Узник двух сердец (гет)

Стук, разбудивший её, был настойчивым и ритмичным — клюв о стекло, пауза, снова клюв. Гермиона открыла глаза не сразу, сначала просто лежала, чувствуя, как утреннее солнце греет щеку сквозь приоткрытые ставни, как пахнет морем и нагретой за ночь землёй, как где-то далеко внизу шумит прибой, накатывая на песок с тихим, размеренным шипением.

Девятнадцатое сентября. Ей исполнилось восемнадцать.

Она повернула голову. Сириус спал рядом — лицом к ней, обняв подушку, и во сне казался моложе. Морщинки, которые она так хорошо изучила за эти месяцы, разгладились; загар, который они оба заработали за две недели на побережье, сделал его лицо более живым, почти беззаботным. Он дышал во сне так спокойно, умиротворённо, и она на секунду замерла, просто глядя на него — на человека, который когда-то вломился к ней в ванную, не постучав, а теперь спал рядом с ней в постели так, будто это было самым естественным делом в мире. Что, в сущности, теперь так и было.

Сова снова нетерпеливо застучала в окно — на этот раз громче, настойчивее.

Гермиона осторожно высвободилась из-под одеяла, накинула лёгкий халат и подошла к окну. Птица сидела на подоконнике — незнакомая, видимо, местная, — и смотрела на неё круглыми жёлтыми глазами с таким возмущением, будто ожидала, что дверь откроют немедленно, а её заставляют ждать.

— Как ты вообще нас нашла? — пробормотала Гермиона, открывая створку.

Сова сунула ей в руку плотный конверт и тут же унеслась прочь — только крылья захлопали. Гермиона проводила её взглядом, потом посмотрела на конверт. Почерк Гарри…

Она вскрыла конверт, внутри оказалась фотокарточка — колдография, — и Гермиона замерла, разглядывая её.

Большое семейство Уизли стояло на фоне греческих склонов — белые домики, синее море до горизонта, кипарисы. Молли в ярком платье, раскрасневшаяся от жары, махала рукой; рядом с ней Артур, щурясь на солнце. Близнецы корчили рожи. Рон стоял с краю и, кажется, пытался что-то сказать, но его заглушал общий гвалт. А на переднем плане — Гарри и Джинни. Он обнимал её за плечи, она смеялась, и в этот момент он наклонился и поцеловал её в щёку — движение повторялось раз за разом, заколдованное, живое. Джинни сияла так, что затмевала греческое солнце.

Гермиона улыбнулась — светло, без горечи, без того осадка, который был когда-то. Она развернула приложенное к фотографии письмо и пробежала глазами по строчкам.

«Гермиона (и Сириус),

Мы в Греции. Министерство отправило нас сюда на последний месяц каникул — сказали, герои войны заслужили. Здесь красиво, море тёплое, Рон успел обгореть и теперь похож на варёного рака. Когда вернёмся в Лондон — обязательно зайдём к вам. Я хочу вас увидеть.

Я много думал за это время. Наверное, впервые за долгое время у меня была возможность просто сидеть и думать, а не бежать, не прятаться, не сражаться. И я понял, что вёл себя как последний дурак. Мне стыдно за побег. Я не должен был исчезать вот так, не попрощавшись. Вы оба заслуживали большего. Особенно ты, Гермиона. Ты была моим лучшим другом столько лет, а я просто взял и уехал, оставив записку, в которой даже не упомянул тебя. Прости меня за это.

И ещё мне стыдно за то, что я пытался переложить на тебя свои чувства. Это было нечестно. Ты никогда не давала мне повода думать, что между нами может быть что-то, кроме дружбы, — это я сам себе напридумывал, как я уже понял. И когда ты отвернулась тогда, я был зол на себя за то, что ждал слишком долго, за то, что поставил тебя в неловкое положение. Но теперь я понимаю: ты просто не могла ответить мне тем же, потому что твоё сердце уже принадлежало другому. И я рад, что это именно Сириус.

Знаешь, как я догадался? Это было не в один момент. Скорее, пазл, который складывался по кусочкам. Сначала — тот разговор у камина, который я случайно услышал (да, за это мне тоже стыдно). Вы говорили о чём-то, чего я не понял, но ваш тон, ваши голоса — так не разговаривают просто друзья. Когда я спрашивал Сириуса о тебе, и он отвечал так, будто знал тебя лучше, чем я. «Не дави на неё», — сказал он как-то, а потом я увидел, как он смотрит на тебя через весь стол, как ставит перед тобой чашку, не спрашивая, какой чай ты хочешь, — потому что он уже знал. Тогда я ещё не хотел верить, но чем дальше, тем очевиднее это становилось.

Когда я уехал в Нору и у меня появилось время подумать, я наконец признался себе: вы должны быть вместе. И я понял, что не злюсь. Мне было больно — да, но не из-за вас, просто тяжело признавать, что я так долго цеплялся за то, чего никогда не было…

Но знаешь, что самое странное? Эта боль прошла, и я понял, что мои чувства к тебе были больше привычкой. Ты была моей опорой столько лет, что я спутал благодарность с любовью. А любовь — это другое. Любовь не давит, она не заставляет бежать из дома, — когда я понял это, я смог наконец-то посмотреть по сторонам.

Джинни… Ты ведь всегда знала, что она ко мне чувствует, правда? Я был эгоистичным идиотом все эти годы, а она ждала. Она улыбалась мне за завтраком в Норе и не требовала ничего взамен, даже когда я был сам не свой. Я не сразу понял, что моё сердце оттаяло. Это произошло как-то само собой. Мы стали проводить время вместе, разговаривать, летать. И однажды она засмеялась над какой-то глупой шуткой Рона, и я вдруг осознал: вот оно, то, что я искал.

Она теперь моя девушка. Я предложил ей встречаться на прошлой неделе, и она, кажется, чуть не задушила меня в объятиях. Молли, конечно, тут же расплакалась — она вообще теперь плачет по любому поводу. Говорит, что всегда знала, что мы с Джинни будем вместе. Ну, ты её знаешь.

Кстати, о Молли. Когда она узнала про вас… Что ж, держитесь.

Она узнала случайно. Я не планировал ей говорить — думал, это не моя тайна, не мне её и разбалтывать, — но она застала меня, когда я писал вам письмо (предыдущее, которое так и не отправил, потому что порвал его на клочки). Увидела строчку «передай Сириусу» — и нахмурилась. Молли, когда хмурится, — это страшная сила. Она спросила: «А что это Сириус так часто упоминается в твоих письмах?» Я попытался отшутиться. Безуспешно. Тогда она спросила в лоб: «Гарри, между Гермионой и Сириусом что-то есть?» И я не смог соврать.

Знаешь, что она сделала? Сначала села, как громом пораженная, прямо на стул — молча, медленно, как будто ноги подкосились. Потом сказала: «Этого не может быть». Потом — «Он же ей в отцы годится», а затем — «Она же ещё ребёнок!». Она очень долго молчала, и я уже боялся, что сейчас начнёт метать молнии, но Молли — это Молли. Она вздохнула, покачала головой и сказала: «Ну что ж, Блэк всегда был тем ещё сюрпризом. Вот что, если он её обидит — я лично превращу его в диванную подушку и отдам Кикимеру — так ему и передай!». Я думаю, это значит, что она смирилась? Как считаешь?

В общем, ждите в гости. Я очень хочу вас увидеть. Я скучаю по вам обоим. И я хочу, чтобы мы снова стали семьёй. Ты, я, Сириус, как раньше. Только теперь, конечно, — по-новому.

С днём рождения, Гермиона. Будь счастлива. Вы оба будьте.

Гарри.»

Последняя фраза отозвалась в ней тёплой волной. Он обо всём знал? Неужели это знание не разрушило его… Наоборот — кажется, освободило.

— Что там?

Она обернулась, Сириус приподнялся на локте, щурясь спросонья. Волосы у него растрепались, голос был хриплым, и на лице застыло то самое выражение, которое она так любила: полусонное, немного ворчливое, но такое тёплое.

— Письмо от Гарри, — сказала она, возвращаясь к кровати и присаживаясь на край.

— Дай угадаю: он жив, здоров и нашёл себе приключения?

— Почти, — она улыбнулась и начала читать вслух.

Она читала, а он слушал, иногда хмыкая, иногда качая головой. Когда она дошла до фразы «мне стыдно за побег», он тихо сказал: «Мальчик вырос». Когда прочитала про миссис Уизли, которая была возмущена их совместной поездкой, он усмехнулся: «Я же говорил — она меня прикончит». А когда она дошла до конца, — он замолчал.

Гермиона подняла глаза.

— Он обо всём знает, — сказала она.

Сириус медленно, ехидно улыбнулся.

— Кричалки от Молли в письме нет, значит всё в порядке, — и он лениво потянулся, приподнимаясь на локте.

— Сириус!

— Что? — произнёс он всё ещё улыбаясь. — Если бы Молли была против — она бы прислала не сову, а громовещатель.

— Ты ужасен.

— Да, — он поймал её за руку и потянул к себе. — Но ты всё равно меня любишь.

Она не успела ответить, потому что он утянул её обратно в постель — прямо в ворох смятых простыней, пахнущих солнцем и морем. Она тихо ахнула, попыталась возразить, но его губы уже скользили по её шее, а руки обнимали так крепко, что возражать расхотелось.

— Сириус, — выдохнула она, смеясь. — Подожди, дай хоть дух перевести.

Он замер, приподнялся на локтях и посмотрел на неё сверху вниз — растрёпанный, загорелый, счастливый, а потом выражение его лица изменилось. Стало серьёзнее, глубже.

— Что? — спросила она, заметив эту перемену.

— Ничего, — сказал он. — Просто замри.

Он сел, потянулся к своему чемодану, стоявшему у кровати, и достал маленькую бархатную коробочку — тёмно-синюю, без фамильных гербов. Гермиона замерла.

— Я долго думал, — сказал он, и голос его стал ниже, серьёзнее. — Я не хотел дарить тебе кольцо Блэков. Эта семья принесла слишком много боли. Ты заслуживаешь что-то, что не связано с проклятиями, тёмной магией и портретами, которые орут на всех, кто проходит мимо.

Она нервно фыркнула.

Он открыл коробочку, внутри лежало кольцо — изящное, тонкое, с небольшим камнем, который переливался в утреннем свете, элегантное, идеально подходящее к её длинным пальцам и тонким запястьям.

— Гермиона, — сказал он, и она вдруг поняла, что он волнуется, как мальчишка, — я знаю, что мы и так уже… в общем, ты понимаешь. Но я хочу, чтобы это было официально.

— Ты… — она запнулась.

— Я делаю тебе предложение, — он криво усмехнулся. — В отеле на Лазурном берегу, на рассвете, как старомодный дурак, коим я и являюсь… Ты выйдешь за меня?

Она смотрела на него — на его взъерошенные волосы, на загар, на седые нити, которые никуда не делись, но теперь казались не признаком возраста, а просто частью его самого. На человека, который когда-то сидел у камина и говорил: «Я не имею права», который держал её, пока она плакала у дома родителей, и гладил по голове, произнеся: «Куда бы ты ни пошла — я пойду с тобой».

— Да, — сказала она. — Конечно, да.

Он выдохнул — шумно, прерывисто, будто всё это время держал воздух в лёгких, — и надел кольцо ей на палец. Оно село идеально. Гермиона посмотрела на свою руку, на камень, который поймал солнечный луч и разбросал его по стене крошечными радугами, и вдруг засмеялась — легко, счастливо.

— Что? — спросил он.

— Ты сказал «на рассвете». Сейчас вообще-то уже утро.

— Я нервничал! — он развёл руками. — Думал, ты спишь, а потом прилетела эта чёртова сова, и всё пошло не по плану.

— У тебя был план?

— Конечно, у меня был план! Я собирался разбудить тебя завтраком, отвести на террасу, сказать что-нибудь красивое про море…

Она засмеялась громче.

— Про море, серьезно?

— Ну да, — он усмехнулся. — Я репетировал. Не смотри на меня так, я хотел, чтобы всё было идеально.

Она взяла его за руку и поцеловала в костяшки.

— Всё и так идеально, — сказала она. — Это утро, смятые простыни, твоя всклокоченная голова — всё идеально, потому что я с тобой.

Он смотрел на неё, и в его серых глазах было столько всего — любовь, облегчение, что-то ещё, чему она пока не могла подобрать названия, — что слова были уже не нужны.

— С днём рождения, Гермиона, — сказал он тихо.

— Спасибо.

— Тебе исполнилось восемнадцать, — добавил он, и его голос изменился — стал ниже, глубже.

Она закусила губу.

— Да. Исполнилось…

— И знаешь, что это значит? — он притянул её к себе, укладывая обратно в ворох простыней, и наклонился к самому уху. — Что больше ничего нас не сдерживает, — прошептал он.

Она тихо ахнула, и её щёки залились краской, а он уже целовал её — медленно, осторожно, и в этом поцелуе было обещание всего, что случится дальше.

Солнце поднималось над морем, заливая комнату золотом. Волны накатывали на песок с тихим, размеренным шипением. Где-то далеко чайка кричала, приветствуя новый день, а в отеле на Лазурном берегу два человека наконец-то перестали чего-то ждать, потому что всё, чего они желали, уже было у них в руках.