Четыре болта (джен)

Иди ко мне.

Нунан остановился. Ладонь на автомате, ноги в грязи по щиколотку. Болотина. Пахло тухлой водой и чем-то сладковатым, гнилым: камыш, серый, сухой, шуршал на ветру.

Голос, не голос. Не снаружи, не из камышей, не из-за спины. Изнутри. Между затылком и виском, где-то в глубине черепа, как мысль, которую не думал. Женский? Мужской? Ни то, ни другое. Просто слова. Иди ко мне.

Головная боль — тупая, давящая — пришла десять минут назад, когда спустились в низину. Тогда показалось: давление. Фронт. Бывает.

Лещ впереди остановился. Обернулся. Лицо напряжённое.

— Детектор.

Нунан достал. Экран дёргался: показания скакали вверх-вниз, рывками, без ритма. Не фонит. Не трещит. Просто сбой. Прибор не понимал, что измеряет.

Филин стоял правее, метрах в пятнадцати. Когда ушёл вперёд, Нунан не заметил.

— Филин, — позвал Лещ.

Филин не обернулся. Стоял прямо, автомат на ремне, стволом в грязь. Голова чуть наклонена влево, как будто слушал. Руки по швам.

Нунан посмотрел на Грома. Тот стоял в двух шагах: ладонь на ремне, глаза на Филине. Не мигал.

— Лёш, — сказал Нунан тихо. — Что-то не то.

— Вижу.

Лещ сделал шаг. Второй. Болотная жижа чавкнула. Камыш зашуршал.

— Филин. Стой.

Филин шагнул вперёд. Медленно, плавно, как лунатик. Нога поднялась, опустилась. Ещё шаг. Ещё. Дальше от них, глубже в низину.

Иди ко мне.

Снова. Тот же голос, та же глубина черепа. Нунан стиснул зубы. Тёплое, вязкое, как мёд в ушах. Тянуло не тело, а что-то внутри. Мягкое, уютное. Как свет в чужом окне зимой, когда идёшь мимо и некуда идти.

Нунан сделал шаг назад.

— Валим, — сказал он. — Тащим его.

Гром двинулся первым. Молча, по прямой. Вода по колено. Дошёл до Филина за пять секунд. Схватил за ремень рюкзака, за шиворот и дёрнул назад, резко, грубо.

Филин качнулся. Ноги подогнулись, он упал на колено, ладонь ушла в грязь по локоть. Глаза открытые, мутные, зрачки расширены.

— Что? — сказал Филин.

— Назад, — сказал Гром.

Лещ подошёл с другой стороны, подхватил под мышку. Потащили быстро, ноги чертили по воде. Филин не сопротивлялся, но и не помогал. Обмяк.

Десять метров. Пятнадцать. Двадцать. Головная боль отступала, не ушла, стала тише, глуше. Детектор перестал дёргаться. Стрелка упала на норму. Камыш шуршал, обычный звук, ветер в сухих стеблях.

Филина посадили на кочку. Он сидел, моргал, тёр глаза ладонями.

— Что случилось? — спросил он.

Нунан посмотрел на Лёща. Тот — на Нунана.

— Ты ушёл вперёд, — сказал Нунан. — Метров на пятнадцать. Встал. Не отзывался.

— Я?

— Ты.

Филин опустил взгляд. Руки в грязи по локоть, пальцы дрожат мелко.

— Не помню, — сказал он. — Я шёл за Лёшей. Потом ты меня зовёшь. Между — ничего.

— Ничего?

— Ничего.

Лещ убрал детектор. Достал блокнот. Черкнул быстро, мелко, прикрывая ладонью.

Нунан закурил. Пальцы не тряслись. Почти не тряслись.

Иди ко мне.

Он слышал. Тоже слышал, с края, как шёпот через стенку. Филин слышал ближе. Глубже.

— Обходим, — сказал Лещ. — Назад полкилометра и на запад. Через сухую гряду.

Никто не спорил.

Филин встал. Отряхнул колени. Посмотрел на низину: камыш, вода, туман у дальнего края. Обычное болото. Ничего особенного.

— Я правда не помню, — сказал он.

— Пошли, — сказал Лещ.

Четвёрка развернулась. Лещ первый, Нунан второй, Филин третий, Гром замыкающий. Порядок тот же.

Лещ бросил гайку, латунную, новую. Нашёл где-то, как у Серого. Упала в грязь. Четыре шага. Бросил. Упала. Чисто. Всё на автомате: подсумок, бросок, наблюдение, шаг.

Через сто метров головная боль ушла. Совсем. Как выключили.

Филин шёл ровно, молча. Не оборачивался на болото. Не спрашивал.

Дважды по дороге Лещ поднимал руку: стоп. Слушал. Где-то справа, в подлеске, хрустело, шуршало. Средь бела дня. Не должно, но после выброса мутанты ходят не по расписанию.

* * *

Стая ударила на привале.

Четвёрка остановилась у руин, фундамент бывшего чего-то. Стены по пояс, кирпич красный, крошится. Лещ проверил периметр. Чисто. Сели.

Нунан развязывал рюкзак, когда услышал: клацанье. Когти по бетону. Быстрое, дробное, с нескольких сторон.

Поднял голову.

Тени. Между кустами, вдоль стены, по обе стороны. Низкие, поджарые. Морды безглазые, дёсны обнажены, слюна нитками. Шесть. Или семь, в зарослях мелькнуло ещё, но могло быть два раза одно и то же.

— Стая, — сказал Лещ.

Уже с автоматом. Уже на позиции. Лещ стрелял плохо, но реагировал быстрее всех.

Нунан вскинул оружие. Палец на скобу. Ближайшая тень, десять метров. Восемь. Шесть.

Очередь. Короткая, три патрона. Первый в бетон, искра. Второй в плечо, тварь качнулась. Третий в шею. Упала. Лапы скребли по камню, когти визжали, и всё, обмякла.

Филин стрелял левее, длинно, расточительно. Лещ справа, короткими.

Одна прорвалась.

Нунан увидел краем, периферией. Тень метнулась из-за стены, низко, бесшумно. Прыгнула.

Удар. Зубы через рукав, через ткань, в предплечье, глубоко. Горячее, острое, не боль ещё, а давление. Нунан отшатнулся, дёрнул руку. Зубы скользнули, рванули кожу. Красное.

Гром.

Приклад. Один удар, точный, страшный, в основание черепа. Мутант обмяк. Свалился с руки Нунана, как тряпка.

Ещё две отступали. Одна хромала. Вожак — крупная, с рваным ухом — развернулась, рыкнула коротко. Стая ушла. В кусты, в серое.

Тишина.

Рука. Рукав разорван, ткань в крови. Рана от середины предплечья к запястью, рваная, неровная, края белые. Глубокая, но кость цела. Кровь текла густо, тёмно, на землю, на ботинок.

Предплечье горело. Жар, пульс, тяжесть, как будто рука стала чужой и тёплой.

— Сядь, — сказал Филин.

Нунан сел. Филин уже рядом: аптечка, бинт, флакон спирта. Пальцы быстрые, привычные.

— Стягивать надо, — сказал он. Посмотрел на рану. Потом на Нунана. — Будет больно.

— Давай.

Лещ достал фляжку. Водка. Нунан отхлебнул: горло, огонь. Отхлебнул ещё.

Спирт на рану. Нунан втянул воздух сквозь зубы, резко, белое за глазами. Тело дёрнулось, но он держал руку. Держал.

Гром встал рядом. Положил ладонь на плечо Нунана, тяжёлую, неподвижную. Не для утешения. Чтобы не дёрнулся.

Филин стягивал края раны: полоски ткани, нарезанные из бинта, пластырь поверх. Пальцы в крови, точные.

Три полоски, четвёртая поперёк, для надёжности. Бинт поверх, плотно, в два слоя. Спирт на узел.

— Готово, — сказал Филин.

Повязка белая, розовое уже проступало. Подвигал пальцами. Согнулись. Разогнулись. Каждое движение отдавало в рану.

— Не мочи. Через день перевяжем, — сказал Филин.

Нунан хмыкнул.

— Клинику порекомендуешь?

— Себя, — сказал Филин. — Без записи.

Лещ обходил периметр. Считал гильзы, патроны, мёртвых. Две туши: одна у стены, вторая у ног Нунана. Третья в кустах, подранок, не ушла.

— Двадцать семь патронов, — сказал он. Голос ровный, бухгалтерский. — На троих. Восемь моих, одиннадцать Филина, восемь твоих.

— Филин, одиннадцать — это много, — сказал Нунан.

— Я знаю, — сказал Филин.

— Короче надо.

— Я знаю.

Лещ убрал блокнот.

— Уходим, — сказал он. — Здесь кровь. Придут ещё.

* * *

Костёр под вечер, на холме, у бетонной плиты, стоящей торчком. Ветер сюда не доставал. Трое чужих уже сидели, когда четвёрка подошла: двое в потёртом камуфляже и парень в зелёной бандане, свободовская нашивка на рукаве, выцветшая.

Кивнули. Подвинулись.

Нунан сел осторожно, левая рука на весу. Бинт побурел. Боль стала тупой, пульсирующей, в ритме сердца. Каждый удар, толчок. Терпимо.

Котелок на углях. Запах тушёнки, дыма. Холодно. Осень давила, сырость ползла с болот, не отпускала.

Парень в бандане протянул кружку. Нунан взял. Чай с чем-то, горький, травяной, с привкусом дыма.

— Спасибо.

— Свои, бро. — Парень кивнул на повязку. — Собаки?

— Собаки.

— На Свалке сейчас стай много. Выброс был — перемешало, мутанты нервные. — Помолчал. — Мы оттуда.

— Свобода? — спросил Нунан.

— Ну. А что.

— Ничего.

Парень улыбнулся. Широко, спокойно. Лицо молодое, обветренное, глаза с прищуром.

— Слушай, ты ж Дик? Можно Дик?

— Можно.

— Вы ж одиночки. Четвёрка, слышал про вас. С первой волны. Это уважение, бро, без шуток. — Отпил чай. — Но одиночки — это риск. Вот тебе руку порвали. А если б в горло? Кто вытащит?

— Вытащили.

— Сегодня. А завтра? — Парень повёл плечом. — У нас не так. Приходишь — и не один. Понимаешь?

Нунан посмотрел на Лёща. Тот сидел, чистил автомат. Не слушал. Или делал вид.

— Мы сами по себе, — сказал Нунан.

— Уважаю. — Парень кивнул. Глаза скользнули по повязке, задержались. — Если передумаете — спроси Мятного.

— Мятный?

— Мятный.

Нунан не спросил почему.

Двое в камуфляже — одиночки, пожилые, лица тёмные от загара и въевшейся грязи — жевали молча. Один достал флягу. Водка пошла по кругу.

Лещ отказался. Чистил автомат. Пальцы двигались сами: затвор, ствол, пружина. Не смотрел.

— На Агропроме видели кое-что, — сказал один из пожилых. Голос глухой, простуженный. — Прыгает. Быстрое. В противогазе.

— В противогазе? — спросил Мятный.

— Ну. Армейский, старый. И комбез — военный. Только двигается не по-человечески. На четвереньках, потом прыжок — метров пять, шесть. С крыши на крышу.

— Мутант?

— Не знаю. Бывший человек, говорят. Бывший военный.

Тишина. Костёр потрескивал.

— Бывших много, — сказал второй пожилой. Тише, без выражения.

Филин сидел у огня, грел руки. Лицо в свете обычное. Спокойное. Как будто утреннего не было. Нунан смотрел на него, искал что-то: тень, надлом. Ничего. Филин поймал взгляд, кивнул: нормально. Нунан отвернулся.

Мятный вытянул ноги.

— Кстати, тройку видели на днях. На Янтаре. Трое мужиков, один в серой куртке. Спокойные такие. Проходили мимо лагеря, не останавливались.

Нунан поднял голову.

— В серой куртке?

— Ну. Невысокий. Другой длинный. Третий рыжий, молодой. Знакомые?

— Знакомые.

Филин тоже услышал, пальцы сжались. Потом разжались.

— Нормальные мужики, — сказал Нунан.

Мятный кивнул.

Лещ закончил с автоматом. Собрал, щёлкнул, металл к металлу. Убрал тряпку. Повернулся к пожилому, который говорил об Агропроме.

— Слышал про артефакт, — сказал Лещ. Голос ровный, негромкий. — Прозрачный. Мягкий, как резина. Внутри нитка ртутная.

Пожилой помолчал.

— Червь?

— Может.

— Байка.

— Может.

Пожилой отвернулся.

Нунан посмотрел на Лёща. Тот убирал автомат в чехол. Лицо ничего. Обычное. Вопрос задал и забыл.

Не забыл.

Нунан знал его с пацанов. Лещ не задавал вопросов, на которые не хотел ответа.

Мятный встал, потянулся.

— Мужики, скинемся на патроны? Шило на Свалке держит, но цены — мама дорогая. Если оптом, дешевле выходит.

— Сколько? — спросил Лещ.

— По двадцатке с носа. Берём ящик, делим.

Лещ достал из кармана купюры. Отсчитал аккуратно, по одной. Двадцатку отложил. Остальные убрал.

— С последней ходки осталось восемьдесят на четверых, — сказал он негромко. — Минус патроны — шестьдесят.

— Хватит, — сказал Нунан.

— По пятнадцать. — Лещ помолчал. — Филин в этот раз меньше принёс.

Филин сидел у огня. Не слышал. Или не слушал.

— И что? — сказал Нунан.

— Ничего, — сказал Лещ. Убрал деньги.

Мятный кивнул, сел обратно.

Один из пожилых подбросил в костёр обломок доски. Затрещала. Запах сосны, резкий, неуместный.

Тут дрогнуло.

Не звук, а вибрация. Снизу, из земли, через подошвы, через ноги, вверх, в позвоночник, в зубы. Мелкая, но отчётливая.

Все замолчали. Ладони на оружии. Глаза вверх.

Небо на востоке потемнело. Не тучи, а что-то другое. Грязно-рыжее, пульсирующее. Свечение тусклое, за горизонтом. Километров десять. Может, пятнадцать.

Гул низкий, на грани слышимости. Как двигатель, работающий глубоко под землёй. Нарастал. Секунду, две, три. Потом вспышка. Далёкая, бело-жёлтая. Небо мигнуло. Земля дрогнула ещё раз, сильнее, ощутимее.

И стихло.

Тишина. Тугая, давящая после гула. Костёр потрескивал. Далёкий вой тонкий, затухающий.

— Выброс, — сказал Мятный. — Далеко. Километров десять на восток.

— Двенадцать, — сказал Лещ.

Мятный посмотрел.

— Может, двенадцать, — согласился он.

Рыжее свечение угасало. Небо возвращалось к обычному серому. Вибрация ушла.

— Локальный, — сказал пожилой. — Слабый. Аномалии сместит, но не сильно.

— Не сильно — это как? — спросил Мятный.

— Тут не бывает прямых, — сказал пожилой. Не Мятному, углям. — Привыкай.

Нунан смотрел на восток. Зарево ушло. Небо серое, обычное. Как будто ничего не было. Воздух пах озоном, резко, металлически. Земля под ладонью ещё подрагивала, мелко, затухая.

Рука болела. Пульс в ране: толчок, толчок, толчок. Нунан прижал бинт здоровой ладонью. Тёплое, мокрое.

Филин подошёл.

— Дай посмотрю.

Размотал, промыл. Замотал. Быстро. Нунан стиснул зубы, раз, на спирт.

— Нормально. Утром ещё раз.

Филин вернулся к костру.

Гром стоял на краю, спиной к огню, лицом в темноту. Автомат наготове.

Лещ сидел у рюкзака. Блокнот — закрытый — на колене. Ладонь на обложке.

Мятный и пожилые укладывались. Спальники, рюкзаки. Ботинки носками к выходу.

— Доброй ночи, бро, — сказал Мятный.

— Доброй, — сказал Нунан.

Костёр оседал. Угли красные, жар низкий. Дым уходил вверх, в серую муть.

Нунан лёг на бок, правый, здоровый. Левая на груди, повязка белеет в темноте. Рюкзак под головой, автомат под рукой. Ботинки.

* * *

Не спал.

Глаза закрыты. Дыхание ровное. Рядом Филин, дышит тихо. Лещ у стены. Шаги Грома, мерные, по кругу.

Рана пульсировала. Ритмично, как второе сердце в предплечье. Бинт натянулся, отёк. К утру распухнет.

Иди ко мне.

Не голос. Воспоминание о голосе. Эхо слабое, далёкое. Тот же шёпот, та же глубина черепа. Нунан лежал и слушал тишину, и тишина молчала, и шёпот молчал, и он не знал, слышит или помнит.

Филин не помнит. Вышел, не помнит. Шёл в болото, как лунатик, не помнит. Сидел у костра, смеялся на чужую шутку. Как всегда.

Нунан помнит. Стоял на краю и слышал. Тёплое, вязкое. Иди. Ко мне. Как будто там, в болоте, в тумане, в камышах, что-то ждало.

Он шагнул назад.

А если бы не шагнул?

Предплечье ныло. Толчок. Толчок.

Над головой серая муть. Ни звёзд, ни луны. Небо Зоны. Обычное. Далёкий вой, тот же, что час назад, и вчера, и год назад. Или другой. Не разберёшь.

Гром прошёл мимо. Шаги мерные, тихие. Автомат на плече. Не обернулся. Не нужно: знает, что Нунан не спит. Знает и молчит.

Нунан закурил. Огонёк зажигалки, оранжевый, тёплый. Погас. Дым горький. «Столичная».

Каждый раз думаю уйти. Не ухожу.

Затянулся. Выдохнул.

Раньше разобрал бы затвор, протёр, собрал, пока пальцы заняты, голова молчит. Левая не слушалась.

Утром Филин перевяжет руку. Остальное как всегда.

Бычок в землю, шипение, искра.

Далеко, за болотами, щёлкнул детектор. Чужой. Кто-то шёл ночью.