Программа МНЕМО (гет)

День был тёплый, почти неправдоподобно мягкий для начала весны. Парк уже успел наполниться людьми: кто-то сидел прямо на траве с книгой, кто-то выгуливал детей, кто-то бежал по дорожке в наушниках с таким сосредоточенным лицом, будто от этого зависело будущее магической Британии. Ветер лениво шевелил верхушки деревьев, в лужах после ночного дождя дрожало бледное небо, и во всём вокруг было что-то такое мирное, что Джинни иногда до сих пор не до конца ему верила.

Гермиона шла рядом с ней и смеялась, не тем коротким звуком, который в последние годы чаще заменял ей настоящую радость, а легко и совершенно беззащитно, запрокинув голову, с прищуренными от солнца глазами. И от одного этого зрелища у Джинни внутри болезненно сжалось что-то тёплое. Она и правда давно не видела её такой счастливой.

— Нет, подожди, — сказала Гермиона, всё ещё улыбаясь. — Ты не понимаешь. Оскар правда взял с собой список мест, куда мы могли бы пойти после ужина, если вдруг мне захочется сменить обстановку, и там всё было по категориям. По категориям, Джинни!

— Это либо невероятно мило, либо клинически тревожно.

— И то и другое, — с готовностью согласилась подруга.

Они свернули на более узкую дорожку, где людей было меньше. Где-то впереди ребёнок пытался накормить уток булочкой, а его мать обречённо объясняла, почему так делать не надо. Джинни краем глаза посмотрела на Гермиону и снова поймала себя на том, как странно это ощущается — видеть её в таком лёгком девичьем настроении.

— Значит, ещё одно свидание?

Гермиона кивнула, и в лице её мелькнуло что-то новое, какая-то осторожная, почти недоверчивая надежда.

— Да. И, кажется... не знаю. — Девушка хихикнула. — Может, в этот раз у меня всё получится.

Джинни смотрела, как солнечный свет скользит по плечу Гермионы, как та машинально убирает волосы за ухо, как у неё на губах всё ещё держится эта улыбка, и думала о том, сколько времени прошло с тех пор, как сама мысль о «получится» звучала для неё как что-то почти невозможное.

— Это хорошо, — сказала Джинни задумчиво.

Гермиона повернула к ней голову.

— Знаешь, я всё время ждала, что однажды просто проснусь и пойму, что всё наладилось. Как будто в какой-то день мне автоматически станет легче, и я сразу узнаю, что после войны можно жить дальше. Но, кажется, так это не работает.

— Какой шокирующий вывод от женщины, которая обычно требует от жизни структурированный план восстановления в трёх экземплярах.

Гермиона фыркнула.

— Очень смешно.

Она замолчала на пару секунд, а потом вдруг улыбнулась чему-то своему.

— Хотя, может быть, план у меня всё-таки будет.

Джинни бросила на неё быстрый взгляд.

— М-м?

— Кажется, я наконец поняла, чем хочу заниматься дальше.

Они шли медленнее; под ногами тихо шуршал гравий, с озера тянуло сырой прохладой. Где-то вдалеке кто-то смеялся, слишком громко и беспечно для такого обычного дня.

— Джинни, — в голосе Гермионы появилась та особенная сосредоточенность, которую Джинни знала слишком хорошо. — Ты когда-нибудь слышала о программе МНЕМО?

У Джинни сбился шаг, совсем немного. Настолько, что со стороны это, наверное, выглядело случайностью. Она быстро заставила себя идти дальше.

— Да... Слышала.

Гермиона кивнула, не замечая ничего.

— Так вот, я в последнее время читала материалы по ней. Поднимала старые дела, внутренние отчёты, аналитику по применению. И, честно говоря, чем больше читаю, тем больше прихожу в ужас!

Джинни почувствовала, как холодеют пальцы, несмотря на тёплый воздух.

— В ужас? — переспросила она как можно более ровным голосом.

— Да. Потому что изначально это ведь задумывалось как очень узкий, экстренный инструмент. Для людей, которые действительно не могли выжить с тем, что с ними произошло. Для войны, для плена, для совсем крайних случаев. А потом, как и всегда бывает, границы начали размываться.

Гермиона говорила всё оживлённее, и от этого Джинни становилось всё больше не по себе.

— Сначала «исключения». Потом расширенные трактовки показаний. Потом удобные формулировки, за которыми можно спрятать почти что угодно. И в какой-то момент это уже перестаёт быть редкой мерой и начинает превращаться в способ убирать всё, что мешает жить удобно. Понимаешь? Не переживать, не лечить, не проходить через боль, а просто стирать, как будто человеческая память — это не что-то хрупкое и уникальное, а неудачный абзац, который можно вычеркнуть из черновика.

Джинни молчала. Перед глазами на мгновение слишком ясно встал образ: кабинет, лампа над столом, бланк допуска, Гермиона с бескровным лицом и совершенно ровным голосом, которым она говорила: я хочу новый этап. Но у меня не получится войти в него, пока старая жизнь всё ещё держит меня за горло.

— И мне кажется, — продолжала щебетать подруга, — что это как раз та область, где я могу быть полезна. По-настоящему полезна, я хочу заняться этим всерьёз. Начать разбираться, кто и как получает доступ, как обходят ограничения, какие формулировки используют, чтобы проталкивать спорные случаи. Может быть, поднять вопрос о внешнем надзоре. О пересмотре критериев. О независимой комиссии. Я ещё не до конца понимаю, в какой форме, но...

Она перевела дух и улыбнулась — той самой, светлой, почти вдохновлённой улыбкой человека, который впервые за долгое время увидел перед собой направление.

— В общем, мне кажется, это и есть моё новое призвание: начать бороться против бездумного использования МНЕМО.

Джинни остановилась, Гермиона тоже остановилась через шаг и вопросительно на неё посмотрела. Секунду Джинни ничего не могла сказать. Перед ней была её подруга — живая, смеющаяся, полная планов, впервые за долгое время смотрящая в будущее с настоящим интересом. И эта же подруга сейчас с чистой убеждённостью говорила о программе, которая однажды спасла её ценой чего-то, о чём она теперь не помнила вовсе.

Это было так жестоко, что почти казалось дурной шуткой судьбы.

— Джинни?

Она моргнула и заставила себя вдохнуть.

— Просто... ты так говоришь, будто уже написала половину реформы.

Гермиона засмеялась.

— Только мысленно. Но да, признаю, я уже успела составить список.

— Конечно, успела.

— Там три раздела.

— Я даже не сомневалась.

Они снова пошли вперёд; Джинни чувствовала, как колотится сердце. Ей хотелось спросить, что именно Гермиона читала. Хотела ли она узнать больше? Почувствовала ли она что-то? Возможно, какая-то часть её всё-таки догадывалась, тянулась к правде, пыталась нащупать в темноте очертания вырезанного прошлого. Но Гермиона, идущая рядом, искренне улыбалась — ветру, солнцу, собственным планам и грядущему свиданию. Жизни, которая наконец-то перестала казаться унылой обязанностью.

И Джинни не смогла.

— Знаешь, что самое ужасное? — Гермиона задумчиво пинала носком ботинка мелкий камешек. — Я чем больше читаю, тем сильнее думаю, что люди недооценивают цену таких вмешательств. Всем кажется, что если боль ушла, значит, всё закончилось хорошо. Но память же так не работает. Нельзя просто вырезать кусок человека и сделать вид, что остальное останется прежним.

У Джинни перехватило дыхание.

— В общем, да. Наверное, вот этим я и хочу заниматься. Это даже странно приятно — впервые за долгое время не просто плыть по течению, а понимать, куда именно плывёшь.

Джинни посмотрела на неё и вдруг с почти невыносимой нежностью поняла, что, возможно, в этом и заключалась самая жестокая форма исцеления: человек возвращается к себе, даже если не знает, через что ему пришлось пройти, чтобы однажды снова стать этим собой.

— Думаю, это очень на тебя похоже, — ответила она наконец.

Они вышли к озеру. Вода блестела под робкими лучами солнца, на другом берегу кто-то разложил плед прямо на влажной траве, и воздух был полон такого прозрачного, почти хрупкого покоя, что Джинни вдруг стало трудно смотреть по сторонам.

Гермиона что-то говорила дальше, уже о комиссии, о том, как можно было бы пересмотреть критерии, о людях, с которыми стоит поговорить, о том, что, возможно, придётся снова идти учиться или хотя бы брать дополнительную квалификацию. Джинни слушала, кивала, иногда даже отвечала, но внутри у неё всё время крутилась одна и та же мысль:

Ты сама была одной из этих «спорных случаев».

Ты была самым страшным из них.

И я помогла тебе исчезнуть.

Гермиона рассмеялась ещё раз, легко и беззаботно, и Джинни, глядя на неё, вдруг поняла, что не испытывает ни раскаяния, ни облегчения, только ту тихую, невозможную боль, которая бывает, когда правда и милосердие однажды разошлись в разные стороны, а тебе пришлось выбрать одно из них.

Она потянулась и коротко сжала пальцы Гермионы в своей ладони, а Гермиона сжала их в ответ, не задавая вопросов.