Империя Поттеров (джен)

Следующие несколько дней Генри провел в лаборатории, и это были самые спокойные и умиротворяющие дни с момента его появления в прошлом. Он занимался тем, что любил больше всего и что у него лучше всего получалось — созданием артефактов. Тайни исправно приносила еду, которую он механически, не замечая вкуса, съедал, и уносила тарелки, качая головой и бормоча о том, что хозяин совсем себя не бережет, но Генри ее едва слышал. Он был в своей стихии в мире рун, магических потоков и точных расчетов, где все подчинялось законам, которые он знал и понимал.

Диана была бесценным помощником. Она выдавала готовые схемы артефактов, он накладывал их матрицы на заготовки и вливал в них магию, гравировал, спаивал, настраивал, проверял и перепроверял. Работа кипела, руки помнили каждое движение, и уже к вечеру второго дня на столе перед ним лежали готовые артефакты, аккуратные и дышащие силой.

Главным итогом всей работы был перстень-накопитель. Генри взял в руки черный камень, который три дня назад опустил в зелье, и внимательно его осмотрел. После всех манипуляций камень изменился до неузнаваемости. Из бесцветного, почти невидимого в воде, он превратился в непроницаемо-черный с едва заметными искрами в глубине, которые вспыхивали и гасли, как далекие звезды. Зелье сделало свое дело, и теперь этот камень мог впитать в себя осколок души и надежно его удержать.

Такая магия, магия души, были запрещена задолго до запретов на магию крови и другие пограничные дисциплины. Но Поттеры веками хранили древние знания, которыми обладали еще их предки, Певереллы, — и в будущем Генри их получил вместе со всем наследием своей семьи.

Генри вставил камень в массивную серебряную оправу, которую подготовил заранее, и закрепил его тонкими усиками металла, вплавляя в основу чары фиксации. Перстень получился тяжелым и основательным.

Остальное пошло быстрее. Защитные амулеты от темной магии Генри делал почти на автомате — тонкие серебряные пластины, покрытые рунными цепочками, которые создавали вокруг владельца поле, нейтрализующее проклятия. Таких он наделал про запас, зная, что в процессе уничтожения крестражей защита может не раз понадобиться. Каждый амулет он проверил, активировал и убрал в специальный мешочек.

Амулет для поиска крестражей вышел чуть сложнее — он требовал привязки к магическому следу того, кого ищешь. К счастью, в памяти Дианы хранился такой след, когда в будущем Генри исследовал то, что осталось от вместилищ осколков души Волдеморта. Амулет должен был срабатывать в радиусе полумили — недалеко, но большего и не надо.

Пара одноразовых амулетов-охранников, способных принять на себя любой удар и рассыпаться в прах, защитив владельца, легли в карман отдельно. Генри смотрел на них и думал о том, сколько раз такие же спасали ему жизнь в будущем.

Последним и самым сложным оказалось улучшенное оборотное зелье. Генри варил его по рецепту, который создали зельевары будущего. Оно варилось за день, а не за месяц, и позволяло превращаться в существ других видов, а не только в людей. Вышел большой флакон с действием на целых два часа — этого было более чем достаточно.

Генри выбрался из лаборатории только вечером третьего дня, уставший, но довольный, с легкой головой и чувством выполненного долга. Тайни, увидев его, умчалась греть ужин, а Генри поднялся в кабинет, рухнул в кресло и позволил себе наконец просто посидеть, глядя на огонь в камине и ни о чем не думая.

Вскоре появилась Тайни с подносом, и Генри с удивлением обнаружил, что действительно голоден.

Он окинул взглядом жаркое из фазана и дымящийся картофельный гратен с хрустящей корочкой, от которого по всему кабинету разносился пряный дух, и в животе громко заурчало.

Он с аппетитом ел и думал о том, что уже завтра отправится за первым крестражем. А пока можно просто поужинать и лечь спать в теплую постель, где под одеяло Тайни уже наверняка положила волшебную грелку.

* * *

Хогсмид в субботу утром был полон народу. Повсюду сновали ученики в ученических мантиях, тащили пакеты со сладостями из «Сладкого королевства», примеряли новые перчатки перед витриной «Дэрвиш и Бэнгс», а из раскрытых дверей «Трех метел» доносился соблазнительный запах сливочного пива и жареных колбасок, от которого, несмотря на плотный завтрак, у Генри потекли слюнки. Он под личиной непримечательного подростка в мантии с нашивкой Райвенкло стоял в тени навеса у закрытой лавки, наблюдая за этой суетой, а внутри разливалось почти забытое тепло.

Все эти мальчишки и девчонки, толкающиеся локтями, хохочущие, шушукающиеся по углам, были такие юные. Генри посмотрел на стайку третьекурсников, которые с восторгом разглядывали витрину с прыгучими пирожными, и невольно улыбнулся — он помнил это чувство, когда вся жизнь еще впереди, любое открытие кажется чудом, а магия не перестает удивлять даже в мелочах.

Генри глубоко вдохнул неповторимый воздух Хогсмида, который пах выпечкой, дымом из труб и хрустящей осенней свежестью. Он почти забыл этот запах. В суете взрослой жизни такие мелочи стирались из памяти, уступая место более насущным вещам. А сейчас он стоял здесь, под серым ноябрьским небом, и чувствовал себя почти счастливым.

Мысли сами собой потянулись к его собственным школьным годам, когда он был мальчиком со шрамом, который играл в квиддич, сдавал экзамены, ссорился с друзьями и мирился, влюблялся и ревновал, жил удивительной волшебной жизнью, полной приключений и побед. Генри разрешил себе все это вспомнить: огромный Большой зал с парящими свечами, уют гостиной Гриффиндора с креслами у камина, запах книг в библиотеке, эхо шагов в пустых коридорах ночью, когда они пробирались в Выручай-комнату или еще куда-нибудь, вечно нарушая правила и попадая в истории.

Хогвартс был его домом, настоящим, первым в жизни, где его любили, где у него были друзья.

Мысль о бывших друзьях отдалась глухой болью. Он просто не мог вспоминать Рона и Гермиону такими, какими они были в их беззаботном детстве — и думать о том, как сильно и болезненно разошлись их пути в будущем. Он запретил себе думать об этом, потому что иначе светлая ностальгия могла обернуться чем-то темным и горьким, а ему нужен был ясный ум.

Генри тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли, и двинулся в сторону «Сладкого королевства». Магазин был переполнен. Дети толпились у прилавков с лакричными палочками и шоколадными лягушками, продавщица едва успевала отпускать товар, а воздух наполнял густой сладкий дух, от которого у неподготовленного человека могла закружиться голова. Генри протиснулся вглубь, делая вид, что разглядывает ассортимент, и, убедившись, что никто не обращает на него внимания, нырнул в подсобку.

Дверь в подвал была приоткрыта, и он скользнул вниз по узкой лестнице, в темноту и прохладу, где пахло уже не сладостями, а сыростью и старыми деревянными ящиками. Генри достал палочку, зажег на ее кончике тусклый свет и двинулся вдоль стен, отыскивая тайный ход. Вот и люк, скрытый за грудой пустых коробок, лаз под которым уходил в темноту.

Генри шагнул внутрь, с каждым шагом чувствуя, как внутри поднимается знакомое волнение. Сколько раз он пробирался этим путем в школьные годы? Десятки. А может и сотни. Тогда это было приключение, игра, возможность улизнуть от правил и сделать что-то запретное. Сейчас — просто способ попасть туда, куда ему нужно, не привлекая внимания.

Тоннель кончился, и Генри уперся в каменную стену. Он нащупал знакомый выступ, надавил, и стена бесшумно повернулась, открывая проход. Генри вышел в коридор Хогвартса прямо к подножию статуи Одноглазой ведьмы и замер, прислушиваясь.

В замке кипела жизнь. Слышались голоса, смех, топот ног — ученики наслаждались выходными. Генри поправил на себе форму и уверенно зашагал по коридору.

По пути ему попалось несколько групп студентов — ему кивнули, кто-то даже поздоровался, и Генри отвечал так же легко, хотя в груди то и дело щемило от воспоминаний, таких ярких, будто он учился здесь вчера. Вот здесь, в этой нише, они с Роном прятались от Филча, затаив дыхание и давясь смехом. А там, у гобелена, он неуклюже пытался заинтересовать разговором Чжоу Чанг, и тогда это казалось самым важным и в жизни. А на том подоконнике он переписывал домашку у Гермионы, и она ругала его за то, что он не может сосредоточиться.

Генри шел по коридорам, и каждый угол замка будил в нем воспоминания.

На седьмом этаже к счастью было безлюдно. Дверь появилась не сразу — Выручай-комната иногда капризничала. Генри вошел и с минуту стоял, оглядывая безразмерные груды хлама. Огромное пространство было заставлено самыми разными вещами — поломанными шкафами, старыми статуями, стопками книг, ящиками и сундуками. Генри огляделся, вспоминая, где именно была диадема, достал поисковый амулет и двинулся вглубь, пробираясь сквозь пыльные залежи и вспоминая, как они с друзьями собирались в Выручай-комнате, когда Долорес Амбридж пыталась отловить всех, кто ходил на их тайные собрания. Тогда это казалось игрой в шпионов, опасной, но веселой.

Но вот и крестраж.

Генри на мгновение замер, глядя на диадему Кандиды Когтевран. Столько лет она пролежала здесь, ожидая своего часа. Столько учеников прошли мимо, даже не подозревая, какое сокровище прячется в этом хламе.

Он протянул руку и осторожно снял диадему с головы бюста. Та была холодной, тяжелой, и от нее веяло липкой темной магией, которую он давно научился чувствовать за версту.

Генри завернул диадему в специально подготовленную ткань, блокирующую магию, спрятал ее во внутренний карман мантии и выдохнул. Полдела сделано.

На обратном пути через коридоры Хогвартса он шел медленнее, позволяя себе роскошь поглазеть по сторонам. Вот лестница, ведущая в башню Гриффиндора. Вот портрет Полной Дамы — сейчас она была на месте и провожала его подозрительным взглядом. Вот Большой зал, откуда доносился гул голосов и звон посуды — обед уже начался. Заглядывать он не стал, хоть и очень хотелось. Не хватало только раньше времени привлечь внимание директора, которого могла не обмануть его личина.

Он развернулся и пошел обратно к статуе Одноглазой ведьмы. Ностальгия отпускала его медленно, нехотя, оставляя после себя легкую светлую грусть. Хогвартс был, есть и будет его домом, даже если он уже никогда не сможет вернуться сюда как ученик, и все, что здесь было, осталось в другой жизни.

В «Сладком королевстве» Генри выбрался из подвала незамеченным, смешался с толпой покупателей, купил для отвода глаз коробку шоколадных лягушек и, выйдя на улицу, аппарировал прямо в мэнор.

Оказавшись дома, Генри прошел прямо в мастерскую-лабораторию, заперев за собой дверь.

Там при свете магических светильников он развернул ткань, достал диадему и положил ее на рабочий стол. Здесь уже лежал перстень с камнем-накопителем.

Генри надел защитные перчатки, достал палочку и на мгновение замер, собираясь с силами. Вытягивание осколка души — процесс неприятный и опасный. Одно неверное движение, и он может улизнуть.

— Диана, — позвал он мысленно. — Контролируй процесс. Если что-то пойдет не так, сообщи.

— Принято, Генри, — отозвалась Диана. — Удачи.

Он глубоко вздохнул, направил палочку на диадему и начал.

Магия заструилась по рунам и заранее подготовленным цепочкам заклинаний. Диадема задрожала, из нее потянулось что-то темное, маслянистое, отвратительное на ощупь, что попыталось уцепиться за стол, камни, за самого Генри. Но камень-накопитель работал безукоризненно, втягивал в себя осколок, и черная субстанция, извиваясь и сопротивляясь, медленно, дюйм за дюймом, перетекала из диадемы в перстень.

Генри стоял, не шевелясь, чувствуя, как пот течет по спине, дрожат руки, но продолжал, не останавливаясь.

Когда все кончилось, он пошатнулся и оперся о стол, тяжело дыша. Диадема больше не фонила темной магией. Он была очищена и возвращена к прежнему состоянию.

Зато перстень будто даже потяжелел. Генри посмотрел на черный камень — в его глубине теперь что-то шевелилось, билось, пыталось вырваться, но было заперто намертво, сковано чарами, впитано в структуру камня. Один готов.

Он аккуратно завернул диадему в чистую ткань и убрал в шкатулку, которую отправил в сейф. Потом долго сидел в гостиной, глядя на огонь в камине и приходя в себя. Тайни, почувствовав, что хозяин закончил, принесла укрепляющий травяной чай с ягодами и молча поставила на столик.

Генри пил чай, смотрел на огонь и думал о Хогвартсе, о школьных годах, о том, как все могло быть иначе, если бы... Но «если бы» не имело смысла.