Эхо гранатовой ночи (гет)

Жара пришла внезапно, будто Мерлин решил добить тех, кто ещё держался.

После месяца бесконечного дождя небо вдруг очистилось, и солнце обрушилось на Британию с такой яростью, что камни плавились, а трава желтела на глазах. В Лондоне асфальт размяк, в Косом переулке маги обмахивались зачарованными веерами, а магглы в метро падали в обморок от духоты. В Годриковой Впадине было не легче.

Джинни сидела на кухне в одной лёгкой рубашке, но пот всё равно катился градом. Огромный живот мешал дышать, Эльза толкалась без остановки, будто тоже страдала от жары.

— Ма-ам, ну можно мы пойдём купаться? — Лили канючила уже полчаса, прыгая вокруг стола. — Там, за домом, ручей есть! Мы с Альбусом сходим, ты только разреши!

— Нельзя, — Джинни вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Там журналисты могут быть.

— Но мы осторожно!

— Лили, я сказала — нет.

Лили надулась и ушла в гостиную, где Альбус читал книгу, устроившись на полу у вентилятора — Молли притащила маггловский, и он работал лучше любых чар.

Молли вошла с тазиком холодной воды и тряпкой.

— Приложи ко лбу, — сказала она, протягивая Джинни мокрую ткань. — Лёгких чар на тебя не напасёшься, ты вся горишь.

— Спасибо, мам.

Джинни прижала холодную тряпку к лицу и закрыла глаза.

— Такое лето было только в шестьдесят восьмом, — Молли уселась напротив, обмахиваясь газетой. — Мы тогда с Артуром только поженились, жили в той крошечной квартире, и я думала, что мы заживо сваримся. А потом родился Билл, и стало не до жары.

— Мам, — Джинни открыла глаза. — Ты когда-нибудь думала, что не справишься? Что всё слишком тяжело?

Молли посмотрела на неё долгим взглядом.

— Каждый день, — сказала она просто. — Особенно когда вас было семеро, а Артур вечно пропадал на работе. Я сидела на кухне, смотрела на гору немытой посуды и думала: «Я не могу. Это выше моих сил». А потом вставала и мыла.

— И что тебя держало?

— Вы. — Молли улыбнулась грустно. — Мысль о том, что если я упаду, вы упадёте следом. Матери не имеют права падать, Джинни. Мы можем споткнуться, можем ушибиться, но падать — нельзя.

Джинни молчала, глядя в окно на раскалённое небо. Где-то там, в этом пекле, жил Гарри. И Джеймс, который ушёл и не возвращался.

— Я попробую, — сказала она тихо. — Не падать.

Молли кивнула и пошла разливать холодный чай.

В старой квартире рядом с Косым переулком, Оливер возвращался домой затемно. Он снова задержался допоздна — разбирал отчёты, которые мог разобрать за час, но растянул на три. Не потому что прятался. Просто дома было тихо, а тишина теперь давила.

На столе в гостиной стояла початая бутылка огневиски. Он плеснул на дно бокала, выпил стоя. Потом ещё. Не для того, чтобы напиться — чтобы снять спазм в груди, который не отпускал весь день. Спать он всё равно не мог — последние недели сон приходил только под утро, тяжёлый, без сновидений. Он ложился на диван, закрывал глаза, и тогда накатывало. Кэти в больничной палате: «Ты убил нашего сына». И Конор. Его молчание. Ни одного письма из Хогвартса. Оливер не знал, что сын думает, — и боялся узнать.

«Я ничтожество, — думал он, лёжа в темноте. — Я всё разрушил. У меня была семья, а теперь — бутылка и пустая квартира». Он лежал, сжимая кулаки, пока мысли не стихали. Иногда это занимало час. Иногда — три.

Ранним утром, когда город ещё спал, он выходил на пробежку, по маггловским улицам, где его никто не узнавал. Пять миль, иногда больше. Возвращался мокрым от пота, принимал ледяной душ и ехал в клуб. Работа держала. Работа была единственным, что не рухнуло.

Телефон он больше не отключал. Отвечал коротко, по делу. «Да, буду на матче». «Отчёт сдам во вторник». «Нет, мне не нужна помощь». Коллеги постепенно перестали звонить с соболезнованиями — и он был рад. Жалость мешала.

Вечером он сидел за столом с блокнотом — сводил заметки по вчерашнему матчу молодёжки. Отчёт был почти готов. Он отложил перо, потёр глаза. И достал чистый лист.

Писать Джинни он не планировал. Они договорились: исчезнуть из жизни друг друга. Но мысль о том, что где-то в Годриковой Впадине она носит ребёнка, и он понятия не имел, чей он. Эта мысль не отпускала. Не потому что он хотел быть отцом. Потому что он хотел знать, что она жива.

«Джинни. Я знаю, что не имею права тебя беспокоить. И всё же — надеюсь, ты в порядке. Я не жду ответа и не прошу о встрече. Если тебе что-то понадобится — ты знаешь, где меня найти. Оливер».

Он перечитал один раз. Не стал править. Позвал сову. Когда птица улетела, он проводил её взглядом, потом закрыл окно и вернулся к отчёту. Завтра был ещё один матч.

Пятнадцатого июля Гвен пришла ровно в три, как договаривались. В руках у неё был саквояж с инструментами, на лице — обычное спокойное выражение.

— Жара не спадает, — сказала она вместо приветствия, проходя на кухню. — Как ты переносишь?

— Плохо, — честно ответила Джинни. — Она пинается как бешеная, я не сплю и аппетита нет.

Гвен кивнула, достала палочку и диагностический кристалл.

— Раздевайся до пояса, ложись на диван.

Осмотр длился минут двадцать. Гвен водила палочкой, сверялась с кристаллом, что-то записывала в блокнот.

— Ребёнок здоров, — сказала она наконец. — Сердцебиение отличное, вес в норме. Тридцать третья неделя примерно. Ты молодец, Джинни.

— Я не молодец, — Джинни села, натягивая рубашку. — Я еле жива.

Гвен убрала инструменты, села напротив.

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— То, что не даёт тебе спать. Кроме жары.

Джинни помолчала, глядя в окно. Потом полезла в карман халата и достала скомканный лист пергамента.

— Это пришло вчера, — сказала она, протягивая Гвен. — От него.

Гвен взяла письмо, прочитала. Лицо её не изменилось.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, что хочу, чтобы он исчез, — голос Джинни дрогнул. — Чтобы я могла забыть, что это вообще было. Что была та ночь, что был он, что... что всё это случилось.

— Тогда не отвечай, — Гвен протянула письмо обратно. — И уничтожь.

Джинни взяла письмо, посмотрела на него. Потом достала палочку.

— Incendio, — прошептала она.

Пламя лизнуло пергамент, и он вспыхнул мгновенно, словно только того и ждал. Через секунду на столе осталась лишь горстка серого пепла. Джинни смотрела на неё, и в груди было пусто. Она смахнула пепел в ладонь и выбросила в камин. Пусть уносит.

— Знаешь, — сказала она тихо, глядя на огонь, — если бы не она... — она положила руку на живот. — Если бы не Эльза, я бы сейчас не сидела здесь. Я бы уже всё закончила. Выпила бы снотворное побольше — и всё.

Гвен молчала. Смотрела на неё спокойно, без ужаса, без осуждения.

— Ты поэтому мне рассказываешь? Ради неё? — спросила она наконец.

— Не знаю. — Джинни подняла глаза. В них стояли слёзы. — Наверное, чтобы кто-то знал. Чтобы не одна я это носила.

Гвен помолчала, потом сказала:

— Знаешь, что мне помогает, когда совсем невмоготу? Винил. Старые маггловские пластинки. У меня есть проигрыватель, ещё от бабушки. Садишься, ставишь что-нибудь медленное — и мир сужается до одной комнаты. До одной мелодии. Попробуй.

— У нас нет проигрывателя.

— Я принесу, — Гвен чуть улыбнулась. — В следующий раз. И пластинку выберу. Что-нибудь успокаивающее. Договорились?

Джинни кивнула. Впервые за долгое время ей захотелось дожить до «следующего раза».

— Спасибо, что не судишь, — сказала она.

— Я не за тем сюда хожу, — ответила Гвен, собирая инструменты. — Для суда есть «Ведьмополитен». А я смотрю, как ты встаёшь каждое утро, и этого пока достаточно.

Она взяла саквояж и вышла в коридор, где Молли делала вид, что поливает цветы.

— Миссис Уизли, — тихо сказала Гвен. — Можно вас на минуту?

Молли подошла.

— Я не хочу вас пугать, но Джинни сейчас в уязвимом состоянии. У неё были мысли... опасные. Уберите все зелья, особенно снотворное и успокоительное. Пусть лучше вообще ничего под рукой не будет.

Молли побледнела, но кивнула.

— Я поняла. Спасибо.

Гвен ушла. Молли постояла секунду, потом решительно направилась в ванную.

К двадцатому июля жара стала невыносимой. На площади Гриммо старый дом раскалился так, что даже портреты Блэков перестали ворчать и просто висели, обессиленно прикрыв глаза.

Гарри стоял у плиты. Яичница пригорала.

Вообще-то он умел готовить, спасибо Дурслям. В одиннадцать лет мог зажарить бекон, настрогать овощей и даже сообразить что-то похожее на пирог. Но то было двадцать лет назад. С тех пор у плиты стояла Джинни. Или Молли. Или кто угодно, только не он. Теперь же, глядя на пригорающую яичницу, Гарри Поттер понимал: разучился даже этому.

— Пап, ты уверен, что это съедобно?

Джеймс сидел за столом, подперев щёку. Растрёпанные тёмные волосы, очки на носу. Вид у него был как у человека, который уже мысленно попрощался с завтраком.

— Вообще-то я умел готовить. Меня в твоём возрасте заставляли жарить бекон каждое утро.

— И как, они выжили?

Гарри хмыкнул, переворачивая яичницу. Она разломилась пополам с мерзким хрустом.

— Как видишь.

Джеймс вздохнул, встал, заглянул в сковородку.

— Дай сюда. Мама научила.

Гарри молча уступил. Джеймс убавил огонь, ловко перевернул остатки, и через минуту на стол встали две тарелки.

Ели молча. Жара не располагала к разговорам. Последние недели Гарри брал дела одно за другим, лишь бы не сидеть без работы. Джеймс тоже прятался — то в парке, то в книжном. Жили вместе, но почти не говорили.

Джеймс отодвинул тарелку. Посмотрел в окно. Сказал, не поворачиваясь:

— Пап. То, что в школе говорили. Про маму. Про мистера Вуда. Это правда?

Гарри замер. Джеймс повернулся. Смотрел прямо.

— Ребёнок, которого она ждёт. Он не твой?

Тишина стала очень плотной. Гарри смотрел на сына. Одиннадцать лет. Вихры дыбом. И взгляд — требовательный, испуганный, взрослый. Он мог бы соврать. Или сказать «это слишком сложно для твоего возраста». Но Джеймс уже потерял дом и веру в то, что его семья — нерушима. Единственное, что Гарри мог дать ему сейчас, — честность.

— Правда, — сказал он. — По словам твоей матери, отец ребенка Оливер Вуд.

Джеймс выдохнул коротко и резко. Отвернулся к окну. Плечи напряглись.

— Я думал, просто сплетни. Как обычно.

— Газеты врут. Но не в этот раз.

Молчание. Потом Джеймс спросил тихо:

— И что теперь?

Гарри отвёл взгляд. Остывшая яичница. Недопитый кофе. За окном — добела раскалённое небо.

— Я не знаю. Правда не знаю

Джеймс снова повернулся. В глазах мелькнуло что-то, чего Гарри не ожидал: не злость, а страх.

— Ты не вернёшься? Из-за этого ребенка?

Гарри хотел ответить. И не смог. Слова застряли где-то в груди. Потому что часть его хотела сказать «нет, никогда». А другая часть молчала — и это молчание было красноречивее всего.

Джеймс смотрел на отца и ждал. В этом ожидании было всё: страх, надежда, что отец скажет что-то правильное, злость на мать, которая всё разрушила. Гарри видел это — и не знал, как защитить сына от правды, которую сам едва выносил.

— Я не знаю, — повторил он наконец. — Но ты… ты мои сын. И я никуда от тебя не уйду. Никогда. Слышишь?

Джеймс кивнул.

— Ладно. Спасибо, что сказал.

Встал, кинул тарелку в раковину. У двери остановился.

— Пап. Если я к Конору пойду… ты не против?

Гарри поднял голову.

— К Вуду?

— Мы дружили. До всей этой фигни. — Джеймс поправил очки. — Хочу попробовать. Понять, могу ли я с ним теперь вообще разговаривать.

Гарри помолчал. Вспомнил себя в одиннадцать.

— Иди. Только будь готов к тому, что он, наверное, тоже зол.

— Знаю. — Джеймс взялся за ручку, обернулся. — А яичница была так себе. В следующий раз готовлю я.

Двадцать третьего июля Конору исполнилось двенадцать.

Он проснулся от того, что в окно постучали. Отцовская сова. Конор открыл окно, сова влетела, бросила на подушку небольшой свёрток и улетела. Он смотрел на него, не решаясь развернуть.

— Что там? — Кэти заглянула в комнату.

— От папы, — глухо сказал Конор.

Кэти помолчала. Подошла, села на край кровати.

— Откроешь?

Конор разорвал упаковку. Внутри оказалась старая вратарская перчатка — потёртая, с выцветшими рунами, но явно настоящая, с профессиональных матчей. На манжете была вышита цифра «1» и маленькая метла — эмблема «Паддлмир Юнайтед» тех лет. К перчатке прилагалась короткая записка.

«Конор. С днём рождения. Эту перчатку я надевал в своём первом профессиональном матче. Хранил все годы как талисман. Теперь она твоя. Я знаю, ты хочешь быть ловцом. И это правильно — ты должен идти своим путём. Но если когда-нибудь захочешь узнать, каково это — защищать ворота, я рядом.

Я горжусь тобой, сын. Всегда.

Папа»

Конор вертел перчатку в руках. Кожа была мягкой, разношенной — он представил, как отец надевал её перед сотнями матчей, как отбивал ею бладжеры, как сжимал в кулак, когда «Паддлмир» проигрывал.

— Это с его первого матча, — тихо сказал он. — Он мне рассказывал. «Паддлмир» против «Торнадо», он отбил пять квоффлов подряд, и они выиграли.

— Оставишь? — спросила Кэти.

Конор помолчал. Потом аккуратно положил перчатку на тумбочку.

— Оставлю, — сказал он. — Но носить не буду.

Кэти кивнула и продолжала смотреть на сына. Он сидел, ссутулившись, сжимая в руке старую кожу, пахнущую прошлым.

— Я ненавижу его, — сказал Конор вдруг, и голос его дрогнул. — Каждый день ненавижу. За то, что он сделал с тобой. За то, что брата не стало. За то, что мы теперь...

Он не договорил. Кэти взяла его за руку.

— Не надо, — сказала она тихо. — Не надо ненавидеть. Это ничего не изменит.

— А что изменит?

Кэти посмотрела на перчатку, на старую, потрёпанную кожу.

— Не знаю, — сказала она честно. — Но ненависть — не то, на чём можно построить жизнь. Поверь мне.

Конор поднял на неё глаза. В них было слишком много взрослой боли для двенадцати лет.

— Ты поэтому его не проклинаешь? Даже после всего?

— Я не проклинаю, потому что ты — его сын. И я вижу его в тебе каждый день. — Она коснулась его щеки. — Лучшее, что в нём было, осталось с нами. А худшее... худшее мы отпустим.

Конор долго молчал. Потом кивнул — не то чтобы соглашаясь, но принимая. Он убрал перчатку в ящик стола.

Кэти обняла его, уткнувшись лицом в его растрёпанные волосы. И они сидели так — вдвоём, на краю кровати, в утреннем свете, который становился всё ярче.

Позже, днём он сидел на скамейке в парке и смотрел на новую метлу, которую подарила мама. Хорошая метла, скоростная. Он должен был радоваться. Но он ждал.

В половине четвёртого в конце аллеи показалась знакомая фигура.

Джеймс подошёл, остановился в паре метров. Смотрел настороженно.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответил Конор.

Пауза. Джеймс шагнул ближе, протянул что-то маленькое, блестящее.

— С днём рождения, придурок. Держи.

Конор посмотрел на подарок. Снитч-брелок. Маленький, с крыльями, которые слегка трепетали.

— Я не возьму, — сказал он.

— Почему?

— Твоя мать разрушила мою семью.

— А твой отец — мою. — Джеймс вздохнул, устало, по-взрослому. — Мы в расчёте, Конор.

Конор молчал долго. Потом усмехнулся краем губ и взял брелок.

— Сядешь? — кивнул на скамейку.

Джеймс сел.

Некоторое время они молчали, глядя на аллею: гуляющие люди, дети с мыльными пузырями, старушки с голубями. Обычная жизнь, которая шла мимо них.

— В школе меня задолбали, — сказал наконец Конор. — «Сын предателя», «брат мертвеца». — Он сглотнул. — Последнее хуже всего.

— Знаю, — Джеймс кивнул. — Меня «сыном шлюхи» называли. Ты же сам слышал.

— Слышал, — тихо ответил Конор. — У нас одни и те же обзывательства.

— Ага.

Они снова замолчали. Потом Конор повернулся к нему:

— Ты злишься на неё?

— На мать? — Джеймс поморщился. — Злюсь. Очень. Но она... она пытается. Я видел её, когда уходил. Она чуть не умерла на месте. И этот живот... — Он покачал головой. — Не знаю. Я не могу её простить, но и ненавидеть не могу.

— А я вот не знаю, что с ним делать, — сказал Конор. Он смотрел прямо перед собой, в землю. — Ненавижу. Каждый день просыпаюсь — и ненавижу. А потом вспоминаю, как он учил меня летать. И тогда хочется, чтобы он просто вернулся. Как раньше. — Он запнулся, сглотнул. — Но нельзя. Я не могу его простить. И не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь. А если нет — это же навсегда...

Он не договорил.

Джеймс посмотрел на него, помолчал, потом сказал, с лёгким напряжением:

— А ещё у нас теперь будет общая сестра. Представляешь?

Конор уставился на него.

— Сестра?

— Ну да. Моя мама рожает от твоего отца. — Джеймс криво усмехнулся. — Так что мы с тобой теперь типа братья.

Пауза. Конор переваривал. Потом медленно кивнул.

— Типа братья, — повторил он. — Звучит дико.

— Ага.

Они посмотрели друг на друга. И вдобавок ко всей боли, злости, в их взглядах мелькнуло что-то новое — странное, неловкое, но настоящее.

— Держись, брат, — сказал Джеймс, и в голосе его уже не было напряжения, только усталая теплота.

— И ты держись, — ответил Конор.

Они сидели на скамейке, два мальчика с разрушенными семьями, и это было единственное, что у них осталось — друг друг.

Двадцать седьмого июля Анджелина стояла у калитки дома Поттеров и считала до десяти.

На «десять» толкнула дверь.

Молли открыла сама — будто ждала. Увидев Анджелину, не удивилась. Они стояли на пороге, глядя друг на друга.

— Проходи, — сказала Молли, отступая. — Я думала, ты раньше придёшь.

— Раньше не могла. — Анджелина шагнула в прихожую, и Молли вдруг обняла её, крепко, по-уизлиевски. От неё пахло мукой и сушёными травами. Анджелина замерла на секунду, потом обняла в ответ.

— Ты как, девочка? — спросила Молли, отстраняясь и вглядываясь в её лицо.

— Держусь.

— Врёшь.

— Вру, — согласилась Анджелина.

Молли взяла её за плечи, посмотрела внимательно — и вдруг спросила почти будничным тоном:

— Как Фредди? Первый курс одолел? Я так и не получила от него письма.

— Одолел, — Анджелина чуть улыбнулась. — Сдал всё, даже зелья, хотя профессор говорил, что с его характером это чудо. Теперь носится с метлой и говорит, что осенью будет пробоваться в команду.

— Весь в отца. — Молли покачала головой, но в глазах мелькнула гордость. — А Рокси? Письмо уже получила?

— Ждём со дня на день. Она теперь каждый вечер проверяет, не сидит ли сова на подоконнике. Даже расписание себе составила — какие предметы будет брать.

— Вся в мать, — сказала Молли, и это прозвучало как комплимент.

Она помолчала, потом посерьёзнела и вернулась к прежнему тону:

— Ты пришла не просто так. Я тебя знаю. Зачем?

— Посмотреть ей в глаза. Сказать, что думаю. Не ругаться — просто... расставить.

— Она на зельях Гвен. — Голос Молли стал твёрже. — Они держат её: не дают соскользнуть в истерику. Но сон не приносят. Гвен говорит, на поздних сроках сильные снотворные нельзя, а слабые не берут — слишком много всего. Так что она спит урывками, час-полтора за ночь. Не добивай её, Анджелина.

— Я не добивать.

— Тогда что?

Анджелина выдержала паузу.

— Я люблю её и ненавижу — сказала она тихо. —Если я сейчас не скажу это в лицо, я потеряю её навсегда. А я не хочу терять.

Молли долго смотрела на неё. В глазах стояли слёзы, но голос был ровным:

— Ты моя дочь, по сердцу. Я тебя приняла, когда Джордж привёл тебя в Нору. И я не хочу потерять ни одну из вас. Поэтому иди. Только помни: она уже сама себя наказала так, как никто из нас не смог бы.

Анджелина кивнула. Сжала руку Молли и прошла на кухню.

На кухне было душно. Джинни сидела за столом, обеими руками обхватив кружку. Живот огромный, лицо серое. Под глазами тени. Она подняла голову, когда Анджелина вошла.

— Ты.

— Я.

Анджелина села напротив, не спрашивая разрешения.

— Долго ты собиралась.

— Три недели.

— И что решила?

— Для начала решила, что не буду тебя добивать. Ты сама справляешься.

Джинни коротко выдохнула — не смех, но близко.

— Справляюсь. По утрам встаю, детей кормлю, на вопросы Лили отвечаю. Подвиг.

— С твоим животом — да.

Повисла пауза.

— Я помню, — сказала Анджелина. — Наш разговор около зеркала, на корпоративе.

— Я знаю, что ты помнишь.

— Ты сказала, что поняла.

— Я поняла. — Джинни поставила кружку. Голос был ровным. — Я всё поняла. Ты была права. Ловушка. Я её видела. И всё равно вошла. Не потому, что не услышала тебя. Потому что решила: это не про меня. Я — исключение. Понимаешь?

Анджелина медленно кивнула.

— Понимаю. Мы все так думаем. Пока не ломаемся.

— Вот именно.

Тишина. За окном проплыло облако, накрыло тенью сад — и ушло.

— Ты ей помогаешь— сказала Джинни, озвучив это как факт.

— Да.

— И правильно. Я не имею права просить тебя выбирать. Это было бы нечестно.

— Я и не выбираю, — Анджелина откинулась на спинку стула. — Я не умею выбирать между вами. Поэтому я разрываюсь. Каждый день. И буду разрываться дальше.

— Спасибо. За честность.

— Это единственное, что у меня осталось.

Джинни посмотрела на неё долгим взглядом.

— Я думала, ты пришла сказать, что я тварь.

— Ты поступила как тварь, — сказала Анджелина, в голосе не было яда, только горечь — Но я все равно тебя люблю.

Джинни моргнула. Единственный раз за весь разговор.

— Я не заслужила.

— Не заслужила. Но я здесь. Потому что ты — сестра моего мужа, а он по ночам не спит. Сидит на кухне, крутит старую фотографию и молчит. Я спрашиваю: «Что?» — он говорит: «Всё нормально». А сам... ты бы видела его лицо.

Джинни закрыла глаза.

— Передай ему, что я жива. И что я... — она запнулась. — Передай просто, что я жива.

— Передам.

Анджелина встала. Подошла к двери, обернулась.

— Когда родишь — напиши ему сама. Не мне. Ему. Он боится, что ты умрёшь.

— Я не умру.

— Вот и скажи ему это сама.

Джинни осталась одна за столом. Чай остыл. Она сделала глоток — и почувствовала, как Эльза толкнулась внутри. Сильно, требовательно.

— Знаю, — сказала она вслух. — Я тоже по ним скучаю.

Вошла Молли, села рядом и взяла за руку.

Когда Джинни очнулась от дрёмы, в комнате было темно. Жара чуть спала, за окном стрекотали сверчки. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как Эльза вела себя на удивление спокойно — будто тоже задремала.

Дверь скрипнула. Альбус стоял на пороге с книгой в руке.

— Я тебе почитаю? — спросил он тихо. — Бабушка сказала, тебе нельзя волноваться.

Джинни кивнула, не в силах говорить. Альбус сел на край кровати, открыл книгу — старый сборник маггловских сказок, который она читала ему в детстве, — и начал негромко, размеренно:

— «Жил-был однажды...»

Она закрыла глаза и слушала. Голос ровный, спокойный, как якорь в этом безумном июле. Где-то на середине второй сказки она уснула по-настоящему — впервые за много ночей без зелий.

Альбус закрыл книгу. Мать спала, дыхание стало ровным. Он посидел ещё минуту, потом осторожно лёг рядом, поверх одеяла, и прижался к её тёплому боку. Она не проснулась, но рука её сама легла ему на плечо — машинально, по-матерински. Альбус закрыл глаза. Ему показалось, что мама дышит ровнее, чем все эти недели, — и этого было достаточно.

Полчаса спустя, Молли заглянула в спальню. Увидела Джинни, спящую глубоким сном и Альбуса, прижавшегося к ней. Она опустилась в кресло у кровати, взяла вязание. Спицы мерно защёлкали, отсчитывая ряды, как дни, которые тянулись в этой тягостной тишине. Она думала о том, как всего год назад в Норе собирались все — дети, внуки, смех, шум, вечные споры из-за добавки пирога. А теперь всё разбито. Она вздохнула и продолжила вязать. Матери не имеют права падать. Где-то глубокой ночью она задремала, уронив вязание на колени.

Джинни проснулась от того, что Эльза толкалась особенно сильно — не просто шевелилась, а будто требовала внимания. Она лежала в темноте, положив руку на живот, и чувствовала ритмичные движения.

— Ты там готовишься? — прошептала она. — Скоро уже. Совсем скоро.

Эльза толкнулась в ответ — сильно, будто соглашаясь.

Джинни повернула голову. Альбус спал рядом, родной и такой беззащитный во сне. А в кресле дремала Молли. Она так и не ушла в гостевую — осталась здесь, охраняя сон дочери.

Джинни смотрела на мать — на седые волосы, выбившиеся из пучка, на морщины, которые стали глубже за этот месяц, на руки, которые даже во сне держали спицы. Потом перевела взгляд на Альбуса — на его спокойное лицо, на книгу, оставленную на тумбочке.

И вдруг остро, до боли в груди, поняла: она не одна. Она никогда не была одна.

— Мам, — позвала она тихо.

Молли вздрогнула, открыла глаза.

— Что? Что случилось? Ты в порядке?

— В порядке, — сказала Джинни. — Просто... спасибо. Что ты здесь. Что ты не уходишь.

Молли помолчала, потом наклонилась и поцеловала её в лоб, как в детстве.

— Спи, доченька. Я никуда не уйду.

Джинни закрыла глаза. Одной рукой она обнимала Альбуса, другую положила на живот, где затихала Эльза, — и впервые за много недель чувствовала не пустоту, не стыд, не страх. А что-то другое. Хрупкое, едва тлеющее, но живое. Она уснула без снов, без страха, без одиночества. А спицы в руках Молли снова защёлкали — мерно, уверенно, как обещание.

Тридцать первого июля Гарри сидел за столом на площади Гриммо.

Магчат гудел с самого утра — друзья, коллеги, знакомые, журналисты. Он пролистал ленту, не отвечая, и перевернул телефон экраном вниз.

Перед ним лежали открытки. От Молли — в конверте, с вышивкой. От Лили — нарисованная от руки: папа, солнце и надпись кривыми буквами «С днём рожденя». От Альбуса — короткое, аккуратное: «Пап, поздравляю. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Мы скучаем. Альбус».

И ещё одна — «Звёздная ночь» Ван Гога. Он сразу узнал эти завитки, это небо. А внизу, на обороте, — «С днём рождения» её почерком. Он держал её дольше всех.

На столе стояла початая бутылка огневиски. Гарри смотрел на неё и не пил. Почему-то сегодня не хотелось. Может, потому что Джеймс утром сказал: «Пап, постарайся сегодня не пить. Ладно?»

Он обещал.

В дверь постучали. Гарри открыл. На пороге стояла Гермиона. В руках — коробка, перевязанная лентой.

— С днём рождения, — сказала она.

Гарри смотрел на неё долго. Потом отступил, пропуская.

— Заходи.

Она вошла, огляделась. Дом по-прежнему был мрачным, но стало чище — Джеймс, видимо, заставил отца прибраться.

— Джеймс где? — спросила Гермиона, ставя коробку на стол.

— У Конора. Помирились вроде.

— Это хорошо. — Она развязала ленту. — Я купила торт. Шоколадный. Ты же любишь.

Гарри посмотрел на торт, украшенный смешными фигурками — маленький Гарри на метле, рядом Рон и она сама.

— Садись, — сказал он.

Они сели за стол. Гермиона разрезала торт, положила ему кусок.

— Ешь, — сказала она. — Ты опять похудел.

— Я в порядке.

Она ничего не ответила, только посмотрела на него тем самым взглядом — терпеливым, всё понимающим, от которого невозможно спрятаться.

— Ладно, — сдался он. — Не в порядке. Но держусь.

— Расскажи.

Гарри откусил торт, прожевал, не чувствуя вкуса.

— Джеймс спрашивает, вернусь ли я к Джинни.

Гермиона замерла с чашкой в руке.

— И что ты ответил?

— Что не знаю. — Он отложил вилку. — И это правда. Часть меня хочет, чтобы всё было как раньше. Чтобы проснуться и понять, что это был дурной сон. А другая часть... другая часть не может даже смотреть на неё.

— Это пройдёт, — тихо сказала Гермиона. — Не сразу. Но пройдёт.

— Ты так уверена?

— Я знаю тебя, Гарри. Ты не умеешь ненавидеть тех, кого любил. Ты можешь злиться, можешь отдалиться, но ненавидеть — нет. Не в твоём характере.

Он горько усмехнулся.

— Иногда я жалею, что ты так хорошо меня знаешь.

— А я — никогда.

Они замолчали. Слышно было только, как за окном стрекочут сверчки — жара наконец начала спадать.

— Как она? — спросил Гарри, не глядя на Гермиону.

— Джинни?

— Нет, королева Англии. Конечно, Джинни.

Гермиона помолчала, взвешивая слова.

— Плохо, Гарри. Очень плохо. Молли живёт у неё, не оставляет одну. Альбус читает ей сказки на ночь. Лили то плачет, то злится. Джеймса она потеряла — он ушёл к тебе и не возвращается.

— Он сам так решил.

— Знаю. Но ей от этого не легче. — Гермиона посмотрела ему прямо в глаза. — И ещё... Молли сказала, у неё были мысли о... о том, чтобы всё закончить. Серьёзные мысли.

Гарри сжал вилку так, что она хрустнула. Он разжал пальцы, уставился на погнутый металл.

— Она бы не...

— Молли убрала все зелья из дома. Снотворное, даже успокоительное.

Гарри долго молчал. Потом встал, подошёл к окну. За мутным стеклом угасал закат.

— Я всё ещё люблю её, — голос его дрогнул. — После всего. После лжи, предательства, и этого ребёнка. Я всё ещё люблю. И ненавижу себя за это.

Гермиона подошла и встала рядом.

— Не ненавидь. Любовь — это не слабость. Даже сейчас.

— А что же это?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Может, просто факт. Как погода. Идёт дождь — ты мокнешь. Светит солнце — ты жмуришься. Ты любишь её — ты страдаешь. Это не хорошо и не плохо. Это просто есть.

Гарри повернулся к ней.

— И что мне с этим делать?

— Ничего. Живи. Дыши. Дай себе время. Ей время. Детям время. А там видно будет.

Она обняла его — коротко, по-сестрински — и пошла к двери.

— С днём рождения, Гарри. Я всегда буду рядом.

— Я знаю, — сказал он. — Спасибо.

Дверь закрылась. Гарри остался один. Смотрел на недоеденный торт, на открытки от детей, на бутылку огневиски, к которой так и не притронулся. Потом взял открытку Альбуса, перечитал. «Надеюсь, у тебя всё хорошо». Аккуратный почерк, без помарок — Альбус всегда старался писать красиво, даже когда спешил.

Гарри поднялся в спальню. Там было тихо, только половицы скрипнули под ногами. Он сел за старый письменный стол, зажёг лампу. Перо легло в руку не сразу — он долго вертел его, подбирая слова. Потом написал — коротко, почти сухо:

«Альбус. Спасибо за открытку. У меня всё в порядке. Я скучаю по вам всем. Увидимся скоро. Папа».

Перечитал, сложил лист, запечатал конверт, надписал адрес. Вызвал сову, стараясь не разбудить Джеймса. Сова бесшумно скользнула в ночь — только крылья мелькнули и пропали.

Он остался стоять у открытого окна. Ночной воздух наконец-то пах не пылью, а приближающейся грозой. Джеймс спал в соседней комнате — завтра ему исполнится двенадцать. Гарри думал о подарке, который ещё не купил, и об Альбусе с Лили, которых не видел почти месяц. Надо было что-то придумать. Может, позвать всех троих в парк — просто погулять, без разговоров о том, что случилось. Без Джинни. Он не знал, согласится ли она отпустить детей с ним. Но завтра он хотя бы попробует. И от этой мысли стало чуть легче дышать — впервые за долгое время.

В старой квартире рядом с Косым переулком Оливер заварил кофе в третьем часу ночи. Спать всё равно не хотелось. Он думал о Коноре — о том, как учил его летать на старой метле за домом. «Руки мягче, Конор. Метлу чувствуй, а не сжимай». И о перчатке, которую сын, может быть, выбросил. А может, оставил. Он поставил чашку на стол и вдруг поймал себя на том, что улыбается. Криво, горько, но улыбается.

В доме Вудов Кэти и Конор сидели на кухне. Горячее молоко, две кружки, ночь за окном. Он пришёл полчаса назад — не мог уснуть. Они не говорили о важном. Просто сидели. Потом Конор спросил: — Мам, а мы теперь всегда будем так? Вдвоём? Кэти помолчала. — Не знаю. Но ты и я — мы никуда друг от друга не денемся. Это точно. Конор кивнул. Август наступал. Впереди был ещё месяц лета. А потом — сентябрь, школа, новая жизнь. Или хотя бы попытка её начать.

Жара наконец начинала спадать. Где-то далеко, над холмами, собирались тучи — первые за много недель. Они ещё не пролились дождём, но уже обещали: скоро станет легче. И в этой духоте, в этом изнеможении каждый держался за своё. За детей. За едва тлеющую надежду. За будущее, которое, возможно, ещё не было разрушено до конца.