальше.

Бильбо сказал: «Спокойно! Ты закинул крюк за дальний борт. Тяни полегоньку».

Фили начал медленно тянуть, и вскоре Бильбо предупредил: «Осторожней! Крюк лежит на борту, надо, чтобы он не соскользнул».

Крюк зацепился за борт, веревка натянулась, Фили тащил и тащил, но безрезультатно. Ему на помощь пришли Кили, Ойн и Глойн. Они тянули изо всех сил и вдруг все разом хлопнулись навзничь. Но Бильбо был начеку, он перехватил у них веревку и задержал палкой чёрную лодочку, которую быстро понесло течением.

— Помогите! — закричал Бильбо, и подоспевший на крик Балин схватил лодку за корму.

— Значит, всё-таки она была привязана, — сказал Балин, глядя на обрывок фалиня, прикреплённый к лодке. — Удачный рывок, друзья, и удачно, что наша веревка оказалась крепче.

— Кто поплывёт первым? — спросил Бильбо.

— Я, — ответил Торин, — и со мной вы, Фили и Балин. Больше в лодке никто не поместится. Затем Кили, Ойн, Глойн и Дори, потом Ори, Нори, Бифур и Бофур. И последними — Двалин и Бомбур.

— Всегда я последний, мне надоело, — запротестовал Бомбур. — Пусть сегодня кто-нибудь другой будет последним.

— А зачем ты такой толстый? Вот и плыви, когда в лодке меньше груза. И не вздумай ворчать и оспаривать приказания, а то с тобой произойдёт что-нибудь скверное.

— Тут нет весел. Как же перебраться на другой берег? — поинтересовался хоббит.

— Дайте мне ещё одну веревку и ещё крючок, — попросил Фили. Привязав крюк к веревке, он закинул её в темноту как можно дальше и выше. Крюк не свалился вниз, следовательно, застрял в ветвях.

— Залезайте, — скомандовал Фили, — кто-нибудь будет тянуть за веревку, которая в ветвях, а кто-нибудь из оставшихся пусть держит первую веревку. Когда мы переправимся на тот берег, тяните лодку обратно.

Таким образом они все благополучно переправились через заколдованный поток. Только что Двалин вылез из лодки на берег с мотком веревки в руках, а Бомбур (кстати, не перестававший ворчать) собирался последовать за ним, как вдруг действительно произошло нечто скверное. Впереди на тропке послышался бешеный стук копыт, из темноты возник силуэт мчащегося оленя. Олень врезался в отряд гномов, раскидал их в разные стороны и взвился в воздух. Он перемахнул через поток одним прыжком, но... ему не удалось достичь того берега невредимым. Торин, едва ступив первым на противоположный берег, натянул лук и вложил стрелу на тот случай, если поблизости притаился хозяин лодки. Торин был единственный, кто удержался на ногах и сохранил присутствие духа; теперь он уверенно и метко послал стрелу в оленя.

Девушка попыталась остановить его, не желая причинять вред творениям Йаванны, но было уже слишком поздно. Когда олень приземлился, его поглотила тьма леса, послышался звук спотыкающихся копыт, а затем всё стихло.

Только все хотели воздать хвалу меткому стрелку, как раздался отчаянный возглас Бильбо: "Бомбур в воде! Бомбур тонет!"

Мечты об оленине были забыты. Увы, это была правда. Когда олень вылетел из леса и опрокинул Бомбура, толстяк стоял на суше только одной ногой. Падая, он нечаянно отпихнул лодку от берега, попытался ухватиться за скользкие корни, но руки его сорвались, он плюхнулся в воду, а лодку закрутило и унесло по течению.

Гномы бросились к ручью и увидели над водой капюшон Бомбура. Они быстро кинули ему веревку с крюком и вытянули его на сушу. Бомбур, естественно, промок насквозь, но это было ещё полбеды. Беда заключалась в том, что он спал, сжимая веревку в руке, да так крепко, что её не могли разжать. Он продолжал спать, несмотря на все попытки разбудить его.

Они всё ещё стояли над ним, проклиная его неуклюжесть и свою невезучесть, оплакивая утрату лодки и лишаясь возможности подобрать убитого оленя, как вдруг в отдалении послышались звуки рога и лай собак. Неожиданно впереди на тропе показалась белая лань, настолько ослепительно белоснежная, насколько олень был черен. Прежде чем Торин успел предостерегающе крикнуть, гномы вскочили и выстрелили из луков. Ни одна стрела не попала в цель. Лань повернулась и исчезла среди деревьев так же бесшумно, как появилась, и гномы напрасно продолжали пускать стрелы ей вслед.

— Стойте! Перестаньте! — закричал Торин, но было уже поздно: гномы в возбуждении расстреляли последние стрелы. И теперь подаренные Беорном луки стали бесполезны. Уныние охватило всю компанию, и в последующие дни оно ещё усилилось. После заколдованного ручья тропа вилась точно так же, лес был всё тот же. Если бы они знали о лесе побольше, то догадались бы, что приближаются к восточной опушке, и ещё немного терпения и отваги, и они выйдут в более редкий лес, куда проникает солнце. Но они не догадывались.

К тому же они попеременно несли тяжелого Бомбура — четверо тащили его, а остальные несли их поклажу. Не полегчай тюки за последние дни, им бы нипочём не справиться. Но даже тяжёлые тюки лучше тяжелого Бомбура. Толстяк, к сожалению, не заменял собой мешки с едой. Настал день, когда у них почти не осталось ни пищи, ни питья. В лесу ничего не росло — лишь губки на деревьях да растения с бледными листьями и неприятным запахом, а элендис, по замечанию Бильбо, всё бледнела и бледнела, словно истощалась.

Через четыре дня после того, как они переправились через поток, начался сплошной буковый лес. Путники сперва обрадовались этой перемене: пропал подлесок, темнота перестала быть такой густой, освещение сделалось зеленоватым. Однако светились лишь бесконечные ряды прямых серых стволов, возвышающихся, словно колонны в громадном сумеречном зале. Появился ветерок, зашелестела листва, но и шелест был какой-то печальный. Сверху слетали листья, напоминая о том, что приближается осень. Под ногами шуршал сухой ковер, накопившийся от прежних осеней.

Два дня спустя они заметили, что тропа пошла под уклон, и скоро оказались в ложбине, заросшей могучими дубами. -Да кончится когда-нибудь этот проклятый лес?! — проговорил Торин. — Кто-то должен залезть на дерево, просунуть голову сквозь листву и оглядеться. Надо выбрать самое высокое дерево у самой тропы.

Конечно, под "кто-то" разумелся Бильбо. Выбор пал на него потому, что забираться — так уж забираться на самую верхушку, а для этого надо быть очень легким, чтобы выдержали тонкие ветки, а второй кандидат — эльфийка, была слишком слаба, по их мнению, для этого. Несчастный мистер Бэггинс был не большой мастак лазать по деревьям, но делать нечего — его посадили на нижние ветки исполинского дуба, росшего на обочине, и хочешь не хочешь, а пришлось карабкаться вверх.

Бильбо с трудом пробирался сквозь густые заросли. Ветки били его по лицу и кололи глаза, а старая кора окрашивала одежду в зелёный и чёрный цвета. Много раз он был на грани падения, но, наконец, преодолев самый трудный участок, где не за что было ухватиться, он добрался до вершины. В этот момент он думал только о том, есть ли на дереве пауки и как спуститься вниз, не свалившись.

Наконец, его голова оказалась над лиственной крышей. Яркий свет ослепил Бильбо. Снизу его окликали гномы, но он не отвечал и, зажмурившись, лишь крепче вцеплялся в ветки. Солнце светило так ярко, что он долго не мог открыть глаза. Когда же он это сделал, то увидел море тёмной зелени, колышущейся на ветру. Бильбо долго наслаждался свежим ветерком, ласкавшим его лицо и волосы.

Крики гномов, которые внизу буквально лопались от нетерпения, напомнили ему о деле. Он стал оглядываться по сторонам, но сколько ни глядел — кругом было сплошное море зелени.

На самом деле, как я уже говорил, до опушки леса оставалось недалеко. Будь Бильбо более сообразительным, он бы понял, что высокое дерево, на котором он сидел, росло на дне широкой впадины. С верхушки невозможно было заглянуть за край этой большой чаши и увидеть, как далеко простирается лес. Но Бильбо этого не понял и поэтому полез вниз в совершенном отчаянии. Исцарапанный, потный и несчастный, он спустился во мрак леса и долго не мог ничего различить вокруг. Его отчёт поверг и остальных в отчаяние.

— Лес нигде, нигде не кончается. Что нам делать? Какой толк было посылать хоббита? — восклицали они, как будто Бильбо был виноват во всём. В этот вечер они доели последние крохи, а проснувшись наутро, снова ощутили грызущий голод. Лил дождь, и уже кое-где просачивался через густой полог леса. Во рту у них пересохло от жажды, но дождь не принёс облегчения — не будешь же стоять, высунув язык, и ждать, когда на язык упадёт капля. Единственное утешение им неожиданно доставил Бомбур!

Он вдруг проснулся, сел и задумчиво поскрёб затылок. Он никак не мог взять в толк, где он и почему так голоден: он забыл всё, что происходило после пирушки в доме хоббита в то майское утро. Немалых трудов им стоило убедить его, что всё было так, как они рассказывают.

Услыхав, что есть нечего, он горько заплакал. — Зачем я только проснулся! — воскликнул он. — Я видел такие прекрасные сны! Мне снилось, будто я бреду по лесу вроде этого, на деревьях горят факелы, с веток свисают фонари, на земле пылают костры. В лесу идёт пир, идёт и не кончается. Лесной король сидит в короне из листьев, все распевают весёлые песни, а уж какие там блюда и напитки! Я просто описать не могу.

— Тем лучше, — сказал Торин. — Раз ты не способен говорить ни о чём другом, кроме еды, то лучше помолчи. Нам и так от тебя одни неприятности. Если б ты сейчас не проснулся, мы оставили бы тебя в лесу, и смотри тогда свои дурацкие сны. Думаешь, легко тебя тащить после такого долгого поста?

Что им оставалось делать? Они затянули потуже кушаки на тощих животах, взвалили на плечи тюки и поплелись дальше по тропинке, даже не надеясь выйти живыми из леса. Они брели весь день из последних сил, да ещё Бомбур непрерывно стонал и жаловался, что ноги у него подкашиваются и он сейчас ляжет и уснёт.