Право молчать (гет)

Мы поссорились из-за ерунды. Из-за того, что я опять задержалась на работе. Он сказал: «Ты могла бы позвонить». Я сказала: «Ты мне не отец». Он замолчал. Ушёл в комнату. Я слышала, как скрипнула кровать — он лёг.

Я сижу на кухне, пью вино. В голове шумит. Смотрю на свои руки — они дрожат. И вдруг всплывает: Костя. Тот самый, красавчик из «Одноклассников», с которым я переписывалась ещё при Саше. Мы тогда так и не встретились. А может, встретиться сейчас? Я беру телефон. Пальцы сами набирают: «Привет. Как жизнь?»

Отправляю. И сразу становится страшно. Так страшно, что я перестаю дышать на три удара сердца. Потом выдыхаю — шумно, как после бега. Потому что я знаю, зачем я это делаю. Я делаю это, чтобы разрушить то, что у меня есть. Потому что я не умею иначе.

Он отвечает через минуту: «О, Вера! Помню тебя. Ты ещё в «Пирамиду» ходила? Давай встретимся?»

Я смотрю на экран. Пальцы дрожат. Я читаю эти слова и чувствую, как в животе холодеет. Это не возбуждение. Это ужас. Но я не могу остановиться.

Из спальни выходит Сергей. Видит меня с телефоном и пустую бутылку.

— Ты пьяна?

— Немного.

Он садится напротив. Берёт мой телефон. Я не сопротивляюсь. Он читает переписку. Молча. Кладёт телефон на стол.

— Зачем? — спрашивает тихо.

Я молчу. Я чувствую, как ком подступает к горлу, но молчу.

— Я не понимаю. — Голос у него какой-то странный, словно чужой. — Я тебя люблю. Любашу люблю. Я стараюсь для вас. Чего тебе не хватает?

— Не знаю, — шепчу я. И это правда. Я правда не знаю. Я знаю только, что внутри — пустота, и я пытаюсь её чем-то заполнить. Но ничем не могу.

— Ты знаешь. Ты просто не говоришь.

— Может, мне не хватает… — я замолкаю, подбирая слово. — Огня. Драмы. Чтобы сердце колотилось. А с тобой — спокойно. Слишком спокойно. И я не знаю, что с этим делать.

Он смотрит на меня так, будто видит впервые. Я вижу, как меняется его лицо — как оно становится чужим, закрытым.

— Я не умею быть драмой, Вера. Я умею быть домом. Если тебе нужна драма — иди, ищи…

Он уходит в спальню. Я остаюсь. С телефоном, на котором светится сообщение от Кости: «Ну что, договорились?»

Я удаляю переписку. Выключаю телефон. И сижу в темноте. Слышу, как холодильник гудит. Как тикают часы. Как моё сердце бьётся — слишком быстро, слишком громко. Я думаю: что со мной не так? Почему я не могу быть счастливой?

Он собирает вещи. Я сижу на диване, смотрю на него. Он складывает джинсы, футболки, свои тетради со стихами. Я не двигаюсь.

— Ты даже не просишь остаться, — говорит он в дверях.

— А надо?

— Действительно… Если бы я был тебе нужен, ты бы попросила остаться...

Я молчу. Я хочу. Но я не могу. Я не умею просить. Я не умею держать. Я научилась только разжимать пальцы.

Он уходит. Дверь закрывается. Я слышу его шаги на лестнице — сначала громкие, потом тише, потом совсем ничего.

Дочка проплакала весь вечер. Я сидела рядом с ней, гладила по голове. Она уткнулась мне в колени, и я чувствовала, как её слёзы пропитывают мои джинсы.

— Почему он ушёл? Ты его обидела?

— Я не знаю, как тебе объяснить…

— А ты попробуй. Я же не маленькая.

Я смотрю на неё. Девять лет. Глаза серьёзные, взрослые. Я вижу в них себя — ту, которой никогда не было.

— Понимаешь, — говорю медленно, — иногда люди любят, но не могут быть вместе. Потому что у каждого внутри есть что-то, что мешает.

— Что мешает?

— Я не знаю. Прошлое. Страхи. Глупость.

Она подумала. Потом сказала:

— А ты это… выкинь. Что мешает.

— Если б это было так просто, зайка.

— А ты попробуй. Я тебе помогу.

Она обняла меня. Крепко, по-детски, изо всех сил. Я почувствовала её маленькие руки на своей спине — такие тёплые, такие живые. И заплакала. Она гладила меня по голове и шептала: «Не плачь, мамочка. Я с тобой».