Четыре болта (джен)

Потрескивание.

Сырая ветка лопнула в костре, короткий сухой щелчок, россыпь рыжих искр. Одна долетела до ботинка. Погасла. Дым потянул вправо, утащив за собой запах смолы.

Пустырь. Бетонный забор с проломами, бурьян по пояс. Дальше кусок дороги и жёлтый фонарь, единственный на всю улицу. Мигал, то разгорался, то тух, будто не мог решиться.

Обычный октябрь.

Костёр маленький, на одного. Обрезки поддонов и пара сырых веток от тополя за забором. Котелок снял с рогатины, обернув ладонь рукавом куртки. Пшёнка разварилась и пригорела, горьковатый запах мешался с дымом, густой и тёплый. Скулы свело, хотя есть не хотелось.

Миски достал из бокового кармана рюкзака: четыре штуки, одна в другой. Мятые, закопчённые. Расставил полукругом на фанере, промежутки в ладонь, одинаковые, как всегда. Когда-то это имело смысл: четверо, плечом к плечу. Расставлял так сотни раз, на привалах и в подвалах, на крыше общежития, где ветер задувал пламя и приходилось прикрывать котелок рюкзаком. Руки помнили расстояние.

Наклонил котелок. Каша сползла в ближнюю миску — густая, с комками. Ложка вошла и осталась стоять. Подождал. Взял миску, алюминий обжёг подушечки пальцев, не отпустил. Держал, пока жар не стал терпимым. Начал есть.

Три миски стояли пустые.

Каша остывала. По краям затянулась плёнкой, а под ложкой ещё парила. Пресная, соль забыл. Доскребал со стенок, собирая крупинки так, будто следующая порция неизвестно когда.

Доел. Поставил свою рядом с пустыми, и капля каши попала на край соседней миски. Снял пальцем, вытер о штанину.

За пустырём прогудел поезд — протяжный, низкий звук. Растёкся и ушёл. Собака тявкнула за забором, один раз, и стихла.

Пустырь стих — от забора до забора. Где-то капала вода с крыши.

Фонарь погас.

Можно было что-нибудь сказать. Про кашу, пригорела опять. Или про фонарь. Когда-то сказал бы вслух, подобрав слово, чтобы смешно.

Не сказал. Встал.

Рюкзаки стояли у обломка стены, три в ряд, четвёртый, его, чуть в стороне, расстёгнутый. Три других застёгнуты. Лямки затянуты, подогнаны под чужие плечи.

Правая лямка подшита суровой ниткой, стежками в полсантиметра, на клапане соседнего — пятно, въевшееся в ткань, которое не брали ни вода, ни спирт. Третий стоял чуть впереди остальных. Самый маленький. Нижний карман застёгнут на английскую булавку вместо молнии. Молния сломалась давно, и хозяин не починил. И уже не починит.

Проверил каждый. Руки знали маршрут: клапан и пряжка, потом боковой карман. Поправил лямку, съехала, провёл ладонью по пятну. Булавка держала.

Вернулся к костру. Сел. Вытер ложку о штанину, убрал в котелок.

Посидел.

Огонь оседал. Угли подёрнулись серым, тепло уходило, сначала от спины, потом от рук. За забором проехала машина, мазнув светом фар по бурьяну. Темнота вокруг стояла обычная. Не та.

Рука в карман. Пальцы нашли среди мелочи и крошек. Болт. С шестигранной головкой, ржавый по резьбе.

Достал. Покачал на ладони, металл холодил кожу.

Бросил.

Невысоко. Метра на три вперёд. Болт описал короткую дугу и упал в грязь у обломка кирпича. Стукнул, откатился. Лёг.

Не завис. Не исчез.

Секунду смотрел на болт. Другую. Болт лежал в грязи.

Не поднял.

Угли ещё держали красноту, но не грели, и потрескивание стало редким — щелчок, длинная пауза, ещё щелчок.

Три рюкзака за спиной. В ряд. Как стояли всегда.

Поезд прогудел ещё раз, дальше и тише, на грани слышимости, и пустырь стих, и угли дотлевали в темноте, и было слышно только дыхание, ровное и медленное, и где-то за бетонным забором, шорох начинающегося дождя.

Потолок.

Белый, с трещиной от угла к карнизу. Гостиничный.

Шляпа на стуле.

Опять проснулся. Опять простыня мокрая. Опять...

Мокрая трава по щиколотку. Подошвы скользили, глина, размытая дождём, липла к ботинкам, и при каждом шаге чавкало так громко, что Нунан морщился. На деле не громко, просто привычка. На чужих объектах любой звук под ногой лишний.

Далёкий гул трассы тянулся ровной полосой за спиной, ровный, как шум крови в ушах. Левее огни блокпоста, тусклые, жёлтые. Два прожектора, один не работал. Лещ говорил: «смена в два сорок, патруль ходит по часовой, слепая зона от столба до кустов, сорок метров, три минуты». Откуда знал, не спрашивали. Лещ всегда знал.

Забор. Бетонные столбы через каждые три метра, между ними сетка-рабица, проржавевшая понизу, с бурыми подтёками у основания. Сверху три нитки колючей проволоки. Новой, блестящей. Поставили недавно, после того как по телевизору объявили «расширение зоны отчуждения». Телевизор не объяснил, что именно расширилось и почему. Лещ нашёл человека, который знал больше.

— Три минуты до смены, — сказал Лещ. — Давайте.

Он уже стоял у дыры: отогнутый лоскут сетки, аккуратный, как дверца. Нашёл заранее, проверил днём, запомнил ориентиры: столб с трещиной, куст шиповника слева. Так Лещ работал всегда.

Филин полез первым, так повелось ещё с первых дел: самый лёгкий, самый тихий. Лещ придержал сетку, чтобы не звякнула. Филин протиснулся, зацепился рюкзаком, дёрнулся, Лещ приподнял край. Прошёл. За Филином Нунан. Протиснулся быстрее, но зацепил рукавом, ткань треснула, тихо.

— Как в старые добрые, — сказал он. — Только колючка новее.

Лещ не ответил. Считал секунды.

Гром лез последним. Отогнул проволоку голыми руками — толстую, жёсткую — молча, без гримасы. Пролез, отпустил. Проволока качнулась и замерла. На ладони осталась вмятина, красная, глубокая. Он сжал кулак, разжал. Пошёл.

По ту сторону такая же трава, такая же земля. Ничего не изменилось. Тот же пологий склон, та же луна за облаками. Нунан ждал, сам не знал, чего. Чего-то. Ничего не случилось.

Полынь пахла густо, горько, хотя никто не ломал стеблей и ветра не было. Запах просто стоял, неподвижный, как воздух. Под полынью ещё что-то: металлическое, тонкое, на грани ощущения. Как будто лизнул батарейку.

Филин оступился на кочке, и Гром подхватил его за локоть. Быстро, на автомате.

— Спасибо, Тарас, — сказал Филин.

Гром убрал руку.

Лещ обернулся на дыру в заборе. Секунду смотрел, запоминал расстояние, угол, ориентиры. Потом повернулся.

— Пошли.

* * *

Поле начиналось сразу за забором: неровное, бугристое, с чёрными проплешинами. Трава доставала до колен. Шли гуськом: Лещ первый, за ним Нунан, Филин, Гром замыкающим. Строй отработанный: на чужих дворах, на стройках, на складах.

Только объект другой. На складах знаешь, что внутри: товар, сторож, сигнализация. Тут не знал никто. Лещ прочитал всё, что нашёл. Нашёл мало. Слухи, обрывки, пьяный треп водителя, который возил грузы к блокпосту. «Там хрень какая-то. Всякая хрень. Но за эту хрень платят».

Шли. Фонари выключены, луна еле пробивалась сквозь тучи, но хватало, чтобы не споткнуться. Под ногами пружинила земля, странно мягкая для апреля. Нунан считал шаги. На шестьдесят восьмом нормально. На сто четырнадцатом заметил. На двести втором остановился.

Тихо.

Не так, как тихо бывает ночью в поле, когда мир спит, но шуршит, скрипит, булькает, дышит сотней маленьких ртов. По-другому. Трасса за спиной ещё гудела, но ближние звуки кончились. Не было птиц. Ни шороха в траве, ни лягушки, ни полёвки, ничего. Ветер гнул траву — Нунан видел, как стебли качаются, — но шелеста не слышал. Как будто из мира вырезали один слой, оставив остальные нетронутыми.

— Лещ, — сказал Нунан. — Тут тихо.

— Тихо — хорошо, — сказал Лещ, не оборачиваясь.

— Нет. Тихо — неправильно.

Лещ остановился. Прислушался. Повёл головой, как делал, когда пересчитывал охранников на объекте, медленно, слева направо.

Гром замер. Раздул ноздри, как собака, уловившая запах.

— Тихо, — сказал Гром.

Лещ после этого молчал дольше обычного.

— Звери же убежали, — сказал Филин. — От этой... штуки. Которая случилась. Все убежали, вот и тихо.

Никто не ответил. Звери убежали, птицы улетели. Но Нунан стоял посреди поля и чувствовал подошвами: трава жёсткая, как проволока. Наклонился, потрогал землю ладонью. Тёплая. В апреле, ночью, после дождя, тёплая. Как будто под дёрном проложили трубы.

Вытер руку о штанину. Ничего не сказал. Земля здесь была неправильная. Тишина тоже.

— Двести метров до деревни, — сказал Лещ. — Пошли.

Пошли. Луна вышла из-за туч, и стало видно дальше: поле, пологий склон, силуэты деревьев на гребне. Обычный пейзаж. Деревня впереди, тёмная, ни одного огня. Выселили две недели назад, автобусами, с солдатами. Лещ рассказывал, Нунан слушал вполуха. Теперь слушал бы внимательнее.

Нунан шёл и ловил себя на том, что старается ступать тише. Шуметь здесь казалось неправильным. Как разговаривать в пустой церкви.

* * *

Деревню сначала учуяли: мокрый бетон и что-то кислое, то ли прокисшее молоко, то ли квашеная капуста, забытая в погребе. Потом проступили силуэты: покосившийся штакетник, крыша с провалом, труба. Домов шесть. Два стояли ровно, остальные завалились, как карточные домики, которые толкнули и забыли собрать.

Лещ остановился у первого дома. Обошёл по кругу, посветил на стены, на окна, на дверь. Заглянул за угол.

— Два входа, — сказал он. — Один рабочий. Второй завален.

Вошли через рабочий. Дверь висела на одной петле. Нунан вторым, сразу за Лещом. Порядок: первый проверяет, второй осматривает. Руки сами нашли оконную защёлку, повернули, проверили. Открывается, не заклинит. Палец скользнул по дверным петлям: ржавые, но целые. Второй выход: окно на противоположной стене. Семь шагов.

Комната. Небольшая, метров двенадцать. Стол, два стула, один опрокинут. На столе тарелка с засохшей кашей, рядом ложка, алюминиевая, советская, с выбитым клеймом на ручке. Каша потрескалась, как пересохшая земля. Ни мышиных следов, ни плесени, за две недели никто к ней не прикоснулся. Кусок хлеба на краю стола, мягкий. Нунан тронул: мякиш продавился под пальцем. Две недели в нетопленом доме, а мягкий, будто вчерашний. Календарь на стене: март.

На верёвке за окном бельё: наволочка, детская кофта с медведем на груди, полотенце. Мокрое. Вторую неделю мокрое. Не высохло и не высохнет, сырость стояла в воздухе, неподвижная, липкая, не реагирующая на ветер. Кто-то вешал это бельё утром, собираясь вечером снять. Вечером приехали автобусы.

В дальнем углу Лещ присел, посветил на пол. Осмотрел плинтус, стену, провёл лучом по потолку. Искал не добычу, искал опасность. Нунан остался у двери. Гром стоял на пороге, перегородив проём плечами. Филин замер у стола, смотрел на тарелку.

— Не трогай, — сказал Лещ, не поднимая головы.

Филин отдёрнул руку от тарелки.

Нунан прислонился к стене и отпрянул. Стена была горячая. Не тёплая — горячая, как батарея зимой, когда кочегар не жалеет угля. Ровный сухой жар шёл изнутри кладки. Вышел на улицу, приложил ладонь снаружи, холодный камень, мокрый от росы. Вернулся. Приложил изнутри, жар.

Гром тоже тронул. Отдёрнул руку. Отступил на шаг.

Лицо в свете фонаря белое. Ладонь на весу.

— Центральное отопление работает, — сказал Нунан. — Коммунальщики бы обрадовались.

Филин хмыкнул, коротко и благодарно. Гром и Лещ нет.

На подоконнике стоял чайник. Медный, закопчённый, с деревянной ручкой. Нунан потянулся, и чайник взлетел вверх, едва он его коснулся. Легко, как бумажный. Перехватил, заглянул внутрь. Полный. Вода стояла до краёв, мутная, с зеленоватым оттенком. Качнул, вода плеснула, тяжёлая, настоящая. А чайник с полным литром воды весил как пустая кружка.

Поставил обратно. Медленно, аккуратно, как ставят вещь, которая может укусить. Отряхнул руки.

Лещ наблюдал. Ничего не сказал. Вышел, заглянул в соседний дом, пробыл минуту. Вернулся.

— Там стена холодная, — сказал он. — Изнутри. Снаружи — нормальная. Наоборот.

— Наоборот, — повторил Нунан.

Лещ кивнул. Достал из кармана блокнот, маленький, в клетку, с огрызком карандаша на резинке. Написал что-то. Нунан знал этот блокнот: в нём были маршруты, тайминги, схемы объектов. Теперь горячая стена. Холодная стена. Лёгкий чайник.

Шесть домов в деревне. Два осмотрели. Ещё четыре.

— Двадцать минут, — сказал Лещ. — Собираемся.

* * *

Вышли с другой стороны деревни, через огород: грядки, вскопанные к посеву, борозды с рыхлой землёй под ногами. Кто-то сажал. Двумя руками, знавшими эту работу. Теперь не вырастет ничего, и тот, кто сажал, сюда не вернётся.

Дорога — разбитый асфальт с лужами — вела к промзданию. Кирпичное, одноэтажное, с железными воротами. Бывший гараж или цех — буквы на фасаде облезли, осталось «...ремонт сельхо...». Из-за крыши торчала труба котельной, обломанная на середине. Провода ЛЭП между столбами провисли до земли, и Лещ обвёл их фонарём, показав остальным: не задеть.

Начинало светать. Темнота размывалась, и предметы теряли чёткость, не становились виднее, а наоборот, расплывались. Нунан тёр глаза. Не помогало.

Потрескивание началось на полпути.

Негромкое. Будто мяли целлофановый пакет, ритмично, с паузами. Потрескивание. Единственный звук на километр, всё остальное молчало, и этот треск стоял в тишине, как столб посреди пустой комнаты.

Нунан остановился. Прислушался. Звук шёл отовсюду и ниоткуда, лез в уши, забивался в зубы, в затылок. Источника не было. Не впереди, не сбоку — везде. Кожу на щеках стянуло, как от мороза, хотя воздух был тёплый. Волоски на тыльной стороне ладоней встали.

Лещ поднял руку.

— Стой.

Все встали. Без обсуждения, без переглядок, одно слово, четверо замерли.

Лещ присел. Пошарил по земле, подобрал камушек. Взвесил в руке. Бросил метра на четыре, по дуге. Камушек шлёпнулся в лужу. Нормально.

Поднял ещё один. Бросил левее.

Камушек пролетел полтора метра и вспыхнул. Синим, ярким, как сварочная дуга. Щелчок, сухой и резкий, от которого заложило ухо. Доля секунды. Камушек упал на асфальт, тёмный, оплавленный. Тонкая нитка дыма поднялась и растворилась. Запахло палёным и чем-то резким, химическим, как в больнице, как рядом с работающим кварцем. Озон.

Тишина.

— Так, — сказал Лещ. — Значит, бросаем и смотрим. Дальше не идём, пока не проверим.

Подобрал обломок кирпича. Бросил правее. Пролетел, упал в грязь. Ещё один, ещё правее, на метр. Упал. Встал и пошёл туда, куда камни ложились без вспышки. Шаг — бросок — оценка — шаг.

Нунан считал. От места вспышки до тропы два метра. Филин шёл третьим. По левому краю.

Полшага.

Прошли по правой стороне, там, куда камушки падали чисто. Лещ вёл, бросая через каждые три-четыре шага. Камушки ложились нормально. Потрескивание осталось слева, невидимое, безразличное, потрескивало себе, не для них, не из-за них.

Потом Нунан услышал шипение. И запах: палёная ткань.

Филин стоял, вывернув шею, пытаясь заглянуть себе за спину. На рюкзаке полоса. Чёрная, оплавленная, с дымящимися краями. Ткань разошлась, и под ней свитер, тоже потемневший. Ниже, на пояснице, красная полоса кожи. Набухающая.

Гром уже стоял рядом. Стянул рюкзак с Филина одним движением. Задрал свитер. Достал из бокового кармана аптечку, открыл, намотал бинт на два пальца, выдавил мазь. Мазал молча.

— Ерунда, — сказал Филин. — Не чувствую почти.

Руки у него тряслись. Мелко, быстро, обе. Он убрал их в карманы.

Нунан стоял и смотрел на полосу ожога. Десять сантиметров длиной, два шириной. Розовая кожа, пузырящаяся по краям, в центре белесая, тонкая, как пергамент. Лямка рюкзака прошла в сантиметре. Рюкзак принял на себя: ткань, свитер, и только остаток прошёл до кожи. Если бы рюкзак висел ниже. Если бы Филин сделал полшага влево. Если бы шёл без рюкзака, как хотел, как предлагал на привале: «Давай я налегке, всё равно пустой». Если бы —

— Ну, — сказал Нунан. — Могло быть хуже.

Пауза.

— Могло быть намного хуже.

Ещё пауза. Длиннее.

— Могло...

Замолчал.

— Ладно, — сказал он.

Лещ закончил проверку обхода. Филин надел рюкзак, поморщился, лямка легла рядом с ожогом, переместил на другое плечо. Пошли дальше. Потрескивание за спиной стихало рваными щелчками, как догорающий костёр. Гасло, уходило. Запах озона остался в неподвижном воздухе, и тишина стала гуще, на один слой плотнее прежней.

Оставшиеся двести метров до промздания шли иначе. Не как на складе, не как на объекте. По-другому, Лещ бросал камушки перед каждым поворотом. Гром шёл ближе к Филину, вплотную, в полшага. Нунан молчал. Раньше шутил бы про то, как они выглядят со стороны, четверо взрослых мужиков, крадущихся по полю за камушками. Сейчас не шутил. Камушек — бросок — тишина. Камушек — бросок — тишина. Все падали нормально. Нормально.

* * *

Промздание встретило запахом: ржавчина, бетонная пыль и что-то кислое, металлическое. Запах забивался в ноздри и не уходил. Нунан сплюнул, но привкус остался.

Ворота распахнуты: одна створка на петле, вторая лежит на земле, вросла в грязь. У порога масляное пятно, старое, впитавшееся в бетон. Рядом следы ботинок в пыли. Свежие. Не их.

Лещ показал на следы, потом на Грома. Гром кивнул, встал у стены сбоку от входа. Внутрь вошёл первым, фонарь в левой руке, правая свободна.

Внутри темнота, бетонный пол в трещинах, остатки верстаков вдоль стен. Справа кран-балка, рельс вдоль потолка, крюк на цепи, неподвижный. На стене доска с ключами, пустая, только один гвоздь согнут, и на нём висит бирка с номером «4». Плакат по технике безопасности, текст выцвел, но нарисованный рабочий в каске ещё улыбался.

Фонарь прошёлся по углам, потом по потолку. Балки целые. Крыша держит.

В дальнем углу кто-то сидел.

Гром шагнул вперёд, закрыв Филина плечом. Лещ направил луч. Мужик лет сорока, щетина в неделю, камуфляжная куртка с чужого плеча, велика, рукава подвёрнуты. Рюкзак у ног, рядом фонарь, погашенный. Руки на виду, пустые. Щурился от света.

— Свои, — сказал мужик. Голос хриплый, спокойный. — Убери фонарь. Глаза.

Лещ опустил луч, не убрал, а опустил, чтобы свет падал мужику на грудь, не в лицо.

— Давно здесь? — спросил Нунан.

Он уже сидел на корточках, в трёх метрах от мужика. Расстояние, на котором разговаривают, не подходя.

Мужик оглядел его. Потом остальных, по одному.

— Второй раз захожу, — сказал он. — Первый — позавчера. Тут два дня назад всё было по-другому.

— В каком смысле?

— В прямом. Дорога, по которой шёл сюда, — теперь трещит. Не трещало позавчера.

— Трещит, — повторил Нунан. Кивнул, как будто это было нормально. Как будто они не столкнулись с тем же полчаса назад. — И что делаешь?

— Обхожу. Камушек кинь вперёд — если пролетел, иди. Если нет — не иди.

— А если не пролетел?

Мужик помолчал.

— Был один, — сказал он. — Вчера. Не кидал ничего. Шёл напрямик. Я крикнул — не услышал. Или не захотел. Дошёл до того места. — Мужик посмотрел на свои руки. — Быстро. Вспышка — и всё. Даже крикнуть не успел.

В цеху стало тихо. Капала вода, где-то в глубине, за верстаками, мерно, как метроном.

— Как звали? — спросил Филин.

Мужик поднял глаза.

— Не знаю, — сказал он. — Не знакомились.

Лещ стоял в стороне. Молчал. Слушал так, как слушал наводки: с полуприкрытыми глазами, запоминая каждое слово.

— А вот, — мужик кивнул на угол за верстаком. — Вчера не было.

Нунан подошёл. На бетонном полу лежала штука. Размером с кулак, неправильной формы, рыжевато-медная. Похожа на цветок, если бы цветок отлили из меди и оплавили с одного бока. Присел, потрогал пальцем. Тёплая. Ровное тепло шло изнутри, как от грелки. Не горячо. Приятно, как ладонь живого человека.

— Кое-что такое покупают, — сказал мужик. — За большие деньги.

— Кто покупает? — спросил Нунан.

— На КПП. «Буханка» стоит. Там спросишь.

Лещ подошёл. Присел рядом с Нунаном. Глянул на медный цветок, потом на мужика.

— На КПП, — повторил Лещ. — «Буханка». Запомнил.

Мужик посмотрел на него, оценивающе, как смотрят на человека, который запоминает слишком быстро.

— Осторожнее там, — сказал он. — Мужик в «буханке» — жулик. Но платит. Других пока нет.

— Разберёмся, — сказал Лещ.

Нунан поднял цветок. Легче, чем должен быть. Намного. Покрутил в руке, грани оплавленные, но ровные, будто их кто-то обточил. Или будто они сами так выросли. Обернул в тряпку, убрал в рюкзак.

Рядом, у стены, нашёл ещё: камень, гладкий, размером с куриное яйцо, светлый, с белыми прожилками. Тоже тёплый. Подошвы стоящего рядом верстака были покрыты рыжим налётом, ржавчина, но странная, пористая, как хлебная корка. Нунан тронул ножку верстака, и ржавчина осыпалась хлопьями. Под ней металл, тонкий, как бумага. Верстак, который простоял здесь двадцать лет и не ржавел, за две недели проржавел насквозь. Или за два часа.

Камень убрал в рюкзак.

Мужик поднялся. Потянул рюкзак, тяжёлый, лямка поехала, рюкзак завалился набок. Филин шагнул и подхватил за дно. Приподнял, придержал, пока мужик продевал руки в лямки. Просто. Как дыхание.

Мужик посмотрел на Филина. Долго. Будто увидел что-то, чего здесь не ожидал.

— Ты первый, кто тут помог, — сказал он.

Филин пожал плечами.

— Тяжёлый же, — сказал он.

Мужик кивнул и пошёл к выходу. У него на правом ботинке не хватало двух люверсов, и шнурок был продет через одну дырку, перекрученный. Нунан запомнил.

— Камушек кинь, — сказал мужик от ворот. — Перед каждым шагом. Камушек или гайку. Что есть.

Ушёл. Шаги по бетону — глухие, неровные — и темнота съела его за десять секунд. Потрескивание снаружи, далёкое, едва слышное, как радиопомеха.

— Один ходит, — сказал Филин.

— Дурак, — сказал Лещ.

Филин покачал головой.

— Смелый, — сказал он.

* * *

Обратно шли тем же маршрутом. Лещ впереди, гайки в горсти. Набрал с пола в цеху, штук двадцать, ссыпал в карман куртки. Карман оттопырился, и при каждом шаге гайки тихо позвякивали.

Светало. Небо на востоке стало серым, потом грязно-жёлтым. Не рассветным, больничным, как будто тучи подсветили снизу жёлтой лампой. От него не становилось светлее, становилось виднее.

Деревню прошли быстро. Лещ не остановился, только глянул на дом с горячей стеной, как на знакомого, которого не хотят окликнуть. В свете раннего утра деревня выглядела иначе, чем ночью. Обычнее и страшнее одновременно. Днём видно было, что здесь жили: занавески в окнах, сапоги у двери, миска на крыльце, собачья, эмалированная, со сколом. Собаки не было. Нигде не было собак. Бельё на верёвке не шевелилось, хотя ветер тянул с запада. Детская кофта с медведем висела ровно, как приколоченная.

Воздух стал виден. Едва заметная взвесь, искажавшая контуры деревьев на горизонте. Нунан моргнул, деревья выпрямились. Моргнул ещё раз — снова подрагивали. Как марево над асфальтом в июльскую жару, только жары не было.

Подошли к месту, где трещало. Лещ остановился. Достал гайку. Бросил туда, где трещало два часа назад.

Упала. Тихо.

Бросил левее. Тихо. Правее. Тихо.

Потрескивание шло от дороги. Метров на пятнадцать правее прежнего места. Там, где два часа назад прошли без проблем.

— Оно двигается, — сказал Лещ.

Повернулся и стал искать обход.

— Обходим, — сказал Гром.

Обошли. Широкой дугой, метров тридцать лишних. Лещ бросал гайки через каждые четыре шага, достал из кармана, взвесил, бросил, шагнул. Ритм. Бросок — оценка — шаг. Два часа, и уже привычка. Гайки падали глухо, в грязь, в траву, в лужи. Нормально. Потрескивание осталось позади, глохло, уходило.

Поле лежало перед ними, залитое мутным жёлтым светом. Трава слишком зелёная для апреля, слишком яркая, будто её покрасили. Нунан старался не смотреть на неё. Смотрел под ноги, на комья глины, на лужи, на следы собственных ботинок, оставленные два часа назад. Следы были. Мир не изменился за два часа. Или изменился, но не там, где они оставили следы.

На полпути к забору Нунан услышал гул. Низкий, на грани слышимости, скорее вибрация в костях, чем звук. Как трансформатор за бетонной стеной. Секунду длился и оборвался. Тишина, которая пришла после, была другой. Плотнее. Давила на перепонки, забивала уши.

— Слышали? — сказал Нунан.

— Нет, — сказал Лещ.

— Я слышал, — сказал Гром.

Филин потёр ухо.

— Что-то было, — сказал он. Помолчал. — А что, если оно к забору подвинется?

Никто не ответил. Лещ прибавил шаг.

— Ну, хоть погода хорошая, — сказал Нунан.

Филин усмехнулся, нервно, одними губами. Лещ не обернулся. Гром не обернулся.

Нунан усмехнулся тоже, себе, и не стал продолжать.

Забор показался через двадцать минут. Столб с трещиной, куст шиповника. Дыра в сетке на месте. Лещ проверил, посветил фонарём, убедился, что края не тронуты. Никто не приходил. Никто не заделал. Лещ полез первым, на этот раз первым. Потом Филин, потом Нунан. Гром последним, придержав сетку за край.

* * *

За забором мир вернулся.

Нунан услышал его раньше, чем пролез через дыру: шуршание травы, ветер в кустах, далёкий петух, лай собаки, нормальный, без хрипа. Птица чирикнула на столбе. Другая ответила.

Обычные звуки. Мир шуршал, дышал, чирикал — жил.

Плечи опустились. Он не знал, что держал их поднятыми всё это время.

Сели в траву у забора. Минуту просто сидели. Воздух здесь был другой: влажный, пахнущий землёй и травой. Нормальный. Нунан вдохнул полной грудью и только тогда понял, что по ту сторону дышал мелко, верхушками лёгких, как дышат, когда стараются не шуметь.

Лещ разложил добычу на расстеленной тряпке: медный цветок, голубой камень. Два предмета. Два часа. Филин лёг на живот в траву, рюкзак отставил, чтобы лямки не касались спины. Свитер задрался, и полоса ожога была видна, красная, припухшая, с белыми пузырями по краям. Он не жаловался. Лежал, уткнувшись лбом в скрещённые руки.

Гром достал флягу, отпил, передал Филину. Тот приподнялся на локте, отпил, передал Нунану. Вода тёплая, с привкусом металла от стенок. Нунан пил медленно. Обычная вода. Нормальная. Вода, которая весит столько, сколько весит, и течёт туда, куда ей полагается, и не вспыхивает, и не висит в воздухе.

— КПП, — сказал Лещ. — «Буханка».

«Буханку» нашли через полтора часа, старый УАЗ на обочине просёлка, в километре от блокпоста. Выцветший тент, номера заляпаны грязью. На заднем бампере наклейка «Осторожно, злой водитель». Внутри сидел человек в гражданском, крупный, лысый, с рацией на приборной панели. Лещ сел к нему на пассажирское. Нунан курил у капота. В траве у обочины Филин сидел спиной к «буханке», лицом к полю.

Через десять минут Лещ вышел.

В руке деньги. Разложил на капоте, аккуратно, купюра к купюре. Четыре стопки, одинаковые, ветер с трассы шевелил края купюр, Лещ придавил ладонью, подождал. Нунан взял свою. Пересчитал. Пересчитал ещё раз, медленно, слюнявя палец. Глянул на Лёща.

Лещ кивнул.

— Поровну, — сказал он. — Как всегда.

Нунан убрал деньги во внутренний карман куртки. Застегнул на молнию. Столько за ночь они не делали никогда. Ни на одном складе, ни на одной фуре с левым грузом. За всю их карьеру ни разу.

Стояли у «буханки» и молчали. Утро было пасмурное, апрельское. Пахло мокрой землёй и бензином с трассы. Грузовик прогудел на шоссе. Женщина в телогрейке прошла по обочине с ведром, посмотрела на них, отвернулась. Мир ехал, работал, не знал.

Нунан достал сигарету. Размял, прикурил. Дым потянулся вправо, ветер дул с запада, обычный, апрельский, пахнущий сыростью и дорогой.

Он смотрел, как женщина с ведром уходит по обочине. У неё были резиновые сапоги, замотанные изолентой на левой голени. В семи километрах к северу от её резиновых сапог кто-то вчера шагнул в потрескивание и не крикнул. От него осталась вспышка. А от вспышки, от всей этой дряни — платили. Четыре стопки на капоте. Поровну.

— Мы ещё пойдём? — спросил Филин.

Лещ считал. Губы шевелились беззвучно, пересчитывал. Что, не сказал. Может, деньги. Может, шаги. Может, гайки, оставшиеся в кармане.

Гром смотрел в сторону забора.

Нунан открыл рот.

Закрыл.

Запах дошёл первым.

Жареное мясо, густой, тяжёлый дух, от которого свело желудок и набежала слюна. Нунан сглотнул. Мангал, суббота, пиво. Тело забыло, где находится.

Ветер качнулся, и к мясу прилипло другое. Волосы горелые, едкие. Пластик плавящийся, химический. И под всем этим сладковатое, без имени.

Лещ поднял руку. Все остановились.

Июль. Третья ходка за месяц, шестая — с апреля. Маршрут привычный: поле, деревня, промздание, дальше на юг, к складам. Лещ вёл, гайки ложились чисто, детектора не было ни у кого, но Лещ бросал через каждые пять шагов, и ритм стал таким же привычным, как шаг. Бросок — оценка — шаг.

Запах тянулся с юго-запада. Нунан повернул голову, ветер оттуда, слабый, тёплый. Небо выгоревшее, белёсое. Даже здесь.

— Тут кто-то, — сказал Лещ.

Обогнули гаражи, длинный ряд металлических боксов, ржавых, с выбитыми замками. Нунан прошёл мимо третьего бокса, и взгляд зацепил что-то у стены — тряпка. Серая, скомканная. Через четыре шага понял: не тряпка.

Куртка. Камуфляжная, рукав оторван. Рядом рюкзак на боку, лямки оплавлены, ткань целая. Лежал так, будто его уронили на ходу.

Ещё три шага. Жар ударил в лицо, сухой, плотный, как из открытой печи. Воздух дрожал у самой земли. Асфальт потемнел и блестел жирно, будто его облили маслом.

На краю тёмного пятна лежал человек. Лицом вниз, руки раскинуты.

Левая нога обычная. Правая заканчивалась ниже колена. Огарком. Чёрное, бурое, белое. Кость, обнажённая, как ветка дерева, с которой содрали кору. Мясо вокруг неё запеклось и стянулось, как пергамент на решётке. Ткань штанины вплавилась в кожу — или в то, что было кожей. Ботинок стоял в полуметре, отдельно. Пустой. С завязанным шнурком.

Запах стоял такой густой, что его можно было трогать.

Нунан нагнулся. Колени подогнулись, и он уже стоял на четвереньках, и желудок вывернулся. Каша. Вода. Ещё спазм, пустой, сухой, от которого заболели рёбра. Ладони упёрлись в горячий асфальт, шершавый, как наждачка. Пот заливал глаза.

Гром стоял рядом. Не тронул. Не сказал ничего. Подождал, пока Нунан поднимется, и подал флягу.

Нунан прополоскал рот. Сплюнул. Вытер лицо рукавом.

Филин стоял в пяти шагах, спиной к телу. Плечи подняты высоко, к ушам, будто хотел втянуть голову. Руки в карманах.

Лещ присел у края марева. Не у тела — у границы дрожащего воздуха. На корточках, руки на коленях. Посмотрел на асфальт. Достал гайку, подержал на ладони и бросил в марево. Гайка пролетела полметра и вспыхнула жёлтым, коротко, жарко. Шипение короткое, влажное. Гайка упала тёмная, оплавленная.

— Термическая.

Он посмотрел на тело.

— Шагнул прямо.

Нунан стоял и смотрел на ботинок. Тот самый, правый, с завязанным шнурком. Человек лежал лицом в асфальт. Не кричал, Нунан был уверен, он бы услышал. Значит, быстро. Или нет, но они были далеко.

— Давно? — спросил Нунан.

— Утро, — сказал Лещ. — Может, ночь. Не больше.

Нунан отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки. Руки не тряслись. Он ждал, что будут, — и они не тряслись.

* * *

Обошли широко, метров тридцать. Лещ бросал гайки через каждые три шага. Нунан шёл и дышал ртом. Запах тянулся за ними ещё долго, метров двести, как нитка.

На складах было чисто. Запах здесь был другой: ржавчина, солидол, бетонная пыль. Два ангара, ворота нараспашку. Внутри стеллажи, бочки из-под ГСМ, бетонный пол в масляных пятнах.

Гайки ложились без вспышек.

В дальнем углу первого ангара, между стеллажом и стеной, Лещ нашёл шайбу, плоскую, размером с ладонь, с зеленоватым мерцанием в центре. Рядом лежал перекрученный кусок серого. Лещ подержал его, убрал в карман, ничего не сказав. Прозрачный шарик нашёлся последним, размером с перепелиное яйцо, внутри плавал пузырёк воздуха. Лещ уронил, шарик отскочил от бетона без звука.

В соседнем ангаре Гром нашёл рюкзак. Чужой, полупустой. Внутри фляга, пачка галет, нож с наборной рукоятью. И ещё штука, прозрачная, размером с кулак, покрытая инеем. Нунан взял — и убрал руку. Ледяная. От неё заломило пальцы. В тридцатиградусную жару ледяная.

Четыре находки и чужой рюкзак.

Нунан курил у ворот. Гром у стены, фляга в руке. Филин на перевёрнутой бочке, колени к груди. Не разговаривали.

— Ему уже не нужно, — сказал Нунан.

Никто не ответил.

Лещ паковал находки в тряпки, каждую отдельно.

— Нам больше достанется, — сказал Нунан.

Филин посмотрел на него.

— Дик.

— Что?

Филин покачал головой. Ничего не сказал.

Нунан затянулся, выдохнул. Дым ушёл вверх, в белёсое небо.

Мёртвый не заберёт рюкзак. Мёртвый лежит лицом в асфальт, и правый ботинок стоит отдельно, и запах горелого мяса тянется по ветру ещё двести метров.

А четыре находки в рюкзаке Леща. Две из них — из ангара, где мёртвый мог бы найти их первым, если бы не шагнул в марево.

Нунан попробовал мысль: «Мне жаль». Покрутил, как гайку перед броском. Отпустил.

Не жаль. Он не знал этого человека. Видел спину, ногу и ботинок.

* * *

«Буханку» нашли на том же месте, старый УАЗ на обочине просёлка, в километре от блокпоста. Номера другие, но те же заляпанные руки на руле. На заднем бампере наклейка «Осторожно, злой водитель». Водитель уже знал Леща, кивнул, не вставая.

Торговались дольше. Лещ раскладывал на капоте: шайба, серый кусок, шарик, ледяной камень. Водитель трогал каждый, крутил, щурился. Шарик подбросил, поймал. Поднёс к глазу, посмотрел сквозь.

— Этот — хорошо, — сказал он. — Этот — так себе. Этот — не знаю. Новый. Таких ещё не носили.

— Цена.

Водитель назвал. Лещ посмотрел на него тем взглядом, которым смотрел на барыг, принимавших краденое за полцены. Взгляд не менялся: спокойный, терпеливый. Водитель пока нет.

Водитель назвал другую.

Лещ кивнул.

На капоте четыре стопки. Толще апрельских. Вдвое.

Лещ пересчитал свою. Потом ещё раз. Палец по каждой купюре, медленно. Привычка: считать дважды.

— Поровну. Как всегда.

Нунан взял свою стопку. Плотная, тёплая от капота. Убрал во внутренний карман, застегнул на молнию.

Гром стоял у бампера, смотрел на трассу. За кюветом тянулись огороды, кто-то полол грядки, не поднимая головы. Собака лаяла во дворе, мерно, ровно. Июль шёл своим чередом.

Филин сидел в траве, как в прошлый раз. Ожог зажил, розовый шрам под свитером, три месяца, затянулся. Он не жаловался ни тогда, ни после. Просто перестал затягивать поясной ремень рюкзака.

— В следующий раз южнее, — сказал Лещ. — Там ещё не ходили.

— Когда? — спросил Гром.

— Через неделю.

Нунан прикурил вторую. Через неделю. Слово осталось в воздухе, как дым. Дым, бензин, нагретый асфальт, обычные запахи обычного июля. Запах мяса остался за забором, за семью километрами. Остался и не уходил. Стоял в ноздрях, въедался, не вымывался ни дымом, ни водой.

«Неправильно» мелькнуло и ушло. Не за что было держать.

* * *

Разошлись у трассы, каждый к себе. Лещ на автобус. Гром пешком, руки в карманах. Филин поймал попутку: водитель, увидев камуфляж, притормозил сам.

Нунан дошёл до своего подвала. Ступеньки, выключатель. Лампочка тусклая, сорок ватт. Койка, стол, стул, чайник. Всё чужое, бывшее складское: на столешнице кольца от кружек, чьих-то, не его. Стены: бетон, холодный даже в июле. Потолок: трубы, конденсат скатывался по стыкам. За стеной шуршала крыса, знакомая, ночная.

Разулся. Ботинки у двери, носками к выходу. Привычка: если придётся бежать, обувь на месте. Криминальная привычка, которая никуда не делась.

Лёг. Лампочку не гасил. Пятно от протечки на потолке, в форме сапога. Ждал.

Ждал кошмара.

Горелое мясо. Ботинок. Кость. Марево. Должно было вернуться ночью. Нога, запёкшаяся до кости, оплавленный асфальт, шипение. Он ждал, стиснув зубы, вдавив затылок в подушку.

Глаза закрылись сами.

Проснулся в семь. Серый свет из подвального окна. Котельная гудела за стеной, далёкий трамвай скрипел на повороте.

Не снилось ничего.

Сидел на койке, ноги на полу, руки на коленях. Пальцы покалывало, мелко, глухо. Минута. Две. Ждал, может, сейчас. Может, догонит.

Встал. Включил чайник. Пока вода закипала — человек сгорел. Нога до кости. Ботинок с завязанным шнурком. Он видел это вчера, своими глазами, с десяти метров. Потом они забрали чужие вещи, продали, получили деньги. Он пришёл домой.

И спал. Нормально.

Чайник щёлкнул. Нунан налил кипяток, бросил пакетик. Сел. Пил, обжигаясь, мелкими глотками. Чай горячий. Обычный.

Он ждал, когда догонит. Когда придёт то, что должно прийти. Сон с ботинком на оплавленном асфальте.

Не пришло.

Тишина пришла не сразу.

Сначала ушли птицы. Минуту назад сороки скрипели на водосточной трубе, и вот их нет. Нунан заметил не сразу: шли привычным маршрутом, южнее складов, через промзону. Октябрь. Восьмая ходка.

Потом стих ветер.

Разом. Запах — мокрый бетон и прелая листва — повис, не двигаясь. Ржавчиной тянуло откуда-то сбоку, от труб.

Лещ остановился. Гайка замерла в руке.

— Стой.

Четверо на тропе между корпусами. Нунан слушал. Ничего: ни шороха, ни потрескивания, к которому привыкли за полгода.

Гром повернул голову. Медленно.

Кожу на предплечьях стянуло. Волоски встали, все, от запястий до локтей. Покалывание, мелкое, как от свитера в сухой день. Нунан потёр руку, не помогло.

Филин стоял рядом. Пальцы перебирали ремень рюкзака.

— Что это? — спросил он.

Никто не ответил.

Небо изменилось. Серое ушло, на его место наплыло жёлтое, тяжёлое, низкое.

Гул.

Давление. Вибрация в грудной клетке, от которой заныли зубы. Земля дрожала мелко, на грани. Стёкла в ближайшем корпусе зазвенели тонко, жалобно.

— Бежим, — сказал Лещ.

Побежали.

Лещ первый. К ближайшему зданию. Корпус бетонный, двухэтажный, окна первого этажа заложены кирпичом. Дверь железная, один замок выбит. Рванул. Петли заскрежетали.

Лестница вниз. Подвал. Капель, гулкая, редкая, где-то впереди. Пахло сыростью и чем-то кислым, застоявшимся. Стены бетонные, толстые, без окон. Трубы под потолком.

Забились в угол. Лещ щёлкнул фонарём. Жёлтый круг на потолке. Круг дрожал. Не фонарь — рука.

Гул нарастал. Из далёкого давления в рёв, низкий, тяжёлый, от которого вибрировали стены. Зубы стучали, Нунан сжал челюсти, не помогло.

Дыхание Филина, частое, мелкое, собачье. Колени к груди. Гром прижался спиной к стене, ладони плоско на полу, будто держал его. Лещ стоял.

Удар.

Белое — сквозь стены, сквозь закрытые веки, сквозь ладони на лице. Полсекунды. Уши заложило. Фонарь мигнул, погас. Темнота. Пол дёрнулся, и Нунан упал на четвереньки, и желудок вывернулся без предупреждения. Спазм. Ещё один, пустой.

Рядом хрип. Короткий.

Потом ничего.

Тишина. Не та, что была до, — напряжённая, живая. Эта мёртвая, ватная. Звон в ушах, тонкий. Нунан провёл пальцем под носом. Мокрое. Лещ включил фонарь. Кровь.

У Филина тоже. Из носа, из правого уха.

— Все целы? — Голос Лёща, глухой, как из-под воды.

— Целы, — сказал Нунан.

— Тарас?

— Да.

Пауза.

— Лёха?

Филин поднял голову. Сглотнул.

— Целый.

Сидели. Капель вернулась, единственный звук. Наверху скрипело, медленно, протяжно.

Нунан открыл рот. Закрыл. Открыл.

— Ну, — сказал он. — Красота.

Филин хмыкнул коротко, носом.

* * *

Вышли через час. Лещ первым. Дверь на ладонь, голова в щель. Привычка из прежней жизни.

Воздух пах озоном и горелым. Над землёй стелилась дымка, тонкая, невесомая, и сквозь неё проступало серое октябрьское небо.

Промзона та же. Те же корпуса, труба на горизонте. Только дымка и тишина. В ушах ещё звенело.

Лещ бросил гайку вперёд, на тропу, по которой шли два часа назад. Гайка пролетела три метра и дёрнулась влево, резко, как на нитке. Ударилась о стену.

Тропа была чистой два часа назад.

Бросил вторую левее, где обычно обходили корпус. Гайка зависла. Полсекунды неподвижная. Потом рванулась вниз и впечаталась в асфальт. Филин отступил.

Лещ поднял руку.

— Подожди. Дай минуту.

Присел. Стал бросать методично, веером. Вперёд дёрнуло. Влево вдавило в асфальт. Вправо чисто. Ещё раз. Узкий коридор, метра четыре, вдоль стены корпуса.

— Туда.

Пошли. Гайка — два шага. Гайка — два шага. Ритм стал плотнее.

— Дёрнулась — не идём, — говорил Лещ, не оборачиваясь. — Легла нормально — три шага. Легла криво — обходим. Запомните.

Филин повторял шёпотом: дёрнулась — стоп, нормально — три, криво — обход.

— Они сместились, — сказал Лещ. — Всё переехало. Старый маршрут — мёртвый.

Новый путь вёл через двор, вдоль забора, мимо трансформаторной будки, в которой потрескивало тихо, ровно. За будкой пустырь. Два часа вместо сорока минут.

Гайки кончились за двести метров до просёлка. Последнюю Лещ бросил у обочины. Чисто. Двести метров шли без проверки, на покалывании кожи, на чём-то, чему ещё не было названия.

На просёлке Лещ сел. Достал блокнот в клетку. Рисовал: линии, крестики.

— Выброс, — сказал он. — Слышал от кого-то на трассе. Когда всё перетасовывается.

* * *

Ноябрь. Двенадцатая ходка.

Возвращались новым маршрутом, через лесополосу, к западному забору. С одиннадцатой ходки перестали выходить на восток. Военные. Лещ узнал от кого-то на трассе: патрули, приказ стрелять. На одиннадцатой проверили: вышли к старому периметру, и очередь ударила правее, метров за сто. Короткая, сухая. Пуля прошла над головой, свист, конкретный, как ничто другое. Легли. Вторая очередь дальше. Ползли назад, за колючку, за забор. Гром порвал куртку. Не заметил.

С тех пор на запад, через лес. Дольше на час, тише.

В лесу гитара.

Нунан услышал раньше, чем увидел: перебор, медленный, один и тот же. Потом голоса, негромкие, неразборчивые. Остановились. Свет оранжевый, низкий, метров за двести.

— Люди, — сказал Филин.

— Вижу, — сказал Лещ.

Стояли в темноте. Нунан считал голоса: четыре, пять. Гитара одна.

— Идём, — сказал Лещ.

Вышли на свет. Пятеро у костра. Котелок на углях, рюкзаки у бревна, автомат прислонён к дереву, один. Лица в огне, оранжевые.

Ближайший, лет сорока, бритый, шрам через бровь, поднял голову. Посмотрел не на лица, на руки.

— Сами по себе?

— Сами, — сказал Лещ.

— Садитесь.

Сели. Гром сел с краю, ближе к темноте. Лещ устроился рядом с бритым, Филин между Громом и Нунаном.

Бритый разлил тушёнку с рисом по мискам, не спрашивая. Горячее, жирное, обжигало нёбо. Ложка чужая, гнутая, рис налипал на алюминий и не отставал. Первая горячая еда в Зоне.

Водка пошла по кругу. Фляга металлическая. Нунан глотнул: тёплая, дрянная, обожгла горло.

— Давно ходите? — спросил бритый.

— С апреля, — сказал Лещ.

Бритый присвистнул.

— Первая волна. — Протянул руку. — Хмурый.

— Лещ. Нунан. Гром. Филин.

Хмурый кивнул. Назвал своих, имена, которые Нунан забыл через минуту. Запомнились лица: гитарист в вязаной шапке, рыжий тощий, не выпускавший нож из рук. Седой, молчавший так, будто разучился говорить. И круглолицый, единственный, кто улыбался.

Гитарист перебирал струны. Мелодия медленная, тягучая.

— Выброс видели? — спросил Хмурый. — Третий с сентября.

— Попали, — сказал Лещ. — Подвал нашли.

— Повезло. — Хмурый отпил из фляги. — У нас двое не дошли до укрытия. Месяц назад. Шли — и легли. Оба. Как выключили.

Треск костра. Гитара.

— Где? — спросил Лещ.

— Рыжий лес. Укрытий нет. Деревья и поле, ни одного подвала на два километра.

Лещ кивнул. Нунан видел: глаза сузились, пальцы сжали блокнот в кармане. Рыжий лес. Нет укрытий.

— Вчетвером ходите? — спросил Хмурый.

— Вчетвером.

— Правильно. Одному тут — дурь.

Рыжий перестал чистить нож.

— Не всем дурь, — сказал он.

Хмурый махнул рукой.

Нунан грел ладони о пустую миску. Алюминий ещё держал тепло. Огонь выхватывал пять метров. Дальше темнота.

— Кто хочет анекдот? — сказал Нунан. — За бесплатно, первый раз.

Хмурый прищурился.

— Мужик приходит к врачу. Доктор, я стал видеть сквозь стены. Врач: давно? Мужик: как забор сломали.

Пауза. Гитарист не прервался, но один аккорд вышел мимо, палец соскользнул. Круглолицый засмеялся громко, откинув голову. Хмурый качнул головой.

— Ещё, — сказал круглолицый.

Нунан рассказал ещё. Старые, с дворовых скамеек, с чужих кухонь. Не выбирал, шли сами. Круглолицый смеялся после каждого. Хмурый через раз, коротким выдохом через нос. Рыжий один раз, сухо, сквозь зубы. Лещ слушал молча, но уголок рта дёрнулся дважды.

Филин сидел рядом с седым. Тот молчал весь вечер.

— У тебя нормально всё? — спросил Филин.

Седой повернул голову. Посмотрел долго, секунды три.

— Нормально, — сказал он. Слово вышло коротко, как выдох.

Филин кивнул.

Хмурый заметил.

— Первый раз вижу, чтобы у костра спрашивали «как дела», — сказал он. — Тут спрашивают «чем торгуешь» или «куда завтра».

— Мы воспитанные, — сказал Нунан.

Водка пошла по второму кругу. Гитарист играл ту же мелодию, печальную. Знакомую, как сон, забытый к утру.

Лещ встал.

— Проветрюсь, — сказал он.

Ушёл за деревья. Минуту не было. Две. Вернулся, сел. Нунан не спросил.

Седой заговорил. Без предисловия, глядя в огонь.

— Хожу с июня. Думал — два раза схожу, заработаю и всё. Потом — ещё раз. И ещё. А оно каждый раз другое. Маршрут запомнил — он уже не тот. Аномалию обошёл — через неделю она в другом месте.

Поднял ветку. Поворошил угли. Искры рыжие, медленные.

— Зона живёт своей жизнью. — Помолчал. — Ей до нас дела нет.

Гитара замолчала. Рука на струнах. Тишина. Треск углей. Далеко — тихо, протяжно — что-то выло. Стихло.

Тишина стояла долго. Лещ смотрел в огонь. Гром смотрел в темноту за кругом света. Филин не отвернулся от седого.

Шорох.

Гром повернул голову. Рука легла на цевьё обреза — Лещ достал после пятой ходки — тихо, привычно.

На границе света стояла собака. Одна. Крупная дворняга, из деревенских, из тех, что бродили до эвакуации. Шерсть на боку клочьями, проплешина размером с ладонь, розовая, влажная. Рёбра торчали под кожей. Глаза красноватые, воспалённые, с мутной плёнкой, какой не бывает у здоровых собак.

Хмурый потянулся к автомату.

Собака попятилась. Полшага. Замерла. Хвост прижат к животу, дрожал кончик. Нос работал: дёргался, тянул воздух. Дым, тушёнка, люди. Знакомые запахи.

Костёр щёлкнул. Искра оторвалась, поплыла вверх.

Хмурый убрал руку.

— Пшла, — сказал рыжий. Негромко.

Собака не двинулась. Стояла секунду, две. Потом развернулась и пошла. Не побежала. Пошла, медленно, и темнота закрылась за ней, как вода.

Гитарист тронул струну. Одну, тихую.

Никто ничего не сказал.

Нунан хотел пошутить. Слово было на языке, лёгкое, привычное, как гайка перед броском.

Не бросил.

Шахтёр из Донецка. Первая ходка, второй месяц Зоны. Лез через промзону, споткнулся, гайка вылетела из кулака. Зависла. В полуметре от земли, не шевелится. А под ней пятно на бетоне. Бурое, плоское. С отпечатком подошвы.

Шахтёр встал, обошёл и дошёл до «Буханки». Купил килограмм болтов. С тех пор бросал перед каждым шагом.

Ходил три года.

Потом перестал. Говорят, купил дом. Говорят, повесился. Никто не знает.

Болты остались.

Третья очередь ударила в стену — штукатурка посыпалась на плечи. Нунан прижался спиной к бетону. Автомат к плечу, приклад скользкий.

Лещ за углом, метрах в пяти. Рука ладонью вниз. Не стрелять. Ждать.

Два года назад они лезли через забор, не зная, что такое аномалия. Теперь — бетонная стена, чужие пули, и Нунан смотрел на Лёща, потому что Лещ всегда знал, что делать.

Стреляли из здания напротив, двухэтажного, с выбитыми окнами. Второй этаж, третье окно слева. Нунан засёк по вспышке.

— Сколько? — крикнул Лещ.

Нунан показал три пальца. Может, четыре. Стреляли с двух точек, разным ритмом.

Гром лежал за бетонным блоком, плоско, автомат перед собой. Филин рядом с Нунаном, спиной к стене, колени к груди. Пальцы перебирали ремень: два года, привычка не ушла.

— Э, фраер! — Голос сверху, из окна. — Рюкзаки на землю! Давай, чики-брики, чё застыл!

Лещ посмотрел на Нунана. Глаза спокойные, узкие.

— Обойду слева, — сказал он. — Стена, угол, вход. Три минуты. Когда услышишь — стреляй в окна. Оба.

— Понял.

Лещ ушёл вдоль стены, пригнувшись. Бесшумный.

Ждали.

Филин дышал часто, мелко. Нунан тронул его за плечо. Тот кивнул быстро, дважды.

Солнце жгло затылок. Пот стекал по виску, щекотал. Нунан не вытирал: убрать руку с цевья было нельзя.

За зданием лаяла собака, тощая дворняга, которую видели у забора на входе в промзону. Лаяла ровно, без надрыва.

Выстрел.

Один, из здания. Потом — два, быстрых, из другой точки. Лещ.

Нунан шагнул из-за стены, вскинул автомат и дал очередь по второму окну. Короткую, на четыре патрона. Приклад ударил в плечо, тупо, как кулаком. Рядом Гром, из-за блока, длинная очередь по первому окну.

Тишина.

Нунан ждал. Палец на спусковом, костяшка белая. Пять секунд. Десять.

Движение в окне — что-то тёмное, быстрое. Нунан нажал. Три выстрела. Автомат дёрнулся коротко, послушно.

Тёмное исчезло.

Тишина другая, густая, с привкусом пороха на языке. В правом ухе звенело тонко, непрерывно. Левое слышало, правое гудело.

— Чисто, — сказал Лещ. Голос изнутри здания, глухой, как сквозь стену. Нунан не сразу разобрал слово.

Гром поднялся первым. Автомат у бедра. Пошёл к входу ровно, не торопясь.

* * *

Трое.

Первый лежал у лестницы, на спине. Куртка кожаная, грязная, расстёгнутая. Автомат откинут к стене, старый АКСУ, без приклада, обмотанный изолентой. Лещ стоял над ним, ствол вниз. Попал в шею.

Второй — на втором этаже, у окна. Лежал ничком, развернувшись от окна. Рот открыт. Гильзы вокруг россыпью, как пуговицы из коробки. Три дырки в стене позади — Нунана. Четвёртая в спине. Его очередь.

Нунан стоял над ним.

Тощий. Лет двадцать пять, может, меньше. Куртка камуфляжная, рваная на локте. На ногах кеды. Белые когда-то, грязные, с развязанным шнурком на левой. Лицо обычное. Скулы, щетина, родинка на щеке.

Родинка.

Нунан отвёл глаза. Стена. Автомат в руках. Предохранитель внизу, на огне. Поставил. Щелчок.

Руки не дрожали.

Он ждал — как ждал кошмара после первого трупа. Что-нибудь, по чему можно понять: ты ещё тот же.

Ничего.

Порох. Горький, металлический, въедался в ноздри. За окном небо, голубое, обычное. Июльское.

Третий был жив.

Лежал в углу, за перевёрнутым столом. Одна нога вытянута, другая подвёрнута. Кровь на полу, тёмная, густая, текла медленно. Обрез рядом. Дышал хрипло, с присвистом.

Филин опустился на корточки. Потянулся к аптечке.

— Не трогай, — сказал Лещ.

Филин посмотрел на него.

— Паш.

— Не трогай. Рискованно.

— Он живой.

Лещ стоял. Лицо спокойное, ровное. Как когда считал деньги у «Буханки», как когда бросал гайки перед аномалией.

— Перевяжешь — что потом? Понесём? Куда?

Филин не ответил. Смотрел на раненого. Тот открыл глаза, мутные, расфокусированные. Взгляд нашёл Филина. Рот шевельнулся. Ничего не сказал.

Гром стоял у двери. Молча.

— Паш, — повторил Филин.

— Он в нас стрелял, — сказал Лещ. — Пять минут назад. В тебя стрелял.

Пауза.

— Пошли.

Филин стоял на корточках ещё секунды три. Убрал руку от аптечки. Встал. Не посмотрел на Лёща.

Нунан стоял у окна. Внизу заборы, трубы, собака, которая перестала лаять.

— Хабар, — сказал Лещ.

Собрали. Два автомата, старых, разбитых. Обрез. Три магазина, полупустых. Нож самодельный, с обмотанной рукоятью. Консервы, четыре банки, этикетки стёрты. Пачка сигарет, мятая, без фильтра. В кармане кожаной куртки деньги, немного, и фотография. Женщина, тёмные волосы, улыбается. На обороте ничего.

Лещ фотографию не взял. Положил обратно.

Спустились. У лестницы Нунан остановился. Первый на спине, куртка расстёгнута, глаза закрыты.

— А я думал, будет труднее, — сказал он.

Никто не ответил. Филин не обернулся. Гром посмотрел коротко и отвёл глаза. Лещ шёл впереди.

* * *

На тропе за промзоной их окликнули.

Голос из-за деревьев, негромкий, привычный к команде. Запахло оружейным маслом, свежим, не прогорклым.

Четверо в тёмной форме. Подогнанной, чистой. Автоматы новее, чем у четвёрки. Нашивки красно-чёрные, на рукаве. Двое впереди, двое позади, у деревьев. Не засада, а блокпост.

Старший, лет тридцати пяти, бритый. Двигался коротко, ни одного лишнего жеста. Оглядел руки, оружие, лица.

— Стрельбу слышали, — сказал он. — Ваша?

— Наша, — сказал Лещ.

— Бандиты?

— Трое.

Старший кивнул.

— «Долг». Сержант Коваль. Патрулируем сектор с апреля. — Протянул руку. Лещ пожал коротко, без выражения.

— Лещ. Нунан. Гром. Филин.

— Одиночки?

— Сами по себе.

Коваль оглядел четвёрку. Латаные куртки, автоматы с изолентой на цевье, рюкзаки набитые, тяжёлые.

— Бандиты тут с весны, — сказал Коваль. — Грабят на маршрутах. Зачищаем — возвращаются.

Достал флягу, отпил. Не предложил.

— Если хотите — к нам. Территория, снаряжение, укрытия. Структура. У нас не грабят.

— Спасибо, — сказал Лещ. — Мы сами.

Коваль посмотрел долго, секунды три.

— Сами — это пока четверо, — сказал он. — Потом трое. Потом двое. Арифметика. — Убрал флягу. — Подумайте.

— Подумаем, — сказал Лещ.

Коваль кивнул своим. Ушли строем, двойкой, шаг в шаг. Тёмная форма между деревьями, потом ничего.

— Тюрьма, — сказал Гром.

Филин молчал. Шёл впереди, не оборачиваясь. Руки в карманах, плечи к ушам, как тогда, у тела в гаражах.

* * *

На выходе из промзоны Лещ поднял руку. Стоп.

Запах — кислый, тяжёлый, псиный — раньше ветра. Потом хрип, низкий, из нескольких глоток.

Впереди, на пустыре между цехами, стая. Шесть голов, может, семь. Слепые псы, шерсть клочьями, морды голые, розовые. Сидели кругом, как на совещании. Один повернул голову не на звук, на запах.

Лещ кивнул влево. Обошли по дуге, через рваный забор, мимо ржавых труб. Псы не двинулись. Сытые или ленивые, в июле и то, и другое.

Никто не снял автомат с предохранителя. Одна шелудивая дворняга у первого костра, четверо замерли. Стая слепых псов, ноль.

За трубами — рябь над бетоном. Запахло озоном, тонко, чисто. Воронка. Мелкая, с автомобильный люк, но Лещ бросил гайку не глядя, обошёл. Нунан шёл следом. Автоматически, как шагать через лужу. В первый год ходили здесь напрямик.

Вышли к лесополосе, к старому месту у бетонного колодца. Лещ обошёл периметр, детектор молчал. Ночевали здесь раньше, дважды, может, трижды.

Вечером сидели у огарка. Лещ не разрешал большой огонь: дым видно, свет видно. Автомат у бедра, ботинки носками к выходу.

Чайник, жестяная кружка на углях, тушёнка одна на четверых. Ложка по кругу.

Нунан сидел, привалившись к бетону колодца. Автомат у бедра. Рука на цевье: тёплое дерево остыло, стало прохладным.

Тело отпускало медленно, по частям, и усталость дня легла на плечи разом, тяжёлая, как рюкзак после полной ходки. Комары звенели тонко, настойчиво.

Пытался вспомнить лицо. Тощий, скулы, щетина. Родинка на левой щеке или на правой? На левой. Нет — на правой. Не помнил уже.

Кеды. Белые кеды с развязанным шнурком. Это помнил.

Посмотрел на свои руки. Пальцы спокойные, ровные. Мозоли на ладони, от болтов, от ремня, от цевья. Трещины на костяшках, тёмная грязь, въевшаяся в кожу. Два года назад руки вора: ловкие, быстрые, чистые. Потянулся за сигаретой, достал, размял. Не закурил. Чисто, без дрожи.

Филин не ел. Сидел, обхватив кружку с чаем. Пар поднимался. Пальцы белые, сжимал, не пил.

— Лёх, — сказал Нунан.

— Что.

— Ешь.

Покачал головой.

Лещ чистил автомат. Разобрал, разложил на тряпке, протирал методично. Руки двигались сами. Глаза на огне.

— Через два дня — на Свалку, — сказал он. — Слышал, после выброса «медузы» появились. Если найдём хотя бы одну — хорошие деньги.

Никто не ответил. Лещ не ждал ответа.

Гром сидел чуть в стороне, спиной к дереву. Нож в руке, строгал ветку. Стружка падала на колени, светлая, тонкая. Лезвие двигалось ровно.

Нунан сидел лицом к огню. Пламя низкое, оранжевое, почти прозрачное. Тепло едва доставало до рук.

— Коваль сказал «арифметика», — сказал он. — Четверо. Потом трое. Потом двое.

— Он считает чужих, — сказал Лещ, не поднимая головы. — Мы — своих.

Нунан хотел сказать что-нибудь. Лёгкое, привычное. Шутку — чтобы Филин хмыкнул, чтобы Лещ дёрнул уголком рта. Чтобы стало как раньше.

Не нашёл.

Гром перестал строгать.

— Нунан, — сказал он.

Нунан повернул голову.

— Ты как?

Нож замер в руке. Гром смотрел прямо, из-под бровей. Ждал.

Нунан открыл рот. Шутка была где-то — близко, на краю. Что-нибудь про кеды. Или про арифметику.

— Я не знаю, — сказал он.

Гром кивнул. Продолжил строгать.

Угли тускнели — из оранжевых в серые, с красными прожилками. Комары. Где-то далеко, за лесополосой, щёлкнуло коротко, сухо. Аномалия или ветка.

Филин допил чай. Поставил кружку. Лёг, повернувшись спиной к огню.

— Спокойной ночи, Тарас, — сказал он. Тихо.

Гром не ответил. Но перестал строгать на секунду.

Нунан достал сигарету. Прикурил от уголька: наклонился, поднёс, затянулся. Дым смешался с дымом костра.

Посмотрел на руки. Специально поднёс к лицу, растопырил пальцы. Ровные. Спокойные.

Сжал кулак медленно, до белых костяшек. Разжал.

Ничего.

Пахло картоном и мылом. Полки начинались у двери и тянулись до стены.

Консервы: тушёнка, сайра, горошек. Те же банки, что в Зоне, только с ценниками. Водка: три сорта, этикетки выгоревшие. Батарейки. Мыло хозяйственное, жёлтое. Носки в целлофане. На верхней полке — шоколадка «Алёнка», подтаявшая у края.

Нунан стоял у прилавка. Деньги в левом кармане, пачка, перетянутая аптечной резинкой. Четвёртая часть того, что скупщик отсчитал на капоте «Буханки» после последней ходки. Хватило бы на три таких магазина.

Купить было нечего.

Продавщица — лет пятидесяти, синий халат — смотрела из-за кассы. Как на каждого.

— Подсказать что-нибудь?

— Батарейки, — сказал Нунан. — И сигареты. «Прима».

Взял. Батарейки для фонаря, те самые, что Лещ покупал оптом перед ходками. Здесь, на полке, они выглядели иначе. Просто батарейки.

Продавщица отсчитала сдачу. Мелочь звякнула, монеты рассыпались по стеклу прилавка, и Нунан собрал их одной рукой, быстро. Пальцы: жёлтая мозоль на указательном, трещины на костяшках, грязь въевшаяся. Руки сталкера на прилавке, где торгуют мылом и носками.

Продавщица посмотрела на руки. Отвела глаза.

Радио за кассой, шипение, сквозь него погода: тридцать один, ясно, без осадков.

Вышел. Прищурился, привычка последних месяцев.

Улица одна, главная. Пыльный асфальт, два магазина, забегаловка на углу. Фонарь на перекрёстке один. Августовское солнце лежало на крышах лениво, без злости.

Пахло пылью и бензином. Кто-то чинил мотоцикл у забора, позвякивая ключами, мальчишка на велосипеде проехал мимо, скрипнув цепью, а на другой стороне женщина в платке несла авоськи, хлеб, что-то завёрнутое в газету.

Городок в двадцати километрах от периметра. Маленький, сонный.

Правая рука скользнула в карман, как за болтами. Пусто. Подсумок в рюкзаке, рюкзак в съёмной комнате у вокзала.

Убрал руку.

Забегаловка называлась «Якорь». Или не называлась, вывеска выгорела, одна буква отвалилась. Ступенька, дверь с пружиной. Внутри полумрак и запах: кислое пиво, жареный лук, что-то мясное.

Лещ сидел у окна. Стакан пустой. Блокнот на столе, закрытый. Смотрел на улицу.

Нунан сел напротив. Стул скрипнул.

— Водку будешь?

— Буду.

Официантка — хвост, уставшие глаза — принесла графин и два гранёных стакана. Тяжёлых, советских.

— Где остальные? — спросил Нунан.

— Гром пошёл, — сказал Лещ. — Филин на почту.

Нунан налил. Водка тёплая, с привкусом. Горло обожгло. Второй глоток легче.

Из колонки над стойкой: шансон, хриплый. За стойкой двое местных — грузный в майке и тощий в кепке — обсуждали трактор. Тощий объяснял руками.

За соседним столом сидел человек. Рубашка серая, аккуратно заправленная. Стрижка короткая, ровная. Ел суп, держал ложку правильно, не в кулаке, а тремя пальцами. Посмотрел на Нунана секунду. На Лёща дольше. Вернулся к супу.

— Слышал новый? — сказал Нунан.

Лещ поднял глаза.

— Знаешь, как отличить оптимиста? — Нунан отпил. — Оптимист берёт с собой обратный билет.

Тишина. Шансон. Звяканье стакана за стойкой.

Лещ моргнул.

— Не смешно, — сказал он.

— Тут ничего не смешно.

Грузный у стойки обернулся, коротко, непонимающе. Отвернулся.

Лещ налил вторую. Пальцы на графине, точные, спокойные. Те же, что бросают гайки каждые три шага.

Вторая легла мягче, тепло расползлось по животу.

Человек в серой рубашке доел. Промокнул рот салфеткой, одним движением. Встал, расплатился у стойки. Оглядел зал бегло. Вышел. Дверь хлопнула.

Нунан что-то сказал, Лещ не расслышал. Или Нунан не расслышал Лёща. Шансон гудел, грузный у стойки рассмеялся.

— Что? — Нунан повернул голову левым ухом. Правое после перестрелки в промзоне работало хуже, приглушённо, как через подушку.

— Говорю — пойдём, — сказал Лещ. Убрал блокнот в карман.

Вышли. Солнце. Пыль. Мотоцикл у забора завёлся, грохот, резкий. Рука дёрнулась к бедру и опустилась. Мотоцикл. Не автомат. Мотоцикл.

Лещ пошёл направо, к вокзалу. Не оглянулся.

Нунан остался на крыльце. Закурил. Сигарета из новой пачки. Дым лёгкий. Не костровой.

На той стороне парикмахерская. Занавеска в дверях, плакат с причёсками, выцветший до голубизны. Нунан не помнил, когда последний раз стригся.

Докурил. Бычок на ступеньку, каблуком.

* * *

Грома увидел на перекрёстке.

Стоял у забора, руки в карманах. Не двигался.

На другой стороне, у мусорных баков, сидела собака. Дворняга, средних размеров, рыжеватая, с тёмной мордой. Худая, рёбра видно, но не так, как у зонных. Обычная городская собака обычного городка.

Нунан подошёл к Грому. Встал рядом.

Собака подняла голову. Уши назад, хвост прижат.

Тишина, мирная, густая от жары.

— Рыжая, — сказал Нунан.

Гром не ответил.

Нунан нашёл в кармане галету, сломанную, завалявшуюся. Протянул.

Гром взял. Присел на корточки. Положил на асфальт, метрах в трёх от собаки. Поднялся.

Собака замерла. Нос дёргался: воздух, еда и люди. Подошла бочком, косясь. Понюхала. Взяла. Отбежала за баки, хрустнула.

Гром стоял. За баками шуршало, собака устраивалась в тени, прижав уши. Пять секунд. Развернулся — руки обратно в карманы — и пошёл. Широко, ровно.

Не оглянулся.

Дальше по улице почта. Одноэтажная, крыльцо деревянное, объявления на двери кнопками. У входа стоял Филин. Конверт в руке, белый, без надписи, заклеенный.

Стоял перед дверью. Крутил конверт в пальцах.

Зашёл.

Нунан ждал. Минута.

Вышел без конверта. Увидел Нунана, кивнул. Не удивился.

— Письмо?

— Так, — сказал Филин. — Ерунда.

Пошёл вверх по улице. Плечи расправлены. Здесь Лёха выпрямлялся. Походка мягче, без оглядки. Как будто мог не проверять каждый шаг.

Четверо в городке. Приехали вместе, на попутке, рюкзаки в кузове. Через полчаса разошлись: Лещ в забегаловку, Гром на улицу, Филин на почту. Нунан в магазин.

* * *

Хлоркой потянуло от ограды: больница на краю городка. Двухэтажная. Жёлтая штукатурка, местами до кирпича. Окна первого зарешечены, второго нет. У входа сирень, давно отцвела, листья сухие. Под хлоркой что-то сладковатое, больничное.

Со двора калитка, тропинка и пристройка кирпичная. Общежитие для медперсонала. Дверь деревянная, облупившаяся. Три ступеньки.

Постучал.

Шаги лёгкие, быстрые.

Марина открыла. Волосы убраны назад, рабочий халат голубой, с карманами. Лицо без макияжа, тени под глазами.

Посмотрела. Не удивилась.

— Заходи.

Комната: кровать, стол и стул, шкаф с зеркалом на дверце. Занавеска белая, с жёлтыми цветами. Чайник на тумбочке. На стене вырезка из журнала: горы, лес и дорога. Приклеена скотчем.

Запах её. Лёгкое, цветочное. Першило, отвык.

Нунан сел. Стул скрипнул, знакомо.

Марина включила чайник. Достала две кружки. Белая её. Синяя, с отколотым краем, его. Стояла здесь с прошлого раза. И с позапрошлого.

— Чай?

— Давай.

Чайник зашумел. Марина стояла спиной, ждала. Халат на плечах великоват.

— Давно не приходил, — сказала она. Не оборачиваясь.

— Две недели.

— Три.

Нунан не стал спорить. Может, три. Дни за периметром не имели формы, пустые, безликие, они начинались и заканчивались в съёмной комнате у вокзала, и между утром и вечером не помещалось ничего, кроме ожидания. В Зоне каждый час весил. Здесь он не мог вспомнить, что было вчера.

Марина налила чай. Пакетик, кипяток, без сахара. Поставила кружку, села на кровать. Ноги поджала, руки на коленях.

Нунан отпил. Горячий, горький. Синяя кружка сидела в ладони привычно, скол на ободке под большим пальцем.

— Парня привезли вчера, — сказала Марина. Голос ровный. — Двадцать два года. Ожоги на обеих ногах, от колен до щиколоток. Говорит — костёр. Хирург говорит — не костёр.

Чай остывал в руках.

— Каждую неделю, — сказала она. — Ожоги, переломы, рваные. Все — костёр, забор, лестница. — Отпила из белой. — Никто не говорит «Зона».

За стеной голоса, женские. Смена.

— Я в порядке, — сказал Нунан.

Марина посмотрела на него, долго, ровно.

— Ты щуришься, — сказала она. — Раньше не щурился.

— Солнце.

— Здесь темно.

Пауза. Чайник щёлкнул, остывал, металл сжимался.

Марина поставила кружку на тумбочку. Аккуратно, без стука.

— Когда хватит?

Два слова. Тихо.

Нунан допил чай. Поставил синюю кружку рядом с белой.

— Скоро, — сказал он.

Марина не ответила.

За окном двор больницы, скамейка, акация. За крышами угадывалась дорога. На восток. Двадцать километров до периметра.

Занавеска — белая, жёлтые цветы — шевельнулась от ветра.

Нунан смотрел на дорогу.

Марина смотрела на Нунана.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

о назначении административного взыскания

Гр. _____________ (неразборчиво)

Проникновение в зону отчуждения без специального пропуска.

Штраф: 510 (пятьсот десять).

Примечание: задержан у ограждения, сектор 7-Б. Следов радиационного заражения не выявлено. Запрещённых предметов при досмотре не обнаружено.

Подпись _____________ (неразборчиво)

14.08.2008

Чернила размазаны.

— ...Был такой арт. Зеркальный червь.

Голос шёл из темноты, хриплый, неспешный. Где-то за спинами, за кругом света.

Костёр трещал. Искры уходили вверх рыжими точками и гасли, не долетев до черноты. Вокруг огня одиннадцать человек на брёвнах, рюкзаках и перевёрнутых ящиках. Пахло дымом, тушёнкой и мокрой тканью: кто-то повесил носки на палку у огня. Серые, армейские, дыра на пятке.

Нунан сидел на рюкзаке. Тепло — на лице, холод — за шиворотом. Автомат на коленях, ремень ослаблен. Слева Лещ, справа Филин. Гром через костёр, у ржавого листа железа, который притащили заслоном от ветра.

Говорил Костыль. Хромой, за пятьдесят. Трость с зарубками по всей длине, ровные, через равные промежутки. Ходки или потерянные. Не уточнял. Сидел чуть в стороне, вытянув больную ногу, и голос был ровный, без надрыва. Как у человека, которому торопиться некуда.

— Это было... ну, скажем, позавчера. Или позапозавчера. Или в прошлой жизни.

Кто-то хмыкнул. Присказку знали.

— Группа шла на Янтарь. Пятеро. Один нёс контейнер — армейский, свинцовый, нормальный. Внутри палочка. Прозрачная, сантиметров десять. Мягкая, как резина. Тёплая. А внутри нитка — серебристая, ртутная. Движется.

Котелок булькнул. Кто-то помешал палкой.

— Резать пробовали — не режется. Жечь — не горит. Кислоту лили — стекает, как с жирной сковородки.

Костыль замолчал. Отхлебнул из кружки: чай, не водка. Помолчал ещё, длинно, пока бородатый у дальнего бревна не кашлянул нетерпеливо.

— А умеет — копировать. Приложишь к замку — откроет. Не отмычкой, не ключом. Он замок запоминает. И открывает. Приложишь к человеку — возьмёт навык. Один стрелял как снайпер после контакта. Три дня. Потом — нет.

— Мне бы так, — сказал кто-то рядом с Нунаном.

— Подожди. — Костыль поднял палец. — Подвох. В Зоне всегда подвох. А замок после этого рассыпается. За сутки. В труху. А человек, с которого скопировал навык, — забывает. Навсегда. Снайпер, с которого забрали, разучился стрелять. За день. Руки помнят, голова — нет. Стоит, целится, палец на спуске — и не может. Как будто никогда не умел.

Тишина. Костёр потрескивал. Гитара за крайним бревном замолчала: парень в вязаной шапке слушал.

— А дороже всего — если приложить к виску. Тогда Червь берёт не навык. Берёт воспоминание. Кусок целый. Детство, женщину, место. Забирает и хранит. А у человека — дыра. Пустое место, где было что-то важное.

Костыль отпил.

— Стоит сто пятьдесят тысяч долларов. Может, больше. За ним охотятся все — учёные, военные, контора. Кто найдёт — до забора не дойдёт. Или дойдёт и пожалеет.

— А находили? — спросил Филин.

Костыль посмотрел на него. Лицо в свете костра: морщины, впалые щёки, глаза спокойные.

— Это было позавчера, — сказал он. — Или позапозавчера.

Кто-то засмеялся. Кто-то сплюнул в угли. Разговор рассыпался, соседи обсуждали цены, маршруты, кто видел снорков у Агропрома.

— Бро, ну ты загнул, — сказал парень у дальнего края, в зелёной бандане. Повязка с нашивкой — свободовская, потёртая. — Червь, не червь. Зона и так даёт всё, что надо. Просто бери. Без жадности.

— Легко говорить — без жадности, — буркнул бородатый. — Когда жрать нечего.

— Жрать нечего — значит, ты в Зоне не за тем. — Парень улыбнулся. Широко, спокойно. — Зона — это свобода, бро. Если понимаешь.

Бородатый не ответил. Отвернулся к углям.

Нунан покосился на Лёща.

Лещ сидел ровно. Кружка в руке, блокнот на колене, закрытый. Смотрел на Костыля. Не моргал. Потом моргнул, отпил, убрал взгляд. Пальцы левой руки лежали на обложке блокнота. Ждали.

Филин обернулся.

— Сто пятьдесят тысяч? Долларов?

— Байка, — сказал Нунан. — Костыль каждый вечер новую выдаёт.

— А если нет?

— Тогда у нас проблема. Я за полтораста тысяч и тебя продам, и себя заложу.

Филин хмыкнул. Потом посмотрел на костёр.

Гитара вернулась. Парень в шапке — молодой, лицо чистое, без шрамов — перебирал струны. Мелодия медленная, печальная. Её знали все у каждого костра от Кордона до Припяти. Откуда взялась, не помнил никто.

«...кто уходит — не вернётся, кто вернётся — не придёт...»

Не допел. Пальцы легли на струны, заглушили.

Водка пошла по кругу. Настоящая, в мутном пластиковом стакане. Глоток — горло. Ещё — тепло. Молча, за тех, кто не вернулся. Стакан дальше.

Четвёртый — молча. Просто молча. Без слов, без жестов. Выпили, поставили. Кто спросит «за что», тот новичок.

У дальнего края костра Шило раскинул товар на куске брезента. Левая рука, протез, деревянный, самодельный, отполированный до блеска. Щепка на среднем пальце торчала давно, не мешала. Правой доставал из мешка: патроны в промасленной бумаге, бинты, батарейки, банки тушёнки с вмятинами.

— Шо ж ты, хлопчик, за такие гроши я тебе навіть болта не дам, — сказал он парню, который протягивал купюры.

— Двенадцать, — сказал парень.

— Двадцать процентов, — сказал Шило. Голос ровный, литературный, без акцента. Переключился мгновенно. — Не обсуждается.

Парень отсчитал.

Нунан подошёл.

— Бинты. И курить, если есть.

— «Примы» нет. «Столичные», помятые.

— Давай.

Шило отсчитал бинты, два рулона, армейские. Пачку сигарет с оторванным углом. Протез двигался ловко, деловито.

Парень, который платил двадцать процентов, потянулся к краю брезента, где лежал тусклый камешек, бурый, с жирным блеском.

Шило перехватил руку протезом. Быстро, без замаха.

— Це не продаётся. — Поднял камешек, покрутил перед огнём. — Поганка. Показую новичкам, шоб знали. Хлопец с Агропрома продал кому-то як настоящую каплю. Відрізниш?

Парень наклонился. Нунан тоже. Камешек мерцал в свете костра, маслянисто, тепло. Как настоящий.

— Не, — сказал Шило. — И никто не отличает. — Убрал в нагрудный карман. Застегнул. Глянул на парня. — Короче, я тебе жизнь спас. Бесплатно. — Махнул протезом: — Йди, хлопчик.

Нунан вернулся к своим. Филин спорил с бородатым в чужих сапогах: бывают ли зонные коты.

— Бывают, — говорил бородатый. — Домашние, из деревень. Обходят аномалии. Всегда. Каждую.

— Откуда знаешь?

— Шёл за котом три часа. Вернулся туда, откуда вышел. Кот сел, вылизался, ушёл. Маршрут безопасный. Только бессмысленный.

Филин засмеялся, коротко, через нос.

— А если кот знает, куда надо? — сказал он. — Может, ему просто не надо, куда нам.

Нунан сел. Закурил — крепкая, горькая, дым густой.

— Слушайте анекдот, — сказал он.

Шестеро повернулись.

— Подходит один к бармену. «Налей двести». Бармен наливает. Тот выпивает. «Ещё двести». Выпивает. «Ещё». Бармен спрашивает: «Ты чего?» А тот: «Первая ходка завтра». Бармен: «А, понятно. Тогда за счёт заведения». Тот: «Не, ты не понял. Первая ходка — у тебя. Я проводник».

Смех. Вразнобой, каждый своему. Бородатый хлопнул по колену. Филин хмыкнул. Лещ не улыбнулся, он никогда не смеялся на анекдоты Нунана. Но слушал.

Гром через костёр, не смеялся тоже. Руки на коленях, лицо в свете. Смотрел на пламя.

Кто-то за дальним бревном негромко сказал:

— А что, если они просто остановились?

Нунан обернулся. Парень с гитарой. Шапка сдвинута на затылок, пальцы на струнах.

— Кто — они?

— Те, кто это сделал. — Кивнул вокруг. — Зону. Если они просто остановились. Как на пикнике. Поели, побросали мусор и уехали. А мы — муравьи. Разбираем, что осталось.

Угли потрескивали. Бородатый отпил из кружки.

— Муравьи, — повторил Нунан. — Неплохо.

— Бред, — сказал бородатый. — При чём тут пикник.

Парень пожал плечами и вернулся к гитаре.

Костыль постучал тростью по земле.

— Был один, — сказал он. — Стервятник.

Несколько голов повернулось.

— Водил новичков. За долю. Проводник — не проводник. Шёл впереди, дорогу показывал. Новички за ним, как утята. — Помолчал. — Только дорога через аномальное поле. Стервятник знал проходы. Новички — нет. Один оступился — и всё. Стервятник собирал хабар и шёл с другими.

— И что? — спросил бородатый.

— Ходил года два. Потом в него бросили болт. Не в аномалию. В него. Железный, тяжёлый, в висок. Тот, кто бросил, сказал: «Проверял проход». — Отпил из кружки. — Суд присяжных. Единогласно.

Никто не засмеялся.

— У Агропрома лужа есть, — сказал бородатый. Тише, другим голосом. — Прозрачная, как вода. Наступишь — растворит сапог. Потом стопу. Один парень зашёл по щиколотку — вытащили, а ступни нет. Кость белая, чистая. Как обглоданная.

— Ведьмин студень, — сказал кто-то.

— Кто так назвал?

Молчание.

— Не знаю. Кто-то назвал. Прилипло.

Костыль кивнул.

— А на Свалке, — сказал он тише, — один ходит. Каждый вечер. К мёртвому костровищу. Садится. Сидит час. Уходит.

— Зомби? — спросил бородатый.

— Зомби. В свитере с ромбами. Синие когда-то были. Домашняя вещь. Уютная.

— Брешет.

Костыль пожал плечами.

Нунан докурил. Бычок в костёр, шипение, искра. Ночь за кругом света, чёрная, плотная. Далёкий вой, высокий. Псевдособака. Или ветер в трубах. Или ни то, ни другое.

Маленькая фигура появилась на краю, бесшумно, как тень. Камуфляж на два размера больше, лица не видно. Остановилась. Посмотрела на четвёрку. Кивнула. Ушла в темноту.

— Кто? — спросил Филин.

— Капля, — сказал бородатый. — Проводник. Знает проходы, которых нет ни на какой карте. Вас, видать, знает.

— Женщина?

— Ну. И что.

Филин не ответил.

Костёр оседал. Кто-то подбросил сосновый обломок, затрещал, выстрелил искрами. Люди устраивались. Бородатый лёг на бок, подсунул рюкзак под голову. Парень с гитарой убрал её в чехол, осторожно, двумя руками, как ребёнка. Одиночка в выцветшей куртке, молчавший весь вечер, возился с рюкзаком у крайнего бревна. Контейнер жестяной, поцарапанный, сунул глубже, застегнул.

Гром встал. Молча, одним движением, без опоры на руки. Пошёл за брёвна, в темноту.

Проводил взглядом. Проверить периметр.

Минута. Две. Пять.

Нунан поднялся.

— Я сейчас, — сказал Филину.

За бревном — тьма. Фонарь ударил лучом по земле, по кустам, по чёрному остову, бывшая будка, бывший металл. Тропа уходила вниз, к ручью. Ботинки скользили по мокрой глине.

Звук. Не голос — треск, сухой, резкий, как хлыст. И запах — озон, густой, обжигающий ноздри.

Нунан побежал.

Фонарь выхватил Грома. Лежал на спине, ноги подогнуты. Левая рука вывернута, пальцы скрюченные. Правая прижата к плечу. От куртки тянуло горелым: ткань, раскалённый металл. Автомат в стороне, ремень лопнул. Волосы стояли дыбом. Все вертикально, как наэлектризованные.

Воздух вокруг потрескивал. Сухой, мелкий треск, как масло на сковороде. У Нунана зашевелились волоски на предплечьях. Покалывание, лёгкое, щекотное, от запястий до локтей.

Электра. Цепная. Гром задел край.

— Гром.

— Рука, — сказал Гром. Голос ровный, глухой. — Не чувствую руку.

Шаги за спиной, быстрые, лёгкие. Лещ. Рядом Филин, тяжелее, сбивчивее.

Лещ оценил. Секунда.

— Стой. Подожди. Давай подумаем.

Потрескивание правее, ближе. Воздух над камнем дрожал. Голубоватое свечение, слабое, пульсирующее.

— Заряжается, — сказал Лещ. — Ещё ударит. Тащи его.

Нунан и Филин с двух сторон. Схватили за куртку, за ремень. Потащили, быстро, не разбирая дороги. Ботинки Грома чертили по глине. Бегом — на одном выдохе, пока воздух за спиной ещё потрескивал, а не бил.

За спиной — треск. Громче. Вспышка бело-голубая, на долю секунды. Удар в камень, от камня — в ржавую трубу. Труба звякнула и загудела. Искры посыпались.

Оттащили на пять метров. Шесть. Семь. У Нунана покалывание схлынуло, руки отпустило, и он выпрямился, упёрся ладонями в колени, постоял так, пока земля под ногами перестала казаться мягкой.

Гром сел. Левой рукой стянул куртку с правого плеча. Ожог красный, мокрый, с белыми краями. От ключицы до середины бицепса. Футболка оплавилась, прикипела к коже.

— Нормально? — спросил Филин.

— Рука онемела. Пальцы двигаются. — Гром показал правой — сжал кулак, разжал. Медленно, но двигались. — Нормально.

Филин сел рядом. Достал аптечку. Бинт, антисептик. Руки быстрые, привычные. Залил ожог. Гром дёрнулся, один раз, коротко. Промолчал.

Нунан стоял, и колени подрагивали, и он смотрел на свои руки: пальцы мелко тряслись, и он ждал, пока перестанут, а они не переставали. Волосы на предплечьях всё ещё торчали. Во рту привкус металла.

— Раньше тут не было, — сказал Лещ. Блокнот — когда достал, Нунан не заметил. Карандашом — быстро, коротко — черкнул что-то. Убрал.

— Выброс три дня назад, — сказал Нунан. — Сместилось.

Вернулись к костру. Ботинки чавкали по глине. Филин рядом с Громом, в полшага. Гром не отстранялся.

У огня тише. Гитара молчала, парень спал. Угли красные, жар низкий. Половина людей уже лежала.

Филин сел. Потёр ладони. Посмотрел на Грома, на Лёща, на Нунана.

— Утром перевяжу, — сказал он тихо. — Мазь ещё есть.

Никто не ответил.

Нунан лёг. Рюкзак под головой, автомат под рукой, ботинки носками к выходу.. Над головой небо. Затянутое, глухое. Серая муть, подсвеченная снизу угольным красным.

Колени ныли привычно, тупо, как перед дождём. Суставы. Три года в Зоне. Ерунда. Завтра пройдёт. Или не пройдёт, и это тоже ерунда.

Закрыл глаза. Далёкий вой. Треск угля. Чьё-то дыхание.

Уснул.

* * *

Запах: зола и сырость, холодное железо.

Нунан открыл глаза. Небо серое, низкое, рваное. Костёр догорел. Угли тлели красным, белый пепел по краям.

Люди поднимались. Кашель, звяканье котелков. Бородатый сидел на бревне, завязывал ботинки. Парень с гитарой скатывал спальник.

У крайнего бревна стояли двое. Один на корточках.

Подошёл.

Одиночка в выцветшей куртке — тот, что возился с рюкзаком вечером — лежал в спальнике. Лицо серое. Глаза закрыты. Рука вытянута, пальцы скрюченные. Рюкзак под головой.

Тот, что на корточках, расстегнул рюкзак мёртвого. Достал контейнер, жестяной, дешёвый, с царапинами. Открыл. Вспышка. Бело-голубой кластер, потрескивает, искрит.

— Фонила всю ночь, — сказал он. — Контейнер — дерьмо. Пропускал.

Нунан посмотрел на мёртвого. Молодой, лет двадцать пять. Руки без перчаток. Ногти чистые.

— Знал кто-нибудь?

— Нет.

Бородатый подошёл. Постоял. Снял шапку, надел обратно.

Ветер потянул с востока, холодный, сырой, с привкусом железа.

Патроны разделили. Тушёнку, две банки, по кругу. Нож с деревянной ручкой забрал бородатый. Автомат — потёртый, но рабочий — кто-то из дальних. Зажигалку не взял никто. Контейнер со вспышкой Лещ осмотрел, повертел. Поставил. Взял другой, пузырь в свинцовом футляре, плотном. Убрал в рюкзак.

Филин стоял рядом. Смотрел на вспышку в жестяном контейнере. На рюкзак. Секунда. Взгляд на Лёща, который убирал пузырь. Обратно на рюкзак.

Отвернулся.

Лещ протянул ему долю, банку тушёнки и запасной магазин. Филин взял. Убрал, застегнул молнию, подтянул лямки.

Мёртвого накрыли курткой. Лицо, чтобы не смотрело в небо. ПДА сняли, экран треснувший, последняя запись не открылась. Положили у бревна. Может, заберёт кто-нибудь. Может, нет.

Нунан поднял рюкзак. Лямки легли на плечи сами. Вес правильный.

Уходили по одному: бородатый на восток, парень с гитарой за ним. Костыль захромал на юг, трость стучала по камням.

Шило свернул брезент, сунул протезом в мешок. Оглядел место: пустое кострище, примятая трава, рюкзак у бревна. Положил сосновый обломок на угли. Не для мёртвого. Для того, кто придёт следующим.

— Удачной охоты, сталкер, — сказал он. Не оборачиваясь, никому конкретно. Ритуал.

Четвёрка пошла на север. Лещ первый, Нунан второй, Филин третий, Гром замыкающий. Порядок тот же, что три года назад. Гром нёс правую руку осторожно, не размахивал. Бинт белел под курткой.

На гребне холма Нунан обернулся. На горизонте, у кромки леса, тёмные фигуры. Пять, шесть. Двигались рысцой, низко, вдоль опушки. Стая. Далеко, с километр, может, больше. Шли в другую сторону.

Постоял. Отвернулся.

То поле у Кордона. Ровное, тихое. Первый раз прошли пешком, посередине, как по тротуару. Через месяц там нашли три «карусели». Между ними тропинка шириной в два шага. Та самая, по которой ходили.

Лещ бросал гайку каждые четыре шага. Подсумок — бросок — наблюдение — шаг. Автоматика.

Нунан шёл и думал о черве. Прозрачная палочка, ртутная нитка, сто пятьдесят тысяч долларов. Байка. Наверняка байка. Костыль выдавал по штуке за вечер, половина придумана, вторая переврана.

Сто пятьдесят тысяч.

Щурился. Небо давило. Серое, тяжёлое. Пахло мокрой землёй и ржавчиной. Впереди Дикая территория, три часа до укрытия.

* * *

Ночь. Где-то капало, мерно, монотонно, в темноте за стеной.

Привал: бывший гараж, крыша провалена, стены держались. Костёр маленький, закрытый. Четверо.

Филин спал на боку, рюкзак под головой. Гром на спине, руки на груди, дышал тихо. Нунан лежал у стены, закрыв глаза.

Не спал.

Шорох. Тихий, сухой. Карандаш по бумаге.

Приоткрыл глаза.

Лещ сидел у стены напротив. Фонарик — маленький, тусклый — зажат между коленями. Блокнот открыт. Карандаш двигался быстро, мелко. Лицо в жёлтом свете, сосредоточенное, спокойное.

Цифры. Или координаты. Отсюда не разобрать.

Нунан смотрел. Карандаш шуршал, не останавливаясь.

Лещ перевернул страницу.

Нунан закрыл глаза. Повернулся к стене.

Уснул.

Шаги.

Нунан услышал их первым: глухие, мерные, по другую сторону бетонной стены. Двое. Или трое. Рука легла на автомат, большой палец сдвинул предохранитель.

Лещ остановился. Молча, не оборачиваясь, поднял кулак. Четвёрка замерла.

Шаги приближались. Хруст щебня, потом лязг, металлический, короткий. Ремень. Или котелок. Потом голос, негромкий, ровный, будничный.

— ...говорю, левее надо было. Там труба, видел? Под ней чисто.

Нунан убрал палец со скобы. Опустил ствол. Обычные.

Из-за угла вышли трое. Камуфляж, рюкзаки, автоматы стволами вниз. Впереди невысокий, в выцветшей серой куртке, лицо обветренное, глаза спокойные. За ним длинный, на голову выше остальных, худой, руки в карманах. И рыжий: молодой, веснушки и пыльная бандана.

Первый увидел четвёрку. Остановился. Рука не дёрнулась к оружию — посмотрел.

Нунан тоже посмотрел.

Секунда. Две.

— Одиночки? — спросил первый.

— Одиночки, — сказал Нунан.

Тот кивнул. Плечи опустились. Шагнул ближе. Протянул руку.

— Серый.

Нунан пожал. Ладонь мозолистая, сухая, жёсткая. Такие ладони бывают у людей, которые давно и много работают руками. Или давно и много бросают болты.

— Нунан. Это Лещ, Филин, Гром.

Серый кивнул каждому. Длинный за его спиной поднял два пальца, приветствие или привычка. Рыжий улыбнулся: зуб сколот, передний, и от этого улыбка получилась кривая, мальчишеская.

— Куда? — спросил Серый.

— На Свалку. Через промзону.

— Мы на Янтарь. Через ту же промзону. — Серый посмотрел на стену, на трубы, уходящие в серое небо. — Полтора километра общего маршрута. Семеро лучше, чем четверо.

Лещ стоял чуть позади. Молчал. Смотрел на тройку цепко, оценивающе. Потом на Нунана.

— Разумно, — сказал Лещ.

* * *

Шли колонной. Лещ первый, как всегда. За ним Серый, в полушаге. Дальше Длинный, Рыжий, Филин, Нунан. Гром замыкающий.

Промзона начиналась сразу за стеной. Ветер гудел в трубах низко, монотонно, как далёкий орган, который никто не настраивал. Ржавые цеха, провалившиеся крыши, бетонные коробки без стёкол. Трубы тянулись поверху, переплетаясь, как сосуды на руке старика. Пахло мокрым бетоном и чем-то кислым, не гниль, не химия. Зонное. За четыре года перестал искать названия.

Детектор щёлкал редко, лениво. Фоновое.

Лещ бросил гайку. Упала. Четыре шага. Бросил. Упала.

Серый шёл рядом с ним и бросал свои, мелкие, латунные, из отдельного подсумка. Ритм чуть другой: три шага вместо четырёх.

— У тебя латунные?

— На бетоне видно лучше.

Лещ покрутил свою гайку, стальную, тёмную. Убрал в карман. Достал из подсумка другую. Тоже тёмную.

— Попробую, — сказал он. — Если найду.

Нунан шёл за Филином. Щурился. Небо серое, низкое, но без тяжести. Обычное весеннее небо, обычная сырость, обычные семь человек идут через промзону. Обычный день в Зоне. Бывают и такие.

Длинный обернулся к Нунану через плечо.

— Давно ходите?

— С шестого года.

— Ого. — Длинный присвистнул. Осёкся — покосился на Серого. Тот не обернулся. — С шестого — это первая волна?

— Первая.

— Мы с восьмого. Серый раньше начал, один.

— Один? — Филин впереди, не оборачиваясь.

— Полгода. Потом нас подобрал. — Длинный пожал плечами. — Дурак, говорит. Один ходит — дурак. — Помолчал. — Может, и дурак. Но маршруты знал.

Рыжий шёл между Длинным и Филином. Оглядывался с интересом. Лицо открытое, грязь в складках кожи, но глаза живые.

— А вы всегда вчетвером?

Лещ впереди бросил гайку. Стук о бетон, тихий, чистый. Четыре шага.

— Всегда, — сказал Филин.

— С самого начала?

— С самого начала.

Рыжий помолчал.

— Повезло, — сказал он тихо.

Филин не ответил. Но Нунан видел: чуть повернул голову: к Рыжему, потом к Грому за спиной. Проверил. Все на месте.

* * *

Аномальное поле начиналось за третьим цехом.

Лещ остановился. Поднял руку.

— Детектор.

Семь приборов защёлкали вразнобой, как горсть камней по жестяной крыше. Нунан достал свой, глянул на экран. Фон выше обычного. Не критично, но выше.

Лещ и Серый стояли рядом, смотрели вперёд. Открытая площадка, бетонная, в трещинах, с пучками серой травы. За ней ангар с просевшей крышей. Между ними метров сто. Детекторы частили.

— Слева гравитационная, — сказал Лещ. Кивнул — там, метрах в двадцати, воздух чуть рябил. Марево у самой земли, еле заметное. — Позавчера не было.

— Была, — сказал Серый. — Мы тут позавчера проходили. Стояла правее, у стены. Сместилась.

Лещ достал блокнот. Черкнул быстро, карандашом, мелко. Убрал.

— Обходим справа, — сказал он. — Через трещину.

Пошли. Лещ бросал гайки одну за другой. Серый считал шаги. Кожу на предплечьях покалывало мелко, на грани ощущения. Бетон под ногами в трещинах, трава сухая, хрустит.

Гром шёл замыкающим, автомат в руках, глаза на флангах. Длинный рядом, тоже молча, тоже с оружием, два пальца левой руки отсутствовали, безымянный и мизинец, и он держал цевьё иначе, тремя оставшимися. Культи давние, зажившие. Не спрашивали.

Рыжий шёл вторым от конца. Щурился на бетон, ступал за Длинным, шаг в шаг. Потом отклонился на полшага, обходя лужу. Полшага.

Воздух дёрнулся. Рябь — та самая, слева, которая сместилась. Она была в двадцати метрах. Теперь — в десяти. Рыжего потянуло вбок, рюкзак дёрнуло вверх, он шагнул — ноги понесли сами — и упал на колено. Хрустнуло. Не кость — щебень под ладонью. Но вторая рука прижалась к рёбрам, и лицо стало белым.

Филин был рядом через секунду. Подхватил под мышку, оттащил, два шага назад, три. Рябь за спиной стала гуще, воздух загудел, и гайка, которую бросил Лещ, описала дугу и впечаталась в бетон с хлопком.

Рыжий сидел на земле. Дышал ртом. Рука на рёбрах.

— Цел? — спросил Филин.

— Цел. — Рыжий сглотнул. — Ребро. Не сломано. Ушиб.

— Дай посмотрю. — Филин задрал ему куртку. Бок красный, отёк пойдёт. Ощупал — пальцы быстрые, аккуратные. — Не сломано. Но дышать будет больно. Потерпи.

Серый стоял рядом. Лицо — ничего. Только пальцы — белые на ремне автомата.

— Я его не видел, — сказал Рыжий. — Она была дальше.

— Была, — сказал Лещ. — Сместилась.

— Пока шли? — Серый посмотрел на Лёща. — Быстро.

Лещ не ответил. Достал блокнот. Записал.

Филин помог Рыжему встать. Забрал его рюкзак молча, без обсуждения, закинул поперёк спины поверх своего.

— Не надо, — сказал Рыжий.

— Надо, — сказал Филин.

Серый глянул на Филина. Потом на Нунана.

— Твой всегда такой? — спросил он тихо.

— Всегда, — сказал Нунан.

Шли дальше. Лещ бросал гайки одну за другой. Медленнее. Аккуратнее. Серый в полушаге, молча.

Обошли поле за сорок минут, вдвое дольше обычного. Рыжий шёл сам, но на вдохе морщился. Детекторы успокоились. Лещ убрал свой.

— Чисто.

Серый окинул Лёща оценивающе, коротко.

— Хорошо ходишь, — сказал он.

Лещ не ответил. Убрал гайки в подсумок. Пошёл дальше.

* * *

Привал — ангар. Стены целые, крыша на треть.

У входа Гром остановился. Присел на корточки, провёл пальцем по металлу двери, ворота, ржавые, отодвинуты набок. На уровне бедра борозды. Четыре параллельных, глубокие, рваные. Металл вывернут наружу, края светлые, свежие.

— Псы? — спросил Нунан.

Серый подошёл. Покачал головой.

— Псы так не могут. Мелкие они. — Потрогал борозду, прикинул расстояние между следами. Приложил ладонь — растопыренные пальцы точно легли между бороздами. — Расстояние — ладонь. Такое видел один раз. На Агропроме. Крупнее псов. Сильно крупнее.

— Давно?

— Сутки. Может, двое. Края не потемнели. Свежие.

Длинный заглянул внутрь. Посветил фонарём: луч по стенам, по углам, по потолку.

— Пусто, — сказал он.

— Сейчас пусто, — сказал Серый.

Зашли. Внутри сухо, ветер не достаёт. Костёр в углу, на старом кострище, кто-то жёг до них. Зола, обугленные палки, банка из-под тушёнки с рваным краем.

Семеро.

Нунан сидел на рюкзаке, колени согнуты, болели привычно, тупо. Четвёртый год. Или третий. Уже не считал.

Серый сидел напротив, крутил самокрутку. Бумага тонкая, пальцы быстрые, точные. Лизнул край, заклеил, прикурил от спички. Дым другой, сладковатый, с привкусом чего-то травяного. Не «Столичные», не «Прима».

— Махорка?

— Почти. Знакомый из Тулы привозит. С травами. Какими — не говорит.

Нунан закурил свою. «Столичная», помятая, из пачки с оторванным углом. Всё та же.

— Мы на Янтаре в прошлый раз неплохо подняли, — сказал Длинный. Сидел вытянув ноги — длинные, в тяжёлых ботинках, один шнурок перевязан проволокой. Левая рука на колене — три пальца. — Артефакт хороший. «Грави». Редкий.

— Удачно, — сказал Лещ.

— Серый нашёл. Я бы мимо прошёл. — Длинный помолчал. — Он чует. Не знаю как. Просто чует.

Серый затянулся. Промолчал.

Угли осели. Искра полетела вбок, косо, медленно. Погасла.

— На Янтаре сейчас как? — спросил Лещ.

— Тихо. Учёные возятся со своим. Долг патрулирует, но далеко, к северу. Аномалий стандартно. Поле «электр» перед озером — проход есть, если знаешь. — Длинный загнул палец. Потом второй — тот, которого не было. — Снорки были месяц назад. Ушли. Раньше там научники сидели. Измеряли чего-то. Палатки, приборы, провода. Потом кончилось.

— Финансирование? — спросил Нунан.

— Или не финансирование. — Длинный пожал плечами.

Ветер шевельнул жесть на крыше. Хлопок гулкий, одиночный.

— Проход стабильный?

— Два раза ходили. Один раз — нормально. Второй — обходили на полчаса. Сместилось, но не сильно.

— Если не сместилось, — сказал Серый тихо. — Если.

Лещ кивнул. Рука — к карману, пальцы на обложке блокнота. Не достал.

Нунан видел. Не сказал.

Рыжий сидел ближе к огню, подтянув колени. Грел ладони. Лицо рыжее от костра, веснушки как крапинки на яичной скорлупе.

— Давно ходишь? — спросил Нунан.

— Год.

— Один начинал?

— Неделю. — Рыжий посмотрел на Серого. Тот курил, смотрел на угли. — Сидел на Кордоне без денег, без снаряги. Торговец предлагал дерьмо за тройную цену. Серый подошёл. Сказал: пойдёшь с нами — научим. Не пойдёшь — через неделю вынесут.

— И пошёл?

— А куда деваться.

Нунан хмыкнул. Филин у стены, Лещ у рюкзака, Гром у входа. И трое напротив. Семь теней на стенах ангара, длинные, рваные от пламени.

Серый молчал.

— У меня знакомый был, — сказал он негромко. — Кидал болты в аномалию. Один за другим. Двадцать штук. Аномалия сместилась — он через неё прошёл.

Длинный хмыкнул. Знал, что дальше.

— За ней стояла вторая.

Пауза. Потом — смех. Рыжий фыркнул, Длинный откинул голову. Даже Гром у входа — коротко, негромко. Нунан обернулся. Гром стоял, прислонившись к косяку, и в свете костра лицо было почти спокойным. Почти мягким.

Лещ не смеялся. Как всегда. Сидел, слушал. Пальцы на обложке блокнота, не доставал, просто держал.

Филин подвинулся к Рыжему. Протянул банку: тушёнка, открытая, с ложкой.

— Ешь. У нас лишняя.

Рыжий оглянулся на Серого. Тот качнул головой.

— Спасибо, — сказал Рыжий. Взял. Ел быстро, ложку облизывал.

Длинный поставил котелок на угли. Маленький, закопчённый. Вода закипела быстро, тонкий пар. Бросил заварку, чёрную, спрессованную.

— За знакомство.

Кружка по кругу. Чай крепкий, горький, с привкусом дыма. Нунан отпил, передал. Серый отпил, кивнул. Дальше.

Тишина. Костёр потрескивал. Далёкий звук, то ли выстрел, то ли хлопок. Ветер в трубах, гудение, которое не кончалось и не начиналось — просто было.

Потом — вой.

Далёкий, тонкий, на одной ноте. Не собачий. Выше, протяжнее, и с надломом в конце, будто перехватило горло. Шёл откуда-то с востока, из-за цехов, из темноты за трубами.

Все замолчали. Рыжий убрал ложку. Гром у входа развернулся плавно, без рывка. Автомат вдоль тела, дуло вниз, но палец на скобе.

Вой оборвался. Тишина — плотная, набухшая.

Десять секунд. Двадцать.

Снова. Тот же тон, тот же надлом, но ближе. Отчётливее. Метров триста.

Гром перехватил автомат. Серый поднял руку ладонью вниз. Ждать.

Тридцать секунд. Минута. Не повторилось.

— Псевдособака, — сказал Длинный тихо.

— Крупная, — сказал Серый.

Костёр потрескивал. Ветер в трубах, тот же гул, ровный, равнодушный.

Серый затянулся самокруткой. Выдохнул.

— Серый, — сказал Нунан. — Долго в Зоне?

— С седьмого.

— И один начинал?

— Не люблю повторяться.

Нунан усмехнулся.

— А вы? — сказал Серый. — С шестого — это первая волна. Четвёрка с первой волны.

— Лезли через забор, когда забора ещё толком не было, — сказал Нунан.

— И все четверо живы.

— Все четверо.

Серый посмотрел на него. Потом на Лёща, на Филина, на Грома у входа.

— Четыре года вчетвером, — сказал он. — Это много. Это я не про стаж. Это я про то, что вы все ещё живы.

Нунан не ответил. Закурил вторую. Дым мешался с дымом Серого: «Столичная» и тульская трава.

Костёр оседал. Длинный подбросил доску, сухую, от ящика. Затрещала, выстрелила искрами. Рыжий отодвинулся, вернулся. Тянул руки к огню.

Гром подошёл. Сел рядом с Длинным, на расстоянии вытянутой руки, не ближе. Длинный протянул кружку. Гром взял, отпил, вернул. Два слова не сказали.

Лещ встал.

— Периметр, — сказал он.

Вышел в темноту. Нунан не обернулся: Лещ проверял периметр на каждом привале. С самого начала.

Вернулся через пятнадцать минут. Сел. Блокнот в руках — закрытый.

Серый поднял глаза.

— Долго ходишь.

— Привычка, — сказал Лещ.

Филин лёг на бок, рюкзак под головой. Рядом Рыжий, тоже лёг, на здоровый бок, руки между коленями. Пять часов назад не знали друг друга.

Нунан лёг. Автомат под рукой, рюкзак под головой. Колени ноют, спина ноет.

Семеро в ангаре. Костёр тихий. Дым уходил в дыру крыши, вверх, в темноту.

Хорошо.

Закрыл глаза.

* * *

Утро. Запах — зола, холодный металл, роса на бетоне.

Нунан открыл глаза. Небо в дыре крыши бледное, ни облаков, ни цвета.

Серый уже сидел. Крутил самокрутку. Рядом Лещ, тоже не спал или проснулся раньше. Молча смотрели перед собой.

Собирались без слов. Рюкзаки, ремни, оружие. Рыжий тёр глаза кулаком. Длинный стоял у стены, отвернувшись. Гром затягивал лямки. Левую аккуратнее, ожог на плече ещё тянул.

Филин подошёл к Рыжему. Ладонь вчера поцарапал о ржавый край, длинная царапина, неглубокая, подсохшая.

— Промой. Ржавчина — дрянь.

— Ерунда.

— Промой, — повторил Филин.

Рыжий полил водой из фляги. Филин подождал. Встал.

Серый надел рюкзак. Оглядел четвёрку.

— Ладно, — сказал он. Голос утренний, хриплый. — Нам на север.

— Нам на запад, — сказал Лещ.

Серый повернулся к Нунану. Протянул руку.

Нунан пожал. Та же ладонь.

— Удачи, — сказал Серый.

— И вам.

Длинный поднял два пальца, то же приветствие, что вчера. Или прощание. Одно и то же.

Рыжий повернулся к Филину. Полез в карман, достал что-то маленькое, тусклое. Протянул на ладони.

— На. За тушёнку.

Монета. Старая, советская, двадцать копеек. Стёртый герб, неровный край.

— Зачем? — сказал Филин.

— На удачу. Бабка дала. — Рыжий пожал плечами. — У меня ещё есть.

Филин взял. Повертел. Убрал в нагрудный карман.

— Спасибо, — сказал Рыжий. — И за ржавчину — спасибо.

— Не за что. Береги руки.

Рыжий улыбнулся — сколотый зуб, веснушки, глаза живые — и пошёл за Серым.

Тройка уходила на север. Серый первый, Длинный второй, Рыжий замыкающий. Рюкзаки покачивались. Ботинки по щебню: хруст, хруст, тише. Длинный обернулся коротко, поднял руку. За угол.

Тишина.

Нунан стоял и смотрел на угол, за которым они исчезли. Хруст щебня ещё доносился, далёкий, затихающий. Потом только ветер в трубах, тот же низкий гул, который был вчера и будет завтра.

— Нормальные мужики, — сказал Нунан.

Никто не ответил. Лещ стоял рядом, руки на лямках. Филин застёгивал молнию. Гром ждал.

— Пошли, — сказал Лещ.

Четвёрка двинулась на запад. Лещ первый, Нунан второй, Филин третий, Гром замыкающий. Порядок тот же.

Лещ бросил гайку. Упала. Четыре шага. Бросил.

За спиной — ангар, кострище, зола. Впереди — Свалка, следующая ходка, следующий привал.

Семеро было.

Четверо.

Нунан шёл. Колени ноют. Щурился. Ветер нёс запах ржавчины и мокрого бетона. У ног борозда в грязи, широкая, свежая. Что-то тяжёлое прошло здесь ночью. Или утром. Нунан перешагнул и не остановился.

Впереди Лещ бросал гайки, и сталь мелькала на бетоне, прежде чем упасть.

ПДА / 23:41

Жди. Завтра к вечеру.

ПДА / 02:17

…болт завис. Не падает. Дым, видишь?

Дым?

Не свисти. Я сказал, НЕ—

Иди ко мне.

Нунан остановился. Ладонь на автомате, ноги в грязи по щиколотку. Болотина. Пахло тухлой водой и чем-то сладковатым, гнилым: камыш, серый, сухой, шуршал на ветру.

Голос, не голос. Не снаружи, не из камышей, не из-за спины. Изнутри. Между затылком и виском, где-то в глубине черепа, как мысль, которую не думал. Женский? Мужской? Ни то, ни другое. Просто слова. Иди ко мне.

Головная боль — тупая, давящая — пришла десять минут назад, когда спустились в низину. Тогда показалось: давление. Фронт. Бывает.

Лещ впереди остановился. Обернулся. Лицо напряжённое.

— Детектор.

Нунан достал. Экран дёргался: показания скакали вверх-вниз, рывками, без ритма. Не фонит. Не трещит. Просто сбой. Прибор не понимал, что измеряет.

Филин стоял правее, метрах в пятнадцати. Когда ушёл вперёд, Нунан не заметил.

— Филин, — позвал Лещ.

Филин не обернулся. Стоял прямо, автомат на ремне, стволом в грязь. Голова чуть наклонена влево, как будто слушал. Руки по швам.

Нунан посмотрел на Грома. Тот стоял в двух шагах: ладонь на ремне, глаза на Филине. Не мигал.

— Лёш, — сказал Нунан тихо. — Что-то не то.

— Вижу.

Лещ сделал шаг. Второй. Болотная жижа чавкнула. Камыш зашуршал.

— Филин. Стой.

Филин шагнул вперёд. Медленно, плавно, как лунатик. Нога поднялась, опустилась. Ещё шаг. Ещё. Дальше от них, глубже в низину.

Иди ко мне.

Снова. Тот же голос, та же глубина черепа. Нунан стиснул зубы. Тёплое, вязкое, как мёд в ушах. Тянуло не тело, а что-то внутри. Мягкое, уютное. Как свет в чужом окне зимой, когда идёшь мимо и некуда идти.

Нунан сделал шаг назад.

— Валим, — сказал он. — Тащим его.

Гром двинулся первым. Молча, по прямой. Вода по колено. Дошёл до Филина за пять секунд. Схватил за ремень рюкзака, за шиворот и дёрнул назад, резко, грубо.

Филин качнулся. Ноги подогнулись, он упал на колено, ладонь ушла в грязь по локоть. Глаза открытые, мутные, зрачки расширены.

— Что? — сказал Филин.

— Назад, — сказал Гром.

Лещ подошёл с другой стороны, подхватил под мышку. Потащили быстро, ноги чертили по воде. Филин не сопротивлялся, но и не помогал. Обмяк.

Десять метров. Пятнадцать. Двадцать. Головная боль отступала, не ушла, стала тише, глуше. Детектор перестал дёргаться. Стрелка упала на норму. Камыш шуршал, обычный звук, ветер в сухих стеблях.

Филина посадили на кочку. Он сидел, моргал, тёр глаза ладонями.

— Что случилось? — спросил он.

Нунан посмотрел на Лёща. Тот — на Нунана.

— Ты ушёл вперёд, — сказал Нунан. — Метров на пятнадцать. Встал. Не отзывался.

— Я?

— Ты.

Филин опустил взгляд. Руки в грязи по локоть, пальцы дрожат мелко.

— Не помню, — сказал он. — Я шёл за Лёшей. Потом ты меня зовёшь. Между — ничего.

— Ничего?

— Ничего.

Лещ убрал детектор. Достал блокнот. Черкнул быстро, мелко, прикрывая ладонью.

Нунан закурил. Пальцы не тряслись. Почти не тряслись.

Иди ко мне.

Он слышал. Тоже слышал, с края, как шёпот через стенку. Филин слышал ближе. Глубже.

— Обходим, — сказал Лещ. — Назад полкилометра и на запад. Через сухую гряду.

Никто не спорил.

Филин встал. Отряхнул колени. Посмотрел на низину: камыш, вода, туман у дальнего края. Обычное болото. Ничего особенного.

— Я правда не помню, — сказал он.

— Пошли, — сказал Лещ.

Четвёрка развернулась. Лещ первый, Нунан второй, Филин третий, Гром замыкающий. Порядок тот же.

Лещ бросил гайку, латунную, новую. Нашёл где-то, как у Серого. Упала в грязь. Четыре шага. Бросил. Упала. Чисто. Всё на автомате: подсумок, бросок, наблюдение, шаг.

Через сто метров головная боль ушла. Совсем. Как выключили.

Филин шёл ровно, молча. Не оборачивался на болото. Не спрашивал.

Дважды по дороге Лещ поднимал руку: стоп. Слушал. Где-то справа, в подлеске, хрустело, шуршало. Средь бела дня. Не должно, но после выброса мутанты ходят не по расписанию.

* * *

Стая ударила на привале.

Четвёрка остановилась у руин, фундамент бывшего чего-то. Стены по пояс, кирпич красный, крошится. Лещ проверил периметр. Чисто. Сели.

Нунан развязывал рюкзак, когда услышал: клацанье. Когти по бетону. Быстрое, дробное, с нескольких сторон.

Поднял голову.

Тени. Между кустами, вдоль стены, по обе стороны. Низкие, поджарые. Морды безглазые, дёсны обнажены, слюна нитками. Шесть. Или семь, в зарослях мелькнуло ещё, но могло быть два раза одно и то же.

— Стая, — сказал Лещ.

Уже с автоматом. Уже на позиции. Лещ стрелял плохо, но реагировал быстрее всех.

Нунан вскинул оружие. Палец на скобу. Ближайшая тень, десять метров. Восемь. Шесть.

Очередь. Короткая, три патрона. Первый в бетон, искра. Второй в плечо, тварь качнулась. Третий в шею. Упала. Лапы скребли по камню, когти визжали, и всё, обмякла.

Филин стрелял левее, длинно, расточительно. Лещ справа, короткими.

Одна прорвалась.

Нунан увидел краем, периферией. Тень метнулась из-за стены, низко, бесшумно. Прыгнула.

Удар. Зубы через рукав, через ткань, в предплечье, глубоко. Горячее, острое, не боль ещё, а давление. Нунан отшатнулся, дёрнул руку. Зубы скользнули, рванули кожу. Красное.

Гром.

Приклад. Один удар, точный, страшный, в основание черепа. Мутант обмяк. Свалился с руки Нунана, как тряпка.

Ещё две отступали. Одна хромала. Вожак — крупная, с рваным ухом — развернулась, рыкнула коротко. Стая ушла. В кусты, в серое.

Тишина.

Рука. Рукав разорван, ткань в крови. Рана от середины предплечья к запястью, рваная, неровная, края белые. Глубокая, но кость цела. Кровь текла густо, тёмно, на землю, на ботинок.

Предплечье горело. Жар, пульс, тяжесть, как будто рука стала чужой и тёплой.

— Сядь, — сказал Филин.

Нунан сел. Филин уже рядом: аптечка, бинт, флакон спирта. Пальцы быстрые, привычные.

— Стягивать надо, — сказал он. Посмотрел на рану. Потом на Нунана. — Будет больно.

— Давай.

Лещ достал фляжку. Водка. Нунан отхлебнул: горло, огонь. Отхлебнул ещё.

Спирт на рану. Нунан втянул воздух сквозь зубы, резко, белое за глазами. Тело дёрнулось, но он держал руку. Держал.

Гром встал рядом. Положил ладонь на плечо Нунана, тяжёлую, неподвижную. Не для утешения. Чтобы не дёрнулся.

Филин стягивал края раны: полоски ткани, нарезанные из бинта, пластырь поверх. Пальцы в крови, точные.

Три полоски, четвёртая поперёк, для надёжности. Бинт поверх, плотно, в два слоя. Спирт на узел.

— Готово, — сказал Филин.

Повязка белая, розовое уже проступало. Подвигал пальцами. Согнулись. Разогнулись. Каждое движение отдавало в рану.

— Не мочи. Через день перевяжем, — сказал Филин.

Нунан хмыкнул.

— Клинику порекомендуешь?

— Себя, — сказал Филин. — Без записи.

Лещ обходил периметр. Считал гильзы, патроны, мёртвых. Две туши: одна у стены, вторая у ног Нунана. Третья в кустах, подранок, не ушла.

— Двадцать семь патронов, — сказал он. Голос ровный, бухгалтерский. — На троих. Восемь моих, одиннадцать Филина, восемь твоих.

— Филин, одиннадцать — это много, — сказал Нунан.

— Я знаю, — сказал Филин.

— Короче надо.

— Я знаю.

Лещ убрал блокнот.

— Уходим, — сказал он. — Здесь кровь. Придут ещё.

* * *

Костёр под вечер, на холме, у бетонной плиты, стоящей торчком. Ветер сюда не доставал. Трое чужих уже сидели, когда четвёрка подошла: двое в потёртом камуфляже и парень в зелёной бандане, свободовская нашивка на рукаве, выцветшая.

Кивнули. Подвинулись.

Нунан сел осторожно, левая рука на весу. Бинт побурел. Боль стала тупой, пульсирующей, в ритме сердца. Каждый удар, толчок. Терпимо.

Котелок на углях. Запах тушёнки, дыма. Холодно. Осень давила, сырость ползла с болот, не отпускала.

Парень в бандане протянул кружку. Нунан взял. Чай с чем-то, горький, травяной, с привкусом дыма.

— Спасибо.

— Свои, бро. — Парень кивнул на повязку. — Собаки?

— Собаки.

— На Свалке сейчас стай много. Выброс был — перемешало, мутанты нервные. — Помолчал. — Мы оттуда.

— Свобода? — спросил Нунан.

— Ну. А что.

— Ничего.

Парень улыбнулся. Широко, спокойно. Лицо молодое, обветренное, глаза с прищуром.

— Слушай, ты ж Дик? Можно Дик?

— Можно.

— Вы ж одиночки. Четвёрка, слышал про вас. С первой волны. Это уважение, бро, без шуток. — Отпил чай. — Но одиночки — это риск. Вот тебе руку порвали. А если б в горло? Кто вытащит?

— Вытащили.

— Сегодня. А завтра? — Парень повёл плечом. — У нас не так. Приходишь — и не один. Понимаешь?

Нунан посмотрел на Лёща. Тот сидел, чистил автомат. Не слушал. Или делал вид.

— Мы сами по себе, — сказал Нунан.

— Уважаю. — Парень кивнул. Глаза скользнули по повязке, задержались. — Если передумаете — спроси Мятного.

— Мятный?

— Мятный.

Нунан не спросил почему.

Двое в камуфляже — одиночки, пожилые, лица тёмные от загара и въевшейся грязи — жевали молча. Один достал флягу. Водка пошла по кругу.

Лещ отказался. Чистил автомат. Пальцы двигались сами: затвор, ствол, пружина. Не смотрел.

— На Агропроме видели кое-что, — сказал один из пожилых. Голос глухой, простуженный. — Прыгает. Быстрое. В противогазе.

— В противогазе? — спросил Мятный.

— Ну. Армейский, старый. И комбез — военный. Только двигается не по-человечески. На четвереньках, потом прыжок — метров пять, шесть. С крыши на крышу.

— Мутант?

— Не знаю. Бывший человек, говорят. Бывший военный.

Тишина. Костёр потрескивал.

— Бывших много, — сказал второй пожилой. Тише, без выражения.

Филин сидел у огня, грел руки. Лицо в свете обычное. Спокойное. Как будто утреннего не было. Нунан смотрел на него, искал что-то: тень, надлом. Ничего. Филин поймал взгляд, кивнул: нормально. Нунан отвернулся.

Мятный вытянул ноги.

— Кстати, тройку видели на днях. На Янтаре. Трое мужиков, один в серой куртке. Спокойные такие. Проходили мимо лагеря, не останавливались.

Нунан поднял голову.

— В серой куртке?

— Ну. Невысокий. Другой длинный. Третий рыжий, молодой. Знакомые?

— Знакомые.

Филин тоже услышал, пальцы сжались. Потом разжались.

— Нормальные мужики, — сказал Нунан.

Мятный кивнул.

Лещ закончил с автоматом. Собрал, щёлкнул, металл к металлу. Убрал тряпку. Повернулся к пожилому, который говорил об Агропроме.

— Слышал про артефакт, — сказал Лещ. Голос ровный, негромкий. — Прозрачный. Мягкий, как резина. Внутри нитка ртутная.

Пожилой помолчал.

— Червь?

— Может.

— Байка.

— Может.

Пожилой отвернулся.

Нунан посмотрел на Лёща. Тот убирал автомат в чехол. Лицо ничего. Обычное. Вопрос задал и забыл.

Не забыл.

Нунан знал его с пацанов. Лещ не задавал вопросов, на которые не хотел ответа.

Мятный встал, потянулся.

— Мужики, скинемся на патроны? Шило на Свалке держит, но цены — мама дорогая. Если оптом, дешевле выходит.

— Сколько? — спросил Лещ.

— По двадцатке с носа. Берём ящик, делим.

Лещ достал из кармана купюры. Отсчитал аккуратно, по одной. Двадцатку отложил. Остальные убрал.

— С последней ходки осталось восемьдесят на четверых, — сказал он негромко. — Минус патроны — шестьдесят.

— Хватит, — сказал Нунан.

— По пятнадцать. — Лещ помолчал. — Филин в этот раз меньше принёс.

Филин сидел у огня. Не слышал. Или не слушал.

— И что? — сказал Нунан.

— Ничего, — сказал Лещ. Убрал деньги.

Мятный кивнул, сел обратно.

Один из пожилых подбросил в костёр обломок доски. Затрещала. Запах сосны, резкий, неуместный.

Тут дрогнуло.

Не звук, а вибрация. Снизу, из земли, через подошвы, через ноги, вверх, в позвоночник, в зубы. Мелкая, но отчётливая.

Все замолчали. Ладони на оружии. Глаза вверх.

Небо на востоке потемнело. Не тучи, а что-то другое. Грязно-рыжее, пульсирующее. Свечение тусклое, за горизонтом. Километров десять. Может, пятнадцать.

Гул низкий, на грани слышимости. Как двигатель, работающий глубоко под землёй. Нарастал. Секунду, две, три. Потом вспышка. Далёкая, бело-жёлтая. Небо мигнуло. Земля дрогнула ещё раз, сильнее, ощутимее.

И стихло.

Тишина. Тугая, давящая после гула. Костёр потрескивал. Далёкий вой тонкий, затухающий.

— Выброс, — сказал Мятный. — Далеко. Километров десять на восток.

— Двенадцать, — сказал Лещ.

Мятный посмотрел.

— Может, двенадцать, — согласился он.

Рыжее свечение угасало. Небо возвращалось к обычному серому. Вибрация ушла.

— Локальный, — сказал пожилой. — Слабый. Аномалии сместит, но не сильно.

— Не сильно — это как? — спросил Мятный.

— Тут не бывает прямых, — сказал пожилой. Не Мятному, углям. — Привыкай.

Нунан смотрел на восток. Зарево ушло. Небо серое, обычное. Как будто ничего не было. Воздух пах озоном, резко, металлически. Земля под ладонью ещё подрагивала, мелко, затухая.

Рука болела. Пульс в ране: толчок, толчок, толчок. Нунан прижал бинт здоровой ладонью. Тёплое, мокрое.

Филин подошёл.

— Дай посмотрю.

Размотал, промыл. Замотал. Быстро. Нунан стиснул зубы, раз, на спирт.

— Нормально. Утром ещё раз.

Филин вернулся к костру.

Гром стоял на краю, спиной к огню, лицом в темноту. Автомат наготове.

Лещ сидел у рюкзака. Блокнот — закрытый — на колене. Ладонь на обложке.

Мятный и пожилые укладывались. Спальники, рюкзаки. Ботинки носками к выходу.

— Доброй ночи, бро, — сказал Мятный.

— Доброй, — сказал Нунан.

Костёр оседал. Угли красные, жар низкий. Дым уходил вверх, в серую муть.

Нунан лёг на бок, правый, здоровый. Левая на груди, повязка белеет в темноте. Рюкзак под головой, автомат под рукой. Ботинки.

* * *

Не спал.

Глаза закрыты. Дыхание ровное. Рядом Филин, дышит тихо. Лещ у стены. Шаги Грома, мерные, по кругу.

Рана пульсировала. Ритмично, как второе сердце в предплечье. Бинт натянулся, отёк. К утру распухнет.

Иди ко мне.

Не голос. Воспоминание о голосе. Эхо слабое, далёкое. Тот же шёпот, та же глубина черепа. Нунан лежал и слушал тишину, и тишина молчала, и шёпот молчал, и он не знал, слышит или помнит.

Филин не помнит. Вышел, не помнит. Шёл в болото, как лунатик, не помнит. Сидел у костра, смеялся на чужую шутку. Как всегда.

Нунан помнит. Стоял на краю и слышал. Тёплое, вязкое. Иди. Ко мне. Как будто там, в болоте, в тумане, в камышах, что-то ждало.

Он шагнул назад.

А если бы не шагнул?

Предплечье ныло. Толчок. Толчок.

Над головой серая муть. Ни звёзд, ни луны. Небо Зоны. Обычное. Далёкий вой, тот же, что час назад, и вчера, и год назад. Или другой. Не разберёшь.

Гром прошёл мимо. Шаги мерные, тихие. Автомат на плече. Не обернулся. Не нужно: знает, что Нунан не спит. Знает и молчит.

Нунан закурил. Огонёк зажигалки, оранжевый, тёплый. Погас. Дым горький. «Столичная».

Каждый раз думаю уйти. Не ухожу.

Затянулся. Выдохнул.

Раньше разобрал бы затвор, протёр, собрал, пока пальцы заняты, голова молчит. Левая не слушалась.

Утром Филин перевяжет руку. Остальное как всегда.

Бычок в землю, шипение, искра.

Далеко, за болотами, щёлкнул детектор. Чужой. Кто-то шёл ночью.

Ботинки по асфальту, негромко, ровно. Подошвы мягкие, разношенные. Четыре шага, и рука дёрнулась к карману. К подсумку, которого нет.

Лещ остановился. Посмотрел под ноги. Асфальт в трещинах, по краям бурая трава, прибитая последним снегом. Обычный асфальт.

Пошёл дальше. Руки в карманах куртки, серой, из секонда. Рукава коротковаты, запястья торчат. Без рюкзака, без автомата. Спина пустая. Четыре года не ходил без груза, тело помнило лямки, вес, давление на плечи. Сейчас — ничего.

Городок тянулся вдоль дороги: одинаковые пятиэтажки с балконами, на которых сушилось бельё, продуктовый с синей вывеской, аптека за углом. Из подъезда тянуло варёной капустой. Мальчишка проехал на велосипеде, звонок тренькнул, короткий. Женщина с сумками у подъезда. Собака за забором лаяла лениво, в одну ноту.

Обычные звуки.

На Садовую, направо. Двести четырнадцать шагов до ограды. Посчитал. Привычка.

* * *

Кладбище было маленькое, деревенское, хотя самой деревни давно нет, городок подступил со всех сторон и поглотил её вместе с садами и огородами. Забор из серых досок, одна выбита. Калитка на одной петле. Открыта, всегда открыта.

Тихо.

Не зонная тишина, без натяжения, без сигнала, без привкуса металла на языке. Воробьи возились в кустах у ограды, ветер шевелил голые ветки, и откуда-то из-за домов доносился мотор на подъёме, всё это существовало само по себе, не требуя расшифровки.

Тропа между оградами узкая, земля подмёрзшая, хрустела под подошвой. Три ряда от входа. Четвёртая ограда справа.

Крест деревянный, невысокий, по пояс. Сосна, некрашеная, потемневшая от дождей за шесть зим так, что фамилию на жестяной табличке уже не разобрать. «Зинаида Петровна» читается, фамилия нет.

Лещ стоял.

Руки в карманах. Правая на блокноте, привычно. Здесь записывать нечего.

Молиться не умел. С мёртвой говорить незачем. Стоял. Ветер тянул сыростью, мокрой землёй. У соседней ограды куст калины, голый, с остатками прошлогодних ягод, и от него шёл кислый запах, а под ним, глуше, прелая листва, сладковатый тёмный дух. Не зонный. Честный. Земля, которая делает своё дело: принимает мёртвое и перерабатывает.

Присел на корточки. Потрогал крест: дерево шершавое под пальцами, с мелкими трещинами. Не холодное. Сосна держит тепло даже без солнца.

Ставил сам. Шесть лет назад, зимой. Земля мёрзлая, лопата отскакивала, ладони стёрты до мяса. Три часа. Один.

Зинаида Петровна.

Соседка. Но когда мать уходила — на неделю, на месяц, — Зинаида Петровна стучала в дверь. Три удара, пауза, ещё два. Её стук.

«Паша, иди есть.»

Пашка шёл. Щи. Картошка. Хлеб, всегда свежий, из магазина на углу. «Хлеб — это первое дело, Паша. Остальное приложится.»

Остальное не приложилось.

Пенсия три тысячи. Лекарства четыре. Арифметика, в которой не хватало одной цифры. Капельница — двести рублей в день. Месяц шесть тысяч. Пенсия — три. Лещ тогда работал на стройке, по-чёрному. Тысяча в неделю, когда платили.

Платили через раз.

Считал. Всегда считал. Потом, после, считал по-другому: если бы деньги, может, дожила бы. Год, семьдесят две тысячи. Один артефакт из Зоны — сто пятьдесят. Один.

На соседней ограде краска. Голубая, облупившаяся. Такая же была на подоконнике у Зинаиды Петровны. Он отвёл глаза.

Но Зоны тогда не было. Была стройка, была мёрзлая земля и лопата, которая отскакивала.

У основания креста сухая трава, обёртка от конфеты, принесённая ветром. Лещ поднял обёртку, убрал в карман. Разгрёб траву, поправил землю ладонью, пальцами. Земля холодная, влажная, мелкие крошки под ногтями.

Выпрямился. Вытер руку о штанину.

— Пришёл, — сказал.

Тихо. Воробьи. Ветер.

Постоял. Пошёл к выходу.

* * *

Магазин на углу Садовой. Тот же, вывеска новая, двери пластиковые вместо деревянных. Внутри запах хлеба.

Тот же запах: мука, горячая корка, тепло из печи, и он не менялся ни через шесть лет, ни через двенадцать, ни через двадцать.

Лещ взял батон. Белый, в целлофане. Тёплый, из печи.

Кассирша, немолодая, в синем фартуке, пробила, не поднимая глаз.

— Двенадцать.

Положил деньги. Сдача восемь рублей. Убрал в карман.

Вышел.

Батон в руке, тёплый сквозь целлофан. Зинаида Петровна покупала такой же каждый день, в этом же магазине, по дороге домой: белый, свежий, клала на деревянную доску и резала ножом на толстые ровные ломти.

«Ешь, Паша.»

Лещ стоял у магазина. Батон в руке. Нести некуда.

Убрал батон под куртку и пошёл обратно.

* * *

Подъезд. Второй этаж. Дверь не заперта, Нунан не запирает.

Комната на четверых: две койки, раскладушка у стены, матрас в углу. Стол, два стула, чайник. Обои в мелкий цветочек, отстали в углу, под потолком пятно сырости. Окно во двор.

Пахло табаком, «Столичные», горький привычный дым.

Четыре рюкзака вдоль стены. Ботинки у двери, две пары носками к выходу, громовские рядом, поперёк.

Нунан сидел на койке. Спиной к стене, ноги на полу. Левая рука на колене, бинт белый, свежий, Филин перевязал утром. Правой держал ПДА. На подоконнике пепельница, два бычка.

Филин спал на раскладушке, лицом к стене. Дышал ровно, тихо. Грома не было, ботинки на месте, куртки нет.

— Где был? — сказал Нунан.

— Гулял, — сказал Лещ.

Пауза. Нунан посмотрел, секунду, не дольше. Кивнул.

Лещ положил батон на стол. Рядом с чайником, рядом с пачкой макарон и открытой банкой тушёнки. Сел на свою койку. Снял ботинки, носками к двери.

Батон лежал на столе. Белый, тёплый.

ПДА Нунана пикнул. Коротко, входящее.

Нунан взял, посмотрел на экран. Не сразу, подержал в руке секунду, другую. Потом посмотрел.

Лицо не изменилось. Нунан положил ПДА на одеяло, экраном вверх. Не ответил.

Экран светился ещё секунду. Одно слово: «Приезжай.» Погас.

У Нунана кто-то был. Лещ знал, не от Нунана. От запаха: стиральный порошок и что-то тёплое, чужое. Нунан уходил иногда вечером, возвращался утром. Не рассказывал.

Лещ не спрашивал.

У Нунана кто-то ждал. У Грома ни адреса, ни номера, только четвёрка. А у Лёши крест на кладбище и батон на столе, который нести некуда.

За окном шаги, детский голос, далёкий мотор. Обычные звуки.

Филин повернулся во сне. Одеяло сбилось, край свесился. Лещ встал, поправил, не думая, руками. Как делала Зинаида Петровна, когда Пашка засыпал на её диване.

Лёг. Закрыл глаза.

Хлеб на столе остывал.

Трое шли по тропе вдоль насыпи. Молча.

Нунан первым. Лещ за ним, в трёх шагах. Гром замыкал.

Между Лёщом и Громом пустое место. Рюкзак Филина у Грома на плече, поверх своего, лямка перекинута наискось. Никто не предлагал нести. Гром взял сам.

Тропа шла краем оврага: справа кусты, слева глина, осыпавшаяся после дождей. Небо серое, низкое, без просветов. Октябрь.

Нунан открыл рот.

Закрыл.

Шёл. Считал шаги. Сбился на втором десятке, начал сначала.

За спиной шаги Лёща. Ровные, размеренные. Шаги Грома тяжелее, глуше, с двойным грузом. И между ними — тишина. Не зонная, не рабочая. Другая. Тишина, в которой должен был быть голос, и не было.

Нунан повернул голову влево: рефлекс, проверить фланг. Проверил. Пусто. Повернул обратно. Шёл.

Хотел сказать: «Хоть бы дождь пошёл, что ли.» Примерил фразу. Покрутил. Выбросил. Не то. Всё не то.

* * *

Шесть часов назад.

Утро было обычное: сырое, серое, с ветром от Янтаря, который нёс кислый химический запах озера. Четверо шли привычным маршрутом: от временной стоянки на юг, через редколесье к болотам. Лещ впереди, блокнот в кармане, гайка в пальцах, латунная, как у Серого. Нунан за ним. Филин третьим. Гром замыкал.

Обычная ходка. Четвёртая за этот выход.

Детектор щёлкал редко: знакомая территория, аномалии размечены, проходы проверены. Лещ бросал гайку через каждые пять шагов: привычка, которая стала ритмом. Бросок. Оценка. Шаг. Бросок. Оценка. Шаг.

Филин шёл вплотную к Нунану, плечо к плечу.

— Тарас, ты завтракал? — сказал Филин.

Тишина.

— Тарас.

— Ел, — сказал Гром.

— Что ел?

Пауза.

— Тушёнку.

— Холодную?

— Тёплую.

— Разогрел?

— Нет.

— Как тёплую, если не разогрел?

— На себе лежала. Ночью.

Филин хмыкнул. Нунан усмехнулся коротко, губами, не оборачиваясь.

— Гром, ты изобрёл подогрев тушёнки, — сказал Нунан. — Запатентуй. Будешь первый сталкер-предприниматель.

— Нет, — сказал Гром.

— Почему?

— Не хочу.

— Аргумент, — сказал Нунан.

Филин засмеялся. Негромко, коротко.

— Нормально всё будет, — сказал он. — Мы же вместе.

Нунан подумал, что вот это и есть. Вот за этим. Лёхин смех на тропе в октябре, и тушёнка, нагретая телом, и Гром, который сказал «нет» и считает, что всё объяснил.

Лещ обернулся.

— Тише, — сказал он.

Замолчали.

* * *

К болотам вышли через час. Запах поменялся: кислота озера ушла, потянуло гнилью, тяжёлой и застойной. Земля под ногами стала мягче. Трава рыжая, примятая ветром. Камыш впереди сухой, ломкий, шуршал без ветра.

Лещ остановился. Бросил гайку. Упала нормально, глухо, в мягкую землю. Бросил вторую левее, на три метра. Упала. Бросил третью вперёд, дальше.

Гайка покрылась инеем в воздухе.

Не долетела, упала в двух метрах, хрустнула, раскололась. На траве белый круг, мелкие осколки латуни. Воздух над местом падения чуть подрагивал, как над раскалённой сковородой, только наоборот. От него тянуло холодом. Резким, точечным, таким, от которого заныли зубы. Тихий хруст, как лёд в стакане, и запах сладкий и химический, перебивший болотную гниль.

— Холодец, — сказал Лещ. — Большой.

Достал блокнот. Черкнул быстро, карандашом, убрал.

— Стой. Подожди. Давай подумаем.

Нунан присел на корточки. Левое колено хрустнуло. Впереди болото тянулось до горизонта, камыш и мутная вода, а между ними — поле. Ровное, пустое. Трава примята инеем. Белые проплешины в октябрьском рыжем, как седина.

— Обходим, — сказал Лещ. — Южнее. Через сухую гряду.

— Подожди, — сказал Филин.

Нунан обернулся. Филин стоял в десяти шагах, левее, у кромки камыша. Смотрел вниз.

— Тут кто-то, — сказал Филин.

* * *

Человек лежал на краю поля. Лицом вниз, ноги в камыше, руки вытянуты к сухой земле. Полз. Не дополз.

Камуфляж обычный, без нашивок. Одиночка. Рюкзак рядом, лямка оторвана. Из-под куртки, на боку тёмное пятно. Кровь, засохшая, бурая.

Нунан подошёл. Присел. Запах сладковатый, знакомый. Не первый раз.

— Давно? — сказал Нунан.

— Сутки, может, двое, — сказал Лещ. Не подходил. Стоял в пяти шагах, смотрел на поле. — Тут другое.

— Что?

— Он живой.

Тишина. Нунан посмотрел. Присмотрелся. Спина, едва заметно, чуть-чуть, раз в десять секунд. Вдох. Не выдох.

Живой.

Живой, на краю поля холодцов, в камыше, в крови, лицом в грязь. Живой, но не двигался. Не стонал. Не звал.

Лещ убрал блокнот.

— Обходим.

Нунан встал. Отряхнул колено. Посмотрел на раненого, секунду, не дольше.

— Он не наш, — сказал Нунан.

Слова вышли легко. Нунан услышал их, и ничего не изменилось.

Гром молчал. Ждал.

— Он живой, — сказал Филин. Как «тушёнка тёплая» или «колено хрустнуло».

— Лёх, — сказал Нунан.

— Он живой, — сказал Филин.

Лещ качнул головой в сторону поля.

— Там холодцы. Видишь проплешины? Три, четыре, может больше.

— Проход есть, — сказал Филин. — Вон, между двумя — метра полтора. Трава не тронута. Можно пройти.

— Полтора метра — это ничего, — сказал Лещ. — Они дышат. Смещаются. Знаешь.

— Знаю, — сказал Филин. — Но он живой.

Лёхино лицо спокойное, обычное.

Нунан шагнул к нему.

— Лёха. Не надо.

— Я дойду, — сказал Филин. — Перевяжу. Вытащу на сухое. Двадцать метров.

— Мы не знаем, кто он, — сказал Нунан. — Не знаем, что у него. Может, у него позвоночник.

— Может, — сказал Филин.

Снял рюкзак. Достал аптечку.

— Лёха, — сказал Лещ.

По имени. Не по позывному.

Филин обвёл их глазами: Лёща, Нунана, Грома. Гром с автоматом в руках, лицо неподвижное.

— Я быстро, — сказал Филин.

* * *

Он пошёл.

Пошёл. Медленно, ступая точно, как учили. Как Лещ учил: каждый шаг по чистой траве, между проплешинами. Аптечка в левой руке, правая свободна для равновесия.

Нунан стоял и смотрел.

Пять метров. Филин прошёл первую проплешину, справа, в метре. Воздух над ней подрагивал. Детектор в кармане Нунана щёлкнул раз, другой. Холод шёл волной, слабой, но отчётливой. Как сквозняк из щели в декабре.

Десять метров. Филин обогнул вторую, слева, ближе. Шаг узкий, аккуратный. Нунан видел его спину: камуфляж, худые лопатки под тканью, рюкзака нет. Маленький. Лёха всегда был маленький.

Пятнадцать метров. Филин остановился. Обернулся, посмотрел на них. Не улыбнулся. Кивнул. Повернулся обратно и сделал ещё два шага.

Двадцать метров.

Присел рядом с раненым. Положил аптечку на землю. Перевернул человека на бок, аккуратно, придерживая голову. Расстегнул куртку. Под ней бурое, мокрое, больше, чем казалось снаружи.

— Дышит? — крикнул Нунан.

Филин не ответил. Руки работали, точные, привычные. Те самые руки, которые зашивали Нунану предплечье прошлым летом. Семь стежков. Не дрогнули.

Нунан смотрел. Лещ в шаге, блокнот в кармане, рука на обложке. Пальцы неподвижные. Гром справа, автомат, глаза на фланги.

— Лёш, — сказал Нунан. — Давай обратно. Перевязал — и обратно.

Филин не поднял головы. Бинт в руках. Наматывал плотно, аккуратно. Человек не двигался.

Минута.

Две.

Нунан потёр запястье. Покалывание в пальцах. Привычное. Утреннее. Должно пройти. Не проходило.

— Лёха, — сказал Лещ. Голос ровный. — Уходи оттуда.

— Сейчас, — сказал Филин. — Ещё минуту.

Поле. Белые проплешины. Одна, две, три, четыре — нет, пять. Он считал их пять минут назад. Было четыре.

— Лещ, — сказал Нунан.

— Вижу, — сказал Лещ.

Пятая проплешина между Филином и ними. Справа от прохода. Раньше там была трава, рыжая, обычная. Сейчас белая. Иней.

— Они двигаются, — сказал Лещ. Тихо, без интонации. Как «термическая» в первой ходке. Факт.

— Лёха! — крикнул Нунан. — Назад! Сейчас!

Филин поднял голову. Их лица через двадцать метров. Потом вниз, на раненого.

— Он не перевязан, — сказал Филин.

— Бросай его, — сказал Нунан. — Проход закрывается.

Филин повернул голову направо. Налево. Проплешины ближе. Расстояние между ними было полтора метра, стало метр. Может, меньше. Трава белела на глазах, не быстро, не рывком, а так, как седеют волосы: незаметно, пока не заметишь.

— Давай, — сказал Нунан. — Оставь его. Давай.

Филин посмотрел на раненого. Положил руку на грудь, проверить. Пауза.

— Дик, — сказал Филин. Спокойно. — Он не дышит.

Тишина.

— Не дышит, — повторил Филин. — Всё. Пока перевязывал.

Нунан не двигался. Пальцы онемели — все десять, разом, как по команде. Не от аномалии. Просто онемели.

— Тогда иди назад, — сказал Нунан. — Лёша. Иди.

Филин встал. Аптечку в карман, бинт в карман. Посмотрел на проход.

Прохода не было.

Белое слева и справа. Проплешины сомкнулись не до конца, но зазор сузился до полуметра, и он продолжал сужаться. Воздух дрожал по обе стороны, тихо потрескивая — мелко, сухо, как лопается тонкий лёд на луже. Холод шёл такой, что у Нунана заломило переносицу, в двадцати метрах. Сладкий привкус забил горло.

— Стой, — сказал Лещ. — Подожди. Давай подумаем.

Филин стоял. Смотрел на них — через двадцать метров, через белое поле, через холод.

Нунан видел его лицо. Он выглядел как Лёха.

— Есть проход? — крикнул Нунан. — Лёш, посмотри. Может, левее. Или назад — в камыш, через воду, обойти.

Филин повернулся. Назад, влево, вправо, медленно, как в ходке: оценить, взвесить, решить.

— Нет, — сказал Филин.

— Есть, — сказал Нунан. — Должен быть. Смотри лучше.

— Нет, Дик, — сказал Филин.

Нунан шагнул к полю. Гром положил ладонь на плечо, тяжёлую, неподвижную.

— Стой, — сказал Гром.

Два слова. Событие.

— Лёш, — сказал Нунан. Голос не дрогнул. Голос был нормальный. — Подожди. Они двигаются. Значит, двигаются обратно тоже. Подожди.

— Ладно, — сказал Филин. — Подожду.

Он сел. Рядом с мёртвым, на мокрую траву. Положил руки на колени. Глянул на них через поле.

— Тарас, — сказал Филин. — Тушёнка на себе — это хорошо. Ты молодец.

Гром не ответил. Стоял. Нунан подался вперёд — и вес Грома не пустил.

Нунан считал проплешины. Пять. Шесть. Семь, новая, справа, у самого камыша. Белое расползалось медленно, неостановимо.

Прошла минута. Две. Пять.

Проплешины не отступали. Зазор между ними сузился до ладони, потом исчез. Белое сомкнулось.

Филин сидел.

Холод дошёл до Нунана. Зонный. Тот, от которого зубы ноют и кожу стягивает, как обожжённую. Детектор трещал не переставая, Нунан выключил его. Бесполезно.

— Лёха, — сказал Нунан.

— Да, — сказал Филин.

— Мы здесь, — сказал Нунан.

— Знаю, — сказал Филин. — Идите. Не ждите.

— Нет, — сказал Нунан.

— Дик, — сказал Филин. — Идите.

Он ещё раз посмотрел на них. Через белое поле. Через холод. Потом опустил голову. Руки на коленях, спокойные, неподвижные.

Иней шёл от краёв поля к центру. Трава белела, камыш стеклянел, воздух сгущался в марево, белое на сером. Нунан видел, как иней добрался до ботинок Филина. До штанин. До рук на коленях.

Лёха не шевельнулся.

Иней поднимался — по рукам, по плечам, по затылку. Медленно. Как поднимается вода. Как засыпает снег.

Нунан стоял. Рот открыт, рот закрыт. Рука Грома на плече — единственное, что он чувствовал.

Мёртвый рядом с Филином покрылся белым первым — целиком, как статуя. Потом Филин.

Белое на сером. Двое рядом, одинаковые.

Нунан стоял и смотрел. Детектор молчал, выключен. Поле молчало. Ветер нёс холод и гниль.

* * *

Трое шли по тропе вдоль насыпи. Молча.

Нунан первым. Лещ за ним. Гром замыкал. Рюкзак Филина у Грома на плече.

Нунан открыл рот. Примерил что-то: фразу, слово, звук. Любой звук. Хоть какой-нибудь.

Закрыл.

Шёл.

Лещ шёл за ним ровно, мерно. Блокнот в кармане, рука на обложке. Пальцы неподвижные. Лицо спокойное. Спокойнее, чем должно быть. Спокойнее, чем час назад, чем утром, чем вчера. Как будто внутри что-то перестало дёргаться.

Гром шёл последним. Два рюкзака, свой и Лёхин. Лёхин лёгкий, почти пустой. Аптечка осталась на поле. Бинт в карманах, которые покрылись инеем.

У временной стоянки Гром снял оба рюкзака. Лёхин поставил к стене, к своему, аккуратно, лямками вверх.

Нунан сел на землю, спиной к бетонному блоку, и долго сидел так — без мыслей, без слов, чувствуя только холод бетона через куртку и покалывание в пальцах, которое не проходило. Достал сигарету из пачки с оторванным углом. Закурил. Руки не дрожали.

Шорох. Лещ сел, достал блокнот. Открыл. Карандашом — быстро, мелко — что-то черкнул. Закрыл. Убрал.

Бульканье фляги. Гром открутил крышку, отпил долго, не отрываясь. Водка. Закрутил. Поставил рядом.

Потом достал вторую флягу, Лёхину. Подержал. Открутил. Отпил. Закрутил. Поставил рядом с первой.

Обе фляги впритык, горлышко к горлышку.

Тишина. Ветер. Далёкий химический запах Янтаря.

Нунан курил. Дым уходил вверх ровно, без ветра. Сигарета догорела до фильтра. Прижёг пальцы — не заметил. Бросил.

Достал вторую. Закурил.

Хотел сказать: «Он погиб за труп.» И Нунан был прав, «он не наш». Самая бесполезная правда в мире.

Не сказал.

Хотел сказать хоть что-нибудь, глупое, неуместное. Как всегда. Как в первой ходке, когда стена оказалась горячей изнутри: «Центральное отопление работает.» Как после стаи: «Хоть бы дождь.» Что-нибудь. Что угодно. Любое слово, которое заполнит тишину и даст понять, что он живой, он тот, кого они знают.

Молчал.

Лещ сидел слева. Блокнот в кармане. Руки на коленях. Лицо ровное, гладкое. Как стена после штукатурки. Нунан глянул на него и отвёл глаза.

Гром сидел напротив. Фляга у ноги. Смотрел на огонь, которого не было, смотрел в точку перед собой, как смотрят в костёр, когда костёр есть. Когда нет, смотрят в землю.

Три рюкзака у стены. Три пары ботинок. Три человека.

Рюкзак Филина прислонён к громовскому, аккуратно, лямками вверх. Лёгкий, полупустой. Тот самый рюкзак, который Филин собирал утром, не торопясь, укладывая бинты поверх патронов, «чтобы сразу достать, если что».

Если что.

Нунан докурил вторую. Прижёг пальцы снова. На этот раз заметил. Маленький, розовый. Ерунда.

Лёхин спальник лежал в рюкзаке свёрнутый, как утром. Некому расстелить. Некому.

Вечером Нунан лёг на спину. Ботинки носками к выходу. Закрыл глаза. Ждал кошмара — как ждут боли после удара: знаешь, что будет, считаешь секунды.

Не снилось ничего.

Утром открыл глаза. Сел. Посмотрел направо — койка Филина. Не койка — место, где Филин расстилал спальник. Пустое.

Направо Лещ. Уже не спал, сидел, руки на коленях, глаза открыты. Блокнот закрыт.

Гром лежал на боку, лицом к стене. Две фляги рядом, одна пустая.

Нунан открыл рот.

Закрыл.

Встал. Левое колено хрустнуло. Собрал рюкзак. Затянул лямки.

Трое вышли на тропу. Молча.

Рюкзак Филина у Грома на плече. Лёгкий, почти пустой. Спальник внутри свёрнутый, ненужный.

Шли. Нунан первым. Лещ за ним. Гром замыкал. Между Лёщом и Громом пустое место.

У развилки на насыпь двое в камуфляже. Нашивки красно-чёрные. Долг. Стояли у обочины, автоматы стволами вниз.

Старший посмотрел на тройку. На рюкзак Филина у Грома на плече. На пустое место.

— Трое, — сказал он. Не спросил.

Нунан не остановился. Покачал головой на ходу.

— Если нужна крыша — знаете где, — сказал долговец в спину.

Лещ обернулся. Кивнул коротко, не останавливаясь.

Шли дальше.

Нунан бросил гайку. Упала нормально. Шагнул. Бросил ещё одну. Упала. Шагнул.

Бросок. Оценка. Шаг.

Бросок.

Шаг.

1. Болт бросать не дальше трёх метров.

2. Если болт покрылся инеем — отойти. Болт не искать.

3. Если воздух стал сладким — уходить. Молча.

Эхо шло впереди них.

Шаги по металлу, гулкие, пустые, как удары по жестяному ведру. Каждый звук отлетал от стенок кузовов, путался в ржавых рёбрах грузовиков, уходил вверх, в серое небо, и возвращался тише, расплывшийся, чужой.

Свалка начиналась за насыпью. Сначала — запах: ржавчина, кислая, въевшаяся в воздух намертво. Потом — горелая резина, давняя, вросшая в мёрзлый грунт. Мороз прихватывал щёки, кончики пальцев, уши. Декабрь.

Коридоры между штабелями техники, узкие, в два плеча, с поворотами, которых не видно за углом. Грузовики, автобусы, бульдозеры, сваленные друг на друга, вдавленные в глину. Пустые кабины, проломленные борта, провисшие тросы между кузовами. Кладбище старого мира с ржавыми крестами выхлопных труб.

Нунан шёл первым. Гайка — бросок — оценка — шаг. Латунная, новая. Ударялась о металл, звенела, отскакивала. Чисто. Шаг.

Лещ — за ним, в четырёх шагах. Блокнот в левом кармане, рука на клапане. Глаза вперёд, вверх, по бортам, по щелям. Лицо спокойное. Спокойнее, чем в октябре, когда иней покрыл Лёхины ботинки и Лёха не шевельнулся. Тогда у Лёща дёрнулась скула, один раз. Потом — ничего. С тех пор — ничего.

Гром замыкал. Автомат в руках, приклад у бедра. Между ним и Лёщом промежуток. Шире, чем нужно. Место, в которое помещался человек.

Два месяца. Промежуток не сузился.

* * *

Ходили третью неделю. Маршрут: южная часть Свалки, вдоль бетонного забора, мимо штабелей контейнеров, к ангарам у железнодорожной ветки. Привычный. Размеченный. Гайки ложились ровно, аномалии здесь стабильные, электры между корпусами, воронки под днищами. Детектор щёлкал предсказуемо.

Хабар стал крупнее. После гибели Филина — как будто маршрут раскрылся: меньше людей, больше артефактов.

У электры между кузовами снежинки висели в воздухе. Не падали, застыли, белые точки на сером, как приклеенные к стеклу, которого нет. Детектор щёлкнул дважды. Обошли.

Нунан нашёл «батарейку» в щели между двумя кузовами, тёплую, пульсирующую в ладони через перчатку. Убрал в контейнер. Детектор захлебнулся и замолк. Через минуту снова щёлкал ровно.

— Новогодний подарок, — сказал Нунан.

Никто не ответил. Эхо ушло между бортами и не вернулось.

Лещ нашёл «ломоть» у ангара, бурый, тяжёлый, с запахом горелого. Два артефакта за день. Хороший день. Раньше бы радовались: четыре стопки на капоте, водка, Лёхин смех. Теперь убрали, пошли дальше.

На привале Лещ достал блокнот. Карандаш мелко, быстро. Убрал.

— Семьдесят шесть, — сказал он.

Нунан курил, привалившись к борту «ЗИЛа». Колено ныло, мороз давил на сустав. Пальцы покалывало, третий час, не отпускало. Зажигалка прихватила кожу большого пальца к металлу, дёрнул, оставив клочок на колёсике. «Столичная». Та же.

— С прошлой ходки — сто двенадцать. Плюс семьдесят шесть. Сто восемьдесят восемь. На троих — шестьдесят два с копейками.

— Поровну, — сказал Нунан.

— Поровну, — сказал Лещ. — Как всегда.

Гром сидел на корточках поодаль, фляга у губ. Не своя, Лёхина. Пил из обеих по очереди. Одна пустела к вечеру. Наполнял обе. Никто не спрашивал.

— Гром в прошлый раз ничего не нашёл, — сказал Лещ. — Два раза подряд.

— И что? — сказал Нунан.

— Ничего. Говорю.

— Зачем?

Лещ посмотрел на него. Глаза спокойные, терпеливые.

— Замыкающий идёт последним. Артефакты — у тех, кто впереди. Если поставить Грома вторым —

— Не надо менять порядок.

Голос вышел громче, чем Нунан хотел. Громче, чем бывало. Эхо отлетело от бортов и вернулось гулкое, незнакомое.

Лещ замолчал. Гром поднял голову. Посмотрел на Нунана, потом на Лёща. Опустил флягу.

Тишина. Металлическая, свалочная, с потрескиванием мороза и далёким скрипом жести.

— Лёха тоже в последний раз меньше принёс, — сказал Нунан. Тише. — Ты тоже посчитал. Тоже сказал. И мы пошли дальше.

Лещ ничего не ответил.

Нунан затушил сигарету о борт. Пальцы подрагивали, и не от холода.

— Извини, — сказал он.

— Ничего, — сказал Лещ.

Убрал блокнот. Встал. Застегнул клапан кармана, аккуратно, привычно.

— Пошли.

Пошли.

* * *

Кузов Нунан заметил первым. «ГАЗ-66», бортовой, с тентом, один бок вмят, тент порван, задний борт откинут. Стоял в тупике, между двумя штабелями контейнеров. Детектор молчал.

Звук изнутри. Тихий, ровный, монотонный. Не голос, а бормотание. Обрывки слов, ритм без смысла, как радио на мёртвой волне.

Нунан поднял руку. Тройка встала.

Лещ подошёл. Наклонил голову, слушал.

— Один, — прошептал он.

Нунан кивнул. Двинулся вдоль борта. Автомат к плечу. Заглянул через рваный тент.

Человек сидел на полу кузова, в углу, спиной к переднему борту. Камуфляж старый, затёртый, расстёгнутый. Руки на коленях, пальцы разжаты. Голова чуть наклонена влево. Губы шевелились, звуки не складывались в слова. Ритм, монотонный, как капающий кран.

Лицо знакомое.

Нунан опустил автомат. Посмотрел ещё раз.

Клён. Сидел у костра в сентябре, на привале у Янтаря. Рассказывал про снорка в подвале, как промахнулся дважды, как потом неделю слышал во сне хрип через маску. Смеялся. Угощал чаем из термоса, с сахаром, щедро, как человек, которому не жалко.

Клён.

Зрачки расширенные, неподвижные. Не моргал. Рядом автомат, ствол в сторону, предохранитель снят. Рюкзак пустой, лямки развязаны. ПДА на запястье, экран мёртвый.

— Клён, — сказал Нунан. Негромко.

Лещ подтянулся к борту. Заглянул. Лицо не изменилось.

— Пси, — сказал Лещ. — Выжигатель сместился. Или поле новое. Мозг — каша.

— Он живой, — сказал Нунан.

Слова вышли и повисли.

Лещ посмотрел на Нунана. Ничего не сказал.

Гром подошёл. Заглянул в кузов. Постоял. Сплюнул.

— Надо, — сказал Гром.

Нунан знал, что надо.

Стоял. Клён бормотал тихо, ровно. Иногда проскальзывало что-то похожее на слово. «Тёп...» Или «тет...» Или ничего. Руки на коленях, неподвижные, восковые. Ногти грязные, обломанные. На левой руке часы. Шли.

Глаза Клёна дрогнули. Зрачки сжались на секунду, на полсекунды. Взгляд нашёл Нунана. Губы сложили слог: «Ну...» Имя? Просьба? Потом снова муть, снова бормотание, снова никуда. Секунда прошла. Была ли.

— Давай я, — сказал Лещ.

— Нет, — сказал Нунан.

Достал сигарету. Закурил. Затянулся, глядя на Клёна. Загасил о борт, медленно, до конца, до последней искры.

Поднял автомат.

Один выстрел. Гулкий, короткий. Эхо долго гуляло по каньонам Свалки, металл пел, отзывался, передавал дальше.

Клён завалился набок. Бормотание кончилось.

Нунан опустил автомат. Не посмотрел в кузов.

— Пошли, — сказал он.

Пошли.

* * *

Рюкзак лежал на обочине прохода, у стенки контейнера. Военный, зелёный, с грязными лямками. Нунан заметил и сначала подумал: бросили. Кто-то шёл, устал, скинул.

Подошёл ближе.

Ремни расползлись в руках, не разрезаны, не порваны. Рассыпались. Ткань на ощупь как бумага, отсыревшая и просохшая десять раз. Молния отвалилась целиком, одним куском, когда Нунан потянул. Внутри: фляга, каша из ржавчины, остатки чего-то, что могло быть консервой. Металл хрупкий, как яичная скорлупа. Нунан сжал, раскрошился.

— Обходим, — сказал Лещ, не подходя.

Нунан разжал пальцы. Ржавая крошка осыпалась с перчатки.

Кто-то поставил рюкзак и ушёл. Вернулся: труха.

Лещ бросил болт. Болт упал в полуметре от рюкзака, глухо, нормально. Кивнул.

— Обходим слева.

Обошли. Рутина. Аномалии, часть ландшафта, как лужи на дороге.

* * *

Нунан повернул не туда.

Между контейнерами развилка, одна из десятков. Направо знакомый маршрут: царапина на стенке, оставленная Лёхой в прошлом году. Налево проход шире, чище, без меток.

Повернул налево. Не задумался, ноги выбрали сами.

Через двадцать шагов понял: не тот путь. Стенки контейнеров одинаковые, ржавые, рыжие, с потёками. Ещё поворот. Ещё один. Контейнеры стояли ровнее, плотнее, проход сужался.

Обернулся. Проход за спиной пустой. Тройки не видно.

— Лещ, — сказал Нунан. Негромко.

Эхо. Металл. Тишина.

ПДА — достал, ткнул кнопку. Экран мигнул и погас. Помехи от металла: рамы контейнеров глушили сигнал. Ткнул снова. Экран мёртвый.

Убрал.

Ветер в щелях между контейнерами, тонкий, непрерывный, без пауз. Далёкий скрип петли. Потрескивание мороза в металле. Больше ничего.

Один.

Без Лёща, который считал шаги и помнил маршрут. Без Грома, который слышал мутантов раньше детектора. Без…

Шутить некому. Мысль пришла, тупая, конкретная. Он стоял один посреди ржавого лабиринта, и не было никого, кому сказать: «Красивый район. Надо риелтору позвонить.» Не было, и шутка не сложилась, осталась огрызком. Привычка, которой некуда деться.

Пошёл. Считал повороты. Первый — направо. Второй — налево. Третий — направо. Гайку не бросал, берёг. Слушал шаги — свои, только свои. Гулкие, одинокие, без эха от чужих ботинок.

На пятом повороте царапина. Лёхина. Знакомый маршрут. Нунан остановился. Выдохнул. Пальцы на автомате разжались, не заметил, как сжал.

Пошёл по метке.

Через три минуты голоса. Лещ и Гром стояли у развилки. Лещ — с блокнотом, Гром — автомат к плечу, голова повёрнута в проход.

— Где был? — сказал Лещ.

— Заблудился.

Лещ кивнул. Убрал блокнот.

Пошли.

Нунан шёл и помнил: каково это — один. Зона без людей не опаснее. Тише. Пустее.

* * *

На обратном пути щель между штабелями, узкий, с поворотом. Детектор щёлкал ровно. Лещ бросил болт. Болт упал нормально. Тихо. Чисто.

Нунан шагнул вперёд и остановился.

Ничего. Ни звука, ни запаха, ни движения воздуха. Детектор молчал. Болт лежал на земле спокойно, без дрожи. Всё нормально.

Всё не так.

Воздух не тёплый, не холодный. Другой. Как вода, которая выглядит чистой, но на вкус пустая. Без примесей, без вкуса, без ничего. Нунан поднял руку, волоски на запястье не шевелились. Кожа сухая. Ни покалывания, ни жара. Ничего.

И что-то есть.

Лещ стоял рядом. Смотрел в проход. Лицо без выражения. Повернулся.

— Обойдём, — сказал он.

Обошли. Молча. Лещ не записал в блокнот, нечего записывать. Нет данных, нет показаний, нет названия. Есть проход, в котором всё нормально. И в который не надо входить.

* * *

Лещ остановился. Присел на корточки. На снегу следы, чёткие, глубокие. Когти продавили наст до грунта. Лещ посчитал отпечатки, шевеля губами. Поднялся. Кивнул, вперёд, но медленнее.

Стая вышла из-за контейнера через час.

Сначала — звук. Клацанье когтей по мёрзлому металлу, быстрое, дробное. Потом — скулёж. Короткий, тихий. Переговаривались. Следом запах: мокрая псина, но с кислятиной, с гнилью, тяжёлый, осевший в горле.

Нунан замер. Рука на автомате.

Из-за контейнера, из щели между кузовами вылезали. Низкие, поджарые, безглазые морды с обнажёнными дёснами. Шерсть клочьями. Бока раздутые. Не рёбра наружу. Сытые.

Восемь. Может, девять, тени в глубине шевелились, сливались с ржавчиной.

Вожак — крупная, с рваным ухом, со шрамом через всю морду — стояла в центре прохода. Знакомая. Янтарь, сентябрь. Голова наклонена. Ноздри раздувались.

Лещ шагнул назад. Спиной к борту.

— Стоим, — прошептал он.

Нунан не шевелился. Автомат у бедра. Палец на скобе, не на спусковом.

Вожак повернула морду. Понюхала. Шагнула вперёд, одна. Рыкнула. Коротко, низко, утробно. Стая за ней замерла.

Секунда. Две. Пять.

Вожак зевнула. Широко, с хрустом, обнажив жёлтые клыки. Повернулась. Потрусила в проход между кузовами. Стая за ней, по одному, молча. Клацанье когтей удалялось, глохло, стихло.

Тишина.

Гром выдохнул. Нунан услышал и понял, что сам не дышал.

— Сытые, — сказал Лещ.

Сытые.

Прошли.

Коридор, в который ушла стая, — тот, через который Лещ вёл к ночёвке. Обходили верхами, через завалы. Час с лишним.

* * *

Ночевали в контейнере, двадцатитонном, с продавленной крышей и дырой в боковой стенке, через которую тянуло. Гром заткнул дыру рюкзаком. Лёхиным. Тот давно пустой, вещи Филина разобрали по своим, осталась оболочка. Гром не выбросил. Нунан помнил: белый конверт на почте, без надписи. Август. Кому не спросил. Не спросит.

Костёр маленький, в жестянке из-под краски, из обломков ящика. Дыма мало, тепла ещё меньше. Хватало, чтобы руки отошли.

Нунан сидел у огня, спиной к стенке контейнера. Металл холодный через куртку, через свитер, до лопаток. «Столичная» в пальцах. Покалывание поднялось к запястью, привык, почти не замечал. От входа тянуло, Гром сидел там, на карауле, автомат на коленях. Рядом две фляги, обе открытые. Запах спирта, слабый, горький, привычный.

Лещ напротив, по другую сторону огня. Блокнот закрыт. Руки на коленях, пальцы неподвижные. Трое у огня. Четвёртого нигде.

— Был один, — сказал Нунан.

Лещ поднял голову.

— Пришёл в Зону за богатством. Молодой. Злой. Хотел всего и сразу.

Затянулся.

— Получил. Нашёл что-то у центра. Никто не знает что — не рассказал. Вышел. С деньгами, с хабаром, со всем, чего хотел. Как в сказке.

Огонь потрескивал. Стенки контейнера тихо звенели на ветру, тонко, жестяно.

— Повесился. Через неделю. На верёвке, в гараже.

Помолчал.

— Байка или нет — не знаю. Рассказывают так. Говорят, Зона дала, что хотел. А чего хотел на самом деле — не знал.

— Зона не даёт, — сказал Лещ.

— Не даёт, — согласился Нунан.

Тишина. Огонь. Ветер в щелях.

— Зона — не территория, — сказал Нунан. — Состояние.

Сказал и не понял, откуда. Фраза чужая, случайная, из разговора у другого костра. Может, Серого. Может, выдумал.

Лещ не ответил. Достал флягу, отпил, убрал. Рукав задрался.

На тыльной стороне предплечья ожог. Круглый, свежий, аккуратный. Розовая кожа, по краям коричневое. Размером с сигарету.

— Это что? — сказал Нунан.

Лещ проследил взгляд. Одёрнул рукав.

— Заснул с сигаретой.

Ожог был ровный. Точный. Как печать.

Нунан отвернулся к огню.

* * *

Проснулся от холода.

Костёр погас, угли тлели, красное на чёрном. Контейнер гудел от ветра, низко, утробно.

Лёща не было.

Нунан лежал. Не двигался. Слушал.

Голос. За стенкой контейнера, тихий, ровный. Лёщов. Слов не разобрать, эхо разносило звук по металлу Свалки, дробило, размазывало. Голос шёл отовсюду, отлетал от бортов, от кузовов. Один голос, значит, не разговор лицом к лицу.

ПДА. Лещ говорил по ПДА. Ночью. Один.

Нунан лежал на спине. Смотрел в потолок контейнера, тёмный, с полоской ржавчины, еле видной в тусклом свете углей.

Можно было встать. Выйти. Спросить.

Мог бы сказать: «С кем говоришь?» Мог бы просто выйти, и Лещ бы замолчал, и утром оба бы делали вид, что ничего не было.

Не встал.

Выбрал не вставать. Не спрашивать. Не знать.

Гром лежал на боку, спиной к огню. Дыхание мерное. Лёхин рюкзак в изголовье, лямками вверх. Как всегда.

Голос за стенкой замолк.

Шаги по металлу. Лязг. Полог контейнера отодвинулся. Лещ вошёл тихо. Сел на своё место. Убрал ПДА в карман. Лёг лицом к стенке.

Нунан закрыл глаза.

* * *

Утром как обычно. Лещ молчал. Нунан молчал. Гром молчал. Собрались. Вышли.

Трое шли по коридору между штабелями, и эхо шло впереди них, гулкое, привычное.

Нунан бросил гайку. Бросок. Оценка. Шаг.

Не спросил.

Запах пришёл первым.

Сладковатый, тяжёлый. Неподвижный, висел в воздухе, как дым в безветренный день. Нунан знал этот запах.

Второй раз в жизни.

Лещ поднял руку. Тройка встала.

Весна. Земля мягкая, рыхлая: ботинки вязли на каждом шаге. Маршрут: южный край Янтаря, через лесополосу, вдоль заросшего рва. Четвёртая ходка на этом направлении. Детектор щёлкал лениво, раз в двадцать шагов. Аномалий мало.

Запах усилился. К сладкому добавилось другое, звериное, чужое. Нунан не знал, от чего. От кого.

Первый раз, почти пять лет назад, июль, обочина у промзоны. Одиночка на асфальте. Нунана вырвало, и руки не тряслись, и он ждал, что затрясутся.

Сейчас не вырвало. Узнал, и всё.

— Вправо, — сказал Лещ. — Метров двадцать.

Пошли.

* * *

Тело лежало на склоне рва, у корней берёзы. На спине, руки раскинуты, нога подогнута. Несколько дней. Может, неделя. Вздутый, потемневший. Камуфляж натянулся на торсе, молния разошлась, края разъехались, обнажив грязную ткань свитера.

Мухи. Чёрные, жирные, деловитые — как бригада, которой не нужен бригадир.

Тишина. Ни ветра, ни птиц — только жужжание. Густое, рабочее.

Нунан подошёл. Присел. Колено хрустнуло.

Лицо бурое, отёкшее. Не лицо. Скулы утонули, щёки раздулись. Глаза полузакрыты, мутные.

Нунан посмотрел ниже.

Куртка. Серая. Выцветшая. Заплатка на правом рукаве. Суровая нитка, грубые стежки. Воротник вытерт добела.

Руки. Раскрытые ладони, широкие, с мозолями. Жёлтая вмятина на указательном пальце правой. Палец сталкера.

Невысокий.

Нунан встал.

— Серый, — сказал он.

Лещ подошёл. Посмотрел на куртку, на ладони, на рост.

— Серый, — повторил Нунан.

Лещ кивнул.

Серый. Невысокий, в выцветшей серой куртке. Два года назад, промзона, рукопожатие. Ладонь мозолистая, жёсткая. «Семеро лучше, чем четверо.» У костра шутил, Гром усмехнулся, что бывало редко.

При расставании пожал руку. «Удачи.» — «И вам.»

Нормальные мужики.

Нунан сказал это тогда, вслух, когда тройка ушла за угол. Никто не ответил.

Гром подошёл. Встал рядом. Посмотрел на тело. Присел, автомат на коленях, глаза по кустам. Караулил.

Нунан присел снова. Покалывание в пальцах, привычное, утреннее, не отпустившее к полудню. Посмотрел на куртку ближе.

На ткани разрывы. Параллельные полосы, от плеча к боку. Четыре линии, ровные, глубокие. Ниже ещё четыре. Ткань разодрана: не разрезана, не прожжена. Разодрана. Через подкладку, через свитер, до мяса. Четыре борозды разом, одним рывком.

Не пуля: нет входного, нет пороха.

Не аномалия: ни ожога, ни инея, ни деформации.

— Не аномалия, — сказал Лещ.

— И не люди, — сказал Гром.

Тишина. Мухи. Ветер тронул ветки с первыми листьями — на секунду — и стих.

Слово вертелось где-то на краю, в слухах, в чужих рассказах у костров, пополам с водкой. Что-то невидимое. Что-то, что хрипит и булькает. Что-то с когтями, которые оставляют четыре полосы. Слово не устоялось, было несколько, ни одно не прижилось. Никто не произнёс.

Нунан выпрямился. Рюкзак пустой, лямки развязаны, карманы вывернуты. Автомата нет. ПДА на запястье, экран в трещинах. Фляга на боку, открытая, пустая. Кто-то побывал здесь до них. Забрал всё, что можно унести.

Тело одно.

Двое других — нигде. Длинный, поднимавший два пальца на прощание. Рыжий, отдавший Филину монету, советскую, двадцать копеек. «На удачу. У меня ещё есть.» Сколотый зуб, веснушки, глаза живые.

Может, живые.

— Пошли, — сказал Лещ.

Пошли.

* * *

Шли до ангаров привычным порядком. Лещ первый, Нунан второй, Гром замыкающий. Гайки ложились ровно. Детектор щёлкал мерно, спокойно. Лямка рюкзака тёрлась о плечо. Нунан переложил на другое, не замедляя шага. Шёл и не думал. Бросок, оценка, шаг. Руки работали, ноги работали. Голова — нет.

Хабар нашли у ангара, «каплю», мелкую, тусклую, в трещине бетонного блока. Лещ убрал в контейнер. Блокнот, карандаш, записал мелко, убрал.

— Сорок два, — сказал он.

Нунан кивнул. Закурил. Привалился к стенке ангара. Колено ныло, на сырости хуже, тупо, тяжело. В подушечках пальцев иголки.

Раньше бы сказал что-нибудь. Про сорок два, или про каплю, или про погоду, что-нибудь, чтобы тишина не стояла комом между тремя молчащими. Раньше, когда был кто-то, для кого шутки складывались.

Не сказал.

Обратно повернули через два часа. Солнце низкое, весеннее. Тени длинные. Земля чавкала под ботинками.

* * *

Двоих Нунан услышал раньше, чем увидел.

Голоса приглушённые, отрывистые. Лязг, металл о металл. Шорох ткани. У тела.

Нунан поднял руку. Тройка встала.

Вышли к рву.

Двое у тела. Один на корточках, руки в карманах мёртвого, или в том, что осталось от карманов. Второй стоял рядом, рюкзак на земле, набивал. Ботинки Серого сняты, стояли в стороне. Парой.

Двое подняли головы. Замерли.

Камуфляж грязный, разномастный. Лица молодые, острые. Глаза считали: трое, автоматы, строй.

Пальцы к ремням. Не на спуск. Пока.

Гром поднял ствол. От бедра, не к плечу. Молча. Дуло между двоими.

Нунан стоял. Смотрел. Автомат на плече, палец не на скобе.

Не бой.

Тот, что стоял, шагнул назад. Медленно. Ладони на виду. Второй встал, подхватил рюкзак одним движением, привычным. Оба отступали за дерево, за край рва. Не побежали.

Ушли.

Тишина. Мухи — снова. Вернулись.

— Шакалы, — сказал Нунан.

Лещ молчал.

* * *

Гром снял рюкзаки, свой и второй, пустой, с истёртыми лямками. Положил рядом. Аккуратно. Достал лопатку, складную, короткую, рукоять потёртая. Начал копать.

Земля мягкая, сырая. Лопатка входила с чавканьем, выходила с комьями. Чавканье, шлепок. Чавканье, шлепок. Ритм ровный, как дыхание. Гром работал молча. Лицо без выражения. Руки знали.

В двух метрах от тела рябь. Воздух дрожал, еле заметно, как над костром, которого нет.

Лещ бросил болт. Болт вошёл в рябь и дёрнулся влево. Коротко, резко. Упал в кусты.

— Два шага левее, — сказал Лещ.

Гром не остановился. Копал.

Нунан забрал лопатку, когда Гром выпрямился размять спину. Копал молча. Земля сырая, тяжёлая, с корнями и камнями. Лопатка стучала о камень, звонко, коротко. Потом снова мягкое, глухое.

Аномалия в двух шагах. Мёртвый лежал рядом с ней несколько дней. Она его не тронула. Мёртвые не бросают болтов.

Яма неглубокая. Достаточно.

— Мы его знали, — сказал Нунан.

Лещ стоял на краю. Руки в карманах. Лицо ровное, спокойное. Как в октябре, когда иней покрыл Лёхины ботинки. Как в декабре, когда Клён бормотал в кузове.

— Мы всех знали, — сказал он.

Перетащили тело. Тяжёлое, вздутое, неудобное. Нунан взял за плечи, ткань куртки разъехалась под пальцами, мокрая, рыхлая. Серая куртка, ставшая бурой. Гром за ноги. Опустили.

Ботинки Нунан положил рядом. В яме, у ног. Не надевал. Просто — рядом.

Гром засыпал. Земля ложилась комьями, глухо, мягко. Мухи поднялись, покружились, улетели. Лопатка стукнула о камень, один раз. Потом только земля.

Стояли. Молчали.

— Пошли, — сказал Лещ.

* * *

Дальше — далёкие очереди.

Из-за деревьев, в стороне Янтаря. Короткие, отрывистые, три. Пауза. Ещё одна, длинная, захлёбнувшаяся. Тишина.

Никто не остановился.

Шли.

Нунан шёл и слушал, как после выстрелов возвращаются звуки: сначала ветер, потом птица, далеко. Деревья стояли чёрные на фоне серого неба, с первыми листьями на концах ветвей. Ветер тянул сырой, холодный. Запах разложения остался позади или Нунан перестал его чувствовать.

Голос Марины. Не из ПДА, изнутри.

«Когда хватит?»

Не помнил когда. Летом, наверное. На большой земле. У окна, или не у окна, или не летом. Обстоятельства стёрлись, голос остался. Тихий, ровный, без упрёка. Без надежды на ответ.

Не ответил тогда.

* * *

Вечером привал. Без костра, на лапнике, под навесом из брезента. Лещ рядом, блокнот на колене, карандаш в пальцах. Гром на карауле, спиной к берёзе, автомат на коленях. Рядом две фляги. Обе открытые.

Нунан сидел. Колено ныло. Пальцы покалывало. «Столичная», последняя в пачке. Затянулся. Выдохнул.

Считал.

Не патроны. Не деньги.

Людей.

Из тех, кого знал в шестом году. Первая волна. Те, кто лез через забор, когда забора толком не было. Кто сидел у первых костров, когда костры ещё были в новинку. Кого помнил по голосу, по позывному.

В живых.

Загнул палец. Второй. Третий.

Остановился.

Посмотрел на руки. Три пальца загнуты. Семь нет.

Разогнул обратно. Все. По одному. Медленно.

Руки легли на колени, раскрытые, пустые.

В ангарах пахло ружейным маслом, старым, въевшимся в бетон. Под ним пыль и солидол. Складской запах, не менявшийся двадцать лет.

Тройка вошла с юга, через пролом в бетонном заборе. Лещ первый, Нунан второй, Гром замыкающий. Детектор щёлкал раз в пятнадцать шагов. После сверхвыброса карты стали бумагой, но здесь, на южной окраине Складов, терпимо.

На подходе видели. Тропа через промзону, та самая, с 2007 года, перекрыта. Марево стояло между бетонными опорами, там, где четыре года было чисто. Водонапорная башня за путями цела, видна, но дойти нельзя. Аномальное поле сместилось к ней вплотную. Лещ посмотрел в блокнот, вырвал страницу, скомкал. Старая карта мертва.

Нунан бросил болт. Ровно. Шагнул.

Коробки ангаров стояли рядами. Одинаковые, с провалившимися крышами, с чёрными провалами ворот. Между ними ящики, скрученная арматура, мусор. Следы от пуль на стенах — одни серые, заросшие, другие свежие, со светлыми сколами.

Далёкая очередь на севере, за корпусами. Короткая, деловитая. Ответная длиннее, захлёбывающаяся. Обычное дело для Складов.

У третьего ангара фигура. Маленькая, бесшумная. Камуфляж на два размера больше. Капля.

— Пси сместилось, — сказала она. — После выброса. Можно через западный корпус.

— Мы напрямую, — сказал Лещ.

Капля посмотрела на него. На Нунана. Не спорила. Повернулась и пошла тихо, как будто весила вдвое меньше, чем есть. Шаги не слышны.

Не предлагает дважды.

Четвёртый ангар. Лещ остановился у входа. Сверился с ПДА: метки, которые проставил сам. Палец прошёлся по экрану.

— Через этот, — сказал он. — Насквозь. За ним открытый участок, метров двадцать пять. Потом корпуса.

Нунан бросил болт в проём. Звякнул о бетон, покатился. Тихо. Шагнул внутрь.

Гул. Низкий, на грани слышимости, скорее давление в черепе, чем звук. Стеллажи вдоль стен, ржавые бочки, ящики штабелями. Свет полосами из дыр в крыше. Пыль висела в полосах, неподвижная.

Запах едкий, горький. Озон и что-то ещё, химическое, как от перегоревшей проводки. Нунан знал этот запах. Болото, два года назад. Голова раскалывалась, а Филин шагнул в низину и перестал отзываться. Гром вытащил.

— Лещ, — сказал Нунан. Тихо. — Пахнет.

Лещ втянул воздух. Кивнул. Автомат к плечу.

Головная боль пришла на десятом шаге. Давящая, знакомая. Как тогда. Только быстрее.

Шорох.

Нунан обернулся.

Гром стоял в четырёх шагах. Автомат от плеча, дуло на Нунана. Палец на спусковом.

Глаза открытые, неподвижные. Зрачки до радужки. Лицо спокойное, гладкое.

Не лицо Грома.

Нунан замер. Рука на ремне, но пальцы не слушались, чужие, ватные.

Три метра. Дуло на уровне лица. Автомат не двигался, не дрожал. Стоял, как в тисках.

— Тарас, — сказал Нунан.

Ничего. Пустые глаза, палец на крючке. Тело Тараса, руки Тараса, автомат Тараса. Тараса — нет.

Гул нарастал. Из глубины ангара, из-за бочек, из темноты.

Выстрел.

Один. Сухой. Лещ из-за стеллажа справа. Шаг, колено, ствол в темноту.

В глубине падение. Тяжёлое, мягкое.

Гул оборвался.

Головная боль отступила за несколько секунд. Отлила, как вода из раковины.

Автомат Грома пошёл вниз. Медленно. Пальцы разжались. Приклад стукнул о бетон.

Тарас моргнул. Посмотрел на автомат у ног. На Нунана. На Лёща, стоящего на колене, ствол в темноту.

— Что? — сказал Гром.

Голос хриплый, чужой. Голос человека, проснувшегося не там, где заснул.

— Контролёр, — сказал Лещ. Не обернулся. — Ты навёл на Дика. Я снял.

Тишина.

Гром посмотрел на свои руки. Повернул ладонями вверх, вниз. Те же руки, рабочие, широкие. Те же руки, что секунду назад держали автомат на уровне лица друга.

— Не помню, — сказал он.

Лещ прошёл в глубину ангара. Вернулся. От него пахло кисло, тяжело, как из операционной.

— Один. В голову.

Нунан стоял. Покалывание в пальцах, острое, колючее, сильнее утреннего. Колени мягкие, ненадёжные. Автомат на плече, так и не снял. Палец так и не лёг на скобу.

Гром поднял автомат. Проверил предохранитель. Щелчок в тишине ангара громкий, как выстрел. Фляга из кармана, к губам. Долгий глоток.

Нунан закурил. Руки не дрожали.

Три метра. Дуло на уровне лица. Глаза друга — без друга внутри. Пять секунд, или десять, или больше. Вычеркнутые из памяти Тараса. Оставшиеся в памяти Нунана.

— Пошли, — сказал Лещ.

* * *

Дальше шли молча.

Гром на четыре шага позади. Дистанция больше обычной. Нунан не оборачивался. Слышал: шаги, дыхание, звяканье фляги о подсумок.

Между четвёртым и пятым ангаром открытый участок. Бетонные плиты, трещины, пучки жёсткой травы. Лещ пересёк за двенадцать секунд, пригнувшись. Нунан — за пятнадцать. Колено не дало быстрее. Гром — за десять.

Долг, Свобода, наёмники воевали здесь так давно, что пули стали частью пейзажа, как трава и ржавчина. На стене корпуса красно-чёрный флаг, простреленный, рваный. Зелёный напротив, через двор. Оба ничьи.

На стене выбоины, свежие, светлые на сером бетоне. Недавно. Часы. Может, сутки.

Складские корпуса длинные, приземистые, с узкими окнами под потолком. Двери металлические, сорванные с петель.

Лещ поднял руку.

Внутри стеллажи от стены до стены. На полу гильзы. Россыпью. Два калибра.

Тело между стеллажами, лицом вниз. Камуфляж, рюкзак. Рюкзак пуст. Три отверстия в спине, на уровне лопаток. Кучно.

Второе у стены, сидя. Голова запрокинута. Одно отверстие — лоб. Руки на автомате, палец на скобе. Не успел.

Нунан присел. Колено хрустнуло привычно, глухо. ПДА на запястье первого, экран целый. Позывной «Крот». Незнакомый.

Встал. Вытер руки о штаны.

— Наёмники, — сказал Лещ.

По гильзам, по почерку. Три в спину — шёл, не ждал. Один в лоб — успел повернуться, не успел нажать. Рюкзаки пусты. Карманы вывернуты. ПДА не тронуты, по ним отследят.

Не Зона. Люди.

— Пошли, — сказал Лещ.

* * *

У выхода из корпуса голоса. Лещ поднял кулак. Тройка встала вдоль стены.

Патруль вышел из-за угла: четверо, камуфляж тёмный, одинаковый, красно-чёрные нашивки. Долг. Автоматы к плечу. Стволы качнулись, оценка: трое, одиночки, без нашивок. Не угроза.

Первый высокий, худой, нос перебитый. Штакет. Нунан знал его по блокпосту у Ростка: заикавшийся на «п», переминавшийся, как школьник перед доской.

Сейчас другой. Глаза жёсткие. Голос чистый, без запинки:

— Откуда?

— С юга, — сказал Лещ. — Через ангары.

— Контролёр в четвёртом?

— Был, — сказал Лещ. — Убрали.

Штакет кивнул. Коротко, без благодарности. Факт принят.

— Наёмники на складах, — сказал он. — Двоих сняли. — Повернулся к своим. — Второй, третий — вдоль стены. Четвёртый — крыша. Короткими.

Ни одного «п». Ни одной запинки.

Патруль ушёл быстро, слаженно. Ботинки на бетоне, ровный стук, в ритм.

Нунан смотрел, пока не скрылись за углом. Четверо. Каждый знает своё место.

Слова были про заикание, про Долг. Лёха бы хмыкнул.

Не стал.

* * *

Встали на ночь в бетонном укрытии, бывшей подстанции, без крыши, но стены целые. Лещ проверил углы, бросил болт к каждому. Чисто.

Костра не разводили. Складам не нужен ещё один огонёк для снайперов.

Лещ скинул рюкзак. Постоял. Стена, выход, стена.

— Периметр, — сказал он.

Вышел. Нунан не обернулся. Лещ проверял периметр на каждом привале, с самого начала, с первого года. Привычка.

Вернулся через двенадцать минут, Нунан считал, тоже привычка. Блокнот в руке, открытый. Закрыл, убрал. Сел.

Нунан сидел у стены, спиной к бетону, холодному, шершавому. Штукатурка крошилась под лопатками при каждом вдохе. Колено ныло: весь день на ногах, через проломы, по лестницам, по плитам. Пальцы покалывало. Закурил. Угол пачки оторвал.

Гром у дальней стены. Фляга в руке. Автомат на коленях, ствол в сторону. Смотрел в стену.

С четвёртого ангара ни слова. Ни вопроса, ни взгляда.

Нунан видел это раньше. После Филина, в октябре, когда Гром сидел полтора часа, не двигаясь, глядя в одну точку. Тело, которое использовали без спроса. Дыра в памяти на том месте, где должно было быть самое страшное.

Лещ достал блокнот. Карандаш. Писал мелко, аккуратно, не глядя на остальных. Закончил. Убрал.

— Нужно поговорить, — сказал он.

Нунан затянулся. Выдохнул.

— О чём.

— О дальше.

Тишина. За стеной далёкая очередь. Одиночная, без ответа. Гром не шевельнулся.

Лещ сел напротив. Руки на коленях. Лицо ровное, спокойное, как после Филина, как после Серого.

— Сорок два, — сказал он. — За пять лет. Мелочь. «Капли», «медузы», «шайбы», «пружины». Крупного — ни одного. На троих хватает на патроны и Шилу. Остаток — ноль.

Нунан молчал. Знал цифры. Лещ считал за всех, всегда.

— Пять лет, — сказал Лещ. — Четверо стали тремя.

Тишина. Гром повернул голову к Лёщу. Ничего не сказал.

— Трое, — повторил Лещ. — Сегодня — чуть не двое.

Нунан раздавил окурок о бетон. Покалывание в пальцах, тонкое, колючее, как иголки под кожей.

— Есть вариант, — сказал Лещ.

Пауза.

— Зеркальный червь.

Нунан не двинулся.

Зеркальный червь. Байка. Костыль рассказывал зимой, у костра, когда водка кончилась и остался чай. Артефакт, которого никто не видел. Отражает что-то: излучение, пси-волны, гравитацию. Версии менялись от костра к костру, от рассказчика к рассказчику. Цена — если существует — больше, чем все сорок два «капли» и «медузы» вместе.

— Байка, — сказал Нунан.

— Может быть, — сказал Лещ. — Может, нет.

Достал блокнот. Открыл на заложенной странице. Координаты, направления, пометки. Ровный, аккуратный почерк.

— За Янтарем. Юго-восток, за озером. Провал — лаборатория. Не та, что у учёных. Другая. Глубже.

Нунан взял блокнот. Координаты точные. Пометки подробные. Маршрут через три локации, с аномалиями, с укрытиями, с указанием расстояний.

Слишком подробно для байки. Слишком аккуратно для «собирал по кускам».

— Откуда? — спросил Нунан.

— Собирал, — сказал Лещ. — Давно. Разговоры, чужие записи. Кусок отсюда, кусок оттуда.

— Пять лет, — сказал Нунан.

— Пять лет, — подтвердил Лещ.

Гром поднял флягу. Долгий глоток. Опустил. Крышку не закрутил.

— Когда? — сказал он.

Первое слово за четыре часа.

Лещ выждал.

— Последний раз, — сказал он. — Зеркальный червь. И всё.

«И всё.» Два слова.

Тишина. За корпусами ещё одна очередь, дальше, тише. Склады жили своей жизнью. Долг, Свобода, наёмники. Мёртвые между стеллажами. Контролёр в ангаре. Обычный день.

Лещ помолчал. Руки на коленях, ровные, спокойные.

— Стой, — сказал он. — Подожди. Давай подумаем.

Нунан знал эту фразу. Лещ говорил её с первого дня, перед каждым решением, перед каждым поворотом.

Сейчас звучало иначе. Те же слова. Другой вес. Как будто Лещ просил время не для них.

Нунан закурил вторую. Дым стоял столбом.

Гром сидел у стены. Фляга в руке. Смотрел в темноту.

Лещ закрыл блокнот. Убрал в карман. Лёг, подложив рюкзак под голову. Закрыл глаза. Через минуту дыхание стало ровным. Или делал вид.

Нунан сидел. Курил. Пальцы покалывало, тупо, привычно. Колено ныло глухо, по-ночному.

Докурил. Раздавил окурок. Лёг. Ботинки носками к выходу.

Над бетонными стенами небо без звёзд.

Лежал. Слушал дыхание Лёща, молчание Грома, далёкие выстрелы за корпусами.

Повернулся. Гром сидел у стены, ПДА в руках. Синий свет на лице снизу, глаза в тени. Палец на экране. Листал медленно. Нунан привстал на локте. Заголовок красно-чёрный. Закладка. Не новая.

Гром убрал ПДА. Закрутил крышку фляги. Лёг.

Нунан не спросил.

Автомат Грома. Дуло на уровне лица. Пустые глаза. Пять секунд, вычеркнутые из памяти Тараса.

Блокнот с координатами, маршрут, которого не нарисуешь по чужим рассказам.

«Последний раз.»

Не уснул.

Петрович клялся, нашёл артефакт, тёплый как гильза. Не горячий. Тёплый, как будто кто-то до него держал. Убрал в контейнер, а руки тёплые. Всю ночь.

Через неделю перестал помнить имена. Сначала чужие. Потом своё.

Ходить не перестал. Каждый месяц. Тем же маршрутом. Спросишь, молчит. Улыбается.

Тишина.

Не зонная, а пустая, плоская. Тишина привала: дыхание, шорох ткани, далёкий металлический стук, ветер в железе.

Нунан открыл глаза.

Потолка не было. Небо серое, предрассветное, без звёзд и без облаков. Бетон давил в лопатки через куртку. Запах сырости, старой штукатурки.

Лежал, слушал.

Дыхание справа. Ровное, глубокое. Лещ. Спал настоящим сном, не как на Складах, когда ложился лицом к стене и закрывал глаза слишком быстро. Тело отпустило.

Со Складов ушли на следующее утро. Четвёртые сутки.

Гром у входа, силуэт на фоне серого неба. Спиной к стене, автомат поперёк колен. Голова опущена. Не спал: большой палец на крышке фляги, не закручивал. Ночами садился у входа, не просил смену, не предлагал. Просто садился и сидел до рассвета. Нунан не спорил. Знал — не ляжет.

Сел. Колено хрустнуло тихо, глухо. Покалывание в пальцах утреннее, привычное.

Потёр лицо. Щетина жёсткая, четырёхдневная. Тело ныло фоном, как радиопомехи, которые перестаёшь слышать. Потом замечаешь.

Посмотрел на Лёща.

Лежал на боку, лицом к стене. Рюкзак под головой. Куртка расстёгнута, верхние две пуговицы. Правая рука вдоль тела.

Блокнот торчал из нагрудного кармана.

Обложка в клетку, та же, пять лет знакомая. Мягкая, захватанная, с загнутыми углами. Отогнулась. Под ней белое. Угол страницы.

Блокнот этот пять лет на глазах. В руках Лёща на привалах, на маршрутах, у костров. Закрытый, спрятанный при чужих, открытый при своих, но развёрнутый к себе, мелким почерком, карандашом. Координаты и цифры. Аккуратный человек, аккуратные записи.

Чужих записей не читал. Никогда.

Страница была открыта.

Не до конца: обложка отогнулась, бумага выскользнула наружу. Лещ повернулся во сне, блокнот сдвинулся, страница выползла. Белый угол в полутьме.

Нунан не двинулся. Лежал на локте. Глаза привыкли к темноте. Серый свет из проёма доставал до стены, до куртки, до страницы.

Координаты знакомые. Те же, что на Складах: юго-восток, за Янтарем, провал. Ровный почерк, аккуратный. Лещ показывал эту страницу четыре дня назад, при свете зажигалки, руки на коленях, голос будничный.

Ниже — другое.

Столбик цифр. Не координаты: строчки короче, точка не на том месте. Рядом две буквы, крупные.

Частота.

Три частоты он знал наизусть. Свою. Лёща. Грома. Как позывные, как количество патронов в подсумке.

На странице — четвёртая.

Не их диапазон. Не сталкерский.

Три секунды.

В три секунды помещалось: частота, которой не должно быть. Две буквы, крупные, без точек. Запись ниже тех координат, что Лещ показывал четыре дня назад.

В три секунды помещалось всё. Пять лет, сорок два артефакта, четверо стали тремя. Блокнот, который видел тысячу раз и ни разу не читал. «Собирал. Давно. Разговоры, чужие записи.»

Потянулся. Взял обложку двумя пальцами, за край, мягкий, тёплый от чужого тела. Вправил страницу. Закрыл. Заправил блокнот в карман.

Лещ дышал. Ровно. Глубоко. Не шевельнулся.

Убрал руку.

Встал. Колено как всегда. Шагнул к выходу, мимо Грома. Тот поднял голову медленно, как человек, вынырнувший из собственных мыслей. Посмотрел. Ничего не спросил.

* * *

Воздух пах ржавчиной и холодом. Предрассветный, сырой. Небо серое, без глубины, без направления. Руины проступали из темноты по частям: сначала углы стен, потом провалы между ними, потом обломки перекрытий, за которыми темнота ещё держалась, не отпуская. Где-то капало мерно, гулко. Тихо. Ни выстрелов, ни ветра. Тот короткий час, когда молчит всё.

Достал пачку. Зажигалка щёлкнула, громко в тишине.

Затянулся. Дым пошёл вверх. Без ветра.

Руки не дрожали.

Прислонился к стене. Бетон холодный, шершавый, тот же, что давил в лопатки всю ночь, тот же, что на каждом привале четырёх суток от Складов до этих руин. Покалывание в пальцах ослабло — или перестал замечать. Сигарета между указательным и средним. Дым серый в сером.

У него свои дела.

Лещ, планирующий человек. Пять лет считал и собирал. Координаты и маршруты. Частота, может быть, торговец. Шило. Кто-то из Ростка, из тех, кто продаёт информацию за патроны или выпивку. Контакт, которого не считал нужным упоминать.

Курил.

Буквы рядом с частотой, крупные, угловатые. Позывные в блокноте Лёща выглядели иначе. Краем глаза, за пять лет, запомнил.

Затянулся. Выдохнул.

Небо светлело — едва. Углы стен обретали форму. У теней появились края. Где-то далеко стук, металл о металл. Ветер вернулся, слабый, холодный.

Раздавил окурок о стену. Пальцами.

Постоял.

Три секунды — и всё, что в них поместилось, уже уходило. Как детали сна, которые чёткие в первую минуту, а через пять ничего.

Вернулся. Мимо Грома, тот не поднял голову. Пальцы на фляге, крышка не закручена. Свои мысли, своя дыра.

Нунан лёг. Ботинки носками к выходу.

Рядом тот же ритм, тот же звук. Пять лет рядом: укрытия, подвалы, руины. Дыхание, которому доверяешь, потому что другого нет.

Покалывание в пальцах затихало.

Лежал. Глаза открыты.

Рядом — дыхание. Ровное. Знакомое.

Тишина.

Трамплин был в метре от тропы. Неделю назад тропа была чистой.

Нунан обходил лужу: шаг левее, машинальный. Край аномалии подхватил ступню и дёрнул вверх.

Метр. Может, чуть больше. Рюкзак мотнулся, и Нунан упал на бок: бедро, локоть, мокрая земля.

Лежал. Секунда.

— Край, — сказал Лещ. Стоял в трёх шагах, не подходил ближе. — Трамплин.

Гром присел. Молча.

— Цел, — сказал Нунан.

Сел. Бедро ныло тупо, глубоко, будто кулаком вдавили и не убрали. Пошевелил ногой. Колено отозвалось, старое, знакомое.

Встал. Нога приняла вес не сразу. Лещ протянул рюкзак.

Пошёл. Захромал.

Два дня хромал заметно. Третий — только на подъёмах. Потом бедро стало фоном, как колено, как спина, как покалывание в пальцах по утрам.

* * *

Блокпост перед Ростком. Двое в камуфляже, разгрузки, автоматы стволами вниз. Красно-чёрные нашивки.

Первый поднял руку.

— Стой. Фракция?

Нунан остановился. Лещ рядом. Гром на шаг сзади.

Пауза. Второй долговец смотрел мимо, на дорогу за их спинами.

— Определитесь с принадлежностью, — сказал первый. — Нейтралов скоро перестанем пропускать.

Лещ шагнул вперёд, сказал что-то негромко. Первый кивнул. Отступил.

Прошли. Предупреждение осталось за спиной, глухое, ровное.

Бар «Сто рентген» начинался со звука.

Голоса вразнобой, приглушённые стенами. Кто-то смеялся у стойки. Звон стекла. Гитара расстроенная, одна и та же мелодия по кругу.

Табак, оружейное масло, бетон, сырость. Тепло. От стен, от людей, от лампочек под низким потолком. Единственное место в средней Зоне, где можно не смотреть за спину.

Сели у стены. Скамья деревянная, вытертая до блеска. Гром с краю, лицом к двери. Лещ напротив. Стаканы. Спирт, разведённый чем-то, что здесь называли «рентгеном».

Нунан отпил. Тепло пошло от горла вниз, к груди, к ноющему бедру.

— За ноги, — сказал Нунан. — Пока носят.

Гром хмыкнул. Лещ — нет. Смотрел в стакан. Крутил его двумя пальцами за донышко.

Нунан посмотрел на него.

Лицо Лёща в тусклом свете было другим. Усталым. Тени под глазами, глубже обычного. Скулы резче. Уголки рта вниз, привычно, будто забыл вернуть.

— Лещ.

— М?

— Ты как?

Поднял глаза. Секунда. Опустил.

— Нормально.

Гром встал, пошёл к стойке.

* * *

Лещ заговорил за вторым стаканом.

Не сразу, по кускам, без начала и конца. Мать. Зинаида Петровна. Капельницы, стройка, цифры, которые не сходились. Всё, что раньше — мельком, полусловом, — сейчас вслух.

— Каждый день: «Пашенька, ты поел?» — Лещ помолчал. — Шесть лет. Каждый день.

За стойкой засмеялись. Бутылка звякнула.

Голос ровный. Перечисление.

— Умерла зимой. — Палец по краю стакана, медленно. — А потом — Зона.

Нунан не двинулся.

— Устал, — сказал Лещ. Тихо. Стакану, не Нунану. — Пять лет, Дик.

Гром вернулся. Поставил стакан. Сел.

Нунан допил.

— Паша, — сказал он.

Пять лет «Лещ». Позывной. «Паша» — до Зоны, до болтов, до забора с колючкой.

Лещ поднял глаза.

— Дотянем, — сказал Нунан.

Лещ кивнул. Помолчал.

— Ты хороший мужик, Дик, — сказал он. — Всегда был.

«Был». Нунан не поправил.

У стойки запели фальшиво, пьяно. Смех. Звон. За соседним столом кто-то сказал: «…Меченый, говорят, на Янтаре был. Или не был. Хрен разберёшь.» Другой голос: «Байки.» Первый не ответил.

Нунан поднял стакан. Пустой.

* * *

Лещ сказал «устал». За пять лет — впервые. Странности, или Нунан начал замечать.

Лещ отлучался. На час, на два. «Пройдусь.» «Надо проверить.» Возвращался спокойный, без объяснений.

У КПП разговор с человеком в тёмной куртке. Не сталкер: руки чистые, ботинки не те. Лещ увидел Нунана. Отошёл.

— Кто? — спросил Нунан.

— Знакомый. По делу.

Вопросы. На чужих привалах, вполголоса: «А южнее Янтаря ходил кто-нибудь?» «Если от Складов на юго-восток — там проходимо?» Лещ собирал что-то, что не было похоже на его обычные маршруты.

Нунан замечал. Списывал. Стресс. Лёха погиб больше года назад, след не зарос. У каждого по-своему: Гром молчит, Лещ ищет чем занять голову.

Кашель начался в ноябре, сухой, без мокроты. Утром и между сигаретами. Нунан кашлял и не замечал. Руки потрескались, жёлтые от грязи, которая въелась и не отмывалась. У Грома такие же. У Лёща чище: носил перчатки.

* * *

— Проход здесь.

Привал. Полдень. Бетонная труба на обочине, промёрзшая насквозь. Ветер гудел в ней тонко, на одной ноте. Гром грел воду на горелке.

Лещ разложил блокнот на коленях, клетчатая обложка, захватанная. Палец ткнул в страницу.

— Между каруселями. Два с половиной метра, может три. Левая стабильная, правая дрейфует. Окно — часов шесть после выброса.

Мелкий почерк, стрелки. Подробно. Точно до метра.

— Откуда? — спросил Нунан.

— Мужики рассказали, — сказал Лещ. — На Ростке, у бара. Ходили туда, не дошли. Развернулись.

Палец на странице, между стрелками.

— Стой. Подожди. Давай подумаем.

Те же слова.

В паузе после.

— Если через неделю выброс — окно в среду, — сказал он, выждав. — Если нет — ждём.

Гром снял котелок. Поставил на землю.

Нунан закурил. «Столичная», пачка с оторванным углом. Дым пошёл ровно.

— Если что-то не так — валим, — сказал Нунан.

— Конечно, — сказал он.

Докурил. Координаты были слишком точные для мужиков, которые не дошли и развернулись.

Затушил о подошву. Сунул в карман.

Не свалили.

Тарас собирал рюкзак.

Медленно. Вещи на земле, рядком: сухпай, аптечка, два магазина, фляга, запасной нож, спальник. Разложил ровно, как на проверке. Осмотрел. Начал укладывать обратно.

Нунан сидел у стены, курил. Свет через проём, вечерний, серый. Смотрел.

Обычно Гром собирался быстро, десять минут, рюкзак на спину, пошёл. Сегодня иначе. Достал всё, разложил, уложил. Потом автомат. Отсоединил магазин, пересчитал патроны пальцем, вставил обратно. Оружейное масло, резкое, въевшееся в пальцы. Передёрнул затвор. Предохранитель вниз, вверх, вниз. Положил. Взял второй магазин. То же самое.

Лещ лежал на спальнике, руки за голову. Глаза открыты, смотрел в потолок.

— Берёшь больше обычного, — сказал Нунан.

Гром не обернулся.

Рюкзаки у стены. Три автомата. У Грома два: свой и пустой Лёхин. Почти два года носит оба. Лямки перетёрлись, перешил крупными ровными стежками.

Закончил. Поставил оба рюкзака рядом, лямками вверх. Сел.

Нунан затянулся. Кашлянул коротко, сухо, между затяжками. С ноября. Не замечал.

Гром достал из нагрудного кармана значок, красно-чёрный, маленький, с облупившейся эмалью. Посмотрел. Убрал. Не выбросил.

* * *

Доски трещали, сухие, от поддона, ломались легко. Дым пошёл вверх, потом качнулся: ветер с запада, тёплый, слабый. Лето.

Армейские склады начинались за холмом. Там стреляли далеко, негромко. Короткие очереди, пауза, одиночный. Долг, Свобода, наёмники, не разобрать. Никто не повернул головы.

Нунан разложил три миски. Тушёнка, последняя банка, поделил ножом, на глаз. Жир, чуть сладковатый запах разогретого мяса. Лещ достал хлеб из пакета: чёрствый, подсохший.

Ели молча. Дым тянуло вбок, негустой, горьковатый, смешанный с запахом сырого бетона.

За спиной стена заброшенного здания, в мелких трещинах, которые расползались от угла к углу. Граффити. «Счастье для всех, даром...» — красным, криво, буквы потекли от дождей. Дальше неразборчиво.

Тарас сидел на рюкзаке, миска на коленях. Ел медленно. Лицо в свете костра ровное, без выражения. Фляга рядом, крышка не закручена.

— Знаешь, — сказал Нунан, — как сталкер отличает хороший день от плохого?

Лещ поднял глаза.

— Хороший — когда проснулся, — сказал Нунан. — Остальное — детали.

Лещ выдохнул через нос. Не смех. Отломил хлеб.

Гром — ничего. Ложка в миску, в рот, в миску.

Раньше хмыкнул бы. В первый год точно. Никто не ответил.

— Тарас.

Поднял глаза. Опустил.

— Ты как?

Кивнул. Ложка в миску.

Шутки работали на автопилоте, рот открывался, слова выходили. Никто не ловил.

Нунан вытащил магазин, провёл большим пальцем по губкам, продул, вставил обратно.

Гром протянул Лёщу кружку с водой. Молча. Лещ взял. Гром передвинул два магазина, положил рядом с Лёщовым рюкзаком. Лещ посмотрел, кивнул.

Весь вечер так. Ни слова. Руки вместо голоса: кружка, патроны. Шесть лет в Зоне. Если собрать все слова Грома за последний год, запомнишь наизусть, не напрягаясь.

Далёкие вспышки за складами, белые, короткие. Звук догнал через секунды. Два выстрела. Тишина.

Нунан достал из подсумка болт. Покрутил в пальцах, тёмный, гладкий, стёртый от сотен бросков. Кинул в темноту за костром. Просто так. Стукнул о камень и замолчал.

Зачем, не думал.

* * *

Гром встал первым.

Нунан услышал не шаги, а отсутствие дыхания рядом. Повернул голову. Тарас стоял у края света, где костёр кончался и начиналась темнота. Смотрел вниз.

Лещ сел.

— Что?

Гром присел. Пальцы в землю. Провёл по краю вмятины, глубокая, раздвоенная. Земля мягкая, не подсохла.

— Кабан, — сказал Гром. — Прошёл недавно.

Три слова. Больше, чем за весь вечер. Встал, отряхнул руку о штанину. Вернулся на место.

Лещ кивнул, лёг.

Следы означали другое. Зона вокруг не пуста. Живёт копытами, весом, вдавленным в землю. Где-то за холмом тихий гул, низкий, на грани слуха. Аномалия или подстанция. Не разобрать.

Нунан докурил. Раздавил окурок о землю.

Слабость велика, а сила ничтожна. Фраза с чужого привала, год назад, может два. Нунан запомнил слова, не запомнил кто сказал. Костыль? Кто-то из Свободы? Пьяный голос, гитара фоном, дым. Человека нет, а слова остались.

* * *

Лещ заговорил перед рассветом.

Небо за крышами серое, предсветное. Костёр дотлевал: угли красные, пепел серый. Дым тонкий, вертикальный.

Тарас стоял на карауле у стены. Спиной к ним, лицом в темноту. Автомат в руках.

— Дик.

Нунан не спал. Лежал на спине.

— М.

— Мы вместе.

Голос тихий, ровный.

Повернул голову. Лещ лежал на спине, руки вдоль тела. Глаза открыты.

— Да, — сказал Нунан.

Пауза.

— Что бы ни было, — сказал Лещ.

Нунан сел. Посмотрел на него.

Лицо Лёща в сером свете спокойное.

— Паша, — сказал Нунан.

— Спи, — сказал Лещ. Закрыл глаза.

Достал сигарету, не закурил. Крутил в пальцах. Кашлянул, тот же сухой, ноябрьский, который не прошёл за восемь месяцев.

«Мы вместе.» «Что бы ни было.»

Минута. Может, две.

Гром повернул голову. К Нунану.

— У него два ПДА, — сказал Гром.

Тихо.

— Ну и что, — сказал Нунан. — Запасной.

Гром смотрел. Секунда. Отвернулся.

Гром фиксировал. Болт на тропе.

Прикурил. Затянулся. Покалывание в пальцах, тупое, привычное.

Запасной ПДА. Координаты до полуметра. Человек у КПП. Отлучки. Звонок ночью. Ожог ровный, точный.

Докурил. Раздавил окурок.

Три тени у догоревшего костра. Скоро рассвет. И поход.

Рисунок, на который Нунан не смотрел.

Склад №3, секц. Б. Возврат.

Контейнер не вскрывать на воздухе. Не переворачивать.

Свинец проверить на сколы.

При запахе яблока — закрыть. Промыть руки.

При запахе железа — бежать.

14.08.11 / подп. неразб.

Лещ шёл так, будто дорогу проложили для него.

Ни одной остановки. Ботинки ставил точно: шаг, полшага, поворот, будто видел тропу, которой не было. Рука в подсумок, болт вперёд, наклон головы, щелчок, пошёл. Шесть лет вбитый в тело ритм. Но другой. Увереннее.

Нунан шёл вторым. Тарас — замыкающим. Автомат в руках, два рюкзака за спиной.

Лес менялся постепенно. Берёзы кончились, пошли сосны, сначала живые, плотные, с тёмной хвоей. Потом рыжеватые. Потом — мёртвые.

Тишина пришла первой.

Плотная, тяжёлая, будто воздух стал гуще. Птицы замолчали ещё полчаса назад. Теперь замолчало всё: ветер, трава. Остался хруст веток хвои под ботинками и щелчки детектора.

Вторым пришёл запах. Скипидар, прогорклый, мёртвый. Не хвоя, а труп хвои, перебродившей в собственном соку. Под ним кислое, железное. Привкус на языке от воздуха, не от зубов. Хотя от зубов тоже.

Рыжий лес стоял рядами. Стволы голые, без коры, она осыпалась хлопьями, рыжими, невесомыми, как высохшая кожа. Хвоя-труха на земле, рыжий ковёр, мягкий, рассыпающийся в пыль при каждом шаге.

Детектор щёлкал не переставая.

Нунан достал болт из подсумка. Тёмный, стёртый, знакомый в пальцах. Бросил, три метра вперёд, чуть левее. Упал нормально.

Два шага. Ещё один. Чисто.

Рука в подсумок. Достаточно.

Лещ впереди не оглядывался. Шаг ровный, мерный. Лещ шёл так, будто боялся чего-то другого.

Кашлянул. Коротко, сухо. Ноябрьский, не прошедший за восемь месяцев.

* * *

Развилка.

Тропа расходилась: правее, между стволами, мимо ржавой решётки, вросшей в землю. Левее, через ложбинку, поросшую чем-то серым, похожим на мох.

Свернул правее.

Нунан бросил болт в ложбинку. Для проверки. Болт упал — и повис. На секунду, на две. Потом рухнул.

Гравитационная.

Лещ знал.

Покалывание в пальцах, тупое, утреннее, не отпустившее. Пальцы немели, когда сжимал. Привык. Не мешало.

* * *

Через час показался бетон.

Между стволами выступили остатки забора. За забором площадка: бетон, потрескавшийся, с пучками мёртвой травы в щелях.

Нунан услышал раньше, чем увидел. Тишина поменяла фактуру, стала суше. Покалывание в ладонях усилилось, не в пальцах, а по всей тыльной стороне, как если бы воздух набрал заряд.

На бетоне гильзы. Тускло-жёлтые, затоптанные. Калибр не тот. Не пятёрка. Наёмники.

Пятна на стене. Бурые, размазанные полосой от угла к проёму.

Рюкзак у забора. Один, без лямок, срезаны ножом, ровно, быстро. Клапан открыт. Пустой. Рядом бинт, грязный, скомканный.

Лещ прошёл мимо. Посмотрел — секунда — и пошёл дальше.

Нунан присел. Колено хрустнуло глухо. Потрогал ткань. Камуфляж дорогой, не стандартный.

— Пошли, — сказал Лещ. Впереди, не оборачиваясь.

Нунан встал. Бросил. Чисто.

* * *

Здание выросло из леса.

Не появилось, а проступило за стволами, как фотография в проявителе. Контур. Прямые линии среди кривых. Серый бетон, два этажа, без стёкол.

Гул. Низкий, на грани слуха, не из здания, из-под него. Или из стен. Зубы отозвались глухим зудом.

Запах мускусный, тяжёлый, кисловатый. Не гниль. Не аномалия. Что-то живое. Или бывшее живым.

Лещ поднял руку. Кулак. Стой.

Тройка встала.

Дверной проём широкий, без двери. Внутри темнота. И в темноте марево. Воздух дрожал, контуры стены за проёмом плыли медленно, лениво, как отражение в мутной воде.

Детектор молчал. Марево было другое, сытое, неподвижное. Живое.

Кровосос. Или хуже.

Нунан смотрел на марево. Марево не двигалось.

Лещ опустил руку. Пошёл вдоль стены. По конкретному маршруту: между двумя стволами, через канаву, мимо бетонной плиты на боку.

Длинный путь. Через аномальное поле.

Детектор защёлкал быстрее. Нунан бросил, чисто. Ещё один, чисто. Третий, правее, болт дёрнулся влево, к невидимой точке. Воронка. Тихая, без гула.

Лещ обошёл воронку, не бросив. Шёл по краю, в полуметре от точки, где болт изменил траекторию, и не замедлился. Ни на шаг. Ни на вздох.

Тарас смотрел на Нунана.

Не повернул головы, скосил глаза, быстро, на секунду. И отвернулся.

Нунан сглотнул. Рот сухой, привкус металла. Облизнул губы.

Рука в подсумок — легче, чем утром. Ладонь помнила утренний вес: мешочек просел, ткань обмякла. Не считал. Чувствовал.

* * *

Коридор.

Справа гул. Карусель. Низкий, давящий, не звук, а давление, от которого ныли зубы и тупо ломило за глазами. На земле камни, куски арматуры, что-то белое в рыжей пыли. Разбросано по кругу.

Слева тоже гул. Другой, выше, тоньше, с вибрацией, от которой зудело в запястьях. Вторая карусель. Пылевой вихрь ленивый, закручивающий рыжую хвою по спирали.

Между ними проход. Два шага. Может, полтора. Стволы мёртвых сосен по обе стороны. Хвоя-труха нетронутая.

Лещ остановился. Посмотрел направо, на гул, на белое в пыли. Налево, на потрескивание. Секунда.

Пошёл.

Не бросил. Не достал из подсумка. Шагнул в коридор и пошёл по центру, не отклоняясь. Плечи прямые, шаг точный. Семь шагов. Десять. Двенадцать.

Вышел.

— Чисто, — сказал Лещ.

Нунан бросил болт. Чисто.

Нунан пошёл. Справа гул давил на виски. Слева вибрация поднималась от подошв к коленям, выше, к позвоночнику. Десять шагов. Двенадцать. Четырнадцать.

Вышел.

Тарас — за ним. Быстро, молча.

Рука в подсумок. Легче. Заметно легче.

Лещ уже шёл дальше. Голые стволы расступались перед ним и смыкались за спиной.

Тарас поравнялся с Нунаном. На секунду рядом, вплотную. Посмотрел. Глаза спокойные, без выражения.

— Он знает дорогу, — сказал Тарас. Тихо, как замечание о погоде. — Откуда.

Не вопрос. Болт на тропе.

— Готовился, — сказал Нунан. — Долго готовился.

Тарас молчал.

Впереди Лещ свернул правее. Точно, уверенно, не замедляясь.

Как по разметке.

Покалывание поднялось к запястьям. Кашлянул.

Бросил. Чисто.

Пошёл.

Лестница уходила вниз.

Бетонные ступени, стёртые посередине — тысячи ног, десятилетия назад. Перила, труба, холодная даже через перчатку. Лещ шёл первым, фонарь в левой руке, луч по стенам. Нунан за ним. Тарас замыкающим, спиной вперёд, автомат к плечу.

С каждым пролётом тише. Наверху ещё хруст хвои, щелчки детектора, ветер в мёртвых стволах. Здесь только капанье. Ровное, мерное, откуда-то из глубины. И тишина между каплями, плотная, подвальная, с привкусом сырости на языке.

Детектор замолчал на третьем пролёте. Не сбоил, не щёлкал реже, замолчал, будто кто-то повернул тумблер. Лещ остановился. Посмотрел на экран. Посветил фонарём: зелёный индикатор горел.

— Глубоко, — сказал Лещ.

Пошёл дальше.

На площадке между пролётами сырость, бетонная пыль и что-то химическое, не хлор, тоньше. Лабораторное. Застарелое, въевшееся в стены за десятилетия. Пахло так, как пахнут места, которые закрыли и забыли.

Дверь. Металлическая, тяжёлая, приоткрытая на ладонь. На ржавой табличке «Объект №», дальше ничего. Краска отслоилась, цифры стёрлись. Может, три. Может, семь. Может — не имело значения.

Лещ толкнул дверь плечом. Петли скрипнули — протяжно, на одной ноте, как будто здание вздохнуло.

* * *

Лаборатория.

Длинный коридор, двери по обеим сторонам: одни закрыты, другие сняты с петель. Стены выкрашены в зелёное, больничное. Плакат у входа: «Соблюдай технику безопасности!» Восклицательный знак пожелтел, но держался. Рядом схема эвакуации, стекло треснуло наискось.

Лещ прошёл по коридору до конца. Заглянул в каждую дверь — быстро, фонарь вперёд, секунда. Вернулся.

— Чисто. Четыре комнаты. Последняя — без окон.

Стеллажи вдоль стен, пустые, металлические, с остатками бирок на полках. Стол в углу, деревянный, тяжёлый, с круглыми пятнами от стаканов. Два стула. На полу обрывки проводов, битое стекло, что-то похожее на высохшую изоленту.

Нунан поставил рюкзак у стены. Сел на пол, прислонился к бетону. Холодный. Колено хрустнуло при сгибании, глухо. Упёрся рукой в бедро, устроился.

Тарас положил оба рюкзака у двери, свой и пустой, с перешитыми лямками. Прислонил автомат к стене. Сел на корточки, осмотрел комнату медленно, по кругу. Встал. Вышел в коридор, прошёл до лестницы. Вернулся.

— Тихо, — сказал Тарас.

Лещ расстегнул рюкзак. Достал горелку, котелок, флягу. Движения точные, ни одного лишнего. Поставил горелку на стол, щёлкнул, синий огонёк осветил стены, тени дёрнулись и замерли.

Вода из фляги в котелок. Крупа из мешочка, отмеренная ладонью. Потянуло горячим, пресным. Лещ готовил молча. Руки работали сами.

Нунан смотрел на огонёк горелки. Голубой, маленький. Тени на стенах длинные, неподвижные. Плакат в коридоре был не виден отсюда, но надпись на стене комнаты виднелась. Карандашом, мелко, по-русски: «Петров + Зайцева = ?» Кто-то когда-то скучал на работе.

Каша была готова через двадцать минут. Три порции. Лещ разложил по мискам, одинаково, тем же жестом, что и сотню раз до этого. Ложки из боковых карманов рюкзаков. Нунан взял свою миску. Горячая. Пальцы покалывало, тупо, фоном. Тепло от миски не помогало, но и не мешало.

Ели молча. Усталость. Рыжий лес забрал больше, чем ноги и болты.

Тарас ел медленно, без выражения. Фляга у бедра, крышка откручена.

Лещ доел первым. Протёр миску хлебом, чёрствым.

— Вахта по три часа, — сказал Лещ. — Я первый.

Нунан кивнул. Тарас тоже.

* * *

Вахта Леща прошла в тишине. Нунан лежал на спальнике, лицом к потолку, и слушал. Шаги редкие, мерные. Лещ ходил от двери до конца коридора и обратно. Двенадцать шагов туда, двенадцать обратно. Считал, привычка, от которой не отвязался.

Капанье воды откуда-то слева, за стеной. Ритм не менялся. Капля, пауза, капля. Как метроном, заведённый давно.

Тарас дышал тихо. Спал или нет, не понять. Лежал на боку, к стене, рюкзак под головой, тот, с перешитыми лямками. Автомат рядом, в вытянутой руке. Пальцы на цевье даже во сне.

Нунан закрыл глаза. Не уснул. Тело гудело ровно, фоном. Колено. Пальцы. Спина. Зубы, глухой зуд в задних, который не проходил, а стал частью фона, как капанье воды за стеной.

Шаги стихли. Нунан открыл глаза. Лещ стоял в дверном проёме. Силуэт тёмный, неподвижный. Смотрел в комнату. На Тараса. На Нунана. На рюкзаки у стены, на горелку на столе, на пустые миски. Секунда. Две.

Пошёл дальше.

* * *

— Дик.

Нунан открыл глаза. Лещ стоял рядом, присел на корточки, рука на плече.

— Твоя, — сказал Лещ. Тихо, чтобы не разбудить Тараса.

Нунан сел. Потёр лицо ладонями, щетина пятидневная, жёсткая. Колено щёлкнуло при подъёме.

Лещ лёг на спальник. На бок, к стене. Рюкзак под голову. Куртка расстёгнута, верхние две пуговицы. Правая рука вдоль тела. Блокнот в нагрудном кармане, край обложки торчал из-под клапана. Мягкая, захватанная, с загнутыми углами.

Нунан смотрел на блокнот. Вдохнул. Отвернулся.

Встал. Вышел в коридор.

Темнота. Фонарь не включал, глаза привыкли. Силуэты дверей по обеим сторонам, зеленоватые стены в свете, который шёл непонятно откуда. Намёк на свет. Люминесценция старой краски или что-то в бетоне. Зона.

Прошёл до лестницы. Постоял. Наверху темнота, и в темноте звуки: потрескивание, тихий гул, далёкий скрежет. Рыжий лес жил своей ночью. Здесь, внизу, только капанье воды.

Рука в подсумок. Пальцы скользнули по болтам, стёртым, гладким, знакомым. Не считая. Ощупывая край мешочка. Ткань обмякла. Легче, чем вчера утром. Заметно.

Вернулся в комнату. Сел у двери, привалившись к косяку, ноги вытянуты. Холодный бетон через куртку.

Лещ дышал глубоко. Спал настоящим сном, как тогда, в руинах после Складов. Тело отпустило. Лицо в полутьме спокойное. Складка на лбу разгладилась.

Блокнот торчал из кармана. Знакомый блокнот. Пять лет рядом, каждый день, в каждой ходке. Координаты. Маршруты. Пометки мелким почерком. И столбик цифр другого формата: четыре цифры, точка, две. Заглавные буквы без точек. Чужая частота. Нунан видел. Один раз, ночью, на четвёртые сутки после Складов.

Мог спросить тогда. Не спросил. Мог открыть блокнот сейчас, пока Лещ спит. Не открыл.

Кашлянул коротко, сухо. Ноябрьский. Сглотнул, привкус металла и бетонной пыли.

Тарас повернулся во сне. Пальцы на цевье не разжались.

* * *

Стул скрипнул.

Нунан замер. Стул стоял у стола, деревянный, тяжёлый, на металлических ножках. Никто его не трогал. Но ножки проехали по бетону — сантиметр, два — с тихим скрежетом, от которого свело зубы.

Тишина.

Нунан смотрел на стул. Стул стоял. Неподвижный, обычный, с облупившейся спинкой.

Фонарь на столе дёрнулся. Качнулся, как от толчка. Покатился к краю медленно, по прямой. Упал. Стукнул о бетон негромко, глухо. Покатился к стене и замер.

Нунан не двигался. Сидел у косяка, руки на коленях. Дыхание ровное, медленное. Контролируемое.

Из коридора звук. Тихий, металлический. Что-то покатилось по полу. Лениво, как мяч, который толкнули пальцем и забыли. Стеклянная банка, литровая, пустая, с ржавой крышкой, вкатилась в дверной проём и остановилась у ноги Нунана.

Стекло холодное. Банка целая. Этикетка сгнила, бурые ошмётки вокруг горлышка. Откуда-то из коридора. С одного из пустых стеллажей в соседней комнате.

Нунан поставил банку рядом с собой. Аккуратно, без звука.

Тарас сидел. Автомат в руках, глаза открыты. Проснулся, или не спал. Смотрел на банку. На стул. На фонарь у стены.

Посмотрел на Нунана. Нунан посмотрел на Тараса.

Тишина.

Что-то в стенах, в бетоне, в проводке, которую отрезали тридцать лет назад, — что-то шевелилось. Остаточное. Любопытное. Или ничего. Объяснение было, наверное. Где-то.

Прекратилось. Стул стоял. Фонарь лежал у стены. Банка у ноги. Бетон под спиной вибрировал мелко, на грани ощущения, как будто где-то далеко внизу работал механизм, который давно не существовал. Через минуту прошло.

Тарас опустил автомат. Не убрал — опустил. Лёг обратно. На бок, к стене. Глаза закрыл не сразу.

Лещ не проснулся. Или проснулся и не подал виду. Дыхание ровное, глубокое. Рука вдоль тела. Блокнот в кармане, клапан застёгнут.

Капанье воды за стеной. Ритм не изменился. Капля. Пауза. Капля.

* * *

— Дик, — сказал Тарас. Тихо.

Нунан поднял голову. Задремал, сам не заметил когда. Спина затекла, шея деревянная. Тарас стоял у двери, автомат на плече.

— Давай, — сказал Нунан.

Пересели. Нунан к стене, на спальник. Тарас в коридор, к лестнице.

Звуки разборки. Щелчок: магазин отсоединён. Шорох: тряпка по металлу. Тихий лязг: затворная рама на ладони. Тарас чистил оружие. Методично, в темноте, на ощупь. Руки знали каждую деталь — за шесть лет руки выучили автомат лучше, чем собственное лицо.

Нунан слушал. Знакомый ритм: разборка, протирка, сборка. Масло, металл, щелчок предохранителя. Те же звуки, что на каждом привале, у каждого костра, в каждом укрытии за шесть лет. Ритм, от которого тело расслаблялось.

Медленнее, чем обычно. Тщательно. Каждую деталь — дольше, чем нужно. Затворную раму протирал дважды. Возвратную пружину — трижды, пальцами вдоль витков. Будто делал в последний раз.

Нунан лежал и слушал.

— Тарас, — сказал Нунан. Тихо, в темноту.

Звуки сборки остановились. Пауза.

— М? — из коридора.

Нунан молчал. Секунду, две, три. Хотел что-то сказать — и не нашёл что. Или нашёл, но слова не годились. Или — ничего. Просто хотел услышать голос.

— Ничего, — сказал Нунан.

Пауза. Щелчок: магазин в приёмник. Предохранитель вверх.

— Спи, Дик, — сказал Тарас.

Два слова. Длинная фраза для Грома. Нунан закрыл глаза. Слушал, как Тарас кладёт автомат на колени, металл по ткани, тихо. Как устраивается у стены, шорох куртки по бетону. Как замирает.

Капанье воды за стеной. Дыхание Лёща глубокое, мерное. Дыхание Тараса тише, короче.

Покалывание в пальцах затихало. Отступило к краям, как вода после отлива. Тело отпускало, медленно, нехотя, на минуту, на две. Бетон под спальником был холодный. Куртка тёплая.

Уснул.

* * *

Горелка.

Нунан открыл глаза от звука: щелчок, шипение газа, тихий хлопок пламени. Лещ стоял у стола, лицом к горелке. Котелок на горелке. Рюкзак раскрыт, жестяная банка чая, пакет сахара, три кружки в ряд на столе.

Три кружки. Эмалированные, побитые, со сколами на краях. У каждой свой скол, своя вмятина. Нунан знал их наизусть.

Тарас сидел у стены, ноги вытянуты, автомат на коленях. Не спал, может, не спал всю ночь. Взгляд неподвижный, без выражения. Левая рука на колене, сжата вокруг чего-то мелкого. Значок, красно-чёрный, облупленная эмаль. Убрал в карман.

Лещ разлил чай. Молча. Левой рукой придерживал котелок за край тряпкой, правой наливал. Точно, без капли мимо.

Сахар. Две ложки в крайнюю кружку. Размешал. Поставил перед Нунаном.

Без сахара в среднюю. Поставил рядом с Тарасом.

В свою одну. Размешал.

Помнил. Две ложки Нунану. Без сахара Тарасу. Одну себе. Шесть лет. Не переспрашивал.

Нунан взял кружку. Горячая. Пальцы обожгло, приятно, остро, сквозь покалывание. Обхватил обеими руками. Пар поднимался, тонкий, почти невидимый в полутьме.

Тарас взял свою. Отпил сразу, длинный глоток, не обжигаясь. Горло привыкло. Или не чувствовал.

Пили молча. Чай был крепкий, горький, с привкусом жестяной банки, в которой хранился месяц. Вкус каждого привала, каждого утра за шесть лет.

Лещ сидел на стуле, том самом, который скрипнул ночью. Держал кружку на весу, локти на коленях. Лицо в рассветном полумраке спокойное. Не зонное.

Нунан допил. Положил кружку на стол.

Рука в подсумок. Палец по краю мешочка. Ткань провисла, считать не нужно, пальцы знали.

— Пора, — сказал Лещ. Поставил кружку. Закрутил газ. Собрал кружки, горелку, котелок — в рюкзак. Застегнул одним движением, точным.

Тарас встал тяжело. Подобрал оба рюкзака, свой и тот, с перешитыми лямками. Надел. Автомат в руки.

Нунан встал. Надел рюкзак. Затянул лямки. Кашлянул в кулак.

Лещ уже шёл к двери. Фонарь в руке, луч по коридору. Мимо плаката с восклицательным знаком, мимо схемы эвакуации с треснувшим стеклом, мимо надписи «Петров + Зайцева = ?»

Тарас за ним. Спиной вперёд, взгляд по стенам.

Нунан обернулся в дверях. Комната. Стол. Стул. Банка у стены, стеклянная, с ржавой крышкой.

Пошёл.

Лестница вверх. Ступени стёртые, бетонные. Свет сверху, серый, утренний. Детектор ожил на втором пролёте, щёлкнул, помолчал, щёлкнул ещё раз.

На выходе утро. Рыжий лес стоял неподвижно. Стволы голые, мёртвые. Хвоя-труха на земле, рыжий ковёр, не тронутый ветром. Тишина та же, плотная, тяжёлая. Но другая. Утренняя. Равнодушная.

Лещ шёл впереди. Не оглядываясь. Спина прямая, шаг точный. Знал дорогу.

Нунан достал болт. Бросил. Чисто.

Пошёл.

Небо пожелтело к полудню.

Не закатным жёлтым, а больничным. Тусклым, как старая газета, забытая на подоконнике. Лещ остановился, поднял голову. Посмотрел. Опустил.

— Укрытие, — сказал Лещ.

Нунан уже чувствовал. Привкус металла на языке. Другой. Острее. Как если бы лизнул батарейку. Волоски на тыльной стороне ладоней встали, все разом, без ветра.

Тарас молча показал влево. Бетонный короб, трансформаторная будка, без двери, крыша просевшая, но целая. Двадцать метров.

Побежали.

Внутри — темнота и запах ржавчины. Тарас сел у стены, автомат на коленях. Лещ напротив, рюкзак между ног. Нунан у входа, спиной к косяку.

Ждали.

Гул пришёл снизу. Давление. В груди, в зубах, в костях черепа. Тихий, ровный, как будто земля набирала воздух перед криком. Стены мелко задрожали, пыль посыпалась с потолка, тонкая, бетонная, оседала на плечах и рукавах.

ПДА пискнул коротко, резко. Аварийный. Нунан глянул на экран: красная полоса, мигающая. Знал, что увидит. Убрал.

Небо за проёмом двери налилось рыжим. Свет, идущий отовсюду и ниоткуда. Дышать стало тяжелее. Будто воздух загустел, и лёгкие должны были работать сильнее, чтобы протолкнуть его внутрь.

Нунан считал секунды. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.

Вспышка. Белая, сквозь стены, ударила по глазам даже через зажмуренные веки. Грохот, удар по всему телу. Пол дёрнулся под ногами. Нунан сжал зубы, и зубы отозвались, те, задние, знакомой болью.

Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.

Тишина.

Не сразу. Сначала звон в ушах, высокий, тонкий. Потом капанье. Откуда-то из стены, из трубы, из прошлого. Потом ничего. Абсолютная, ватная тишина, в которой собственное дыхание звучало как ветер в трубе.

Нунан открыл глаза. Пыль висела в воздухе, серая, неподвижная, подсвеченная тусклым светом из проёма. Лещ сидел в той же позе, руки на рюкзаке, глаза закрыты. Тарас, глаза открыты, автомат в руках. Не шевелился.

Минута. Две.

ПДА перезагрузился. Экран мигнул зелёным. Детектор ожил, щёлкнул, помолчал, щёлкнул снова. Другим тоном. Тоньше, чем раньше.

— Микро, — сказал Лещ. Открыл глаза.

Встал. Отряхнул колени. Подошёл к проёму, посмотрел наружу. Долго, секунд десять, пятнадцать. Вернулся.

— Пошли.

* * *

Рыжий лес после выброса пах озоном и мокрым бетоном. Свежий запах, грозовой, неправильный здесь, среди мёртвых стволов и рыжей трухи.

Детектор щёлкал непрерывно. Не частил, щёлкал ровно, мерно, но в другом ритме. Аномалии сместились. Тропа, по которой шли утром, фонила иначе.

Лещ остановился. Достал болт из поясного подсумка. Бросил вперёд, метра на три. Болт упал нормально. Шагнул. Достал второй. Бросил левее. Болт завис на секунду, на две, и рванул вбок, в сторону, по дуге, которой не должно было быть.

— Сместилась, — сказал Лещ. Не оборачиваясь.

Нунан достал болт. Рука в подсумок, быстро. Пальцы скользнули по дну. Мешочек обмяк. Бросил. Болт упал чисто. Шагнул.

Рука в подсумок. Бросил. Чисто. Шагнул.

Пальцы по дну мешочка. Бросил. Болт влетел в аномалию, беззвучно, мгновенно. Пустое место, где секунду назад был воздух. Нунан отступил. Шаг назад, другой. Бросил ещё один правее. Чисто.

Расход ускорился. Болты уходили быстрее, чем шаги. Каждый бросок ставка. Каждый бросок минус один.

Тарас шёл замыкающим. Молча. Автомат в руках, глаза по сторонам. Не бросал, шёл след в след за Нунаном, который шёл след в след за Лёщом.

* * *

Тушканы появились через полчаса.

Сначала шорох. Из-под корней, из-под трухи, из нор, которые невозможно было разглядеть в рыжем ковре хвои. Мелкий, дробный, как дождь по жести. Потом писк. Тонкий, короткий. И серая тень метнулась между ног Нунана, маленькая, на длинных задних лапках, с голым хвостом.

Нунан дёрнул ногу. Рефлекс. Тушкан уже исчез, нырнул в нору, пискнул оттуда.

Ещё один. Ещё. Три штуки выскочили из-под ржавой трубы, лежавшей поперёк тропы, и понеслись вдоль, не к людям, от людей. Мелкие, перепуганные.

Один ткнулся Тарасу в ботинок. Тарас отпихнул спокойно, носком, не глядя.

— Не трать патроны, — сказал Лещ. Не оборачиваясь.

Нунан не собирался. Тушканы не опасны по одному. Стаей другое дело, но стаи не было. Мелочь, нервная. Живая Зона вокруг, которой нет дела до троих людей с рюкзаками.

Через десять минут тушканы кончились. Попрятались или убежали. Лес замер, снова тихий, снова мёртвый. Только щелчки детектора, только хруст трухи под ногами.

* * *

Лещ остановился.

Поднял руку: кулак, стоп. Нунан замер. Тарас замер.

Детектор щёлкал быстрее. Иначе. Частота другая, тон другой. Не аномалия. Что-то в аномалии. Что-то, чего не было до выброса.

Лещ присел. Медленно, без резких движений. Посмотрел вперёд, туда, где рыжая труха заканчивалась и начинался голый бетон старой дороги. На бетоне ничего. Чисто. Серая плита, потрескавшаяся, с пучками травы в швах.

Потом Нунан увидел.

Свет. Маленький, тонкий. Между двух плит, в трещине что-то блеснуло. Свечение. Собственное, живое.

Лещ не двигался. Смотрел. Десять секунд, пятнадцать. Достал болт, тем жестом, каким проверяют в последний раз. Бросил. Болт упал рядом с трещиной. Чисто.

Встал. Шагнул. Ещё шаг. Присел снова, над трещиной, на корточках.

Протянул руку.

Зеркальный червь лежал в трещине бетона, как будто всегда там был. Прозрачный стержень с указательный палец длиной, толщиной с мизинец. Внутри — нить. Серебристая, живая. Двигалась медленно, лениво, как дым в безветрие.

Лещ взял.

Поднял. Повернул в пальцах. Посмотрел на свет, серый, тусклый. Стержень не отбрасывал тени. Или отбрасывал, но не ту, и не туда. Нунан не мог понять, что именно не так. Глаза видели одно, а что-то внутри спорило.

Лещ повернулся. Протянул Нунану.

— Подержи.

* * *

Нунан взял Червя.

Температура тела. Чужого. Теплее, чем должен быть предмет, лежавший в бетонной трещине. Как если бы предмет помнил чьё-то тело и воспроизводил его температуру по памяти. Неточно.

Мягкий. Как резина, но нет. Пальцы сжали, и стержень поддался, на миллиметр, на два. Потом остановился. Не упёрся, не стал твёрдым. Просто перестал сжиматься. Будто сказал: хватит.

Лёгкий. Слишком лёгкий для размера. Или тяжёлый, нельзя было понять. Вес менялся, пока держал. Ладонь не могла запомнить, сколько он весит. Каждую секунду заново.

Секунда. Две.

Нунан отдал Лёщу. Пальцы покалывали. Тоньше. Острее. Как будто стержень оставил что-то на коже, не вещество, не след. Ощущение, которое не стиралось.

Тарас стоял в трёх шагах. Смотрел. Автомат опущен, руки на цевье. Не подошёл. Не попросил.

* * *

Лещ достал контейнер. Свинцовый, стандартный, размером с кулак. Старый: вмятина на боку, краска облезла. Защёлка, железная скоба с поворотным замком.

Положил Червя внутрь. Взялся за крышку. Крышка не легла: стержень чуть длиннее, чем полость. Миллиметр. Лещ прижал аккуратно, ладонью. Червь подался. Крышка села.

Защёлка.

Лещ повернул замок. Скоба не двинулась. Он нажал сильнее, пальцы побелели. Скоба дёрнулась и застряла. Ржавая, тугая. Лещ перехватил двумя пальцами, прижал Червя к стенке контейнера, чтобы крышка не отошла, и второй рукой надавил на скобу.

Скоба рассыпалась.

Рассыпалась, как будто ржавела сто лет за секунду. Металл стал трухой в пальцах. Бурой, невесомой. Посыпался на ладонь мелкой пылью.

Тишина.

Лещ смотрел на ладонь. Труха на коже, рыжая, мелкая. Контейнер в другой руке: крышка держалась на соплях, без замка.

Нунан смотрел на труху. На контейнер. На Лёща.

Байка у костра. Давно, года три, четыре? Кто-то рассказывал, пьяный, путаный, как все байки. Что Червь забирает. Копирует, но платит за копию. Что-то, для чего нет слова.

Нунан не вспомнил. Не формулировал. Но пальцы — те, которые держали Червя секунду назад, — покалывали тоньше обычного.

— Ладно, — сказал Лещ. Голос ровный. — Завернём в тряпку.

Достал из рюкзака кусок брезента, серый, засаленный, пахнущий маслом. Переложил Червя из контейнера в тряпку. Завернул. Убрал в рюкзак, в боковой карман, застегнул.

Контейнер без крышки, без защёлки, бросил. Металлический стук о бетон. Пустой звук.

Тарас стоял. Глаза прошлись по контейнеру, по рюкзаку Лёща. Ничего не сказал.

* * *

Нунан сел на бетонную плиту. Лещ рядом. Тарас напротив, спиной к мёртвому стволу.

Воздух пах озоном, послевыбросным, свежим. Детектор щёлкал лениво, редко. Тушканы не вернулись. Лес стоял тихо. Нунан кашлянул сухо, коротко. Привычно. Утро переходило в день серый, ровный, без солнца.

Лещ смотрел на рюкзак. На карман, в котором лежал завёрнутый в брезент стержень. Лицо то же, что утром, в подземелье: спокойное. Человек, который знает, что будет дальше.

— Три руки, — сказал Нунан. — Три руки на одном артефакте. Ни один не выронил. Прогресс.

Лещ посмотрел на него. Секунду. И засмеялся. Тихо, коротко, но настоящим смехом, от которого углы глаз собрались в морщины, а плечи дрогнули. Живым. Тем, который Нунан не слышал от него давно. Месяцы. Может, год.

Тарас хмыкнул. Одним звуком через нос, почти беззвучно.

Нунан улыбался. Мышцы лица вспомнили движение, которое забыли. На секунду, может две, всё было как раньше. Трое на привале, и слова не нужны, потому что тело помнит за них.

Нормально всё будет. Мы же вместе.

Нунан не произнёс этого вслух. Подумал, и сам не заметил, что подумал. Слова Лёхи. Мёртвого, два года как мёртвого. Слова, которые он думал чужим голосом, и голос был тёплый, и на секунду — на одну — Нунан поверил.

* * *

Обратный путь.

Лещ шёл первым. Тот же маршрут, тот же шаг, точный, уверенный. Детектор щёлкал в новом ритме. Аномалии сместились. Лещ не сбился.

Нунан бросал болты. Чаще, чем утром. Два подряд: первый влетел в аномалию, беззвучно, мгновенно. Пустое место. Второй чисто. Шагнул. Рука в подсумок. Пальцы по дну, ткань почти плоская. Несколько штук. Не считал. Знал.

Тарас замыкал. Спиной вперёд на открытых участках, лицом вперёд в узких проходах. Автомат в руках. Молчал.

Лещ обогнул ствол, рыжий, голый, с ободранной корой. Шагнул вправо, обходя что-то невидимое. Детектор щёлкнул дважды, быстро.

Откуда.

Нунан отогнал мысль. Быстро. Как муху, рукой, не глядя.

Шли. Молча. Болты убывали, шаги прибавлялись, лес стоял мёртвый и равнодушный. Детектор щёлкал: щёлк, пауза, щёлк-щёлк, пауза. Новый ритм.

Лещ остановился. Поднял руку.

Нунан остановился. Тарас остановился.

Лещ стоял перед проходом, узким, между двумя стволами, где утром была тропа. Тропа была. Прохода не было. Воздух между стволами дрожал мелко, маслянисто, как над раскалённым асфальтом. Детектор захлебнулся, частые щелчки, один за другим, без пауз.

Лещ посмотрел влево. Вправо. Назад, на Нунана, на Тараса. Лицо то же. Спокойное. Но глаза — Нунан увидел впервые за два дня — глаза считали. Быстро, молча, как считал всегда. Входы, выходы, маршруты. Мозг работал.

— Обход, — сказал Лещ. — Через поле.

Повернул влево. Шагнул.

На обратном пути Лещ шагнул не туда.

Лес не изменился.

Те же стволы — рыжие, голые, с корой, ободранной до белого. Та же труха, мягкая, пружинящая. Та же тропа, или то, что шесть часов назад было тропой.

Детектор взвыл.

Тонко, на одной ноте, которую Нунан не слышал раньше. За шесть лет не слышал. Зубы заныли. Покалывание в пальцах вспыхнуло. Острее. Как укол.

Лещ поднял руку. Кулак. Стоп.

Стояли.

Воздух между стволами дрожал. Маслянисто, без жара. Марево на том месте, где утром не было ничего. Стволы те же. Труха та же. Но между ними что-то, от чего кожа покалывала за десять шагов. Пахло озоном, густо, плотно, как после грозы, которой не было. Нунан чувствовал лицом, ладонями, затылком. Лес стал Зоной изнутри, не изменив формы. Снаружи тот же пейзаж. Внутри то, от чего детектор выл и не замолкал.

Выброс перекроил территорию.

Лещ стоял. Смотрел. Глаза считали — входы, выходы, маршруты. Лицо спокойное, знакомое.

Шагнул вперёд.

* * *

Первый шаг нормальный. Ботинок на рыжую труху, привычный звук. Нунан смотрел на спину Лёща: рюкзак, боковой карман, в котором Червь, завёрнутый в брезент.

Второй шаг.

Хлопок. Негромкий, сухой. Воздух дёрнулся. Не ветер. Короткое движение: пространство сложилось и расправилось.

Пустое место.

Труха вмята кругом, метра полтора, с ровными краями. В центре ничего. Ни тела, ни рюкзака, ни автомата. Ни Червя. Рыжая пыль оседала медленно, лениво.

Тихо. Запах сладковатый, ни на что не похожий. Запах пустого места, где секунду назад стоял человек.

Детектор щёлкнул. Один раз. Мерно, безразлично.

На краю вмятины тетрадка. Обложка в клетку, потрёпанная, раскрытая. На рыжей трухе, в полуметре от края, за которым не было ничего. Выпала из кармана на полшага раньше, чем всё остальное. На полшага, которых хватило, чтобы тетрадка осталась, а человек — нет.

Нунан стоял.

Руки висели вдоль тела. Рот сухой. Привкус крови и металла. Глаза на вмятине, на пустоте в центре, где секунду назад стоял Лещ. Паша Лещинский. Мозг. Шесть лет в Зоне. Двенадцать вместе. Всю жизнь.

Пусто.

Тарас стоял за спиной. Не двигался. Дышал, Нунан слышал: вдох, выдох, тяжёлые, ровные. Автомат в руках, ствол к земле.

Секунда. Или пять минут. Нунан не знал.

Потом шагнул. К краю вмятины, не за край. Наклонился. Поднял тетрадку. Сунул в нагрудный карман, движение быстрое, машинальное. Как подбирают патрон. Не думая. Руки делали: за мёртвыми в Зоне забирают всё.

Выпрямился. Колено хрустнуло глухо, привычно.

Тарас обошёл Нунана. Встал у края круга. Посмотрел вниз. Потом по сторонам. На марево между стволами, на дрожащий воздух, на аномалии, которых утром не было.

Повернулся. Глаза серые, тяжёлые.

Двинулся вперёд. Нунан за ним.

* * *

Шли.

Двое. Три рюкзака, два автомата. Рюкзак Лёща в пустоте. Вместе с Червём, за которым шли, ради которого всё.

Детектор щёлкал. Часто, без пауз. Аномалии по обеим сторонам тропы, которая сужалась с каждым шагом. Воздух дрожал справа. Гудело слева. Покалывание по рукам, по лицу, по затылку.

Тарас шёл первым. Нунан за ним. След в след. Ботинок Тараса вминал труху. Нунан ставил ногу в тот же след, сантиметр в сантиметр, потому что полшага в сторону и тропа кончалась, и начиналось то, от чего детектор захлёбывался. Болты не бросал. Мешочек на дне подсумка, плоский, тощий. Экономил.

Молчали. Что говорить. Кому.

Проход сужался.

Марево справа ближе. Покалывание стало давлением. Нунан чувствовал правую границу кожей предплечья, точку, за которой покалывание переставало быть покалыванием.

Слева гул. Глухой, утробный. Запах калёного металла, горячий, сухой. Карусель. Нунан чувствовал её не ушами, а рёбрами, челюстью, тем местом в черепе, где задние зубы крепятся к кости. Вибрация, от которой хотелось сжать зубы, а нельзя, потому что зубы от неё болели сильнее.

Проход два шага.

Полтора.

Метр.

На одного.

Нунан увидел. На секунду раньше Тараса увидел: марево справа ближе, гул слева громче, проход сужается. Ещё минута, и закроется. Двоим не пройти. Одному, если быстро. Если сейчас.

Обернулся.

Тарас стоял в полушаге. Автомат на плече. Лицо серое, неподвижное. Смотрел на проход. На марево. На гул.

Видел.

Нунан видел, что Тарас видел. Тарас видел, что Нунан видит. Оба знали. Оба молчали.

Пауза короткая, меньше вдоха.

— Уходи, Дик.

Тихо. Два слова. По имени, не по позывному. За все годы, за все ходки, за все привалы и ночи у костра, не так. Не этим голосом. Разрешение.

Нунан не двигался.

Тарас не ждал.

Повернулся влево, к стволу, за которым гудело. Спина. Широкая, в потёртой куртке, рюкзак, автомат на ремне. Шагнул. Ещё шаг.

Не обернулся.

Скрежет короткий, металлический. Как жесть, скрученная в кулаке. Воздух стянулся в точку. Пыль и труха закрутились вихрем, спиралью вокруг того места, где секунду назад стояли ноги в тяжёлых ботинках.

Тишина.

Гул стих. Карусель перезаряжалась, секунды. Пять, может десять. Мало.

Проход стоял открытым. Узкий, метровый. Чистый.

Нунан достал болт. Рука в подсумок, быстро. Пальцы нашли. На дне, в складке ткани. Гладкий, тёплый от тела.

Бросил.

Болт полетел по дуге, ровной. Той дуге, по которой летят болты, когда проход чист. Упал в пяти метрах. На рыжую труху. Лежал. Не дёрнулся. Не завис. Не исчез.

Проход есть.

Тарас открыл.

Нунан побежал.

* * *

Бежал.

Не думая. Не оглядываясь. Ноги о землю, автомат прижат к груди, рюкзак бьёт по спине. Детектор орал, сплошной тон, без пауз, без щелчков.

Если что-то не так, валим.

Правило. Первое. Вбитое в тело до того, как стало словами. Из дворов, из подворотен, из тех лет, когда четверо бежали от патрульной машины по мокрому асфальту и не оглядывались.

Нунан валил.

Ветка хлестнула по лицу, лоб, скула. Не заметил. Нога зацепилась за корень, качнулся, не упал, побежал. Колено хрустнуло. Не почувствовал. Тело бежало. Тело знало, как бежать. Шесть лет учили: от аномалий, от мутантов, от людей, от звуков, от тишины.

Ноги несли. Через стволы, через труху, через жжение, которое отступало.

Кашель сухой, короткий. Лёгкие горели. Рот хватал воздух, грудь не пропускала.

Детектор захлебнулся и замолчал.

Нунан не остановился. Бежал по отсутствию покалывания, по траве, которая стала мягче, по стволам, которые расступились.

Поляна.

Детектор щёлкнул раз, лениво. Фоновый уровень.

Нунан остановился. Ноги перестали бежать. Бежать стало некуда.

Сел. На землю, на рыжую траву. Руки на колени. Дышал, рот открыт, воздух рвался с хрипом. Привкус металла и крови. Прикусил щёку на бегу, не заметил когда.

Сидел.

Минуту. Или десять. Пальцы в рыжей пыли. Покалывание, тонкое, от Червя, пульсировало в кончиках. Не отпускало.

Один рюкзак. Один автомат.

Один.

* * *

Тетрадка.

В кармане куртки, нагрудном, под молнией. Нунан сунул её туда. Когда не помнил. После хлопка, после пустого места. До карусели или после, не помнил. Руки подобрали сами.

Достал.

Обложка. Клетка зелёная, выцветшая до серого. Загнутый угол. Пятно от воды. Карандашный огрызок в кольцах пружины.

Знакомая.

Та ночь. Подстанция, осень. Лещ спал. Тетрадка раскрыта на рюкзаке, рядом с головой, в свете дежурного фонаря. Нунан встал по нужде, посмотрел вниз, случайно, мельком. Цифры. Столбиком, мелким почерком. Координаты. Частота ПДА чужая, не из группы. Не его, не Тараса, не мёртвого Лёхи.

Закрыл. Отвернулся. Лёг. Не спросил.

Открыл.

Страницы мятые, исписанные. Почерк Лёща аккуратный, с нажимом, каждая буква отдельно. Координаты, десятки строк. Даты. Частоты, четыре разных, одна подчёркнута дважды. Маршрут тот, по которому шли. Точки, стрелки, пометки: «обход», «окно 3 ч.», «переход — ночь».

На полях одно слово карандашом, мелко, с вопросительным знаком.

«Перехват?»

Нунан смотрел на слово.

Знал.

С той ночи. С координат, которых сталкер не может знать из опыта. С двух ПДА, которые Тарас заметил. С ночных разговоров по чужой частоте. С фразы Тараса: «Он знает дорогу. Откуда.»

Знал, тогда выбрал не знать. Закрыл тетрадку, отвернулся, заснул. Помогал памяти забыть. Привычно. Быстро. Как муху, рукой, не глядя.

Лещ предал.

И Нунан знал.

Тетрадка раскрыта на коленях. Обложка в клетку, та самая. Координаты, частоты, маршрут. Слово «перехват» с вопросительным знаком.

Пальцы покалывали. Тонко, остро. Не отпускало.

Нунан сидел на рыжей траве. Один.

Детектор не замолкал.

Сплошной тон: без пауз, без ритма. Визг, от которого зубы ныли. Нунан бежал, и детектор визжал, и аномалии стояли по обеим сторонам тропы, невидимые, обозначенные только маревом, покалыванием, гулом.

Бежал.

Ноги знали дорогу. Не ту, по которой шли, той больше не было. Другую, звериную, вбитую в тело шестью годами: туда, где детектор визжит реже. Туда, где чуть тише.

Рюкзак бил по спине. Автомат прижат к груди. Труха под ногами, рыжая, мягкая, не та. Та была утром, когда их было трое. Эта другая. Той же тропы больше не было.

Рука в подсумок. Пальцы скользнули по дну, ткань почти плоская. Три. Три болта, гладких, тёплых от тела. Пальцы пересчитали, не спрашивая разума. Три.

* * *

Справа тянуло. По предплечью, по тыльной стороне ладони. Нунан взял левее. Детектор чуть стих. Чуть.

Кашель, сухой, с ноября не проходивший. Сплюнул. Привкус крови от прикушенной щеки, тот же, что час назад, что полчаса назад.

За спиной вой. Протяжный, на одной ноте. Стая. Потом лай, короткий, хриплый, несколько голосов. Потом рычание. Нунан не обернулся. Стая не приближалась. Занята чем-то другим, или он бежал слишком быстро, или что-то крупнее отвлекло. Не его дело. Зона живая вокруг, и ей всё равно.

Бежал.

Камень проехал под подошвой. Не почувствовал. Воздух обжёг горло. Не заметил. Ноги несли, как несли всю жизнь: от патрульных машин, от мутантов, от тишины.

Если что-то не так — валим.

Правило. Первое. Вбитое до того, как стало словами. Нунан валил.

* * *

Поле.

Детектор взвыл выше, тон поменялся, стал тоньше, острее. Аномалии плотнее. Между стволами марево, без жара, маслянистое. Воздух давил на кожу, тяжело, вязко. Другое. Хуже.

Рука в подсумок.

Болт. Первый из трёх.

Бросил вперёд, на пять метров, туда, где стволы расступались. Болт полетел по дуге, ровной, точной. Дёрнулся на полпути, резко, вбок, как на нитке. Ушёл влево и вверх. Завис. Секунду, две, и рванул к земле. Впечатался в труху, вдавился до шляпки.

Плешь. Обычная. Знакомая.

Проход закрыт.

Второй. Левее, на три шага. Бросил. Туда же. Завис дольше и рухнул.

Два из трёх.

Руки знали. Пальцы нашли последний. Один. Гладкий, тёплый от тела. Ладонь сжалась привычно, плотно. Как сотни раз.

Правее. На два шага правее, к самому краю, где кожу предплечья стягивало, как от мороза.

Бросил.

Болт полетел. По дуге, ровной, правильной. Упал в пяти метрах. На рыжую труху. Лежал. Не дёрнулся. Не завис.

Чисто.

Нунан побежал. Через проход, мимо ствола с содранной корой, мимо марева слева, мимо гула справа. Детектор визжал. Жар лизнул предплечье, на секунду, на полсекунды, и отпустило. Проскочил.

* * *

Дальше на слух. На привычке, вколоченной шестью годами в ноги, в пальцы.

Без болтов. Рука скользнула вниз, к земле. Пальцы сжали горсть трухи, рыжей, сухой.

Разжал.

Детектор щёлкал неровно, рвано, без ритма. Нунан слушал. Тише, шаг. Громче, стоп. Тише, шаг. Шаг. Стоп. Покалывание справа, левее. Давление слева, правее. Зубы ныли. Привкус металла. Рот сухой. Облизнул губы, без толку.

Шёл.

Руины справа. Кусок стены: бетон, арматура, рыжий мох. У стены сидел человек.

Шаг. Ещё.

Нунан прошёл мимо. Не остановился. Не повернул головы. Глаза зафиксировали: камуфляж, рука на животе, тёмное пятно под рукой.

Ноги шли.

Человек остался позади, как ржавая труба, как ствол дерева. Фон. Детектор щёлкнул тише. Нунан шёл.

* * *

Запах.

Дым. Тушёнка. Что-то ещё: мокрое дерево, тот густой тёплый запах, от которого скулы сводило, потому что тело помнило. Помнило раньше, чем разум.

Нунан остановился.

Впереди поляна. Костёр. Силуэты у огня, четыре. Гитара, кто-то перебирает струны, мелодия знакомая. Та, которую играли на привалах, когда ещё было кому играть. Широкоплечий спиной, рюкзак на земле рядом. Кто-то обхватил колени.

Четвёртый лицом к Нунану.

Покой. Тепло. Потрескивание настоящее, плотное, как сотни костров до этого.

Нунан стоял. Тело тянуло вперёд, к теплу, к голосам, к запаху, от которого скулы сводило. К нормальному. Ноги сделали шаг.

Лицо четвёртого.

Спокойное. Знакомое. «Лещ знает, что делает». То самое, у костра, на привале, на подстанции ночью. Спокойствие человека, у которого есть план.

Нога замерла на полушаге.

Лицо не двигалось. Глаза смотрели сквозь Нунана, мимо. Спокойные. Неживые.

Марево дрогнуло. Расползлось от центра, как круги по воде, только наоборот. Костёр побледнел. Силуэты потеряли контуры, все разом, широкоплечий и гитарист и тот, что обхватил колени, расплылись, размазались. Последним лицо. Спокойное. Секунду ещё держалось, одну, может, две и растворилось.

Пустая поляна. Трава примята чем-то тяжёлым, кругом, метра три. Запах: озон. Сухой, электрический.

Детектор щёлкнул, длинная пауза, потом ещё раз.

Нунан стоял на краю поляны. Нога на полушаге. Тело ещё тянулось вперёд, к теплу, которого не было. Руки висели. Пальцы покалывали, тонко, остро, от Червя, которого больше не было.

Стоял.

* * *

Ноги несли.

Не к периметру, вглубь. Или вбок. Или по кругу. Нунан не знал, потому что не смотрел. Шёл, и ноги шли, и голова была пустая, как те три миски, и детектор щёлкал фоном, и покалывание в пальцах пульсировало, не утреннее, не артефактное. Другое. Как гул в черепе, только в пальцах. Тупое, незнакомое.

Сколько шагов, не знал. Не считал. Перестал считать, когда болты кончились.

Споткнулся.

Корень. Нога зацепилась, колено хрустнуло, ладони упёрлись в землю. Встал. Посмотрел на следы, свои, на рыжей трухе. Дугой. Не прямой, а дугой, пологой, уходящей влево. Куда шёл? Откуда? Не ответил себе.

Стоял. Развернулся. Пошёл. Не уверен, к периметру или от. Детектор щёлкал ровно, без паники, фоновый уровень. Покалывание пульсировало. Не отпускало.

* * *

Вышел.

Или закончилось. Деревья расступились. Трава зеленела. Обычная. Стволы в коре. Птица свистнула, одна, далеко, коротко. Звук нормальный. Живой.

Детектор щёлкнул. Ещё раз. Длинная пауза. Ещё. Фон. Обычный фон, от которого не болят зубы.

Нунан остановился. Сел. На землю, на траву, на мокрое. Руки на колени. Глаза открыты.

Сидел.

Час. Или два. Солнце сдвинулось, тени удлинились, легли косо. Нунан сидел. Тело дышало. Тело сидело. Тело смотрело на траву перед собой, на зелёную, обычную траву, на которой не было аномалий. Муравей полз по ботинку. Дополз до шнурка. Повернул обратно.

Не думал. Или думал, но о чём, не знал, потому что мысли были не слова, а что-то другое, бесформенное, на что нельзя посмотреть.

* * *

Встал.

Колено хрустнуло. Глухо.

Рюкзак. Развязал, достал котелок. Горелка: щелчок, шипение, синий огонёк. Фляга: вода. Крупа: пшёнка, мешочек на дне, последний. Соль. Всё знакомое. На одного.

Руки делали. Разум не спрашивал.

Каша закипела. Запах: пшёнка, горелка, дым. Как на сотнях привалов, на пустырях, у костров, которых больше нет.

Миски.

Рука в боковой карман рюкзака. Пальцы нашли: мятые, закопчённые, вложенные одна в другую. Четыре.

Расставил на земле. Полукругом. Промежутки в ладонь, одинаковые, как всегда. Руки помнили расстояние.

Наклонил котелок. Каша сползла в ближнюю, густая, с комками. Ложка вошла и осталась стоять.

Три миски стояли пустые.

Нунан смотрел на них. На алюминий, закопчённый, мятый. На промежутки в ладонь. На пустое. Стоял.

Потом — медленно, по одной — убрал. Первую. Вторую. Третью. Вложил одна в другую. Сунул в карман рюкзака.

Сел. Взял свою. Алюминий обжёг подушечки пальцев, не отпустил. Держал, пока жар не стал терпимым. Начал есть.

Каша остывала. По краям затянулась плёнкой, а под ложкой ещё парила. Пресная, соль забыл. Или не забыл.

Не чувствовал вкуса.

Доел. Поставил миску на землю. Вытер ложку о штанину. Сел.

Горелка шипела. Синий огонёк дрожал. Тени лежали длинные. Где-то далеко, птица. Одна. Коротко.

Одна миска на земле. Одна.

Птица.

Близко, за деревьями. Две ноты, пауза, две ноты. Настойчиво, будто проверяла: есть кто? Нунан лежал на боку, рюкзак под головой, автомат вдоль тела. Слушал. Детектор рядом, фоновый уровень, редкие щелчки с длинными паузами.

Сел. Колено хрустнуло, привычно, глухо. Покалывание в пальцах, тупое, ровное. Не отпускало.

Горелка. Чиркнул колёсико мокрое от росы, от земли, на которой спал. Щелчок без искры. Ещё. Третий: шипение, синий огонёк.

Вода из фляги в котелок. Лёгкая, последняя четверть. Крупы не было. Вчера последняя. Ждал, пока закипит. Пар тонкий, косой от ветра.

Достал миску. Одну.

Руки не полезли за остальными. Три лежали в кармане рюкзака, вложенные одна в другую. Ничьи.

Налил кипяток. Без ничего.

Пил медленно, мелкими глотками. Алюминий обжигал подушечки пальцев. Держал, пока жар стал терпимым. Привкус: металл, фляга, зубы.

Рюкзак. Боковой карман. Пальцы скользнули по дну, по швам, нашли. Болт. В складке ткани, у самого шва, закатился и лежал. День, неделю, с прошлой жизни. Тёплый. Грани стёртые.

Сунул в карман куртки.

Один.

Убрал миску. Свернул горелку. Затянул рюкзак, ремень на самодельную дырку. Лёгкий. Ни еды, ни артефактов. Котелок, горелка, фляга, четыре миски. Одна его. Три тех, чьи имена пальцы помнили, когда расставляли полукругом с промежутками в ладонь.

Кашлянул. Сухо, коротко.

Пошёл.

* * *

Шёл.

Медленно. Каждый шаг: детектор, слух, кожа. Детектор щёлкал ровно, лениво, с длинными паузами. Фон. Но фону Нунан не доверял. Фон менялся за секунду, вчера менялся, позавчера менялся, шесть лет менялся.

Деревья с корой, с листьями. Обычные. Трава зелёная, не рыжая, не мёртвая. Край Зоны, если край ещё существовал.

На запад. К периметру. Направление по солнцу за облаками, по мху на стволах, по памяти, которая держала карту шести лет. Карту, которую выброс перекроил.

Тишина. Шаги и детектор. Больше ничего.

Нормально всё будет. Мы же вместе.

Чужие слова, Лёхины, мёртвые два года. Пришли ниоткуда. Нунан не остановился. Ноги шли.

Вместе. Один.

Достал болт из кармана. Бросил вперёд, на пять метров, в траву.

Болт полетел по дуге. Упал. Лежал.

Чисто.

Подошёл. Подобрал. В карман. Дальше.

Бросок — подбор — шаг. Бросок — подбор — шаг. Один болт на весь путь. Привычка не спрашивала зачем. Руки бросали. Ноги шли.

* * *

Бетон.

Нунан увидел и остановился. Бетонные надолбы — серые, массивные, в рост человека, с арматурой из сколов. Ряд влево и вправо, теряющийся в деревьях. Мох в трещинах. Ржавая табличка на одном болте, буквы стёрлись, но Нунан помнил. «СТОЙ. ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА.» Тысячу раз проходил мимо. Тысячу раз читал.

Старый периметр. Две тысячи седьмой. Тогда ставили быстро, бетон не успевал застыть, криво, с наплывами. Тогда казалось, граница. Конец Зоны. Дальше дороги, жизнь.

Детектор щёлкнул.

За надолбами. Там, где «снаружи». Там, где аномалий не было шесть лет.

Ещё щелчок. И ещё, чаще, настойчивее. Нота знакомая: предупреждение, не паника. Фоновое, но выше нормы.

Нунан подошёл к надолбу. Положил ладонь: бетон холодный, шершавый. По ту сторону поле. Трава, кусты, столбы линии электропередач с обрезанными проводами. Обычный пейзаж.

Детектор щёлкал за периметром.

Периметр сдвинулся.

Зона выросла. Тихо, без выброса, без объявления. Бетонные надолбы, которые ставили как границу, стояли теперь внутри.

Нунан убрал руку. Посмотрел на пальцы. Покалывание то же, глухое, ровное. Пальцы те же. Потрескавшиеся, жёлтые. Сталкерские. Шесть лет назад другие были. Не заметил, когда стали такими.

«Снаружи» кончилось.

Перешагнул. За надолбы, на ту сторону. Достал болт. Бросил.

Дуга. Упал. Лежал.

Чисто.

Подобрал. Пошёл.

* * *

Тишина.

Детектор щёлкнул раз и замолк. Надолго. Нунан стоял, слушал. Ветер в траве. Ничего больше.

Сел. На обломок надолба, расколотый пополам, холодный, мокрый.

Тетрадка.

Нагрудный карман, под молнией. Достал. Обложка в клетку, зелёная, выцветшая до серого. Загнутый угол. Пятно от воды.

Не открыл. Знал, что внутри. Координаты, частоты, маршрут. Слово «перехват» с вопросительным знаком. Мелкий аккуратный почерк, каждая буква отдельно.

Частота, подчёркнутая дважды. Рабочая. Если набрать, на том конце ответят. Чистые руки, которые не ходят в Зону.

Нунан сидел. Тетрадка на ладони. Лёгкая, тридцать граммов бумаги и пружины. Тяжелее, чем есть.

Позвонить. Стать Лёщом. Тем, кто ведёт следующих и сдаёт маршрут.

Порвать. Остаться никем. Пустой рюкзак. Один болт.

Не решать.

Если что-то не так, валим. Правило. Первое. Свалил. Выжил.

И что.

Нунан убрал тетрадку, которую не открывал. Пальцы держали обложку, не страницы. Убрал в карман. Молнию застегнул.

Не позвонил. Не порвал. Не решил. Тетрадка в кармане. Частота в голове.

Встал.

* * *

Шёл.

Час, или два. Детектор молчал. Покалывание в предплечье отпустило. В пальцах не отпустило.

Забор. Сетка-рабица, блестящая, с колючкой поверху. Новая, проволока не успела потемнеть. Вышка пустая. КПП, бетонная коробка с заколоченными окнами. Шлагбаум поднят, перекосившийся.

Новый периметр. Отодвинутый. Пустой.

Перелез. Сетка прогнулась, звякнула. Руки на рабице быстрые, точные. Как шесть лет назад, когда четверо лезли через забор ночью.

Дорога. Асфальт с травой в трещинах. Столб с указателем: стрелка, название, километры. Нормальные вещи.

Детектор замолчал. Тишина. Полная, ровная. Без давления в ушах, без привкуса металла на языке.

Нунан стоял на асфальте и слушал.

Сел на обочину. Рюкзак рядом. Автомат на коленях.

ПДА в руке. Экран целый. Батарея четверть. Связь две полоски.

Можно позвонить.

Номер знал наизусть. Семь цифр. Пальцы над клавишами: первая, вторая, третья.

Не нажал четвёртую.

Когда хватит, Дик?

Давно. Другая жизнь. Голос тёплый, усталый. Вопрос, на который не ответил тогда.

Не ответил сейчас.

Убрал ПДА.

Встал. Рюкзак на плечо. Автомат на ремень.

* * *

Шёл.

По обочине, по трещинам в асфальте. Солнце пробилось, косое, в спину. Тень Нунана шла впереди. Длинная, тонкая. Одна.

Рука скользнула в карман. Нашла болт. Гладкий, ржавый. Бросил вперёд, на асфальт. Болт звякнул, покатился. Лёг.

Дорога.

Подобрал.

Остановился.

Рюкзак лёгкий. Автомат тяжёлый. Тетрадка в кармане. Покалывание в пальцах тупое.

Открыл рот.

— Стой. Подожди. Давай подумаем.

Вслух. Голосом, которого не узнал. Хриплым, севшим. Не тем, которым шутил у костров. Не тем, которым торговался на барахолке. Другим.

Словами мёртвого.

Нунан стоял на дороге. Тень впереди. Болт в руке.

Пошёл.

14:32 / общая частота

— Клин, Клин. Четвёртый вызов. Ответь. Приём.

[тишина]

— Продам «Вал», рабочий. С обвесом. Две банки. Кто на Ростке, пишите.

— [шум] ...выброс через четыре... [шум] ...укрытие... повторяю, всем в укрыти—

Ложка звякнула о фаянс.

Кофе горький, пережжённый. Привкус жжёной крупы и водопроводной воды. Чашка белая, сколотая по краю, с коричневыми кругами на дне. Нунан держал обеими руками. Покалывание в пальцах не отпускало.

Забегаловка. Три стола, стойка, окно с трещиной наискось через стекло. Свет дневной, тусклый. За окном дорога, за дорогой забор. За забором — где-то — Зона. Нунан сидел спиной к стене, лицом к двери.

За стойкой женщина протирала стакан. Радио на полке бубнило тихо, неразборчиво. Что-то про погоду.

Кофе остывал. Нунан не пил. Держал.

Дверь открылась.

Вошёл. Серый пиджак, серые брюки, серая рубашка. Среднего роста, среднего возраста. Лицо Нунан увидел и через секунду не смог бы описать.

Сел напротив. Не спросив.

Положил руки на стол. Ладонями вниз, спокойно. Ногти розовые, чистые. Маникюр. Нунан посмотрел на чужие руки. Потом на свои: потрескавшиеся, жёлтые, с чёрной каймой под обломанными ногтями.

— Мы ждали вас, — сказал человек. Тихо, так что пришлось наклониться.

Рука Нунана дёрнулась к нагрудному карману. Молния. Тетрадка.

Человек не посмотрел на карман. Знал.

— Вы ведь понимаете?

Пауза. Радио бубнило. Женщина протирала стакан.

— Нам нужен наблюдатель.

Нунан сидел. Чашка на столе, между четырьмя руками, двумя чистыми и двумя сталкерскими.

Человек ждал.

Нунан открыл рот.

— Погоди. Дай подумать.

Хриплым, севшим.

Человек сидел.

В пальцах то же. Тупое, ровное. Не отпускало.

Нунан кивнул.

Человек встал. Не протянул руку, не оставил визитки. Имени не назвал.

— Вам сообщат, — сказал. И вышел.

Дверь закрылась. За стойкой женщина протирала тот же стакан. Радио бубнило тихо, неразборчиво.

Нунан сидел. Один. Допил кофе, холодный, горький, с осадком на языке. Чашка стукнула о стол.

Встал.

* * *

Тротуар. Бетонные плиты, мокрые от недавнего дождя. Лужи мелкие, грязные. Забор через дорогу. Зона за ним.

Из-за крыш тянуло сыростью, и где-то гудел трансформатор ровно, глухо, обычным городским звуком, от которого ухо отвыкло.

Рука в карман. Пальцы нашли среди мелочи и крошек. Болт. С шестигранной головкой, ржавый по резьбе.

Достал. Покачал на ладони, металл холодил кожу.

Бросил.

Невысоко. Метра на три вперёд. Болт описал короткую дугу и стукнул о бетон. Откатился. Лёг.

Не завис. Не исчез.

Секунду смотрел. Другую.

Не поднял.

Пошёл.

Три таблички в ряд. Земля ровная, нетронутая, под ними ничего.

Нунан положил зажигалку. На соседнюю, страницу из тетрадки в клетку, сложенную вчетверо. У третьей постоял, опустил руку в карман, не нашёл ничего.

Чуть дальше по аллее два камня, серых, одинаковых. «Б.С. 1933-2012». «А.С. 1925-1991».

Нунан поднял воротник и пошёл к выходу.