Узник двух сердец (гет)

Всё закончилось.

Гарри стоял посреди разрушенного двора и смотрел, как ветер шевелит пепел. Замок за его спиной дышал тяжело — камни ещё хранили жар вчерашнего пожара, кое-где магия штопала стены с тихим, влажным звуком, похожим на стук сердца.

Он попробовал произнести это про себя: Волдеморт мёртв.

Звучало как ложь.

Слишком привык верить в обратное.

Рядом кто-то плакал. Где-то засмеялись. Мир вокруг уже начал двигаться дальше, а Гарри всё стоял и не мог сдвинуться с места.

Потом чьи-то руки обхватили его — крепко, по-медвежьи.

— Мы сделали это, — прохрипел Рон ему в ухо. — Мы победили… правда победили…

Гарри обнял его в ответ и только тогда почувствовал, что по щекам течёт что-то горячее.

Гермиона стояла чуть поодаль. Она не плакала. Она просто смотрела на небо — чистое, утреннее, такое обычное, будто ничего не случилось.

Гарри поймал её взгляд и увидел в нём то, что не мог описать словами.

Опустошение.

Облегчение.

Страх перед завтрашним днём.

Он хотел подойти, но его уже тянули куда-то, хлопали по спине, что-то кричали. Люди. Много людей. Все хотели его видеть, обнимать, благодарить.

Она исчезла в толпе.

* * *

Три дня спустя Лондон всё ещё пах гарью.

Гарри и Рон сидели в маленьком кафе на окраине Косого переулка — заведение открылось только вчера, хозяин потерял сына и теперь кормил всех выживших бесплатно, лишь бы не быть одному.

Они пили тыквенный сок и молчали.

Говорить было трудно. Слишком много всего случилось в последние дни, чтобы уместиться в слова.

Рон ковырял вилкой пирог и смотрел в окно.

— Нору начали отстраивать, — сказал он наконец. — Через месяц закончат. Близнецы помогают — представляешь, какой там бардак?

Гарри усмехнулся. Представить было легко.

— Хорошо, — сказал он. — Это… хорошо.

Рон помолчал.

— Гермиона в Хогвартсе, — сказал он, не глядя на Гарри. — Решила остаться, помогает с восстановлением. Макгонагалл говорит, она там выкладывается на полную.

Гарри кивнул. Он знал. Она прислала сову вчера — короткую, деловую, без единой лишней эмоции записку.

— Но вечно в школе она не будет оставаться, а пойти ей некуда… она же своих родителей, ну, ты знаешь, — продолжил Рон. Он наконец поднял глаза. — Я хочу, чтобы она переехала к нам. Когда Нору отстроят.

Гарри смотрел на него и видел то, что Рон не говорил вслух.

Красные уши.

Слишком серьезный голос.

То, как он вертит вилку в пальцах.

Рон был влюблён в неё. Всегда был. И сейчас эта любовь никуда не делась — просто стала взрослее. Просто теперь казалось, что для этой любви уже пришло время…

Гарри должен был обрадоваться за друга.

Вместо этого он почувствовал, как внутри что-то сжалось.

Потому что он тоже любил её.

Не так, как Рон. Он любил её той любовью, которая рождается в темноте, когда вы вдвоём против всего мира. Когда она замерзала в палатке, а он отдавал ей своё одеяло. Когда она читала вслух то, что знала наизусть, чтобы заглушить страх. Когда он смотрел на неё спящую и думал: если я умру завтра, пусть она останется жить.

Он никогда не говорил ей об этом.

Не успел.

Не решился.

Не считал, что имеет право.

— Это хорошая мысль, — сказал Гарри ровно.

Рон выдохнул — кажется, боялся, что Гарри будет против.

— Но послушай, — продолжил Гарри. — Пока Нора строится… может, ей лучше пожить у нас?

Рон поднял бровь.

— На Гриммо много места, — быстро добавил Гарри. — И там тихо. Ей сейчас… ну, ты знаешь. Ей нужно побыть в спокойствии.

Он не добавил: и мне нужно, чтобы она была рядом.

Рон смотрел на него долго. Слишком долго.

У него была эта привычка — иногда, в редкие минуты, он включал голову по-настоящему и видел больше, чем Гарри хотел бы показывать.

Но спорить не стал.

— Ладно, — сказал Рон просто. — Так даже лучше. Я всё равно буду приходить каждый день. Достану вас обоих.

Он улыбнулся — устало, по-настоящему.

Гарри улыбнулся в ответ.

А внутри у него всё дрожало.

Потому что он только что купил себе время.

Время быть рядом с ней.

И понятия не имел, что с этим временем делать.

* * *

Гермиона приехала на Гриммо через неделю. Гарри встречал её один. Квартира встретила их запахом.

Не затхлостью — нет, после того как в доме поселились люди, он выветрился. Но старые дома вообще пахнут иначе, чем новые. Они пахнут временем, въевшимся в дерево, в камень, в шторы, которые не меняли сто лет.

Гарри толкнул дверь и сразу почувствовал облегчение. Странное дело — этот дом всегда встречал его как крепость. Как место, где можно упасть и не ждать удара.

Шторы были раздвинуты. Это казалось мелочью, но Гарри помнил, как Сириус в первый же день после возвращения отдёрнул их со словами: «Хватит прятаться, мы не преступники». С тех пор они всегда были открыты.

Свет падал на пыльные половицы, и тени не прятались по углам.

Дверь распахнулась до того, как они успели постучать.

Сириус стоял на пороге.

Он был в старой рубашке, рукава закатаны до локтей, тёмные волосы кое-как стянуты на затылке. Под глазами тени — он не спал эти дни. Но когда он улыбнулся, тени исчезли.

— Ну наконец-то, — сказал он легко. — Дом начал скучать по приличной компании.

Его взгляд скользнул по Гарри и перешёл на Гермиону.

Задержался на долю секунды дольше, чем требовала вежливость.

Гарри не придал этому значения. Он вообще перестал замечать такие вещи.

А Сириус смотрел на девушку, которая стояла в дверях его дома, сжимая лямку рюкзака так, будто это единственное, что удерживает её на земле.

Сириус помнил её другой. Яркой. Вечно спорящей. Храброй.

Сейчас перед ним стояла девушка, которая видела слишком много.

И что-то в её глазах — та же пустота, которую он сам носил в себе после Азкабана, — отозвалось внутри непривычно остро. Настолько, что он вздрогнул.

— Ты можешь оставаться столько, сколько нужно, — сказал он, и голос прозвучал теплее, чем он планировал. — Штаб давно перестал быть штабом. Это дом. Для всех нас.

Он сказал «для всех нас» и понял, что впервые за долгие годы говорит это не ради вежливости.

Гермиона кивнула.

— Спасибо.

Голос чуть сел на последнем слоге.

Сириус сделал вид, что не заметил.

— Проходите. Кикимер обещал вести себя прилично, но я бы не держался за это обещание.

* * *

Кухня была единственным по-настоящему обжитым местом в этом доме.

Здесь пахло луком, мясом и тем особенным теплом, которое появляется только когда огонь горит не для магии, а для еды.

Сириус готовил сам.

Гарри пытался помогать, но больше путался под ногами, и в итоге ему выдали нож и миску картошки — чистить. Он чистил медленно, криво, то и дело отвлекаясь, чтобы ткнуть Сириуса в бок или ответить на очередную колкость.

— Если ты сейчас испортишь этот картофель, я заставлю тебя есть его сырым.

— Он уже испорчен тем, как ты его режешь.

— Я режу идеально.

— Ты режешь, как будто мстишь ему за что-то.

Гермиона сидела за столом и наблюдала.

Она не участвовала в перепалке. Не могла.

Слишком долго она не видела ничего подобного.

Обычный вечер.

Обычная кухня.

Двое мужчин, её близких друзей, которые спорят о еде.

Это было так неправдоподобно нормально, что у неё защипало в носу. Она сжала пальцы в кулак под столом. Нельзя. Не сейчас. Не здесь.

Сириус поставил перед ней тарелку.

Тушеное мясо утопало в густой подливе, картофель таял на вид, хлеб лежал ломтями, ещё тёплый.

— Магии здесь нет, — сказал он, садясь напротив. — Только лук, терпение и полное отсутствие рецепта.

Она взяла вилку.

Отправила в рот первый кусок.

И закрыла глаза.

Это было не просто вкусно. Это было так по-домашнему… То, чего она не ела месяцами. То, что не пахло палаткой, сыростью, страхом и скоропортящимися консервами.

Гарри рассказывал что-то про Кикимера, который пытался украсть его ботинки и спрятать их в старом шкафу как «реликвию рода Блэков».

Сириус хохотал, запрокидывая голову, и в этом смехе не было ничего от узника Азкабана — только мужчина, который когда-то был таким же учеником, как и они, и делился своими историями.

Гермиона слушала, улыбалась, кивала.

И вдруг замерла.

Вилка остановилась на полпути.

— Мама всегда добавляла розмарин, — сказала она тихо.

Никто не понял сначала.

— В рагу, — пояснила она, глядя в тарелку. — Она говорила, что без него вкус… плоский.

Зачем она это… Вспомнила про маму. Всё же было хорошо, она сейчас с Гарри, с его крестным, они ей рады, все закончилось, можно, наконец-то, выдохнуть. Но внутри неё до сих пор будто натянута пружина, и она вот вот лопнет от давления.

Что с тобой такое, Гермиона?..

Слёзы просто потекли.

Без предупреждения.

Без всхлипов.

Без истерики.

Они просто катились по щекам, и она не вытирала их, потому что руки не слушались.

Гарри среагировал первым.

Он встал, обогнул стол, сел рядом. Его рука легла ей на плечо — тяжело, твёрдо, надёжно. Он не говорил ничего. Просто был рядом.

Она уткнулась лбом в его плечо и замерла так.

Плечо пахло дымом и домом.

— Всё хорошо, — сказал Гарри тихо. — Ты не одна…

Она не ответила.

Сириус смотрел на них.

Он видел, как пальцы Гарри сжимаются на её плече. Видел, как их головы почти соприкасаются. Видел эту ниточку, протянутую между ними после месяцев ада, когда они были вдвоём против всего мира.

Он знал.

Он знал это чувство. Он сам носил его в себе двенадцать лет — тоску по тем, кого не вернуть.

И он знал, что Гарри любит её.

Может быть, сам ещё не сказал этого вслух. Может быть, боялся. Но это было в каждом его жесте, в том, как он смотрел на неё, как тянулся, как разговаривал с ней.

Сириус сделал единственное, что счел правильным.

Он тихо встал.

— Я проверю, не решил ли Кикимер устроить восстание на чердаке, — сказал, прочистив горло, и вышел.

Дверь закрылась почти беззвучно.

В коридоре было темно и тихо.

Сириус сделал несколько шагов к лестнице. Но остановился. Потому что из кухни донеслось:

— Я всё ещё слышу их голоса, Гарри… Иногда мне кажется, что я просто. украла у себя родителей.

Голос был тихий. Сломанный. Не для чужих ушей.

Сириус замер.

Он не хотел слушать. Он знал, что не должен.

Но ноги не шли.

Эти слова ударили в грудь.

Потому что он тоже слышал голоса.

Джеймса. Лили. Всех, кого не спас.

Потому что он тоже украл у себя жизнь.

Двенадцать лет.

Брата.

Друзей.

Себя.

— Я не знаю, кто я без них, — прошептала она оттуда, из тёплой кухни, где Гарри держал её за плечи.

Сириус стоял в темноте коридора и сжимал пальцы в кулак.

Это была не просто подруга Гарри.

Это был человек, который знал, каково это. Который прошёл через то же, что и он сам: стереть собственное прошлое, чтобы спасти будущее.

И остаться никем.

Он медленно выдохнул. В груди было горячо. Опасно горячо, с отзвуком давней уснувшей боли.

— Не смей, — прошептал он одними губами.

Он не знал, что именно запрещает себе.

Не сметь жалеть её?

Не сметь хотеть поддержать?

Он развернулся и пошёл вверх по лестнице, стараясь ступать бесшумно. На втором этаже остановился у своей двери. Прислонился лбом к холодному дереву. И закрыл глаза.

Впервые с момента окончания войны дом на Гриммо перестал быть просто убежищем.

Он стал местом, где могло начаться что-то, чему он не знал названия, но что было нужно им всем.

И никто из них пока не знал — насколько.

Гермиона проснулась резко, почти вскочив от мысли, что проспала свою очередь патрулировать.

Несколько секунд она смотрела вокруг, не понимая, где находится. Не палатка. Не больничное крыло. Не спальня в башне Гриффиндора.

Тёмные балки. Тяжёлые шторы. Узкое окно.

Гриммо.

Память вернулась мягко, теплыми воспоминаниями. Вчерашний ужин. Шутки за столом. Руки Гарри на её плече.

В доме было тихо. Непривычно тихо.

Гарри, должно быть, спал. Теперь он мог себе это позволить — спать без дежурства, без кошмаров, без ожидания атаки.

Гермиона села на кровати, провела рукой по волосам и тихо фыркнула — без палочки, без привычной магической аккуратности они жили собственной жизнью. Нужно пока привыкать распутывать их щёткой. Старую растянутую футболку она натянула ещё вечером — из вещей, которые привезла в чемодане. Босые ноги коснулись холодного пола.

Она спустилась по лестнице медленно, стараясь не скрипеть ступенями. Дом по утрам казался выше, чем ночью. Коридоры — длиннее.

Из кухни тянуло запахом кофе.

Она замерла в дверях.

Сириус сидел за столом, боком к окну. Перед ним — чашка, тёмная от крепкого напитка, и развернутая газета. Маггловская. На первой полосе — фотография какого-то политика.

Он поднял глаза сразу, будто почувствовал её присутствие.

Взгляд скользнул — быстро, почти незаметно — по спутанным волосам, по тонким босым щиколоткам, по слишком большой футболке.

И задержался. Всего на секунду.

— Пол холодный, — сказал он спокойно. — Простудишься.

Он почти потянулся к полу — к своим тапочкам, стоявшим у ножки стула, чтобы предложить их ей. Почти. Мысль мелькнула и исчезла. Он одёрнул себя так быстро, что даже плечи едва заметно напряглись.

Вместо этого просто отодвинул для неё стул.

— Кофе будешь?

Вопрос был будничный. Почти ленивый.

Но в нём не было ничего гостеприимно-формального. Он не сказал это, как сказали бы гостю. Не спросил, как ей спалось. Не предложил завтрак с излишней вежливостью. Он разговаривал так, будто она жила здесь давно. Будто это было привычно. И за это Гермиона была ему благодарна.

Девушка кивнула и села. Она вдруг остро ощутила себя — растрёпанную, без привычной собранности, без своей «правильной», всегда опрятной маски отличницы. Просто девушку в восемь утра.

И он это видел, не говоря ничего лишнего, не шутя даже.

Сириус налил кофе, поставил перед ней чашку.

Он вернулся к газете, но не читал.

Взгляд зацепился за строчку, а мысли ушли в другое место.

Спутанные волосы.

Взъерошенная, упрямая, в пыли.

Визжащая хижина.

Он помнил её тогда — девчонку с палочкой, стоявшую между ним и Питером, не дрожащую. Готовую защищать друзей от него.

Помнил, как она смотрела — прямо. Такая храбрость. А он тогда был жуткой тенью самого себя, но она не испугалась. Чёртов Петтигрю…

Из-за этого воспоминания его лицо чуть потемнело. Челюсть сжалась.

Гермиона заметила.

— Всё в порядке? — спросила она тихо.

Он моргнул, будто вынырнул.

— Не люблю политику, — кивнул на газету. — Маглы пытаются спасти мир без магии. Упрямые люди.

В этот момент на лестнице раздались быстрые шаги.

— Я чую запах кофе… — сонно объявил Гарри, появляясь в дверях.

Волосы у него торчали во все стороны, очки сидели криво, и на секунду Гермиона поймала себя на том, что улыбается. Он всегда по утрам выглядел забавно.

Гарри плюхнулся на стул рядом с ней.

— Сегодня будет насыщенный день, — сказал он, зевая. — Рон зайдёт. Он написал вчера.

Он посмотрел на Сириуса:

— Ты не против?

Вопрос прозвучал просто. Но в нём было что-то ещё — будто Гарри проверял границы.

Сириус сделал глоток кофе.

— Гарри, — сказал он спокойно, — ты можешь пригласить сюда хоть весь Хогвартс. Дом большой. Я рад, когда здесь людно.

Он чуть усмехнулся.

Тишина действовала Сириусу на нервы. А ещё больше он не любил оставаться наедине с собой.

Это было сказано легко. Почти шутливо. Но Гермиона уловила под этим что-то другое. Страх остаться наедине с собственными мыслями. Может, ей просто казалось. Может, это скорее было про неё саму…

Гарри кивнул, не вчитываясь в подтекст. А Гермиона опустила взгляд в чашку. Кофе был крепким. Горьким. И впервые за долгое время утро не было напряженным, как она привыкла.

* * *

Гриммо давно уже не слышал столько шума.

Рон влетел в дом, будто за ним гнались акромантулы — громкий, красный от быстрой ходьбы, с пакетами из магазина сладостей Фреда и Джорджа.

— Я принёс вам нормальной еды! — объявил он с порога, потрясая кульками. — А не то, что Сириус называет «кулинарией»!

— Я всё слышу, — донеслось с лестницы.

— И правильно!

Джинни вошла следом — тише, но с той же рыжей уверенностью. Она оглядела тёмный коридор, задержала взгляд на портрете миссис Блэк (занавешенном, к счастью) и улыбнулась Гермионе.

— Недурное местечко ты выбрала для побега.

— Это не побег, — улыбнулась Гермиона в ответ. — Это… временное убежище.

Рон уже нёсся на кухню, на ходу оглядываясь, выкрикивая что-то про голод и про то, что мама испекла пирожки специально для Гермионы, так что она обязана съесть хотя бы половину.

На кухне воцарился хаос.

Рон разложил на столе всё, что принёс: пачки с волшебными сладостями, пирожки, бутылки с тыквенным соком. Он рассказывал о лавке близнецов так, будто сам там работал — жестикулировал, перескакивал с одного на другое, жевал одновременно.

— Фред говорит, им нужен управляющий! Представляете? Я — управляющий? Я даже свои носки не могу организовать, а тут — целый магазин!

— Ты справишься, — сказала Гермиона, разбирая пакеты. — Ты на войне многих организовывал.

— Людей — да. А там — товар, деньги, клиенты… Это тяжело.

— Ты просто боишься, что Фред будет над тобой подшучивать, — Джинни фыркнула, усаживаясь за стол

— Он итак будет! Это неизбежно!

Гермиона улыбнулась, раскладывая пирожки на тарелку. Рон тем временем уже открывал банку с тыквенным соком, когда вдруг, будто вспомнив что-то важное, повернулся к ней.

— Ах да, кстати! — сказал он буднично. — Ты пока тут, конечно, обживайся, но как Нору достроим — сразу к нам. Мама уже комнату планирует, спрашивала, какие шторы тебе повесить?

Гермиона замерла с пирожком в руке.

— Что?

— Ну, переезд, — Рон удивился её тону. — К нам. В Нору. Для нас — ты часть семьи, все будут рады тебе.

Он сказал это так просто. Так уверенно. Будто всё уже решено.

Гермиона медленно перевела взгляд на Гарри.

Он стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, лицо спокойное — слишком спокойное. Но когда их глаза встретились, его улыбка вышла натянутой. Виноватой. И в то же время — с какой-то отчаянной мольбой. Извини.

— Гарри не говорил тебе? — Рон переводил взгляд с одного на другого. — Я ему рассказывал. Гарри?

— Я… — начал Гарри.

— Да, я помню, просто… — перебила Гермиона ровно. Слишком ровно. — Я ещё не решила, Рон. Ещё не знаю, что будет дальше…

Повисла пауза.

Джинни с интересом наблюдала за всеми тремя, откусывая пирожок и не вмешиваясь.

Рон нахмурился.

— Ну… в любом случае, — сказал он, пожимая плечами. — Место есть. Комната будет. Мама уже вяжет тебе носки и все такое…

Он отвернулся к столу, не заметив — или не желая замечать — как напряглись её плечи.

Гермиона снова посмотрела на Гарри.

В его взгляде была смесь благодарности и сожаления. С ним она разберется позже. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент с лестницы донесся шум.

Сириус прошел коридором, но не на кухню.

Он заглянул в приоткрытую дверь, увидел всю компанию, кивнул коротко — привет, Рон, привет, Джинни — и исчез в коридоре, ведущем наверх.

— Куда это он? — спросил Рон с набитым ртом.

— Искать что-то на чердаке, — ответил Гарри, всё ещё глядя на Гермиону. — Сказал, хочет… ну, проверить старые вещи.

Джинни хмыкнула.

— Нашёл время для уборки.

— Это не уборка, — сказал Гарри, отлипая наконец от косяка и садясь за стол. — Это… не знаю. Он туда никогда не заглядывал.

Гермиона молчала.

Она смотрела в тарелку и думала о том, что Рон уже всё решил за неё. И что Гарри ей ничего не сказал. И что она не знает, злиться ей или нет.

— Гермиона? — позвал Рон. — Ты чего зависла? Ешь давай, а то Джинни всё слопает.

— Я не слопаю, я культурно ем, — возразила Джинни.

— Ты культурно ешь быстрее всех.

— Потому что я голодная.

Гермиона заставила себя улыбнуться. Ей не хватало этой компании, этого шума. Но взгляд Гарри всё ещё жёг ей лицо.

* * *

А в это время на чердаке скрипели половицы.

Сириус поднялся сюда под предлогом поискать что-то. На самом деле он не хотел быть лишним среди молодёжи. Пусть развлекаются, он им не надзиратель. А уж услышав про заявление Рона о переезде в Нору, он понял, что там какая-то ситуация. В какой-то мере, он понимал, почему Гарри так поступает, но смотреть на это ему было тяжело.

И ещё тяжелее было видеть, как Гарри смотрит на Гермиону.

Сириус знал этот взгляд. Сам так смотрел когда-то — давно, в другой жизни. На женщину, которая выбрала другого.

Он тряхнул головой и полез в старый сундук.

Чердак хранил историю рода Блэк — пыльную, тяжёлую, часто уродливую. Но среди фамильных портретов проклятых тётушек и серебра с тёмными пятнами попадались и простые вещи. Даже красивые.

Он вытащил зеркало.

Тяжёлая рама — тёмное дерево, искусная резьба. Никакой тёмной магии, просто хорошая работа. Если протереть стекло, будет как новое.

— Подойдёт, — пробормотал он.

Дальше — коврик. Маленький, вышитый, с цветами. Слишком мирный для этого дома. Идеально.

Потом — шкатулка. Пустая, но красивая. Из карельской берёзы, с инкрустацией. Можно класть мелочи.

Он собирал всё это без особого плана, просто по ощущению: «может, это ей понравится».

Когда руки наполнились, он замер.

— Что ты делаешь, Блэк? — спросил он тишину и самого себя.

Тишина не ответила.

* * *

Внизу грохотало.

Компания играла во взрывающиеся карты. Рон ругался, Джинни хохотала, Гермиона объясняла правила, хотя все их знали с детства.

Сириус спустился по лестнице бесшумно, прошёл мимо кухни никем не замеченный и поднялся на второй этаж, к комнате Гермионы.

Дверь была приоткрыта.

Он вошёл.

Комната была почти пустой — кровать, тумбочка, чемодан в углу. Никаких личных вещей. Ничего, что делало бы комнату живой.

Он поставил зеркало на тумбочку.

Коврик расстелил у кровати.

Шкатулку положил на подоконник, где утром будет солнце.

Отошёл. Посмотрел.

Стало лучше. Почти уютно. Сириус тяжело вздохнул. Откуда эта сентиментальность? Нет, он просто хотел, чтобы этот мрачный дом выглядел хоть немного… теплее. Они с Гарри все-таки мужчины, им любые условия хороши. А Гермиона…

Она ведь выросла в любящей семье, со своей уютной комнатой и завтраками по утрам. Он знал, что этого ей ничто в мире не заменит, но надеялся хоть на время дать ей ощущение дома.

Это все ради Гарри, да… Он будет счастлив, если Гермиона останется у них. Поэтому, нужно постараться.

— Совсем уже не в себе, Блэк… тебе бы поспать.

И вышел, закрыв за собой дверь.

* * *

За взрывами карт и недовольными возгласами Рона, Гермиона вдруг подняла голову.

Ей показалось, что Сириус прошёл по второму этажу — тень мелькнула в коридоре, скрипнула половица.

Она посмотрела на дверь, потом на Гарри.

— Всё в порядке? — спросил он тихо, поймав её взгляд.

— Да, — ответила она. — Просто… ничего, что Сириус не с нами?

Гарри тоже посмотрел на дверь.

— Я схожу проверю, как он — сказал он, вставая.

Рон только отмахнулся — он как раз проигрывал очередную партию и пытался обвинить в этом Джинни.

Гарри вышел в коридор.

Там было тихо. Лестница уходила вверх, в темноту. Он поднялся на второй этаж, постучал в комнату Сириуса.

— Входи, Гарри, — раздался голос.

Гарри осторожно приоткрыл.

Сириус сидел на кровати и смотрел в окно. В темноте его лица было почти не разобрать, только силуэт.

— Ты как? — спросил Гарри негромко.

— Устал, — ответил Сириус ровно. — Слишком много воспоминаний вызывает это старое барахло. Решил отдохнуть.

— Гермиона спрашивает про тебя.

Сириус чуть повернул голову.

— Передай ей, что я в порядке. Веселитесь, ребята, вы это заслужили.

Гарри кивнул. Секунду поколебался, но не стал спрашивать больше. Закрыл дверь и пошёл обратно.

В коридоре первого этажа его ждала Джинни.

Она стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. В полутьме её рыжие волосы казались почти черными.

— Он в порядке? — спросила она тихо.

— Да. Просто устал.

Джинни кивнула. Но не ушла. Гарри остановился напротив.

— А как ты себя чувствуешь? — спросила она вдруг. — Ты будто не с нами.

Вопрос застал его врасплох.

— Я? Да… нормально.

— Не убедительно, — сказала Джинни спокойно. — Ты напряжён. Смотришь куда-то в пустоту. Отвечаешь невпопад.

Гарри открыл рот, чтобы возразить, и понял, что не может.

Она видела его насквозь. Она всегда видела больше других.

— Джинни, я…

— Я не лезу, — перебила она мягко. — Просто… ты столько всего нес все эти годы. А теперь война кончилась, и все думают, что ты должен быть счастлив. Но это так не работает, да?

Она говорила не о себе. Она говорила о нём.

Гарри смотрел на неё и видел — впервые как-то совсем иначе — какую женщину вырастила Молли Уизли. Сильную. Чуткую. Заботящуюся о других больше, чем о себе.

— Я всегда рядом, если ты… ну, захочешь поговорить. Или просто помолчать. — Она чуть улыбнулась. — Я умею молчать, между прочим, в отличии от Рона.

Гарри улыбнулся в ответ.

— Спасибо, Джинни. Правда.

Она ждала продолжения. Он видел это по тому, как дрогнули её глаза.

— Ты хороший друг, — добавил он осторожно. — Один из лучших.

Пауза.

Джинни кивнула. Медленно. Принимая.

— Ладно, — сказала она ровно. — Пошли, а то Рон там всё сожрёт без нас.

Она развернулась и пошла к кухне.

Гарри выдохнул.

Она поняла? Этот взгляд, которым она смотрела на него уже давно. Он делал вид, что не замечал его, чтобы не усложнять и без того сложную жизнь. Джинни — сестра Рона, его близкий человек. Он не хотел подвергать её опасности, и держал на расстоянии, понимая, что не имеет права принять её чувства. А ещё — что не может на них ответить. А она, будто понимала это, но и не отступилась.

Её упрямство делало ей больно, а он не мог найти в себе сил, чтобы прекратить это. Он находился в себе храбрость для сражений с Тёмными Лордом, но не мог найти для того, чтобы оттолкнуть сестру лучшего друга и поставить точку.

За это он себя презирал.

На кухне Рон как раз дожевал последний пирожок, когда они вошли.

— А где мой? — возмутилась Джинни.

— Ты свой съела десять минут назад, я видел.

— Это был разминочный!

Гермиона улыбнулась, глядя на них. В её взгляде, когда она повернулась к Гарри, читался вопрос.

— Он отдыхает, — сказал Гарри, садясь на место. — Сказал передать, чтобы мы веселились.

Гермиона кивнула. Чуть расслабилась.

— Кстати! — Джинни хлопнула ладонью по столу. — Фред и Джордж в пятницу устраивают презентацию новой линейки сладостей. Вы все обязаны прийти, они будут демонстрировать их действие на Роне.

— ЧТО? — Рон подскочил. — Я сам хотел им сказать! Ты испортила сюрприз!

— Какой сюрприз?

— Я хотел сделать вид, что они меня уговорили!

Гермиона рассмеялась — звонко, по-настоящему.

Гарри смотрел на неё и думал о том, что этот смех стоит всех войн на свете.

Джинни поймала его взгляд и отвела глаза первой.

* * *

Они просидели ещё часа два.

Рон рассказывал про близнецов, про новые эксперименты, про то, как Кингсли пытается навести порядок в Министерстве. Джинни подкалывала брата, Гермиона вставляла умные замечания, Гарри молчал и впитывал.

Обычный уютный вечер в компании лучших друзей.

Обычная спокойная жизнь. Которой у них не было так долго.

Когда Уизли наконец ушли — провожать их вышли Гарри с Гермионой и ещё долго стояли в дверях, глядя, как они трансгрессируют с площадки, — дом погрузился в тишину.

— Я наверх, — сказал Гарри, зевая. — Увидимся завтра.

— Спокойной ночи, — ответила Гермиона.

Она постояла ещё немного в коридоре, глядя на лестницу.

Потом поднялась к себе.

Комната встретила её тишиной.

Она не сразу поняла, что изменилось. Но ощутила, когда под босыми ногами, где ранее был холодный пол, почувствовала мягкий ковёр.

Гермиона замерла. Осмотрела внимательным взглядом комнату. Заметила перемены — зеркало и шкатулку. Она подошла к шкатулке, провела пальцем по резьбе. Берёза. Тёплая на ощупь. Инкрустация блестела в свете луны.

Внутри разлилось что-то тёплое. Такое, чего она не чувствовала с тех пор, как потеряла родителей.

Кто-то подумал о ней.

Кто-то захотел, чтобы ей здесь было хорошо.

Она села на кровать, поджав ноги, прижала шкатулку к груди и закрыла глаза.

— Спасибо… — прошептала она сдавленно в тишину, стараясь не заплакать. Она обещала себе, что больше не будет.

Но, кажется, пока ещё не могла его сдержать.

Сириус не помнил, как уснул.

Вчерашний вечер остался кусками: встреча с прошлым на чердаке и попытки быть… человечным. Сириус лёг поздно. Долго ворочался. А потом провалился в темноту.

И оказался там.

Запах горячего грога, дровяного огня и мокрой шерсти.

Сириус моргнул и понял, что сидит за дубовым столом в «Трёх мётлах». Рядом — Джеймс, лохматый с улыбкой до ушей. Напротив — Римус, читающий какую-то книгу прямо за столом (когда он вообще переставал читать?). И Питер, маленький, суетливый, тянущийся к грогу быстрее всех.

— Сириус, ты спишь за столом? — толкнул его Джеймс. — Просыпайся, Лили заказала нам ещё.

— Я не сплю, — ответил Сириус и понял, что это правда. Во сне всё было ярче. Реальнее, чем настоящая жизнь.

Он повернул голову.

Лили сидела рядом с Джеймсом — рыжие волосы рассыпаны по плечам, глаза зелёные, смеющиеся. Она пила что-то из высокой кружки и морщила нос.

— Там точно нет алкоголя? — спросил Джеймс.

— Точно, — ответила она.

— Ты сегодня не пьешь? — ляпнул Питер и тут же уткнулся в кружку под взглядом Римуса.

— Просто не хочется, — сказала Лили мягко.

Сириус смотрел в окно.

Снег.

Он падал крупными хлопьями, ложился на подоконник, на крыши домов, на мостовую. В середине ноября — рано. Но от этого всё казалось ещё красивее. Сказочнее.

— Так рано в этом году, правда? — спросила Лили, перехватив его взгляд.

— Ага, — кивнул он.

Джеймс что-то рассказывал про квиддич, Римус вставлял редкие замечания, Питер поддакивал. Обычный вечер. Обычная встреча друзей.

Лили поднялась.

— Я выйду подышать. Голова разболелась.

— Я с тобой, — Джеймс дёрнулся встать.

— Сиди. — Она положила руку ему на плечо. — Я на минуту.

Она вышла.

Сириус смотрел ей вслед. Что-то в ней изменилось в последнее время. Стало мягче. Теплее. Или он просто выдумывал?

Через минуту он поднялся сам.

— Я на минуту, — бросил он и вышел, не дожидаясь ответа.

На улице снег падал густо и бесшумно.

Лили стояла у перил, глядя вверх, на снежное небо. Её плечи чуть дрожали — мантия была тонковата для такой погоды.

Сириус скинул своё пальто и накинул ей на плечи.

— Простынешь, — сказал он просто.

Она обернулась, улыбнулась.

— Спасибо. Ты всегда такой заботливый?

— Только с теми, кто этого заслуживает.

Она засмеялась — тихо, тепло. Поправила пальто на плечах.

— Сириус, я хотела спросить тебя…

Он прислонился плечом к столбу, скрестил руки на груди.

— Всегда к твоим услугам, Лили. Джеймс не справляется со своими обязанностями? Так я готов это исправить.

Она рассмеялась громче — и этот смех отозвался в нём чем-то давним, знакомым, родным.

— Справляется, — сказала она, отсмеявшись. — Даже слишком. Сириус…

Она помедлила.

Он ждал.

— У нас будет ребёнок, — сказала она тихо.

Снег падал. Где-то внутри Трех метел горел свет. А Сириус смотрел на неё и чувствовал, как мир на секунду останавливается.

— О, — выдохнул он. — Это… поздравляю! Это же замечательно!

Он шагнул к ней, обнял — осторожно, боясь сломать. От неё пахло морозным воздухом, мятой и чем-то ещё — новым, живым.

— А Джеймс знает? — спросил он, отстраняясь.

— Да. Мы хотели сказать сегодня всем, но… — Она замялась. — Я решила сказать тебе лично.

Сириус поднял бровь.

— Я польщен, правда. И.. даже не знаю, что сказать.

Лили смотрела на него серьёзно. В её глазах было что-то, отчего у него сжалось сердце.

— Сириус… ты станешь крестным отцом для малыша?

Он моргнул.

— Я?!

— Да, я хотела тебя попросить.

— Лили, я… — Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться. — Я не то чтоб очень подхожу для этого, ты сама знаешь. Вот Римус стал бы отличным крестным! Ответственный, умный, всегда придёт на помощь…

— Но он оборотень, — сказала Лили тихо. — Он мало с кем может сблизиться по-настоящему. А ты… ты лучший друг Джеймса. Для нас ты уже семья.

Сириус смотрел на неё и чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное. Тёплое. Пугающее.

— Что ж, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Значит, пора завязывать с моим образом жизни и становиться серьёзнее.

Она улыбнулась.

— Давай зайдём внутрь, — добавил он. — А то замёрзнешь. Нельзя тебе сейчас болеть.

— Ты прав, — она кивнула.

Она шагнула к двери, потом обернулась. Поднялась на цыпочки и поцеловала его в щёку.

— Спасибо, Сириус.

Он закрыл глаза.

А когда открыл — перед ним стояла Гермиона.

Карие глаза. Тот же взгляд — доверчивый, тёплый, ждущий.

И её голос. Голос Гермионы.

— Я знала, что могу на тебя рассчитывать…

Сириус сел на кровати рывком.

Сердце колотилось где-то в горле. Комната была тёмной, холодной, обычной — никакого снега, никакого запаха грога.

Только тишина.

Он провёл рукой по лицу. Ладонь была влажной.

— Чёрт, — выдохнул он.

Сон не отпускал. Слишком яркий. Слишком настоящий.

Лили.

Её улыбка. Её слова. То, как она смотрела на него — с верой. С доверием.

Он обещал. Он стал крёстным.

И не смог защитить их...

А потом — лицо Гермионы.

Не Лили. Гермионы.

Почему?

Он откинулся на подушку, уставился в потолок.

Он догадывался почему.

Потому что сейчас, в этом доме, жила девушка, которая потеряла всё. Которая смотрела на него иногда — не как на «друга Гарри», а как на… кого? Опору? Защиту? Взрослого на которого можно положиться?

И он хотел дать ей это ощущение.

Как когда-то хотел дать Лили. Как обещал дать Гарри.

Он был для них опорой.

Для Лили — когда-то.

Для Гарри — сейчас.

Для Гермионы… может стать.

Опекуном. Защитником. Тем, кто скажет: «ты дома, ты в безопасности».

Но перед глазами всё стояло это резкое превращение.

Лили. Потом Гермиона.

И тот же взгляд.

То же тепло в груди.

Ты же понимаешь, что такие обещания самому себе опасны? — спросил внутренний голос.

Он зажмурился.

— Нет, — сказал он вслух в темноту. — Не понимаю. И не хочу понимать.

Он перевернулся на бок, натянул одеяло до ушей.

За окном светало.

Внизу, на кухне, уже, наверное, заваривали кофе. Гарри. Гермиона.

Он не вышел к завтраку.

Не смог.

* * *

Гермиона проснулась рано — привычка, въевшаяся за месяцы скитаний. Солнце только начинало золотить шторы, а в доме было тихо.

Она лежала и смотрела в потолок, прокручивая вчерашний вечер.

Рон. Его уверенное «когда переедешь к нам». Взгляд Гарри. Его молчание.

Она не злилась на Рона. Он просто не знал, что Гарри ничего не сказал. И Рон был… Роном. Он всегда решал всё быстро и громко, а потом удивлялся, почему другие не в курсе.

Но Гарри…

Почему он не сказал?

Она перевернулась на бок и посмотрела на шкатулку на подоконнике. В утреннем свете берёза казалась почти прозрачной.

Кто-то поставил её сюда. Кто-то, кто хотел, чтобы ей было уютно.

Она всё ещё не знала, кто.

Но сегодня был новый день. Сегодня она купит свою палочку. И она уже знала, кого попросит пойти с ней.

Она спустилась на кухню первой.

Сириуса не было — наверное, ещё спал. Гарри появился через десять минут, лохматый, сонный, но уже одетый.

— Ты рано, — сказал он, наливая себе кофе.

— Не могла уснуть, — призналась она. — Гарри… ты не занят сегодня?

Он поднял бровь.

— Смотря для чего.

— Мне нужно в Косой переулок. К Олливандеру.

Гарри посмотрел на неё внимательно.

— Что-то не так с твоей палочкой?

Она отвела взгляд.

— Это не моя палочка, она принадлежит Беллатрисе. И она чужая… Не знаю, как объяснить, но мне с ней неспокойно. Сходишь со мной выбрать новую?

Секунда тишины.

— Да, конечно, — сказал Гарри просто.

Она выдохнула.

— Спасибо.

— Не за что.

Они пили кофе молча, и это молчание было не неловким, а тёплым. Таким, какое бывает только между людьми, которые знают друг друга лучше, чем самих себя.

* * *

Они вышли из камина в Дырявом котле, и Гермиона сразу почувствовала, как знакомая атмосфера оседает на плечи.

Косой переулок жил.

Люди ходили по своим делам, лавки работали, где-то смеялись дети. Война кончилась, и мир потихоньку возвращался в нормальное русло.

— Странно, — сказала она тихо.

— Что?

— То, как быстро всё становится обычным. Для них.

Гарри посмотрел на прохожих.

— Они не видели того, что видели мы, — ответил он. — Им легче.

Она кивнула.

Они пошли по мостовой. Гарри не брал её под руку, не касался — просто шёл рядом, чуть ближе, чем требовала вежливость. Она ловила его тень краем глаза — он шёл чуть позади, но так близко, что тепло его тела почти касалось её спины.

— Гарри, — начала она, глядя под ноги. — Почему ты не сказал мне?

— О чём?

— О том, что Рон… ну, про Нору.

Он молчал несколько шагов.

— Не знаю, — сказал наконец. — Наверное, потому что не хотел, чтобы ты чувствовала, что всё уже решено.

Она подняла глаза.

— А разве нет?

Он остановился. Повернулся к ней.

— Гермиона, ты можешь жить где хочешь. Хоть в Норе. Хоть у нас. Хоть… не знаю, в Австралии. Это твой выбор. Не Рона. Не мой.

Она смотрела на него и видела в его глазах что-то, чего не знала, как назвать.

— Я уже не знаю, где моё место, раньше все казалось… проще.

— Серьезно? — Гарри усмехнулся. — Было проще гоняться за кристражами и понимать, что везде враги?

Она улыбнулась — чуть дрогнувшими губами.

— Да, это звучит странно. Но тогда, знаешь, не было сомнений. А сейчас, когда у меня есть выбор, я не знаю, как поступить. И я.. запуталась, — Гермиона хотела, чтобы это звучало легко, но казалось, будто этими словами она складывает на плечи друга непосильную ношу.

— Всё хорошо, тебе не нужно переживать это в одиночку…

Он хотел взять её за руку, развернуть её за плечо, чтобы она взглянула ему в глаза и прочла в них тоже самое. Он тоже ещё не знал, как жить дальше. Он тоже запутался. Прежде всего в самом себе. Но он лишь шёл чуть позади неё и пытался подобрать слова, которые никак не шли в голову.

Гермиона остановилась перед витриной и перевела дыхание.

Магазин Олливандера выглядел почти как раньше. Почти. Золотые буквы над дверью сияли свежей позолотой — кто-то потратил время, чтобы очистить их от копоти. Стекла витрины были чистыми, новыми. За ними на бархатных подушечках лежали палочки — несколько, для вида.

Но внутри горел свет.

— Он открылся, — тихо сказала Гермиона.

Гарри стоял рядом, чуть позади. Он не торопил. Он вообще молчал последние десять минут — с того момента, как они вышли из камина в Дырявом котле и ступили в Косой переулок.

Он чувствовал, как она напряжена. Видел по тому, как сжаты её пальцы на рукаве куртки. Как она смотрит на витрину — будто за стеклом не палочки, а что-то очень особенное.

Внутри пахло деревом, пылью и чем-то ещё — тем особенным запахом старых магических лавок, который не выветривается годами.

Олливандер стоял за прилавком.

Он постарел. Сильнее, чем помнил Гарри. Седые волосы стали жидкими, плечи ссутулились, а руки — когда-то такие уверенные, когда мерили пальцы Гарри для его первой палочки — слегка подрагивали, перебирая какие-то бумаги.

Но глаза.

Глаза были те же. Светлые, живые, внимательные.

— Мисс Грейнджер, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Мистер Поттер.

Он вышел из-за прилавка. Медленно. С достоинством человека, который слишком много пережил, чтобы суетиться.

— Я надеялся, что вы придёте. Знал, что придёте.

Гермиона сглотнула.

— Я… мне нужна палочка, сэр.

— Конечно. — Он кивнул, будто это было очевидно. — Та, что вы носите сейчас… — Он посмотрел на её руку, на палочку, торчащую из кармана. — Это не ваша. Я чувствую.

Гермиона вытащила её.

Палочка Беллатрисы лежала на её ладони — тёмная, гладкая, опасная даже в неподвижности. Грецкий орех. Сердечная жила дракона. Двенадцать и три четверти.

— Она чужая, не слушается меня, — сказала Гермиона твёрдо. — Я не хочу её.

Олливандер взял палочку очень осторожно — кончиками пальцев, будто она могла укусить.

— О да, — сказал он тихо. — Я помню эту палочку. Мисс Лестрейндж. Мрачная история. Очень мрачная.

Он поднял глаза на Гермиону.

— Вы правильно делаете, мисс Грейнджер. Палочка выбирает волшебника. Нельзя заставить служить ту, что создана для другого, даже добытая в бою.

Он убрал палочку под прилавок. Куда-то вниз, в темноту. Гермиона выдохнула — будто сбросила груз.

— А теперь, — Олливандер посмотрел на неё с внезапным живым интересом, — давайте найдём вашу.

Гарри отошёл к стене.

Он знал этот ритуал. Помнил свой собственный, шесть лет назад, когда был испуганным мальчишкой, который понятия не имел, что его ждёт.

Сейчас он смотрел на Гермиону и видел другое.

Она стояла прямо. Спокойно. Уверенно, как и всегда.

Олливандер достал мерную ленту — та запорхала вокруг неё, измеряя пальцы, запястья, расстояние от локтя до кончиков пальцев.

— Лоза, — бормотал он себе под нос, уже роясь в ящиках. — Для лозы нужен тонкий слух… и сердце, способное чувствовать глубоко… да, да…

Он вытащил первую палочку.

— Попробуйте.

Гермиона взяла. Взмахнула.

С полки упала стопка коробок.

— Нет, — сказал Олливандер без удивления. — Не то.

Вторая палочка выбила искры — целый сноп, от которого Гарри пришлось заслониться рукой.

— Слишком импульсивно. Не ваш характер.

Третья. Четвёртая. Пятая.

Гермиона держалась. Но Гарри видел, как начинает подрагивать её рука. Как сжимаются губы.

— Мистер Олливандер, — сказал он негромко. — Может, ей нужен перерыв?

Олливандер обернулся. Посмотрел на Гарри — и вдруг улыбнулся. Странно. Понимающе.

— Нет, мистер Поттер. Ей нужен не перерыв. Ей нужна правильная палочка. И я знаю, какая.

Он полез в самый дальний ящик.

Достал коробку — старую, тёмного дерева, с потускневшей гравировкой.

— Я берег эту для кого-то особенного, — сказал он, открывая крышку. — Для ведьмы, которая знает, что такое терять. И которая всё равно идёт дальше.

На бархате лежала палочка.

Светлая. Тёплая на вид. С изящной резьбой — виноградная лоза, обвивающая древко.

— Лоза, — сказал Олливандер. — Сердечная жила дракона. Одиннадцать дюймов. Гибкая.

Гермиона взяла её.

И в тот же миг по магазину прошёл ветер.

Лёгкий. Тёплый. Он шевельнул бумаги на прилавке, качнул пылинки в воздухе, коснулся лица Гарри — и исчез.

Из кончика палочки брызнули золотые искры — тихие, мягкие, они кружились вокруг Гермионы, будто здороваясь.

Она смотрела на них с улыбкой.

— О да, — выдохнул Олливандер. — О да. Это вы, мисс Грейнджер. Это точно вы.

* * *

Они вышли на улицу, и Гермиона всё ещё сжимала палочку в руке, будто боялась, что та исчезнет.

— Ты как? — спросил Гарри.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы — но она улыбалась.

— Я думала, что забыла, каково это, — сказала она тихо. — Чувствовать, что вещь… твоя. Что она тебя принимает.

Гарри смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое.

— Такое надо отметить, — сказал он. — Пообедаем? Я знаю одно место, там тихо…

Она оглядела улицу.

Люди оборачивались. Кто-то шептался, показывая пальцем — на него, на неё, на них вместе. Это Гермиона? Та самая, что была с Поттером всё время. Герои войны.

Она почувствовала, как плечи напрягаются сами собой.

— Гарри… — Она понизила голос. — Может, в другой раз?

Он проследил за её взглядом и понял.

— Тогда домой, — сказал он просто. — Купим чего-нибудь по дороге и посидим на Гриммо. Сириус будет рад.

Она выдохнула.

— Да. Хорошо. Спасибо.

Они зашли в небольшой супермаркет на окраине Лондона — Гарри знал этот район, здесь его реже узнавали.

Гермиона взяла тележку и с непривычным удовольствием бродила между рядами. После месяцев палаточных пайков, после больничной еды, после всего — обычный магазин казался роскошью. Даже сам этот рутинный ритуал покупок стал для неё таким непривычным.

Печенье. Шоколад. Фрукты. Чипсы, которые Рон так любил. Что-то лёгкое к чаю.

— Ты как ребёнок в лавке сладостей, — усмехнулся Гарри, глядя, как она разглядывает полки и собирает тележку.

— Я и не помню, когда в последний раз просто… ходила за покупками вот так, — ответила она. — Это так необычно.

Он кивнул. Понимал.

Она вдруг замерла у стеллажа с чаем и кофе.

— Кстати, спасибо за то, что украсил мою комнату. Это очень… — Она подбирала слово. — Это очень тёплый жест.

Гарри моргнул.

— Что?

— Ну, у меня появилось зеркало, коврик... Я подумала, это ты сделал.

Он покачал головой.

Она замерла.

— То есть?

— Я никогда не заходил в твою комнату.

Она смотрела на него, и в её голове что-то щёлкало.

— Тогда кто?

Гарри пожал плечами.

— Может, Кикимер? Хотя нет, он бы скорее украл. — Он задумался. — Наверное, Сириус.

Гермиона молчала.

Сириус.

Она вспомнила, как в тот вечер, когда Рон и Джинни были в гостях, он всё время исчезал. Как поднимался на чердак. Как потом она слышала шаги на втором этаже.

Гарри смотрел на неё внимательно.

— На него это непохоже. Ну, или я его плохо знаю, — он хмыкнул.

— Я… да. Нет. Не знаю. — Она провела рукой по волосам. — Просто он… зачем?

Гарри улыбнулся — странно, тепло.

— Может, потому что ты ему не безразлична.

Она подняла на него глаза.

— Что?!

— Я не это имел в виду, а в хорошем смысле!

Она отвернулась к полке, делая вид, что изучает банки с кофе. Конечно, Гарри не имел ввиду ничего такого. Внутри что-то шевельнулось. Тёплое. Смутное. Непонятное.

О ней заботились.

Не потому что она просила. Не потому что была должна. Просто так.

— А я, — сказала она медленно, — я ведь ничего о нём не знаю.

— О Сириусе?

— Мы живём в одном доме, а я понятия не имею, что он любит, что ненавидит, о чём думает. — Она взяла с полки банку с кофе, повертела в руках. — Он пьёт кофе. Много. Я заметила.

Гарри усмехнулся.

— Это да. Говорит, в Азкабане снилось, что он пьёт нормальный кофе. А когда сбежал — решил наверстать.

Гермиона представила это — и у неё кольнуло сердце.

Двенадцать лет без нормального кофе. Без дома. Без жизни.

Она положила в корзину банку — дорогую, хорошую, с красивой этикеткой.

— Это ему, — сказала она, поймав взгляд Гарри. — В благодарность.

— Купи ещё те пирожные, — сказал он, кивая на витрину. — Сириус их любит. С кремом.

Она улыбнулась.

— Откуда ты знаешь?

— Он сожрал целую коробку на прошлой неделе и сказал, что это лучшее, что придумали маглы.

Она рассмеялась.

И они пошли дальше по магазину — выбирая еду для вечера, для дома, для троих…

* * *

Они вошли в прихожую с полными пакетами.

В гостиной горел свет. Сириус сидел в кресле с книгой — но при их появлении поднял голову.

— Явились, — сказал он. — Я уже думал, вы там потерялись.

— Мы закупались, — ответил Гарри, таща пакеты на кухню.

— У нас опять планируется вторжение Уизли? — Сириус вздохнул. Он любил всю рыжеволосую ребятню Молли, а ещё больше — её домашнюю стрепню, которую ему прожоры не оставили…

Гермиона остановилась в дверях гостиной.

— Нет, просто отмечаем! — крикнул Гарри из кухни.

Сириус смотрел на неё — и в его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать. Усталость? Тепло? Что-то ещё?

— Новая? — сказал он, кивая на палочку в её руке.

Она улыбнулась.

— Да. Спасибо.

— Благодари не меня. Это всё Олливандер.

— Нет, — сказала она тихо. — Я не про палочку.

Он поднял бровь.

Она вытащила из пакета банку кофе и протянула ему.

— Это вам.

Сириус взял банку, посмотрел на этикетку. Дорогой. Хорошая обжарка. Арабика.

— За что? — спросил он.

— За то, что сделали мою комнату… моей, — сказала она.

Он замер на секунду. Смотрел на банку в своих руках, потом на неё.

— Это не обязательно было, — сказал он тихо.

— Как и то, что вы для меня делаете…

Пауза.

Он усмехнулся — коротко, будто нехотя.

— Ладно. Принимается. И можешь обращаться ко мне на “ты”. Я конечно старая развалина, но это не повод мне выкать, хорошо? — он заметил, как ей было неловко от его просьбы. Да ему и самому все происходящее казалось странным.

Из кухни донёсся голос Гарри:

— Вы идёте или я всё съем сам?

— Идём! — крикнула Гермиона.

Она улыбнулась Сириусу и пошла на кухню.

Он остался сидеть в кресле, глядя на банку кофе в руках. И думал о том, что этот вечер будет трудным.

Потому что она смотрела на него так же, как Лили тогда, много лет назад.

Доверчиво. Тепло. Беззащитно.

А он не знал, имеет ли право на это.

Сова врезалась в окно кухни с глухим стуком, от которого Гермиона подпрыгнула на стуле.

— Чёртова птица, — пробормотал Сириус, не поднимая головы от газеты. — Кикимер вечно забывает открыть окно. Или делает это специально, чтобы потом страдать.

Газета в его руках была, конечно, «Ежедневный пророк». На первой странице улыбался Кингсли Бруствер — в парадной мантии и с выражением человека, который делает всё возможное, чтобы не задушить половину Министерства собственными руками.

— Я открою, — Гарри вскочил, распахнул створку, и сова влетела внутрь, возмущённо хлопая крыльями и роняя перья прямо в масло на столе.

— Замечательно, — сказала Гермиона, глядя, как перья медленно пропитываются маслом. — Теперь у нас завтрак с сюрпризом.

— Это традиция британской кухни, — лениво сказал Сириус. — Масло, хлеб и немного птицы.

Сова сунула лапу Гарри прямо в лицо. На лапе болтался конверт — неестественно толстый, с золотым тиснением и гербом Министерства магии.

— Ого, — Гарри отвязал конверт, сова фыркнула и улетела, даже не дождавшись угощения. — Наглая.

— Это министерская сова, — заметил Сириус. — Они всегда такие. Работают на государство — считают, что им все должны.

— Что там? — Гермиона потянулась через стол.

Гарри вскрыл конверт. Оттуда вывалился лист пергамента, сложенный втрое, и ещё один — поменьше, с вензелями.

— «Министерство магии и дирекция Хогвартса имеют честь пригласить…» — начал читать Гарри вслух. — «…на Бал Восстановления, дабы отметить победу света над тьмой и нерушимость магического сообщества…»

Он запнулся.

— «Нерушимость»? — переспросил он. — У них пол-Министерства сидело при Волдеморте. Какая, к Мерлину, нерушимость?

Сириус хмыкнул в газету.

— Пол-Министерства? Ты оптимист, Гарри. — Он перевернул страницу. — Судя по спискам арестованных, там осталась примерно треть тех же людей. Только теперь они делают вид, что всё это время боролись в подполье.

Гермиона взяла у Гарри приглашение и пробежала глазами.

— «Парадные мантии обязательны. Фуршет. Танцы до полуночи. Пресса будет присутствовать». — Она поморщилась. — Пресса. То есть Рита Скитер будет ползать между столами и вынюхивать скандалы.

— Рита живучая, как таракан, — заметил Сириус. — Её бы даже Азкабан не сломал. Дементоры, наверное, сами бы от неё шарахались.

— Она уже писала обо мне, — мрачно сказал Гарри. — Я до сих пор помню заголовок «Поттер: мальчик, который всё ещё хочет славы».

— Это потому, что ты не дал ей интервью, — сказала Гермиона. — Рита ненавидит, когда у неё нет контроля над историей.

Из угла кухни донёсся скрипучий голос:

— Кикимер слышал про бал. Кикимер думает, что это позор — пускать в Хогвартс всяких… — он покосился на Гермиону, — …гостей, когда замок ещё не отмыли от грязи.

Гермиона вздохнула.

— И тебе, Кикимер, доброе утро.

Домовик стоял на табурете и протирал полку с такой яростью, будто она лично оскорбила весь род Блэков.

— Для Кикимера утро недоброе, — буркнул он. — Кикимеру пришлось убираться все утро, а потом Кикимер нашёл перья в масле. В хорошем масле, между прочим. Миссис Блэк всегда покупала лучшее масло…

— Миссис Блэк также считала, что магглы — это плесень на обществе, — лениво сказал Сириус, наконец опуская газету. — Мы решили не продолжать все её традиции.

На стене в коридоре, словно в ответ на упоминание, тихо заскрипел закрытый портрет Вальбурги Блэк. Гарри и Гермиона одновременно посмотрели в ту сторону.

— Не волнуйтесь, — сказал Сириус. — Я наложил на неё два заглушающих заклинания и одно успокоительное. Теперь она может только слегка выражать недовольство.

Кикимер издал звук, похожий на закипающий чайник, и испарился с громким хлопком.

— Я никогда не привыкну к нашим семейным сценам, — сказал Сириус, потягиваясь. — Но они забавные.

Гермиона вертела приглашение в руках.

— Мы пойдём?

Гарри пожал плечами.

— Не знаю. А надо?

— Надо, — сказал Сириус неожиданно серьёзно. — Если вы не придёте, они напишут, что вы прячетесь. Или что вы высокомерные. Или что вы не уважаете память павших.

Он постучал пальцем по газете.

— Пресса любит истории. А если их нет — они их придумывают.

Гермиона задумалась.

— Макгонагалл будет там, а ей тоже нелегко справляться со всем одной.

— Конечно — Гарри оживился. — Она же директор.

— И, скорее всего, будет смотреть на всё это так, будто оценивает плохо написанное эссе, — добавил Сириус.

— Интересно, что она думает об этом, — тихо сказала Гермиона. — Вряд ли она будет петь дифирамбы Министерству.

— Минерва никогда не пела дифирамбы. Даже когда её просили. Особенно когда её просили.

Гарри посмотрел на Гермиону.

— Если ты не хочешь идти — не пойдём. Просто скажи.

Она встретила его взгляд.

— Нет, — сказала она медленно. — Я хочу. Хочу увидеть, что они там устроили. И… — она запнулась. — Хочу поддержать Минерву. Если она будет одна против всех этих…

— Бюрократов, — подсказал Сириус.

— Да. Бюрократов.

Гарри кивнул.

— Тогда идём. Все вместе.

Сириус поднял бровь.

— Я тоже приглашён?

Гарри заглянул в приглашение.

— Тут написано «мистеру Гарри Поттеру, мисс Гермионе Грейджер и сопровождающим лицам». Думаю, ты проходишь по квоте «сопровождающих».

— Сопровождающее лицо, — Сириус изобразил поклон. — Звучит почти благородно. Лучше, чем «бывший узник», во всяком случае.

Гермиона улыбнулась.

— Придется надеть парадную мантию.

Сириус замер.

— У меня нет парадной мантии.

— У всех есть парадная мантия, — сказала Гермиона. — Она лежит где-нибудь в шкафу и ждёт.

— Я не знаю, где мой шкаф.

— Сириус, — она посмотрела на него серьёзно, но губы кривились в улыбке.

— Ладно, — он вздохнул. — Я поищу. Но если там окажется что-то с гербом Блэков и пафосным воротником — я это не надену.

— Наденешь, — сказал Гарри. — Мы же идём поддержать выживших и почтить погибших. А не позориться.

Сириус посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты становишься слишком взрослым, Поттер. Это пугает.

Гарри ухмыльнулся.

— Учился у лучших.

Из угла снова появился Кикимер с ведром и тряпкой.

— Кикимер слышал, что в доме снова будут гости. Кикимер подготовит парадные залы, хотя зачем — всё равно потом будет грязь и эти… магглы будут оставлять свои следы…

— Кикимер, — перебил Сириус. — Найди мою парадную мантию. Ту, без пафоса.

Кикимер замер. На его морде отразилась сложная гамма чувств — от возмущения до ужаса.

— Хозяин Сириус носил эту мантию на свадьбу своей кузины Андромеды, — сказал он наконец. — После этого мантию пришлось чистить от слёз тёти Вальбурги.

— Значит, она отлично подойдёт, — Сириус отсалютовал ему чашкой. — Неси.

Кикимер испарился снова, бормоча что-то про «позор рода» и «безвкусицу молодёжи».

Гермиона рассмеялась — впервые за утро.

— Он забавный если, конечно, привыкнуть.

— То ещё веселье, — сказал Сириус. — Скорее выживание. Но мы привыкли.

Гарри посмотрел на них двоих — на Сириуса, лениво потягивающего кофе, на Гермиону, улыбающуюся над чашкой, на солнечные пятна на столе, на старый дом, который пережил слишком много войн.

— Знаете, — сказал он вдруг. — Я, кажется, начинаю по-настоящему понимать, что такое дом.

Сириус поднял на него глаза.

— Поздно, Поттер. Ты уже здесь прописался. Придётся терпеть Кикимера, а через пару лет, глядишь, и меня.

— Я справлюсь, — улыбнулся Гарри. — У меня теперь есть подмога, — он кивнул на Гермиону.

Гермиона перевела взгляд с одного на другого.

И в груди у неё снова шевельнулось то самое тёплое, смутное, непонятное.

Она отвела глаза и сделала вид, что читает приглашение дальше.

Но буквы перед глазами предательски плыли.

Потому что дом — это иногда просто кухня, старый стол и слишком много перьев в масле…

* * *

Она поднялась к себе за час до выхода.

Платье лежало на кровати — Гермиона достала его заранее, разгладила, повесила на дверцу шкафа, чтобы не мялось. И теперь смотрела на него и не могла заставить себя надеть.

Оно было простое. Тёмно-синее, в пол, с длинными рукавами и скромным вырезом. Никаких блёсток, никаких магических переливов. Обычное маггловское платье, купленное в универмаге за двадцать фунтов.

Мама сказала тогда: «В нём ты выглядишь взрослой. Но не слишком. Идёт к глазам».

Это было за месяц до того, как она стёрла их память.

Гермиона провела пальцем по ткани.

Она взяла это платье, когда собирала вещи перед уходом из дома родителей в последний раз. Не знала зачем. Просто сунула в рюкзак, под книги, под зелья, под отчаяние.

И все эти месяцы оно лежало на дне чемодана. Ждало.

— Ну вот, — сказала она тихо. — Дождалось.

Она разделась, натянула платье через голову. Ткань скользнула по коже — мягкая, чуть прохладная. Подошла к зеркалу.

Тому самому. Которое появилось в её комнате без спроса.

Она смотрела на своё отражение и вдруг поймала себя на мысли, что изменилась. Похудела, черты лица стали более взрослые, за последнее время появились тени под глазами. Раньше она не замечала, раньше ей было не до этого.

Гермиона поправила волосы. Оставила распущенными — мама всегда говорила, что с распущенными волосами она похожа на «настоящую девушку, а не на вечно хмурую отличницу».

— Посмотрим, что ты скажешь, Рита Скитер, — прошептала она своему отражению. — Посмотрим, что ты напишешь про это.

* * *

Сириус вышел в коридор и остановился.

Мантия сидела хорошо. Это он видел. Но дело было не в мантии.

Дело было в том, что он не появлялся на таких мероприятиях… никогда, если честно. В прошлой жизни — был слишком занят бунтом и вечеринками. После Азкабана — слишком занят выживанием. А теперь?

Теперь он шёл на бал. Как почётный гость. Как «сопровождающее лицо».

— С ума сойти, — пробормотал он.

Он хотел произвести впечатление. Не на Министерство, не на прессу. На них двоих. На Гарри, чтобы тот гордился. На Гермиону, чтобы… чтобы она чувствовала, что рядом с ней не какой-то старый угрюмый тип, а человек, с которым не стыдно появиться в свете.

— Что ты делаешь, Блэк? — спросил он себя в который раз. — Иду с крестником и его подругой, смотреть какое шоу устроит Министерство в этот раз, — ответил он сам себе, разводя руками. — Это же не противозаконно?

Да, вот только почему он так нервничает? Этого он не знал.

* * *

Гарри стоял перед своим шкафом и ненавидел всю свою жизнь.

Парадная мантия висела на плечиках — та самая, которую ему купили на четвёртый курс, перед Турниром Трёх Волшебников. Она до сих пор пахла нафталином и воспоминаниями, которые он предпочёл бы забыть.

— Ты же не собираешься это надевать? — спросил Сириус из коридора.

Гарри обернулся.

— А что не так?

— Всё не так. Ты выглядишь как мальчик, которого ведут на расстрел. Расслабься.

— Я не умею расслабляться на таких мероприятиях.

Сириус прислонился плечом к косяку. Он уже был в мантии — тёмно-серой, без единого намёка на гербы или родовые знаки. Простая, но дорогая ткань. Сидела идеально.

— Ты где взял? — спросил Гарри с завистью.

— Кикимер нашёл. Оказывается, у меня был вкус до Азкабана. — Сириус усмехнулся. — Или это Андромеда подобрала. Я уже не помню.

Гарри вздохнул и снова уставился на свою мантию.

— Может, я вообще не пойду?

— Может, — согласился Сириус. — Но тогда Гермиона пойдёт одна. А там будут толпы людей, которые захотят поговорить с ней. И Рита Скитер. И всякие… — Он сделал неопределённый жест. — Благожелатели.

Гарри надел мантию.

— Так-то лучше, — сказал Сириус. — Только очки протри.

— Они чистые.

— Нет, я отсюда вижу.

Гарри протёр очки.

— Теперь чистые?

— Теперь сносно, — Сириусу это напомнило то, как он всегда делал замечания Джеймсу по поводу очков. Он так похож на отца, даже в таких мелочах.

Гарри посмотрел на себя в зеркало.

— Я выгляжу как идиот.

— Ты выглядишь как герой, — поправил Сириус. — Это одно и то же, только в парадной мантии. Пошли, проверим, как там Гермиона.

Он обернулся.

Гермиона стояла в дверях своей комнаты.

Платье тёмно-синее, волосы распущены, глаза блестят. В руках — маленькая сумочка, явно магическая, потому что такой размер не вместил бы и пару книг, а куда Гермиона без них?

Сириус замер.

Он видел её разной: лохматой по утрам, уставшей после долгого дня, заплаканной за ужином. Но такую — нет.

— Что? — спросила она, поймав его взгляд. — Плохо село? — и сразу начала обводить себя взглядом, ища изъян.

— Нет, — сказал он. И понял, что голос сел. — Нет. Всё… хорошо.

— Ты заикаешься, Сириус?

— Я не… Я просто… — Он не договорил.

Из комнаты вышел Гарри.

— Ого, — сказал он, глядя на Гермиону. — Ты… вау. Отлично выглядишь.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Ты тоже ничего. Мантия новая?

— Старая, — буркнул Гарри. — Но Сириус сказал, что я похож в ней на героя.

— Ты похож на него и без мантии, — просто сказала она.

Гарри покраснел.

Сириус смотрел на них двоих и чувствовал, как внутри борется умиление, гордость и что-то ещё — то самое, что он запрещал себе даже называть.

— Мы идём или будем стоять в коридоре до утра? — спросил он, беря себя в руки.

— Идём, — сказала Гермиона.

Она взяла Гарри под руку — автоматически, привычно. И они спустились по лестнице — втроём, в парадных мантиях, к камину.

У камина их ждал Кикимер с горшком летучего пороха.

— Кикимер подготовил порох, — буркнул он. — Хотя Кикимер не понимает, зачем идти на этот бал, когда можно сидеть дома и не позориться.

— Спасибо, Кикимер, — сказала Гермиона.

Кикимер подозрительно на неё покосился.

— Мисс… — Он замялся. — Мисс выглядит… прилично. Для магглорождённой.

Гермиона моргнула.

— Это был комплимент?

Сириус расхохотался.

— Прогресс, Грейнджер. Ещё пара месяцев — и он скажет тебе «доброе утро».

— Я вряд ли доживу до этого, — вздохнула она с улыбкой.

Зелёное пламя взметнулось вверх, и они исчезли в камине — один за другим.

* * *

Зелёное пламя взметнулось в последний раз.

Гарри вывалился из камина первым — закашлялся, стряхивая с рукавов пепел и кусочки сажи, и сделал шаг в сторону, чтобы освободить место.

— Ненавижу летучий порох, — пробормотал он, отряхивая очки.

Следом из камина появилась Гермиона — аккуратнее, но всё равно с облаком золы вокруг плеч. Она быстро поправила платье и автоматически пригладила волосы, хотя те, как всегда, мгновенно вернулись к своему обычному беспорядку.

Последним вышел Сириус. Он выскользнул из пламени так легко, будто делал это каждое утро.

— Привыкайте, — сказал он. — Это ещё один из лучших каминов сети. Помню один в Лютном переулке — там из пламени вылетали прямо в бочку с угрями.

Гарри огляделся.

Они стояли в кабинете директора Хогвартса — точнее, в небольшом приёмном зале перед ним. Старый камин из тёмного камня находился в нише между двумя высокими окнами. Над камином висел знакомый портрет Финеаса Найджелуса Блэка, который сейчас лениво наблюдал за происходящим.

— Ну надо же, — протянул портрет. — Блэк всё-таки явился в школу. Мир определённо сошёл с ума.

— Привет, прадедушка, — небрежно бросил Сириус.

— Я тебе не прадедушка, — возмутился портрет. — И не приветствую манеру вываливаться из камина, как грязный нюхлер.

— Это семейная черта, — сказал Сириус.

Гермиона уже смотрела на дверь.

— Мы прямо рядом с кабинетом директора… — сказала она. — Видимо, Минерва решила, что так безопаснее.

— Или просто не хотела, чтобы мы ошеломили своим появлением половину замка, — заметил Гарри.

Они привели себя в порядок и вышли в коридор.

И только тогда стало ясно, насколько изменился Хогвартс.

Каменные стены были местами ещё светлее обычного — свежая кладка. На некоторых участках висели тяжёлые гобелены, явно скрывающие следы ремонта. Доспехи у стен блестели так, будто их только что начистили — вероятно, так и было.

Из коридора они прошли вниз по лестнице — туда, где располагалась Каминная зала, недавно добавленная к сети для больших мероприятий.

Когда они вошли, Гарри едва узнал помещение.

Раньше здесь была обычная каминная комната, куда иногда выводили сеть для гостей. Теперь же это был официальный вход для прибывающих через летучий порох.

Вдоль стены выстроился целый ряд каминов, каждый с медной табличкой:

Министерство магии

Святой Мунго

Нора

Хогсмид

Стены были задрапированы тканью тёмно-бордового цвета. Она скрывала свежие выбоины в камне. Пол начищен до зеркального блеска.

А вдоль стен стояли огромные вазы с цветами — явно магическими. Лепестки переливались мягким светом, а некоторые медленно меняли цвет.

— Заколдованные георгины, — автоматически сказала Гермиона. — Они могут цвести круглый год, если…

Она осеклась.

Потому что мир вдруг взорвался вспышками.

— МИСТЕР ПОТТЕР! СЮДА!

— ГЕРМИОНА! УЛЫБНИТЕСЬ!

— СИРИУС БЛЭК! ПРАВДА ЛИ, ЧТО ВЫ…

Гарри ослеп на секунду.

Белые пятна плясали перед глазами. Он машинально выставил руку вперёд, заслоняя Гермиону.

— Какого наргла? — выдохнул он.

— Пресса, — сказал Сириус рядом с ним с усталым вздохом. — Добро пожаловать обратно в цивилизацию.

Перед ними толпилась почти дюжина репортёров.

Самопишущие перья кружили в воздухе, щёлкали камеры, вспыхивали заколдованные линзы.

Какая-то ведьма пыталась протиснуть микрофон Гарри прямо под локоть. У другой блокнот был зачарован так, что он превращался в крошечную гарпию и яростно клевал перо, требуя писать быстрее.

— Гарри Поттер, вы довольны новой политикой Министерства?

— Мисс Грейнджер, правда ли, что вы теперь работаете с Кингсли?

И над всей этой толпой, как акула над мелкой рыбой, парила она.

— Рита Скитер, — выдохнула Гермиона.

Золотое перо сверкало рядом с её ухом.

Рита улыбалась той самой улыбкой, от которой хотелось немедленно наложить на себя заглушающие чары.

— Мистер Поттер! — пропела она, просачиваясь сквозь толпу с ловкостью змеи. — Какая честь! И в такой необычной компании…

Её взгляд скользнул по Сириусу.

Задержался на Гермионе.

Вернулся к Гарри.

— Как насчёт небольшого интервью для «Пророка»? Эксклюзив? Читатели просто жаждут узнать, как живёт наш Герой после войны. С кем дружит. С кем… — она сделала паузу, — живёт.

Гарри открыл рот.

Но его опередили.

— Джинни!

Голос Гермионы прозвучал так искренне, что Гарри обернулся.

Джинни Уизли в тёмно-зелёном платье и с выражением человека, который либо сейчас обнимет тебя, либо кого-то ударит, пробралась сквозь толпу.

— Гермиона! — воскликнула она, хватая подругу под руку. — Ты просто обязана пойти со мной, там такое… — она бросила быстрый взгляд на Риту. — Нужно обсудить. Срочно. Наедине.

И, прежде чем Рита успела возразить, Джинни утащила Гермиону в боковой коридор.

Рита открыла рот.

Закрыла.

Снова открыла.

— Что ж, — сказала она, поворачиваясь к Гарри и Сириусу. — Остались только джентльмены. Мистер Поттер, я настаиваю…

— Рита, — перебил Сириус.

Он сделал шаг вперёд. Всего один. Но толпа инстинктивно отступила. Сириус выглядел почти расслабленным — руки в карманах, плечи слегка наклонены. Но глаза стали холодными.

— Давно не виделись, — сказал он.

— Мистер Блэк, — улыбнулась Рита. — Разумеется, пресса всегда рада услышать вашу… точку зрения.

— О, я уверен.

Он наклонился чуть ближе. И заговорил тихо.

— Скажи мне, Рита… ты ведь знаешь, что мой прадед владел половиной акций «Ежедневного пророка»?

Рита моргнула.

— Я… полагаю…

— И ты знаешь, — продолжил Сириус, — что большинство этих акций всё ещё принадлежит семье Блэк. Через пару очень скучных юридических цепочек.

Перо рядом с ней дрогнуло.

— Конечно, это не значит, что я могу уволить журналиста. — Он улыбнулся. — Но я могу начать интересоваться, кто именно пишет статьи о моей семье.

Он сделал паузу.

— А ещё я могу начать рассказывать людям… кое-какие истории.

Рита нервно сглотнула.

— Какие истории?

Сириус пожал плечами.

— Например, о том, как один журналист умеет превращаться в жука и подслушивать чужие разговоры.

Перо в воздухе резко остановилось. Рита побледнела. Гарри моргнул.

— Мистер Блэк… — прошептала она.

— Представь себе заголовок, — мягко сказал Сириус. — «Журналист «Пророка» незаконно использует анимагическую форму для слежки», — Он улыбнулся. — Министерство сейчас очень любит громкие расследования.

Рита несколько секунд молчала. Потом резко захлопнула блокнот.

— Уверена, у мистера Поттера сегодня очень плотный график, — сказала она холодно. — Мы поговорим… в другой раз.

Она развернулась и буквально упорхнула через толпу. Самопишущие перья и другие репортёры послушно последовали за ней.

Сириус повернулся к Гарри.

— Идём. Надо найти наших.

Толпа расступилась перед ними.

— Сириус… — сказал Гарри. — Ты ведь не…

— Конечно нет, — спокойно сказал Сириус. — Я никогда не шантажирую людей.

Он усмехнулся.

— Я просто напоминаю им, что знаю слишком много.

Коридор перед Большим залом гудел, как улей. Здесь уже собралась почти половина магического сообщества: мантии шуршали, перья на шляпах колыхались, смех и шёпот отражались от каменных стен.

И прямо у огромных дубовых дверей стоял Аргус Филч. Рядом, разумеется, сидела миссис Норрис. Филч держал в руках длинный список и выглядел так, будто мечтал вычеркнуть из него половину присутствующих.

— Следующий! — рявкнул он.

Какой-то волшебник в слишком яркой мантии послушно назвал имя.

— Повернитесь.

— Простите?

— Повернитесь! — повторил Филч. — Проверка безопасности!

Миссис Норрис медленно обошла мужчину, подозрительно обнюхала подол мантии и хвостом коснулась ботинка.

— Хм. Ладно. Проходите.

Когда очередь дошла до Гарри, Филч поднял глаза — и на секунду замер.

— Поттер.

Это прозвучало почти обвинительно.

— Добрый вечер, мистер Филч, — вежливо сказал Гарри.

Филч хмыкнул и посмотрел в список.

— Поттер, Грейнджер… — он прищурился. — Блэк…

Он поднял голову.

— Блэк?

Сириус широко улыбнулся.

— Один из немногих уцелевших, — сказал он. — Рад видеть вас в добром здравии, Аргус.

Филч сузил глаза.

— Помню вас. Вы и ваши дружки чуть не разрушили половину школы.

— Только четверть, — поправил Сириус. — Остальное сделали годы.

Миссис Норрис подошла к нему. Остановилась. И вдруг тихо… мурлыкнула.

Филч вытаращил глаза.

— Предательница! — прошипел он кошке.

Сириус наклонился и почесал её за ухом.

— Она всегда была разумной кошкой.

— Она вас помнит?! — возмутился Филч.

— Я был обаятельным учеником.

— Вы были хулиганом!

— Это вопрос терминологии, — Сириус улыбнулся.

Миссис Норрис обнюхала подол его мантии и снова мурлыкнула.

— Видите? — сказал Сириус. — Одобрено службой безопасности.

Филч раздражённо поставил галочку в списке.

— Проходите уже… Ещё одна Уизли?! — Воскликнул он, увидев Джинни, и черкая что-то в списке с недовольным видом тоже пропустил её. — Проходите!

Когда они прошли, Гарри тихо сказал:

— Я не знал, что миссис Норрис может мурлыкать.

— Она редко это делает, — ответил Сириус. — Но кошки всегда чувствуют, кто в доме главный.

— Хорошо, что все обошлось, — усмехнулся Гарри. — Если бы она учуяла от тебя собаку, вряд ли бы мурлыкала.

— Тш-ш-ш, когда-то я гонял её по коридорам школы в облике собаки, — сказал он так тихо, чтобы слышали только они.

Джинни с Гермионой на это тихонько засмеялись.

— Из Блэков, вы точно мой любимчик, — произнесла Джинни, не краснея.

— А что, есть другие? — Сириус вскинул бровь.

Двери распахнулись.

И зал словно вдохнул их внутрь.

Большой зал был украшен так, будто Хогвартс решил вспомнить свои лучшие дни. Потолок показывал ясное ночное небо, усыпанное звёздами. Между столами плавали мягкие золотые огни. Ленты факультетских цветов свисали со сводов. Но кое-где всё ещё были видны следы битвы — новый камень в кладке, слегка отличающийся цветом, или свежий шов в стене. Словно замок не позволял забыть.

— Ничего себе… — выдохнул Гарри.

— Они постарались, — тихо сказала Гермиона.

И тут их заметили.

— Гарри!

Рон буквально прорвался через толпу. Он был в парадной мантии, которая явно сидела на нём чуть хуже, чем на манекене.

— Наконец-то! — сказал он. — Я уже думал, вас съела пресса.

— Почти, — сказал Гарри.

Следом появились Фред и Джордж.

— Гарри!

— Гермиона!

— Сириус!

Фред прищурился, разглядывая его с головы до ног.

— Подожди… — сказал он. — Это тот самый Блэк?

— Который был на Карте Мародёров? — добавил Джордж.

— Который всё время бегал по школе в виде большой подозрительной собаки, — уточнил Фред.

Сириус поднял бровь.

— Значит, вы видели меня на карте.

— Конечно, — сказал Джордж. — Мы сначала решили, что у Филча появился новый питомец.

— Очень быстрый питомец, — добавил Фред. — Он постоянно шастал по тайным ходам.

Сириус усмехнулся.

— Надеюсь, вы не пытались меня поймать.

— Один раз пытались, — признался Джордж.

— Мы положили колбасу в коридоре на третьем этаже, — сказал Фред.

Сириус расхохотался.

— И что?

— Ничего, — сказал Джордж. — Колбасу съела кошка Филча.

Сириус покачал головой.

— Уровень планирования у вас примерно, как у нас с Джеймсом на шестом курсе.

Фред просиял.

— Спасибо. Это лучший комплимент за вечер.

— Кстати, — добавил Джордж, — Карта всё ещё работает.

— Иногда, — уточнил Фред. — Когда не обижается.

— Она обижается? — удивился Гарри.

— Немного, — сказал Джордж. — Особенно если ей не говорить «спасибо».

Сириус фыркнул.

— Джеймс был бы в восторге, что вы так обращаетесь с нашим шедевром.

— Мы стараемся, — сказал Фред.

— Чтим традиции, — добавил Джордж.

К ним подошла Луна Лавгуд — в серебристом платье и с серьёзным выражением лица.

— Здравствуй, Гарри, — сказала она спокойно. — Я рада, что ты пришёл. Сегодня очень много тревожных морщерогих кизляков.

Рон вздохнул.

— Луна…

— Они прячутся в люстрах, — добавила она.

Сириус посмотрел на потолок.

— Знаешь, Луна, я не уверен, что хочу это проверять.

Рядом появился Невилл. Он выглядел выше, шире в плечах — и гораздо увереннее, чем раньше.

— Рад вас видеть, — сказал он.

— Невилл, — улыбнулась Гермиона.

— Профессор Спраут заставила меня следить, чтобы никто не наступил на декоративные мандрагоры.

— Здесь есть мандрагоры? — насторожился Рон.

— Миниатюрные, — успокоил Невилл.

В этот момент зал слегка затих. У входа появился Драко Малфой. Он шёл рядом со своими родителями. Люциус выглядел заметно постаревшим. Нарцисса — напряжённой. Драко на секунду встретился взглядом с Гарри и едва заметно кивнул.

— Это было… странно, — тихо сказал Рон.

— Мир изменился, — ответила Гермиона.

Внезапно столы начали тихо гудеть. На возвышение у преподавательского стола поднялась Минерва Макгонагалл. Она стояла прямо, как всегда. Тишина постепенно распространилась по залу.

— Дорогие гости, — сказала она. Голос её был спокойным, но твёрдым. — Министерство магии предложило провести этот бал, чтобы отметить восстановление нашего мира, — она сделала паузу. — Это благородная идея, — её взгляд скользнул по залу. — Но правда в том, что мир ещё не восстановлен.

Тишина стала глубже.

— Эта война забрала слишком многих. Она оставила шрамы не только на стенах Хогвартса… — Минерва слегка коснулась рукой стола, — но и на семьях тех, кто больше никогда не вернётся, — будто в ответ на её слова над гербами факультетов появились черные траурные ленты.

Гарри почувствовал, как рядом с ним замер Сириус.

— Поэтому я решила, — продолжила Макгонагалл, — что все средства, собранные сегодня на этом балу, будут переданы семьям погибших.

По залу прошёл шёпот.

— Это меньшее, что мы можем сделать, — она обвела присутствующих взглядом. — Хогвартс всегда был больше, чем школой. Это — дом для волшебников и волшебниц, место, где каждый получает поддержку. И сегодня мы собрались не для того, чтобы притворяться, будто всё уже хорошо. А для того, чтобы вспомнить тех, кто стоял с нами для защиты школы, и продолжать жить, неся память о них в сердцах, — Она подняла бокал. — Бал Восстановления объявляю открытым.

Музыка мягко зазвучала под сводами. И жизнь снова начала двигаться.

Речь Макгонагалл повисла в воздухе. Несколько секунд в зале стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи.

— Вот это да, — выдохнул Рон. — Она им всем утёрла нос. И министерству, и… да всем.

Гермиона быстро моргала, глядя на чёрные ленты, повисшие над факультетскими столами. Она ничего не сказала, только сильнее сжала руку Гарри.

Рядом с ними Фред и Джордж, которые секунду назад улыбались, вдруг стали серьёзными. Фред посмотрел на потолок, где среди звёзд теперь мерцали и траурные огни.

— Она все сделала правильно, — тихо сказал Джордж. — Надо было именно так.

— Мама опять будет плакать, — так же тихо добавил Фред. — Это было сильно…

Сириус стоял неподвижно. Гарри покосился на него и увидел, что крёстный смотрит куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время. Наверное, он тоже вспоминал. Джеймса. Лили. Всех, кого забрала не только эта, но и прошлая война. Гарри молча положил руку ему на плечо. Сириус вздрогнул, моргнул и коротко кивнул, давая понять, что с ним всё в порядке.

— Профессор Макгонагалл… она невероятная, — раздался голос Невилла. Он смотрел на директорский стол с таким обожанием, с каким раньше, наверное, смотрел только на альбом с карточками выдающихся волшебников.

Музыка заиграла громче, но танец начинать никто не спешил. Люди переглядывались, перешёптывались, но в этом шёпоте не было привычной светской пустоты. Было что-то другое.

За одним из дальних столов, где разместилась пресса, Рита Скитер быстро строчила что-то в своём зелёном блокноте. Её длинные ногти с ярко-алым лаком нервно постукивали по столу.

— Кисейная барышня, — прошипела она, косясь на возвышение. — Явила милосердие. «Средства семьям погибших». Как благородно. Завтра же все газеты будут трубить о том, какая Макгонагалл святая, а министерство… — она хищно прищурилась, — а министерство выставили полными идиотами, которые хотели устроить пир во время чумы.

Её коллега-фотограф, грузный мужчина с уставшим лицом, пожал плечами.

— Так оно и есть, Рита. Так оно и есть.

— Это неважно! — отрезала она. — Важен заголовок! «Макгонагалл бросает вызов министерству: бал превратился в тризну» или… — её перо заскрипело быстрее. — «Слёзы и скорбь вместо танцев: восстановление по-Хогвартски». Люди любят драму.

Она поджала губы и снова уставилась на толпу гостей, выискивая новую жертву для своего пера.

За столом, отведённым для почётных гостей из Министерства магии, царило лёгкое замешательство. Перси Уизли, который помогал организовывать приём от лица министерства, поправил галстук и нервно кашлянул.

— Ну что ж, — сказал он, обращаясь к соседям по столу, пожилым волшебникам в строгих мантиях. — Профессор Макгонагалл, безусловно, умеет держать удар. Эм-м… Это очень… трогательно.

Один из чиновников, плотный мужчина с бакенбардами, недовольно хмыкнул.

— Трогательно? Это политический провал, Уизли. Мы хотели показать стабильность и процветание. А она напомнила всем о крови и разрушениях. Это не добавит министерству уважения.

— Но… правда же… — начал было Перси, но осекся под тяжёлым взглядом.

Другой чиновник, женщина с острым лицом, тихо добавила:

— И она объявила сбор средств. Теперь все будут ждать того же от нас. Придётся раскошеливаться, если не хотим выглядеть чёрствыми.

— А выглядим мы именно так, — буркнул первый. — Ладно, будем делать хорошую мину при плохой игре.

Они натянуто улыбнулись и взяли с подносов проходящих эльфов по бокалу шампанского, делая вид, что наслаждаются вечером.

В толпе гостей реакция была разной. Кто-то, как и предсказывала Скитер, был тронут до слёз. Пожилая волшебница в вязаной шали, мать кого-то из погибших во время битвы, промокнула глаза платком и прошептала соседке: «Вот это настоящая женщина. Не забыла. Спасибо ей».

Молодые волшебники и волшебницы, которые только начинали свою жизнь после войны, перестали улыбаться. Танец казался сейчас чем-то неуместным. Но постепенно, под мягкую музыку, лёд начал таять. Кто-то сделал первый шаг, пригласил девушку. Кто-то подошёл к столу с записями и начал заполнять купон на пожертвование.

Жизнь, как и сказала Макгонагалл, снова начинала двигаться. Только теперь все точно знали, ради чего и в память о ком.

Малфои держались особняком. Они не подошли ни к одному из столов, остановившись у колонны недалеко от входа, словно всё ещё сомневались, имеют ли они право находиться здесь.

Люциус выглядел так, будто каждый мускул его лица был напряжён. Он смотрел прямо перед собой, старательно избегая встречаться взглядом с кем-либо. Только пальцы, сжимающие трость, побелели.

Нарцисса стояла рядом, чуть касаясь его руки — жест, который должен был успокаивать, но скорее выдавал её собственную тревогу. Она смотрела на чёрные траурные ленты, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на боль.

Драко замер между ними. Он выглядел старше своих лет — не столько из-за парадной мантии, сколько из-за выражения лица. Настороженного. Усталого. Готового к тому, что кто-то сейчас подойдёт и скажет что-то обидное. Или не скажет ничего — что было бы ещё хуже.

Мимо проплыла группа студентов в мантиях. Кто-то бросил быстрый взгляд в сторону Малфоев, шепнул соседу. Драко дёрнул подбородком, но промолчал.

— Мы можем уйти, — тихо сказала Нарцисса, не поворачивая головы.

— Нет, — ответил Люциус так же тихо. Голос его звучал сухо, как старая бумага. — Если мы уйдём сейчас, это будет выглядеть как бегство. Мы останемся.

Он не договорил: мы выдержим это, как выдерживали всё остальное. Но это читалось в его прямой спине и неподвижном взгляде.

Сириус заметил их почти сразу. Нельзя было не заметить — светлые волосы Малфоев выделялись в толпе. Он замер на мгновение, и Гарри, стоявший рядом, почувствовал, как изменилось напряжение в теле крёстного.

— Сириус? — тихо спросил Гарри. — Ты в порядке?

— В полном, — ответил Сириус, но голос его звучал странно. Спокойно. Слишком спокойно. — Я сейчас вернусь.

Гарри хотел что-то сказать, но Сириус уже двинулся сквозь толпу. Прямо к колонне, где стояли Малфои.

Рядом с Гарри оказалась Гермиона.

— О нет, — выдохнула она. — Только не это. Гарри, может, стоит…

— Нет, — сказал Гарри, не сводя глаз с крёстного. — Пусть. Если он решил — его не остановить.

Люциус увидел его приближение за несколько секунд. Его рука на трости дёрнулась, но он заставил себя остаться на месте.

— Блэк, — процедил он сквозь зубы, когда Сириус остановился в двух шагах.

— Малфой, — ответил Сириус. Тон был почти нейтральным. Почти.

Нарцисса инстинктивно шагнула ближе к мужу. Драко напрягся, готовясь к худшему.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Двое мужчин, которых разделяло всё — и объединяло тоже многое. Чистая кровь. Старые семьи. Война. Потери.

— Ты имеешь наглость подойти ко мне? — голос Люциуса дрогнул. — После всего, что твоя семейка…

— Моя семейка? — перебил Сириус, и в его голосе впервые прорезался металл. — Ты сейчас серьёзно? После того, как ты прислуживал Ему, как верный пёс?

Драко шагнул вперёд.

— Не смейте так говорить о моём отце.

Сириус перевёл взгляд на него. Медленно. Внимательно. Драко выдержал этот взгляд, хотя было видно, чего ему это стоило.

— Твой отец, — сказал Сириус уже тише, — сделал много того, за что ему до сих пор должно быть стыдно. Как и я, кстати. — Он снова посмотрел на Люциуса. — Но сегодня не об этом.

Люциус прищурился.

— А о чём же?

Сириус сделал ещё полшага вперёд. Теперь они стояли так близко, что могли говорить, не повышая голоса.

— О том, что моя кузина, — он кивнул на Нарциссу, — рисковала своей жизнью, чтобы спасти Гарри в Малфой-мэноре. Я знаю эту историю. Не всю, но знаю.

Нарцисса побелела. Люциус дёрнулся, словно его ударили.

— Это было…

— Это было смело, — перебил Сириус. — И это был выбор. Твой выбор, Нарцисса. — Он посмотрел на неё в упор. — Я не умею прощать легко. И не уверен, что хочу простить твоего мужа за всё, что было. Но я умею быть благодарным. Спасибо тебе.

Тишина повисла между ними тяжёлая, как свинец.

Нарцисса моргнула. В её глазах блеснуло что-то — может быть, удивление, может быть, старая боль.

— Я сделала это не ради тебя, Блэк, — сказала она тихо, но твёрдо.

— Я знаю, — кивнул Сириус. — Ты сделала это ради сына. Это я тоже понимаю.

Он перевёл взгляд на Люциуса.

— Мы не станем друзьями, Малфой. Никогда. Но война закончилась. И если ты действительно хочешь, чтобы твой сын жил в другом мире… — он чуть заметно кивнул в сторону Драко. — То придётся научиться хотя бы не прятаться по углам.

Он развернулся и пошёл обратно, не дожидаясь ответа.

Люциус смотрел ему вслед с каменным лицом. Драко переводил взгляд с отца на мать. А Нарцисса вдруг очень медленно выдохнула, словно всё это время задерживала дыхание.

— Он прав, — прошептала она едва слышно.

Люциус резко повернулся к ней.

— Нарцисса…

— Он прав, Люциус. — Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, которые она не позволяла себе проронить. — Мы не можем вечно прятаться.

Гарри проводил взглядом Сириуса, возвращающегося к ним. Лицо крёстного было непроницаемым, но в глазах плескалось что-то тёмное и глубокое.

— Поговорили? — спросил Гарри.

— Поговорили, — кивнул Сириус. — Не волнуйся, никто никого не убил, но мне срочно надо выпить.

Гермиона скептически поджала губы, но ничего не сказала.

Гарри чувствовал, как напряжение скручивает мышцы спины. Слишком много всего. Слишком много людей. Слишком много взглядов, которые всё ещё ищут его — Избранного, Мальчика-Который-Выжил, героя. Он хотел бы сейчас оказаться где угодно, только не здесь.

— Гарри.

Он обернулся.

Джинни стояла рядом — рыжие волосы рассыпались по плечам, на лице лёгкая улыбка, в глазах понимание. Она смотрела на него так, словно видела всё, что творилось у него внутри.

— Потанцуй со мной, — сказала она просто. Это не был вопрос.

— Джинни, я не…

— Знаю, — перебила она. — Ты не хочешь. Ты устал. Ты хочешь исчезнуть. Но если ты сейчас останешься здесь и будешь стоять, как каменный, ты сойдёшь с ума быстрее, чем успеешь моргнуть. — Она протянула руку. — Пошли.

Рон рядом хмыкнул.

— Слушайся её, Гарри. Я пытался спорить с ней шестнадцать лет — бесполезно.

Гарри посмотрел на её ладонь. Тонкие пальцы, мозоль от метлы на указательном. Рука, которая держала биту так же уверенно, как и волшебную палочку. Рука, которая не раз вытаскивала их всех из темноты.

Он взял её за руку.

Джинни улыбнулась — не победно, а тепло, по-настоящему.

— Вот и славно.

Она повела его в центр зала, где уже кружились несколько пар. Гарри чувствовал на себе десятки взглядов, но Джинни вдруг остановилась и громко сказала, обращаясь к залу:

— Если вы все сейчас уставитесь на нас, я прокляну вас. Пейте, танцуйте, делайте что хотите. Это бал, в конце концов.

Кто-то засмеялся. Кто-то одобрительно загудел. Взгляды рассеялись.

Гарри выдохнул.

— Ты невероятная, — сказал он, когда они начали двигаться под музыку.

— Знаю, — кивнула Джинни, кладя руку ему на плечо. — Расскажи мне что-нибудь, чего я ещё не знаю.

— Например?

— Например… — она задумалась, покачиваясь в такт. — Почему Сириус пошёл к Малфоям?

Гарри коротко пересказал то, что знал о разговоре — насколько вообще мог видеть со стороны. Джинни слушала внимательно, не перебивая.

— Мир сошёл с ума, — сказала она наконец. — Блэк и Малфой разговаривают без драк.

— Это хорошо или плохо?

— Скорее… странно. — Джинни посмотрела куда-то поверх его плеча. — Но, наверное, правильно. Если мы хотим жить дальше.

Музыка лилась мягко и тепло. Гарри вдруг поймал себя на том, что впервые за весь вечер не думает о том, кто на него смотрит. Он смотрел на Джинни — и этого было достаточно.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За то, что вытащила. Как всегда.

Джинни улыбнулась и чуть крепче сжала его руку.

— Всегда пожалуйста. Но имей в виду: я буду тащить тебя танцевать каждый раз, когда ты начнёшь каменеть. Так что привыкай.

Гарри улыбнулся в ответ.

— Это не так уж и плохо.

Гарри и Джинни кружились в центре зала, и Рон проводил их взглядом с непривычно мягким выражением лица.

— Кто бы мог подумать, — сказал он задумчиво. — Она смогла заставить его танцевать.

— Джинни всегда могла найти нужный подход, — ответила Гермиона рассеянно. Она смотрела на танцующие пары, и в её глазах мелькнуло что-то… может быть, лёгкая грусть.

Рон перевёл взгляд на неё. Сердце вдруг забилось быстрее. Они стояли вдвоём — Фред и Джордж куда-то исчезли, Сириус разговаривал с кем-то из старых знакомых. Только он и Гермиона. И музыка. И этот дурацкий момент, который либо случится, либо нет.

— Гермиона, — выдохнул он раньше, чем успел подумать.

Она обернулась.

— Что?

Рон покраснел. До кончиков ушей. До корней рыжих волос.

— Я… ну… — он переступил с ноги на ногу. — Потанцуй со мной.

Гермиона уставилась на него так, словно у него выросла вторая голова.

— Ты? Танцевать? Рональд Уизли, ты же ненавидишь танцы.

— Ненавижу, — честно признался он. — Но я… слушай, я так и не извинился нормально. За Святочный бал. Тогда, на четвёртом курсе.

Гермиона замерла. В её глазах мелькнуло удивление — чистое, искреннее.

— Ты всё ещё об этом помнишь?

— Ну да, — Рон засунул руки в карманы мантии и сразу понял, что это глупо, и вытащил их обратно. — Я вёл себя как придурок. Полный. Непроходимый.

Тишина повисла между ними. Гермиона смотрела на него, и на её лице боролись самые разные чувства.

— С тех пор мало что изменилось, — сказала она наконец.

Рон поморщился, но кивнул.

— Заслужил. — Он поднял на неё глаза. — Ты злишься ещё? За то, что было?

Гермиона вдруг улыбнулась — коротко, но тепло.

— Нет, что ты. После всего, что мы пережили… злиться на такое? Это было так глупо.

Рон выдохнул с облегчением.

— Ну тогда… — он протянул руку, неуклюже, но решительно. — Потанцуем?

Гермиона замялась.

Она смотрела на его протянутую руку, и на её лице появилось странное выражение — не отвращение, не холодность. Растерянность. Колебание. Она словно не знала, что делать.

— Рон, я… — начала она, но не закончила.

— О, смотри, — раздался голос справа. — Наш братец отрастил храбрость.

Фред и Джордж материализовались буквально из ниоткуда. Фред с интересом разглядывал застывшую сцену.

— А мисс Грейнджер, кажется, раздумывает, не сбежать ли на другой конец света, — добавил Джордж.

— Джордж! Фред! — рявкнул Рон. — Валите отсюда!

— Не можем, — трагически вздохнул Фред. — Мы посланы с важной миссией.

— Мама велела напомнить, — подхватил Джордж, — чтоб ты не заляпал новую мантию. И если ты, Рональд, это сделаешь, она тебя проклянёт. Лично. Старым материнским проклятием, которое передаётся по женской линии уже триста лет.

— Она так и сказала? — недоверчиво спросил Рон.

— Нет, — честно признался Фред. — Но звучит правдоподобно, согласись.

Рон обернулся к Гермионе, чтобы сказать… что-то. Что угодно.

Но её уже не было рядом.

Она исчезла так тихо, что он даже не заметил.

— Вот чёрт, — выдохнул он.

Фред и Джордж переглянулись.

— Бедный Ронни, — сказал Фред.

— Вечно ему не везёт в любви, — добавил Джордж.

— Закройтесь, — буркнул Рон и побрёл в сторону столов, чувствуя себя полным идиотом.

Гермиона почти бегом добралась до ближайшего столика с напитками. Сердце колотилось где-то в горле. Руки слегка дрожали.

Что я наделала? Почему я не ответила? Это же Рон. Это просто Рон. Мы столько пережили вместе, а я не могу сказать простое «да»?

Она схватила первый попавшийся бокал с шампанским — эльфы явно не жалели напитков для гостей — и опрокинула его в себя одним долгим глотком.

Пузырьки ударили в нос. Она закашлялась.

Гарри кружил Джинни, но краем глаза искал в толпе тёмно-синее платье. Нашёл — у стола с напитками. И сам не понял, почему выдохнул с облегчением, когда увидел, что она одна.

— Мисс Грейнджер.

Голос за спиной был насмешливым, тёплым и до боли знакомым. Гермиона замерла. Медленно, очень медленно обернулась.

Сириус Блэк стоял в двух шагах, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с выражением крайнего удивления, смешанного с неподдельным восхищением.

— Вам ведь ещё нет восемнадцати, юная леди, — протянул он. — Мне стоит приглядеть за вами? Или, может, вызвать профессора Макгонагалл?

Гермиона почувствовала, как жар заливает щёки. Она покраснела так, как не краснела никогда в жизни — даже когда Снегг отчитывал её при всём классе.

— Я… это… — она беспомощно посмотрела на пустой бокал в своей руке. — Это была необходимая мера.

Сириус поднял бровь.

— Необходимая мера. Для чего, позвольте узнать?

Гермиона открыла рот и закрыла. Открыла снова.

— Для… поддержания душевного равновесия.

Сириус расхохотался. Тихо, но искренне. Он подошел ближе, беря со стола бокал с соком, и протянул его ей вместо шампанского — властно, но мягко

— Я не знаю, что лучше — напиться или танцевать с Уизли. Честно говоря, я бы, наверное, выбрал первое.

Гермиона замерла, принимая бокал.

— Вы… ты всё слышал?

— Нет, — Сириус качнул головой. — Но я видел твоё лицо. Оно у тебя, Грейнджер, очень красноречивое. Всё эмоции как на ладони.

Она прикусила губу. Сириус сделал глоток из своего бокала (огневиски, судя по запаху) и посмотрел на неё с внезапной серьёзностью.

— Почему ты не согласилась?

Гермиона моргнула.

— Что?

— Рон. Почему ты не пошла танцевать? Он хороший парень. Тупица порядочная, конечно, но мы, тупицы, обычно вырастаем в приличных людей. Со временем.

Гермиона смотрела в свой бокал с соком, словно искала там ответы на все вопросы мира.

— Да, он… замечательный. Правда. Я бы даже сказала, он… — она запнулась, подбирая слова. — Но я не знаю, могу ли я ответить на его чувства.

Сириус молчал, давая ей пространство.

Гермиона продолжила, словно разговаривала сама с собой:

— Если я соглашусь только потому, что он сделал первый шаг, а сама не уверена… это будет нечестно. По отношению к нему. Я не хочу причинять ему боль. И просто принимать, не давая ничего взамен… это слишком эгоистично.

Она подняла глаза на Сириуса, ища в нём понимания или осуждения.

Он не сказал ничего. Просто кивнул — медленно, задумчиво.

— Знаешь, — сказал он наконец, — Джеймс добивался Лили два года. Она его терпеть не могла. Считала заносчивым болваном. Что, в общем-то, было правдой.

Гермиона улыбнулась краешком губ.

— И что случилось?

— Он вырос, — пожал плечами Сириус. — Немного. И она увидела в нём не только болвана. Но это время нужно было им обоим. Чтобы разобраться в себе. — Он посмотрел на неё внимательно. — Ты никому ничего не должна, Гермиона. Ни Рону, никому. Если ты не готова — не заставляй себя. Это нормально.

Она выдохнула с облегчением.

— Спасибо, Сириус.

— Не за что. — Он вдруг усмехнулся и кивнул куда-то в сторону. — Смотри-ка, кажется, твой ухажёр нашёл новое занятие.

Гермиона обернулась.

Рон стоял у стола с едой и с самым серьёзным видом накладывал себе на тарелку всё подряд, словно от этого зависела судьба магического мира. Рядом с ним маячила миссис Уизли, которая явно выговаривала ему за это.

— Он будет в порядке, — тихо сказал Сириус.

Гермиона благодарно улыбнулась ему и сделала шаг в сторону открытой террасы.

— Составите мне компанию? — вдруг спросила она.

— Почему бы и нет, — ответил Сириус, оставляя бокал на столе.

Сириус смотрел ей вслед и думал о том, что Джеймс и Лили гордились бы этой девушкой. И что мир, кажется, действительно потихоньку заживает.

Терраса оказалась пустой — гости предпочитали оставаться внутри, в шуме зала. Здесь было свежо, но не холодно; майский воздух казался удивительно мягким после духоты бала. Внизу расстилались тёмные воды озера, в которых отражались огни замка.

Сириус вышел следом за Гермионой, прикрывая за собой дверь.

— Не замёрзнешь? — спросил он скорее по привычке, чем из реального беспокойства — она стояла, опершись на каменные перила, и, кажется, чувствовала себя прекрасно.

— Нет, — Гермиона обернулась и улыбнулась. — Здесь хорошо. Тихо.

Сириус встал рядом, облокотившись на перила. Несколько секунд они молча смотрели на звёзды, которые над Хогвартсом всегда казались ближе, чем где-либо ещё.

— Сириус, — вдруг сказала Гермиона. — Расскажи ещё о Лили и Джеймсе?

Он повернул голову, удивлённо приподняв бровь.

— С чего вдруг?

— Не знаю, — она задумалась. — Наверное, потому что Гарри так мало о них знает. А ты — единственный, кто может рассказать больше.

Сириус усмехнулся. Отвёл взгляд куда-то в темноту.

— Ну, смотри, сама напросилась.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Джеймс на первом курсе был невыносим. Честное слово, если бы я встретил его сейчас в том же возрасте, я бы, наверное, задушил его собственными руками. Самовлюблённый павлин с идеальной фамилией и полным отсутствием чувства самосохранения.

Гермиона фыркнула.

— Звучит как начало прекрасной дружбы.

— Так и было, — рассмеялся Сириус. — Мы возненавидели друг друга с первого взгляда. А на втором — уже стали неразлучны. Потому что, видишь ли, только я мог терпеть его выходки, и только он — мои.

Он посмотрел на неё, и в глазах его заплясали смешинки.

— Однажды, на третьем курсе, мы решили, что Слизерин заслуживает особого внимания. И превратили весь их стол в огромный аквариум. С рыбками, водорослями и всем, чем положено.

— Вы превратили стол в аквариум? — ахнула Гермиона. — Но трансфигурация такого масштаба…

— Была запрещена, абсолютно незаконна и чертовски сложна, — закончил Сириус довольно. — Мы провели неделю, изучая заклинание. Джеймс чуть не спалил свою кровать, когда оно сработало не с той стороны. Но результат того стоил. Представляешь лица слизеринцев, когда они сели завтракать и оказались по пояс в воде?

Гермиона захохотала — звонко, искренне, откинув голову назад.

— И что было? Наказание?

— О, да, — Сириус мечтательно прищурился. — Две недели отработок у Филча. Чистка ночных горшков без магии. Но мы были молоды и глупы, и нам казалось, что оно того стоило.

Он замолчал, глядя на неё. Смеющаяся Гермиона, с разлетевшимися от ветра волосами и сияющими глазами, вдруг напомнила ему что-то очень далёкое. Очень тёплое.

— Знаешь, — сказал он неожиданно тихо. — В тебе есть что-то от Лили. Не внешне. Ты больше похожа на неё… внутри. Она тоже всегда всё знала лучше всех. И тоже смотрела на наши выходки вот так — сначала с ужасом, а потом смеялась, если мы умудрялись её рассмешить.

Гермиона смущённо улыбнулась.

— Я польщена.

— А ещё ты напоминаешь мне… — он запнулся. — Нас. Молодых. Какими мы были, когда сидели в этих залах и думали, что весь мир у наших ног.

На секунду — всего на долю секунды — в голове Сириуса мелькнула мысль, от которой он сам опешил.

Если бы я был молод. Если бы мы учились вместе. Я бы сам пригласил её танцевать. Прямо сейчас. И не отступил бы, как этот рыжий остолоп.

Он моргнул. Отогнал мысль прочь, как назойливую муху. Заставил себя думать о чём-то другом — о погоде, о еде, о том, что Гарри, наверное, уже обыскался их.

— Сириус? — голос Гермионы вернул его в реальность. — Всё в порядке?

— Да, — ответил он слишком быстро. — Просто задумался. О возрасте. О времени. О том, как быстро оно летит.

Она понимающе кивнула, не спрашивая больше.

Несколько минут они стояли молча, глядя каждый в свою темноту.

— Знаешь, что я люблю в Хогвартсе больше всего? — вдруг спросила Гермиона.

— М-м-м?

— Всё, — она улыбнулась тому, как очевидно это прозвучало. — Но особенно — залы. Библиотеку, конечно. Даже запах. Этот особый запах — старого камня, свечей, магии и тысяч книг. Когда я впервые вошла сюда, я подумала: я там, где должна быть.

Сириус молча слушал.

— Я очень надеюсь, — продолжила она тише, — что мы сможем вернуться. Доучиться. Как раньше. Я знаю, что всё изменилось, и мы изменились, но… Хогвартс всегда был местом, где можно было спрятаться от всего мира. Мне бы хотелось, чтобы он снова стал таким.

Сириус посмотрел на замок у них за спинами. Тёплые окна, силуэты танцующих, отблески свечей. Хогвартс выстоял. Хогвартс всегда выстаивал.

— Будет, — сказал он твёрдо. — Я обещаю.

Гермиона подняла на него глаза.

— Ты не можешь этого обещать. Ты не директор.

— Лучше — я Блэк, — усмехнулся он. — Это почти то же самое, но меньше ответственности и больше вредных привычек.

Она рассмеялась снова — и этот смех разогнал остатки его странных, неуместных мыслей.

— Пойдём, — сказал Сириус, протягивая ей руку. — А то миссис Уизли начнёт нас искать и решит, что я совращаю несовершеннолетних на тёмных террасах. Мне ещё с Молли ссориться рано — я на тот свет не спешу.

Гермиона взяла его под руку — легко, доверчиво, как берут под руку старшего друга, в котором уверены на все сто.

И Сириус снова заставил себя не думать ни о чём лишнем.

Они вернулись в зал — шумный, тёплый, пахнущий едой и праздником. И где-то в толпе рыжий парень с виноватым лицом всё ещё искал кого-то взглядом. А в другом конце зала тёмно-синее платье мелькнуло рядом с серой мантией — и исчезло в толпе.

Они вернулись в зал — шумный, тёплый, пахнущий едой и праздником. Гермиона всё ещё держала Сириуса под руку — просто, не задумываясь. Это казалось таким естественным после тишины террасы.

— Ага!

Голос Молли Уизли прозвучал как боевой клич. Она возникла перед ними буквально из ниоткуда — в парадной мантии изумрудного цвета, с идеально уложенными волосами и выражением лица, не предвещающим ничего хорошего.

— Миссис Уизли! — Гермиона отдёрнула руку быстрее, чем если бы её ударило током. — Я... мы... это не то, что вы...

— Я вижу, — Молли перевела взгляд с неё на Сириуса. — Мистер Блэк. Не ожидала от вас.

Сириус поднял обе руки в примирительном жесте.

— Молли, клянусь, я просто составлял компанию юной леди. Свежий воздух, звёзды, разговоры о школе...

— О школе, — эхом повторила Молли тоном, которым обычно произносили «о тёмных искусствах».

— Честное слово, — вмешалась Гермиона, чувствуя, как щёки снова заливает краска. — Сириус рассказывал мне о Джеймсе и Лили. О том, какими они были в школе. Это был просто... разговор.

Молли посмотрела на неё. Смягчилась.

— Дорогая, ты вся раскраснелась. Иди сюда.

Она притянула Гермиону к себе и поправила ей выбившуюся прядь волос — материнским жестом, от которого у Гермионы сжалось сердце.

— Ты выглядишь чудесно, — сказала Молли тише. — Просто чудесно. И если кто-то забывает, что тебе нет восемнадцати, я напомню. Лично.

Последние слова явно предназначались Сириусу.

— Молли, — Сириус приложил руку к сердцу с преувеличенной серьёзностью, — я помню, что ей нет восемнадцати. Честное слово, я помню это лучше, чем своё имя.

— Это хорошо, — строго сказала Молли, но в уголках её губ дрогнула улыбка. — Потому что если ты забудешь...

— Ты превратишь меня в чайник. Или хуже. Я знаю твои методы.

В этот момент из толпы появился Гарри. Растрёпанный, слегка запыхавшийся — танец с Джинни явно дался ему нелегко.

— Что тут происходит? — спросил он, переводя взгляд с покрасневшей Гермионы на Сириуса с невинным лицом и на Молли с подозрительным прищуром.

— Ничего, — быстро сказала Гермиона.

— Твоя подруга гуляла по террасе с подозрительным типом, — сообщил Сириус доверительным тоном. — Я пытался вразумить её, но боюсь, не получилось.

Гарри моргнул.

— С подозрительным... ты про себя?

— А ты видишь здесь других подозрительных типов? — Сириус обвёл руками зал. — Только я. Остальные — скучные и законопослушные.

— Сириус! — Молли шлёпнула его по руке, но уже откровенно смеясь. — Ты неисправим.

— Именно поэтому Джеймс меня и любил, — Сириус улыбнулся, но в глазах мелькнула тень.

Гермиона посмотрела на него — и снова почувствовала то самое, непонятное.

— Ладно, — сказала Молли, оглядывая их всех. — Вы, молодёжь, идите развлекайтесь. А тебе, Сириус, советую найти ровесников. А то ещё заразишь их своим хулиганским нравом.

— Я уже пытался, — вздохнул Сириус. — Но ровесники либо в Азкабане, либо выглядят так, будто вот-вот туда отправятся. А те, кто выжил, смотрят на меня как на привидение.

— Потому что ты и есть почти привидение, — фыркнула Молли. — Только с нечеловеческим аппетитом.

Она ушла, бормоча что-то про «вечные проблемы с Блэками».

Сириус проводил её взглядом и повернулся к Гарри.

— Твоя мантия всё ещё жива после танца?

— Кажется, да, — Гарри поправил воротник. — Джинни сказала, что я топчусь как тролль, но она переживёт.

— Джинни всегда была смелой, — заметил Сириус. — Не каждый согласится танцевать с героем, который наступает на ноги.

Он хотел добавить что-то ещё, но вдруг замер.

Из толпы к нему направлялась группа пожилых волшебников — явно чистокровных, судя по осанке и дорогим мантиям. Впереди шла дама с высокой причёской и фамильным высокомерием на лице.

— Блэк, — произнесла она, останавливаясь в двух шагах. — Не ожидали увидеть вас здесь.

— Мадам Эббот, — Сириус изобразил лёгкий поклон. — Взаимно. Думал, вы уже давно отошли от светской жизни.

— Я отошла от всего, что связано с вашей семьёй, — отрезала она. — Но сегодня особый случай.

Сириус вздохнул и повернулся к Гарри и Гермионе.

— Прошу прощения. Долг крови. — Он понизил голос: — Спасайтесь, пока можете.

Гермиона фыркнула, но позволила Гарри увести себя в сторону.

Сириус остался среди старых чистокровных семей. Они говорили о чём-то — о политике, о восстановлении, о старых долгах. Он отвечал, кивал в нужных местах, улыбался, когда требовалось.

Но глаза его искали в толпе одно тёмно-синее платье.

Оно мелькало то у одного стола, то у другого. Вот Гермиона остановилась поговорить с Невиллом. Вот к ней подошла Полумна — в своём серебристом платье и с серьёзным лицом. Вот она засмеялась чему-то искренне и звонко.

Сириус поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго.

Слишком.

Он заставил себя перевести взгляд на мадам Эббот, которая как раз объясняла ему, почему молодое поколение не знает традиций.

— ...и эта Грейнджер, например, — говорила она, проследив за его взглядом. — Магглорождённая, а туда же — в Хогвартс, на бал... Хотя, надо отдать должное, воспитана прилично. Для своего происхождения.

Сириус почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение.

— Мадам Эббот, — сказал он ровно. — Эта девушка спасла магический мир не меньше, чем мой крестник. И если вы продолжите обсуждать её происхождение, я буду вынужден напомнить вам, что моя семья всегда славилась умением делать скандалы.

Мадам Эббот захлопнула рот.

Сириус снова посмотрел в сторону Гермионы.

Она уже стояла одна. И что-то в её одиночестве заставило его сжать бокал крепче. Но подойти он не мог. Не имел права.

Гермиона оглядывала зал и чувствовала странную пустоту. Все танцевали, смеялись, общались. А она стояла у колонны и просто наблюдала.

К ней несколько раз подходили — однокурсники, знакомые семьи Уизли, даже какой-то молодой мракоборец в парадной мантии. Все приглашали танцевать.

Она всем улыбалась и всем отказывала.

— Ты сегодня популярна, — раздался голос рядом.

Гарри. Он подошёл незаметно, встал плечом к плечу, тоже опёрся о колонну.

— Просто вежливые люди, — пожала она плечами.

— Вежливые люди уже полчаса к тебе подходят. А ты стоишь здесь как статуя.

Гермиона покосилась на него.

— Ты тоже не танцуешь. Где Джинни?

— Пошла спасать Джорджа от мамы. Он пытался подлить кому-то новинку из их магазина в сок. Мама не оценила.

Гермиона улыбнулась.

— Вечные Уизли.

— Вечные Уизли, — согласился Гарри.

Несколько секунд они молчали. И вдруг Гарри рядом с ней присвистнул.

— Ничего себе, — выдохнул он.

Гермиона проследила за его взглядом — и замерла.

В центре зала, среди танцующих пар, двигался Рон Уизли. С самым сосредоточенным выражением лица он пытался вести в танце Падму Патил — и, судя по лицу Падмы, это было примерно так же приятно, как танцевать с взбесившимся троллем.

— Он наступает ей на ноги, — констатировал Гарри с каким-то благоговейным ужасом. — Она уже дважды поменяла цвет лица.

— Трижды, — поправила Гермиона машинально. — Сейчас у неё оттенок «спелая слива».

Они смотрели на это зрелище, и где-то в груди у Гермионы шевельнулось что-то тёплое и жалостливое. Рон старался. По-настоящему старался.

— Мисс Грейнджер!

Голоса прозвучали с двух сторон одновременно.

Фред и Джордж материализовались рядом, как всегда, бесшумно и некстати.

— Вы только посмотрите на это, — Фред указал на танцующего брата. — Наш Ронни осваивает светские манеры.

— Осваивает и методично уничтожает, — добавил Джордж. — Бедная мисс Патил. Она подписалась на это добровольно?

— Видимо согласилась, когда он спросил, — заметила Гермиона.

— Значит, у неё либо плохое зрение, либо хорошее сердце, — заключил Фред. — Или и то, и другое.

Джордж повернулся к Гермионе с притворно-сочувственным выражением.

— А вы, мисс Грейнджер, упустили свой шанс. Могли бы провести вечер в компании оттоптанных ног и виноватого взгляда.

— Какая потеря, — сухо сказала Гермиона.

— Не переживайте, — Фред похлопал её по плечу. — У него ещё семь попыток. Вдруг ещё научится, пока до вас дойдёт очередь.

— Вы ужасные, — сказала Гермиона, но не удержалась от улыбки.

Фред и Джордж раскланялись и исчезли так же внезапно, как появились.

Гарри посмотрел на Гермиону.

— О чём они?

Она вздохнула.

— Рон приглашал меня танцевать. А я... сбежала.

Гарри моргнул.

— Сбежала?

— Да. Просто... не была готова. — Она пожала плечами, стараясь говорить легко. — Глупо, да?

— Нет, — сказал Гарри слишком быстро. — Не глупо.

И поймал себя на том, что внутри что-то противно ёкнуло.

Обрадовался.

Он обрадовался, что она отказала Рону. Гарри замер. От этой мысли стало противно.

Чему ты радуешься, Поттер? Тому, что твой друг получил отказ? Тому, что она выбирает быть одной? А если бы она согласилась — ты бы ревновал? Ты вообще имеешь право ревновать?

Он посмотрел на Гермиону — она улыбалась, глядя на неуклюжего Рона в танце. На её лице не было сожаления. Только тёплая, почти сестринская нежность.

А если она посмотрит так на меня? Если откажет мне?

Гарри сглотнул.

— Смотри, — Гермиона ткнула его локтем. — Он сейчас уронит её.

Рон действительно чуть не споткнулся о собственные ноги. Падма каким-то чудом удержалась, но выражение её лица обещало Рону долгую и мучительную смерть после танца.

Гермиона засмеялась — искренне, звонко.

И Гарри вдруг подумал: я никогда не смогу пригласить её танцевать. Потому что если она откажет — это убьёт меня. А если согласится... что тогда?

Он не знал ответа.

— Гарри? — Гермиона заметила его молчание. — Ты чего?

— Ничего, — он мотнул головой. — Задумался.

— О чём?

— О том, что Рону нужны уроки танцев. Серьёзно. Это же опасно для окружающих.

Гермиона хмыкнула и снова посмотрела в сторону танцпола.

И вдруг замерла.

— Гарри, — сказала она тихо. — Смотри.

Он проследил за её взглядом.

У преподавательского стола, в плотном кольце министерских чиновников, стояла Минерва Макгонагалл. Она была прямой, как всегда, с каменным лицом и идеальной осанкой. Но даже со стороны было видно, как напряжены её плечи.

Вокруг неё роились люди в дорогих мантиях — кто-то говорил, жестикулировал, явно пытаясь что-то доказать. Макгонагалл слушала, не перебивая, но на её лице застыло выражение, которое Гермиона знала слишком хорошо: «Я вас слушаю, но это не значит, что я с вами согласна».

— Они её там съедят, — сказала Гермиона.

— Скорее, подавятся, — поправил Гарри. Но встал прямее. — Идём?

— Идём.

Они переглянулись — и двинулись сквозь толпу. К директору. К Минерве. К женщине, которая никогда не просила о помощи, но всегда её заслуживала.

— Заодно посмотрим, — добавил Гарри, — кто из них осмелится говорить гадости при нас.

— Гарри, — предупредила Гермиона, но в голосе её звучало одобрение. — Не начинай войну с министерством прямо на балу.

— Не начну, — пообещал он. — Просто постою рядом. Подышу.

Гермиона фыркнула.

— Ты ужасен.

— Учился у лучших.

Она вдруг подумала о Сириусе, который час назад сказал почти то же самое.

И снова отвела взгляд.

Потому что думать об этом сейчас было нельзя. Совсем нельзя.

Они подошли ближе, и сквозь гул голосов уже можно было разобрать обрывки фраз.

— ...не можете единолично принимать такие решения, Минерва! Министерство ожидало...

— ...сбор средств без согласования с отделом магического финансирования...

— ...подали дурной пример, теперь все будут считать, что могут действовать в обход...

Макгонагалл стояла в центре этого людского водоворота, как скала. Гермиона видела, как она чуть заметно сжала пальцы на бокале — единственный признак того, что разговор её утомляет.

— Джентльмены, — голос директора прозвучал ровно и холодно, как зимний ветер в Шотландии. — Я уже объяснила свою позицию. Хогвартс — не филиал Министерства. И если вы полагаете, что я буду согласовывать с кем-то решение почтить память погибших...

— Речь не о памяти погибших, Минерва! — перебил плотный чиновник с багровым лицом, тот самый, что раньше сидел за столом министерства. — Речь о процедуре! О том, что школа не может существовать вне системы!

— Школа существует уже тысячу лет, — отрезала Макгонагалл. — И пережила немало министерств, поверьте.

— Вы как всегда поступаете по своему усмотрению! — воскликнула женщина с острым лицом. — Это недопустимо для публичного учреждения!

— Я поступаю по своему усмотрению ровно в той степени, в какой это необходимо, чтобы школа оставалась школой, а не придатком министерской бюрократии. — Макгонагалл обвела их взглядом. — И позвольте напомнить: Хогвартс вам ничего не должен. Это вы, — она сделала паузу, — в долгу перед школой и её учениками. Которые сражались здесь, пока некоторые... — её взгляд задержался на чиновнике с бакенбардами, — ...находили убежище в безопасных местах.

Повисла тишина.

Чиновник побагровел ещё сильнее. Женщина открыла рот и закрыла, не найдя, что сказать.

— Минерва, — начал кто-то примирительно, — никто не отрицает героизма...

— О, вы отрицаете, — перебила Макгонагалл. — Вы отрицаете его каждый раз, когда пытаетесь вписать войну в отчёты и диаграммы. Но довольно.

Она сделала движение, чтобы развернуться — и замерла.

Потому что прямо за спинами чиновников стояли Гарри и Гермиона.

Гарри — с самым невинным выражением лица, какое только можно изобразить, когда ты только что слышал каждое слово.

Гермиона — с вежливой улыбкой, которая обычно означала, что она уже составила в голове список аргументов и готова к дебатам.

Чиновники обернулись. Разговоры стихли.

— Мистер Поттер, — выдавил багровый чиновник. — Мисс Грейнджер. Мы... э-э... обсуждали организационные вопросы.

— Мы слышали, — любезно сказал Гарри. — Очень интересно было послушать.

Чиновники переглянулись.

— Профессор Макгонагалл, — Гермиона шагнула вперёд, обращаясь к директору так, будто чиновников вообще не существовало. — Мы хотели спросить... нужна ли помощь Хогвартсу?

Макгонагалл подняла бровь.

— Помощь?

— Да. — Гермиона говорила ровно, но твёрдо. — Я могу организовать группу учеников. Мы готовы помогать с восстановлением, с документами, с чем угодно. Если нужно.

Чиновники за спиной зашевелились, но Макгонагалл даже не взглянула в их сторону.

— Мисс Грейнджер, — сказала она тише. — Вы уже сделали больше, чем можно было требовать от кого бы то ни было. Вы сражались… — Она помолчала. — Сейчас вам нужно не работать. Сейчас вам нужно отдыхать. Восстанавливаться. Быть молодыми. — Её взгляд смягчился. — Хогвартс справится.

— Но профессор... — начала Гермиона.

— Мисс Грейнджер, — перебила Макгонагалл тоном, не терпящим возражений. — Это не обсуждается. Вы отдали этой войне слишком много. Я не позволю вам отдать ещё больше.

Гермиона прикусила губу.

— Она права, — тихо сказал Гарри. — Мы... мы правда устали.

Он посмотрел на Макгонагалл.

— Но если что-то понадобится — мы готовы помочь. Всегда.

Макгонагалл кивнула — коротко, но с теплотой, которую редко позволяла себе показывать.

— Знаю, Поттер. Спасибо.

Чиновники, поняв, что разговор окончен, начали неловко расходиться. Багровый бросил напоследок:

— Мы ещё вернёмся к этому вопросу, Минерва.

— Жду с нетерпением, — холодно ответила она. И тише, когда они отошли на достаточное расстояние, добавила: — Интересно, вернутся ли они так же быстро, когда нужно будет сдавать кровь для восстановления магических барьеров.

Гарри фыркнул. Гермиона улыбнулась.

— Профессор, вы бесподобны.

— Я знаю, мисс Грейнджер. — Макгонагалл поправила мантию. — Просто обычно стараюсь не демонстрировать это слишком явно.

Она перевела взгляд куда-то поверх их плеч — и вдруг выражение её лица изменилось. Стало... задумчивым? Скептическим? Гермиона проследила за её взглядом.

В центре зала Рон Уизли всё ещё танцевал с Падмой Патил. Если это можно было назвать танцем. Скорее, это напоминало попытку сложного заклинания, которое постоянно идёт не по плану.

— Мистер Уизли, — произнесла Макгонагалл медленно. — Я смотрю, он решил освежить навыки.

Гарри и Гермиона переглянулись.

— Вы помните, профессор? — осторожно спросил Гарри. — Святочный бал?

Макгонагалл издала звук, который у любого другого человека можно было бы назвать фырканьем.

— Помню ли я? Поттер, я четыре вечера учила вашу компанию танцевать. Четыре. Вечера. — Она помолчала, наблюдая, как Рон пытается сделать пируэт и едва не сносит соседнюю пару. — Должна признать… — Она на миг задумалась. — Это было пустой тратой времени, — закончила Макгонагалл с каменным лицом.

Гарри поперхнулся от смеха. Гермиона зажала рот рукой.

Макгонагалл медленно перевела на них взгляд. Её глаза — строгие, директорские, те самые, что приводили в трепет поколения учеников — вдруг чуть заметно блеснули.

И она улыбнулась едва заметно. Уголками губ, но это была улыбка.

— Идите, — сказала она мягче. — Отдыхайте. Наслаждайтесь вечером. Вы это заслужили — даже если некоторые из вас так и не научились танцевать.

— Профессор... — начал Гарри.

— Это был комплимент, Поттер.

Она развернулась и направилась к выходу из зала — прямая, величественная, несгибаемая. Настоящий директор Хогвартса.

Гарри и Гермиона смотрели ей вслед.

— Она улыбнулась, — сказал Гарри благоговейно. — Ты видела?

— Видела. — Гермиона всё ещё улыбалась. — Я запишу этот день в историю.

Они рассмеялись — тихо, устало, но по-настоящему.

А в центре зала Рон Уизли наконец закончил танец и теперь пытался извиниться перед Падмой, которая смотрела на свои туфли так, будто они только что пережили личную трагедию.

— Бедная Падма, — сказала Гермиона.

— Бедный Рон, — поправил Гарри.

— Почему это?

— Он только что понял, что магия не решает всех проблем. А танцы — решают ещё меньше.

Гермиона хмыкнула.

— С каких это пор ты стал философом?

— С тех пор, как увидел это зрелище со стороны — я ведь танцую не лучше Рона.

— У тебя просто было мало практики.

— Согласен. — Гарри вздохнул. — Может, ещё наверстаю…

Они снова посмотрели на зал — шумный, тёплый, живой. Где-то в толпе мелькнула серая мантия Сириуса. Где-то смеялись близнецы. Где-то Молли Уизли отчитывала кого-то за неподобающее поведение, а Луна подозрительно осматривала люстры.

И это было так по-настоящему нормально…

— Гарри. Гермиона.

Голос Полумны раздался так неожиданно, что Гермиона вздрогнула. Она стояла рядом — в своём серебристом платье, с серьёзными глазами и серьгами в виде редисок, которые, кажется, тихо позвякивали, когда она поворачивала голову.

— Здравствуй, Луна, — улыбнулся Гарри. — Ты как?

— Хорошо, — ответила она спокойно. — Морщерогие кизляки почти успокоились. Наверное, им понравилась музыка.

Гермиона улыбнулась. С Луной всегда было легко — её необычный взгляд на мир не требовал правильных ответов или объяснений. Она всегда принимала все как есть.

— А ты сегодня светишься, — добавила Луна, глядя на Гермиону в упор и подходя близко, так чтобы только она слышала.

— Каким-то особым светом? — Гермиона улыбнулась, подыгрывая Полумне, которая видимо собралась сказать, что это из-за какой-то очередной видимой только ей волшебной живности.

— Ну да, — Луна склонила голову к плечу, разглядывая её, как разглядывают что-то интересное. — Твоя аура. Она обычно золотистая, когда ты с Гарри или с Роном. Тёплая такая. А сегодня она другая.

Гермиона замерла.

— И какая она сегодня?

— Серебристая, — кивнула Луна. — С голубыми искрами. Я такие видела только у людей, которые... — она задумалась, подбирая слово. — Которые нашли что-то очень важное. Или кого-то.

Она перевела взгляд куда-то поверх плеча Гермионы. В ту сторону, где у стола с чистокровными всё ещё стояла группа пожилых волшебников. Где маячила серая мантия.

— А, — сказала Луна с лёгким удивлением. — Вот оно что.

— Что? — переспросила Гермиона, чувствуя, как сердце почему-то ускоряет бег.

— Ничего, — Луна улыбнулась своей странной, отсутствующей улыбкой. — Просто Большая Собака сегодня тоже светится тем же цветом.

Она похлопала Гермиону по руке — легонько, успокаивающе.

— Это хорошо, — сказала она просто. — Когда люди светятся одним цветом — значит, они друг друга нашли. Даже если сами ещё не знают.

И, прежде чем Гермиона успела спросить хоть что-то, Луна направилась к толпе с той же лёгкостью, с какой появилась.

Гермиона смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

— Что она сказала? — спросил Гарри, который слышал только обрывки.

— Ничего, — ответила Гермиона слишком быстро. — Ты же знаешь Луну. Она всегда говорит загадками.

Гарри кивнул, принимая объяснение. Но Гермиона больше не смотрела на зал.

Её взгляд сам собой скользнул туда, где среди пожилых чистокровных стоял Сириус. Он говорил с кем-то, кивал, улыбался — и вдруг, словно почувствовав её взгляд, повернул голову.

Их глаза встретились.

Секунда.

Две.

Гермиона отвернулась первой.

Серебристый, — стучало в голове. — С голубыми искрами.

Она не знала, что это значит. Но почему-то покраснела.

“Это ничего не значит, — сказала она себе. — Это просто Луна. Просто её выдумки.”

Но щёки всё ещё горели.

Они стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели, как зал живёт своей жизнью.

А где-то в другом конце зала Сириус Блэк поймал себя на том, что снова ищет взглядом тёмно-синее платье.

Нашёл.

Она стояла с Гарри. Улыбалась.

Сириус заставил себя отвернуться.

Пусть побудут вдвоём, не мешай им, Блэк. Хоть бы Гарри набрался смелости и сказал ей обо всём — Джеймс таким стеснительным не был.

Он сделал глоток огневиски — уже третий за последние полчаса, надо бы притормозить — и снова скользнул взглядом по залу.

Старая привычка. Осматривать пространство, искать угрозу, оценивать обстановку. Азкабан не отпускает до конца, даже когда ты уже на свободе.

Гарри и Гермиона стояли у колонны, плечом к плечу. Разговаривали о чём-то — он видел, как двигаются их губы, как Гермиона иногда кивает, как Гарри улыбается краешком губ.

Они были вдвоём в шумном, переполненном зале. И Сириус вдруг увидел то, чего не замечал раньше.

Они оба выглядели... старше. Не внешне — внешне это были обычные семнадцатилетние, Гарри в мантии, Гермиона в синем платье. Но было что-то в их осанке, в том, как они держались, как смотрели на окружающих.

Как будто война оставила в них отпечаток, который не смыть никакими балами.

Гермиона улыбалась — но улыбка не доходила до глаз. Она смотрела на танцующих, на смеющихся — и Сириус мог поклясться, что где-то в глубине её взгляда пряталась тень. Мысль о тех, кого с ними сегодня нет. О Тонкс, о Люпине, о Колине Криви, о десятках других.

Она была здесь. Но часть её — большая часть — была где-то далеко. Там, где гремели взрывы и падали стены.

Гарри... Гарри держался лучше. Рядом с ним всё время кто-то появлялся — Джинни, Рон, близнецы, Невилл. Друзья вытягивали его наружу, заставляли быть живым, присутствовать здесь и сейчас.

Но когда они уходили — Гарри застывал. Становился тихим. Смотрел в пространство так же, как Гермиона.

Они оба застряли.

Сириус узнавал это чувство. Он сам жил с ним двенадцать лет, а потом — ещё два года в бегах, в войне, в попытках догнать упущенное. Он знал, каково это — когда внутри тебя живет война, а снаружи уже мир. Когда все вокруг празднуют, а ты не можешь понять, почему они не слышат криков.

Они слишком молоды для этого.

В их возрасте Джеймс и Лили только начинали встречаться, строили планы, а эти двое уже похоронили пол-школы.

Сириус сжал бокал.

Я не хочу, чтобы они повторяли мою судьбу.

Он знал, каково это — проснуться в тридцать с лишним и понять, что лучшие годы сгорели в войне, в тюрьме, в ненависти. Что ты пропустил всё — дружбу, любовь, простые радости. Что ты стал старым, не успев побыть молодым.

Они шли по тому же пути.

Гарри и Гермиона — уже не были детьми. Война украла у них детство. Но если они сейчас не научатся отпускать, не позволят себе снова жить — война украдёт у них ещё и юность.

Я должен им помочь.

Сириус не отводил от них взгляд.

Гермиона что-то сказала — и Гарри рассмеялся искренним смехом. На секунду тень исчезла из его глаз. Гарри смотрел на неё так, как Джеймс когда-то смотрел на Лили. Как смотрит человек, для которого эта девушка — целый мир.

А она... она пока не видела. Или не позволяла себе видеть.

Но это их история. Не моя.

Сириус допил огневиски одним глотком и поставил бокал на поднос проходящего мимо эльфа.

— Мистер Блэк? — эльф поднял на него глаза. — Ещё?

— Нет, — сказал Сириус. — Пожалуй, хватит.

Он ещё раз посмотрел в сторону колонны.

"Пусть будет так, — подумал Сириус. — Я просто постою рядом если понадоблюсь."

Он не пошёл к ним. Остался у своего стола, среди пожилых чистокровных, которые всё ещё обсуждали политику и старые долги.

Но краем глаза всё равно следил.

За Гарри.

За Гермионой.

За тёмно-синим платьем, которое не выходило из головы.

Не думать. Не вмешиваться. Не позволять себе лишнего.

Легко сказать…

* * *

Бал медленно таял, как туман. Гости расходились — кто-то к каминам, кто-то к порталам, кто-то просто исчезал в темноте за стенами замка. Музыка играла тише, свечи догорали, и Хогвартс постепенно возвращался к своей обычной, непарадной жизни.

Гарри и Гермиона нашли Рона у выхода из Большого зала. Он стоял в компании близнецов и выглядел так, будто только что пережил битву пострашнее Хогвартской.

— Ну как танец? — невинно поинтересовался Гарри.

Рон посмотрел на него с выражением глубочайшей трагедии.

— Я думал, я справлюсь, — сказал он. — Я ошибался.

— Падма тебя простила? — спросила Гермиона.

— Она сказала, что ей нужно время. И, возможно, новая пара туфель.

Фред и Джордж зашлись в беззвучном смехе за его спиной.

— Не переживай, братец, — Фред хлопнул Рона по плечу. — Ты хотя бы попытался. Это больше, чем мы можем сказать о некоторых.

— Мы просто умнее, — добавил Джордж. — Не рискуем репутацией на танцполе.

— Потому что у вас её нет, — буркнул Рон. — Ах да! — он оживился на мгновение. — В пятницу. Вы придёте?

— На твою презентацию? — уточнил Гарри.

— Именно! — подтвердил Рон с таким энтузиазмом, будто приглашал их на собственную свадьбу.

— Он будет демонстрировать новую линейку, — пояснил Джордж. — Мы подумали, что если Рон сможет выжить после презентации, то продукт действительно безопасен.

— Вы будете проверять на нём качество? — ужаснулась Гермиона.

— Впечатления, — поправил Фред. — Если публика не разбежится после его выступления — значит, товар хорош.

Рон выглядел так, будто только сейчас понял, на что подписался.

— Я справлюсь, — сказал он с сомнением в голосе.

— Конечно, справишься, — Гарри хлопнул его по плечу. — Ты справился с троллем на первом курсе. Справишься и с презентацией.

— Спасибо за поддержку, — буркнул Рон. — Очень вдохновляет.

Подошла Джинни — чуть запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками.

— Мама ищет вас, — сообщила она братьям. — Говорит, что если вы сейчас же не попрощаетесь со всеми гостями, она придёт сама.

— Бежим, — синхронно сказали Фред и Джордж и испарились в толпе.

Джинни покачала головой и повернулась к Гермионе.

— Ты как? — спросила она тише, чем говорила с братьями.

— Всё хорошо, — ответила Гермиона автоматически.

Джинни посмотрела на неё внимательно. Она умела смотреть так, что хотелось говорить только правду. Одна из многих вещей, которые делали её хорошим другом.

— Ты даже не веселились сегодня, — заметила Джинни. — Не танцевала.

Гермиона замялась.

— Ну… — сказала она медленнее. — Просто... устала немного.

Джинни кивнула. Она перевела взгляд на Гарри, который о чём-то разговаривал с Роном. Задержалась на нём чуть дольше, чем следовало.

Гермиона заметила.

— Джинни, вы с Гарри... — начала она.

— Всё нормально, — перебила Джинни слишком быстро. — Правда.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую Гермиона видела у неё в раздевалке после проигранных матчей. «Я в порядке, не обращайте внимания».

— Джинни, — Гермиона взяла её за руку. — Если хочешь поговорить...

— Хочу, — выдохнула Джинни. — Но не сегодня. Сегодня хороший вечер. Не хочу его портить.

— Ты ничего не испортишь.

— Знаю. — Джинни сжала её пальцы. — Но давай потом. Хорошо?

Гермиона кивнула.

Они обнялись — быстро, но крепко. Как умеют обниматься только те, кто сражался бок о бок.

— Он смотрит на тебя, — прошептала Джинни ей в ухо.

Гермиона замерла.

— Что?

— Гарри. Он смотрит на тебя. — Джинни отстранилась и улыбнулась уже настоящей улыбкой. — Не делай вид, что не замечаешь.

— Джинни, я...

— Всё потом, — повторила Джинни. — Увидимся в пятницу.

Она развернулась и ушла — легко, как будто ничего не случилось. Но Гермиона видела, как напряжены её плечи.

Гермиона посмотрела на Гарри. Он действительно смотрел на неё — и быстро отвёл взгляд, когда встретился с ней глазами.

Что происходит?

Подошло время прощаться.

Гости разошлись почти все. В Каминной зале остались только свои — Уизли, Гарри, Гермиона и Сириус, который появился откуда-то из тени, когда все уже собирались уходить.

— Блэк, — Артур Уизли протянул ему руку. — Рад был видеть.

— Взаимно, Артур. — Сириус пожал его руку. — Ты отлично выглядишь.

— Стараюсь, — улыбнулся Артур. — Молли следит, чтобы я не засиживался в сарае с маггловскими штуковинами.

— Артур! — раздался голос Молли откуда-то из коридора. — Мы уходим!

— Бегу, дорогая! — крикнул Артур и поспешил на зов.

Рон подошёл к Гермионе. Замялся.

— Прости, — сказал он вдруг. — За сегодня. За... ну, ты поняла.

— Рон, всё в порядке.

— Нет, я не должен был... — он вздохнул. — Ладно. В пятницу увидимся.

— Увидимся, — кивнула Гермиона.

Он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Просто кивнул и пошёл к камину. Джинни махнула рукой на прощание. Фред и Джордж изобразили синхронный поклон. Зелёное пламя взметнулось — и Уизли исчезли один за другим.

Остались только Гарри, Гермиона и Сириус.

Тишина Каминной залы была почти оглушительной после нескольких часов шума и музыки.

— Ну что, — Сириус нарушил молчание первым. — Домой?

Гарри посмотрел на Гермиону.

— Ты как? Готова?

— Да, — сказала она. — Наверное.

Но она не двигалась с места.

Сириус проследил за её взглядом. Она смотрела куда-то в сторону коридора, ведущего вглубь Хогвартса.

— Хочешь остаться? — тихо спросил он.

Гермиона вздрогнула.

— Нет. То есть... — она запнулась. — Просто не хочется уходить.

— Знаю, — сказал Сириус. — Я тоже всегда не хотел уходить из Хогвартса. Когда учился — тянул до последнего. А когда... — он замолчал.

Когда вернулся — было уже не до сентиментальности.

Гарри подошёл к Гермионе.

— Мы вернёмся, — сказал он просто. — Осенью, когда начнётся учёба.

Они посмотрели друг на друга. Сириус отвернулся, давая им эту секунду.

"Пусть будет так, — подумал он снова. — Пусть."

— Ладно, — Гермиона глубоко вздохнула. — Пошли. Кикимер, наверное, уже заждался.

— Кикимер, скорее всего, празднует наше отсутствие, — поправил Сириус. — Но да, пошли.

Они подошли к камину. Гарри взял щепотку летучего пороха.

— Площадь Гриммо, двенадцать! — крикнул он и исчез в зелёном пламени.

Гермиона взяла порох, замерла на секунду.

— Ты иди, — сказал Сириус. — Я следом.

Она посмотрела на него с вопросом в глазах.

— Хочу ещё минутку постоять, — пояснил он. — Вдруг в следующий раз меня снова не пустят.

Гермиона улыбнулась.

— Пустят. Я попрошу у Макгонагалл личный пропуск для тебя.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она шагнула в камин и исчезла.

Сириус остался один.

Он прошёлся по зале, провёл пальцем по каменной кладке, по свежим швам, которые ещё не успели состариться. Посмотрел на потолок, на стены, на дверь, ведущую в коридор.

“Хогвартс, — подумал он. — Старый друг…”

Замок молчал. Но Сириусу показалось, что стены чуть заметно потеплели в ответ.

— Я вернусь, — пообещал он тихо. — На этот раз — вернусь.

Он шагнул в камин.

— Площадь Гриммо, двенадцать!

Зелёное пламя взметнулось и поглотило его.

Каминная зала опустела.

Только эхо ещё несколько секунд бродило под сводами — эхо голосов, смеха, шагов. А потом и оно стихло.

Хогвартс снова стал тихим. Но ненадолго. Осенью сюда вернутся ученики. Те, кто выжил.

Те, кто готов жить дальше.

А в доме на площади Гриммо было тихо. Кикимер, вопреки ожиданиям, не ворчал и не праздновал, а молча накрывал на стол — чай, бутерброды, тёплое молоко для мисс. Он никогда бы не признался, но за годы войны привык, что в доме есть жизнь. И сегодня, когда хозяева вернутся с бала, он будет ждать.

Сон пришёл не сразу. Он вообще редко приходил быстро — тело привыкло к долгому, тягучему бодрствованию, к ожиданию, которое не имело конца. Но под утро сознание всё-таки провалилось в темноту.

А в темноте был Азкабан.

Сириус стоял в своей камере. Он узнал её сразу — каменный мешок, сырой, холодный, пахнущий солью и отчаянием. В углу — старая солома, на которой он спал, сжавшись так сильно, как только мог, чтобы сохранить крохи тепла. Над головой — ничего, кроме темноты и далёкого шума волн.

Он слышал шаги.

Дементоры не ходили — они парили, но в его памяти они всегда шли. Медленно, тяжело, с хрустом замёрзшей одежды.

Шаги приближались.

Сириус хотел превратиться — привычный рефлекс, выработанный годами выживания. Но тело не слушалось. Он стоял посреди камеры, в порванных лохмотьях, беззащитный, и ждал.

Холод коснулся лица. А потом он увидел её.

Лили стояла в проходе камеры. Не та Лили, которую он помнил — смеющаяся, с огненными волосами. Эта Лили была серая, как пепел. В её глазах не было зелени — только пустота.

— Ты обещал, — сказала она. Голос шуршал, как сухие листья. — Ты обещал, что будешь рядом с ним. Где же ты был?..

— Я… — он попытался ответить, но слова застревали в горле.

— Двенадцать лет, — она сделала шаг вперёд. — Двенадцать лет, Сириус. Он рос без тебя. Он был один. А ты…

— Я не мог, — выдавил он. — Я был здесь, я…

— Ты выбрал месть, — перебила она. — Ты бросил его. Ты всегда всех бросаешь.

Он хотел возразить. Хотел сказать, что искал Питера, что хотел убить предателя, что ненависть была единственным, что держало его на плаву. Но вместо этого он увидел за её плечом другую фигуру.

Джеймс. Такой же серый, такой же мёртвый.

— Ты обещал, — повторил Джеймс. — Крёстный отец. Опекун. Защитник…

— Я знаю, — прошептал Сириус.

— Ты позволил ему идти одному, — голос Лили становился громче. — В лес, на смерть. Где ты был, Сириус?

— Я…

— Где ты был, когда он умирал?!

Он открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов из горла вырвался только хрип. Он пытался закричать, но не мог. Тело не слушалось. Холод сжимал сердце.

Лили и Джеймс смотрели на него, в их глазах была холодная всепоглощающая пустота, что затягивала в себя все эмоции.

Это было хуже всего.

Сириус проснулся без крика. Он давно научился не кричать.

Он сидел на кровати, тяжело дыша, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Простыня под пальцами была мокрой — он выжал её, как тряпку, и отбросил в сторону.

Три часа утра. Или около того.

Он провёл рукой по лицу. Ладонь дрожала.

«Ты обещал».

Слова всё ещё звучали в голове. Он знал, что это был сон. Знал, что Лили и Джеймс не стали бы его винить — они были не такими. Но знание не помогало. Тело помнило Азкабан лучше, чем разум.

Он встал, подошёл к окну. Лондон спал — редкие огни, тишина, серая пелена облаков над крышами.

В голове всплыло другое лицо. Не серое, не мёртвое. Милое, доброе, живое и тёплое, с мягкой улыбкой и тенью воспоминаний в глазах… Гермиона на террасе. Как она смотрела на звёзды. Как смеялась, когда он рассказывал про аквариум из слизеринского стола в Большом зале. Как её пальцы лежали на его руке, когда они возвращались в зал.

Он закрыл глаза, и перед ними снова была она — улыбающаяся, с распущенными волосами, которые растрепал ветер, с глазами, в которых блестели отблески звёзд. Каштановые локоны падали на плечи, мягко обрамляя силуэт. Она смотрела вдаль, рассказывая ему о том, что любила больше всего на свете. И он жадно слушал каждое её слово, ловя себя на мысли, что задерживает дыхание…

Было слишком хорошо просто говорить с ней…

Он хотел бы прожить тот вечер ещё раз. И ещё. И ещё…

Эта мысль обожгла его сильнее, чем дементорское прикосновение.

«Ты обещал».

Лили просила его быть рядом с Гарри. Не с его подругой. С Гарри…

А он стоял сейчас в темноте своей комнаты и думал о девушке, которую Гарри… любит? Слишком боится признаться ей в своих чувствах? Сириус не понимал, почему Гарри не действует. Он видел, как тот смотрит на неё, как тянется к ней, как замирает, когда она входит в комнату…

И он, Сириус, не имел права встать между ними.

Он вообще не имел права на это чувство.

Слишком старый. Слишком сломанный. Слишком…

Он резко развернулся от окна. Комната давила. Стены сжимались, как в камере. Воздуха не хватало.

Он вышел в коридор босиком, неслышно — за годы в Азкабане он научился двигаться без звука. Прошёл мимо комнаты Гарри. Мимо комнаты Гермионы.

Остановился у её двери.

Под ней не горел свет. Она спала, конечно же, спала. Сейчас еще так рано.

Он представил её там — за дверью, в кровати, с книгой, наверное, на тумбочке. Как она читает её по ночам, когда долго не может уснуть, как заправляет прядь за ухо, которая мешает и лезет в глаза, по привычке…

«Что ты делаешь, Блэк?»

Он отступил.

Спустился вниз, накинул первое, что попалось под руку — старое пальто, слишком лёгкое для этой погоды, но холод сейчас был очень кстати, чтобы взбодрить его и выкинуть лишнее из головы.

Выскользнул на улицу. Трансгрессировал на набережную Темзы, не думая, куда именно — просто подальше от этого дома, от этих дверей, от этих мыслей про карие глаза, полные участия и желания выслушать.

А потом позволил себе превратиться. В собачьей форме мир становился проще. Запахи — резче, звуки — громче, но мысли — тише. Он бежал по набережной, лапы стучали по камням, чёрная шерсть сливалась с предрассветной темнотой. Большой пёс, бездомный, одинокий и свободный.

Он любил этот облик. Здесь не было Сириуса Блэка — узника, предателя, крёстного отца, который вечно всё обещает и вечно не успевает сдержать эти обещания. Здесь был просто пёс, который не думает, который может укусить, если кто-то подойдёт слишком близко.

Но мысли всё равно находили его даже в этой форме.

Он вспомнил, как в Азкабане сворачивался в углу камеры и думал о Джеймсе, чтобы не сойти с ума. О том, как они смеялись на уроках в Хогвартсе, били баклуши на последней парте, как летали на мётлах над замком, как поклялись быть братьями навсегда.

А потом Джеймс умер. А он, Сириус, оказался в тюрьме.

И сейчас, спустя столько лет, он снова чувствовал, что опаздывает. Что жизнь идёт мимо. Что Гарри растёт, взрослеет, смотрит на девушку, которую он тоже…

Стоп.

Он остановился, тяжело дыша. Пар вырывался из пасти белыми клубами. С реки тянуло холодной липкой влагой и тиной.

Не думать об этом.

И он побежал с новой силой.

* * *

Гарри и Гермиона появились из камина в Дырявом котле, прошли через зал, полный занимающихся своими утренними делами посетителей, и наконец оказались на месте.

Магазин «Волшебные каверзы Уизли» гудел, как растревоженный улей, он был украшен с особым размахом — если это слово вообще применимо к тому, какое представление устроили Фред и Джордж.

Ленты из перьев взрывались разноцветными искрами, стоило кому-нибудь пройти мимо. С потолка свисали растяжки с надписью: «Рональд Уизли — лицо новой линейки (временное, если выживет)». В углу стоял огромный стенд с фотографией Рона в полный рост, на которой он почему-то был в костюме дракона и с очень испуганным лицом.

— Они превзошли себя, — пробормотал Гарри, разглядывая стенд.

— Надеюсь, никто не пострадает, — добавила Гермиона.

Рон уже был на импровизированной сцене — небольшом возвышении в центре зала. Он был в новой мантии (тёмно-синей, Гермиона заметила, и подумала, что цвет ему идёт), но мантия уже успела покрыться пятнами от какой-то шипящей жидкости, которую Фред и Джордж использовали для спецэффектов в момент их появления, чтобы объявить начало презентации.

— Леди и джентльмены, волшебники и ведьмы, — начал Рон громко, но голос слегка дрожал. — Добро пожаловать на презентацию… э-э… новых продуктов…

Он запнулся, заглянул в бумажку, которую держал в руке, и бумажка неожиданно загорелась. Зал ахнул. Рон вытаращился на горящий листок.

— Зачем ты это сделал, Фред?!

Из толпы донеслось невинное:

— Докажи!

Зал засмеялся. Гарри фыркнул, переглядываясь с Гермионой, что прятала улыбку за рукавом куртки. Рон откашлялся и продолжил. Подсказка сгорела и пришлось полагаться лишь на свою память.

— Ладно. Короче. Мы с братьями… — он покосился в угол, где стояли близнецы, и поправился: — Вернее, они, разработали несколько новых продуктов. Очень… э-э… инновационных. Некоторые из них я сегодня продемонстрирую. И, надеюсь, выживу… — добавил он шёпотом, но зал услышал и снова прошли тихие смешки.

Презентация шла своим чередом. Рон демонстрировал конфеты, которые меняли вкус в зависимости от настроения едока.Показывал леденцы, которые заставляли парить в воздухе, и сам едва не врезался в люстру. Тестировал жевательные резинки, от которых шёл дым из ушей, и дыма было так много, что пришлось открывать окна. Он был нелепым, но искренним, старался изо всех сил, и это подкупало.

Гарри стоял, прислонившись к полке, и улыбался.

— А у него неплохо получается, — сказал он негромко.

— Да, — ответила Гермиона, не отводя взгляда от сцены. — Он нравится публике.

Она поймала себя на мысли, что гордится им. Рон Уизли, который всегда был в тени старших братьев, который вечно сомневался в себе, стоял сейчас перед толпой и заставлял их смеяться.

«Он вырос», — подумала Гермиона.

После очередного взрыва (на этот раз запланированного) Рон спрыгнул со сцены, отряхивая мантию, под заслуженные аплодисменты и подошёл к ней. Близнецы приглашали к прилавку купить показанные им новинки, и многие желающие тут же собрались в очередь.

— Гермиона, пойдём, — сказал Рон, беря её за руку. — Ты должна кое-что увидеть.

— Что? — спросила она, но он уже тянул её через толпу, в дальний угол магазина, за стеллажи с товарами.

— Секретная новинка, — прошептал он заговорщически. — Ещё не готова для публики. Близнецы меня убьют, если я покажу, но… — он подмигнул, — они и так меня убьют за сегодняшнее.

Она улыбнулась и позволила увести себя.

Угол оказался маленькой подсобкой, заваленной коробками и экспериментальными образцами. На столе стояло что-то накрытое тканью.

— Закрой глаза, — сказал Рон.

— Рон…

— Просто закрой!

Она закрыла. Он что-то сделал — ткань слетела, что-то зажужжало, засветилось.

— Открывай.

На столе стояла небольшая стеклянная сфера. Внутри неё кружились золотые искры, складываясь в разные фигуры — то в метлу, то в сову, то в буквы «У» и «Г».

— Что это? — спросила она, наклоняясь ближе.

— «Вспоминатель», — сказал Рон с лёгкой гордостью. — Достаёшь воспоминание, кладёшь сюда, и оно проигрывается… ну, не как в Омуте памяти. А как маленькое кино для одного человека. Ну знаешь, чтобы помнить любимые моменты… всякие там…

Он запнулся.

— Близнецы говорят, это будет хитом. Люди смогут хранить самые важные моменты… ну, знаешь. Первый поцелуй. Рождение ребёнка. Что-то такое.

Гермиона смотрела на кружащиеся искры.

— Красиво, — сказала она тихо.

— Ага, этот возьми себе, я договорюсь с братьями, — Рон вдруг стал серьёзным. Он смотрел на девушку долгим задумчивым взглядом.

— М? — она подняла глаза. — Что-то не так?

— Нет, — он покачал головой, помолчал. Потом добавил: — Всё так. Просто…

Он смотрел на неё, и в этом взгляде ощущалась грусть. И что-то еще, будто он заставляет себя сделать то, чего точно не хочет.

— Ты сегодня… да и не только сегодня, последнее время какая-то другая, — сказал он наконец.

— Просто волновалась за тебя, — ответила она автоматически.

Рон усмехнулся с грустным пониманием.

— Нет. Это не из-за меня. Это точно не из-за меня, Гермиона… — он замолчал, взгляд стал совсем серьезным, как никогда. — Я видел на балу, как вы с Сириусом выходили с террасы.

Гермиона замерла. Внутри всё напряглось. Она почувствовала, как кровь прилила к щекам, и надеялась, что в полумраке подсобки этого не видно.

— Мы просто разговаривали, — сказала она. Голос прозвучал ровно, спокойно, даже слишком, и она поняла, что сердце бьется быстрее. Но ведь причин для беспокойства нет, тогда почему она…

— Я знаю, — кивнул Рон. — Но ты шла с ним под руку. У тебя аж глаза сияли. Я видел тебя такой… лишь несколько раз. Ну, ты обычно так радовалась экзаменам… или когда сложное зелье получилось с первого раза — я помню, я всегда наблюдал за тобой…

Он сделал паузу. Она не дышала.

— Рон, что ты… — негромко начала она, но он перебил её, не дав даже задать вопрос.

— Понимаешь, я никогда не видел, чтобы ты так легко держалась под руку с кем-то еще. Даже с Гарри. А про меня я совсем молчу… Думал, если приглашу тебя потанцевать то что-то наладиться, но… твоя реакция мне многое прояснила.

Тишина повисла между ними — тяжёлая, полная невысказанного. Гермиона не знала, что сказать. Она вспомнила тот вечер на террасе — как Сириус смотрел на звёзды, как рассказывал про Джеймса и Лили, как его голос становился тише, когда он говорил о прошлом. И как она взяла его под руку, возвращаясь в зал — просто, не задумываясь. Это ощущалось так правильно, так естественно. Она даже не задумалась…

С Роном она никогда так не делала. Потому что с Роном всё было сложнее. Слова, которые нужно подбирать, чтобы он точно её понял, а не говорил, что она умничает. Жесты, которые нужно контролировать, чтобы не быть двузначной. Ожидания, которые она не могла оправдать, хотя знала о них, всегда знала.

А с Сириусом… с Сириусом было не так.

Рон, видимо, прочитал всё это на её лице.

— Я не лезу, — сказал он уже мягче. — И не спрашиваю, что это значит. Просто… ты заслуживаешь того, с кем тебе будет хорошо. Даже если этот кто-то… ну, не я. И даже если ты сама ещё не решила, что к чему… — Он улыбнулся ей, как раньше, без обиды, без злости. Но его взгляд был другим, как будто что-то в нём угасло. — Я думаю, на твой переезд в Нору тоже уже не стоит надеяться, надо как-то объяснить теперь маме…

И развернулся, чтобы уйти.

— Рон, — окликнула она, схватив его за руку. Его ладонь — горячая, шершавая, с сильными пальцами на мгновение отпрянула, будто обожглась. Будто это было что-то неправильное. И Гермиона замерла, в этот момент осознавая, что он сейчас далеко как никогда раньше. Так далеко, как она всегда пыталась быть от него сама…

Он обернулся. Она хотела сказать что-то — извиниться? Объяснить? Попросить его не думать плохо? Но слова не шли в голову.

— Всё хорошо, — сказал он за неё. — Правда. Гарри, наверное, тебя уже ищет…

Он вышел из подсобки, и через секунду из зала донёсся его голос, но другой — полный привычного задорного веселья. И только сейчас Гермиона впервые подумала о том, сколько всего настоящего он прятал за этой интонацией всё это время, чтобы быть… просто Роном. Роном, к которому они привыкли. Храбрым, преданным и всегда готовым просто быть рядом другом.

— А теперь, леди и джентльмены, самое интересное! Сладкая вата, которая кусается!

Зал взорвался визгом. Гермиона осталась одна в тишине подсобки. Она смотрела на золотые искры в стеклянной сфере, и слова Рона застревали в голове, как заклинания, которые невозможно забыть.

«Ты шла с ним под руку».

«Глаза блестели».

«С ним тебе легче, чем со мной».

Она закрыла лицо ладонями.

Что со мной происходит?

Она вспомнила Сириуса. Как он украсил её комнату. Как молча наливал ей кофе по утрам. Как смотрел на балу — там, в толпе, издалека. Если бы Сириус пригласил её тогда… если бы он протянул ей руку в зале — отказала бы она ему также, как Рону?..

Гермиона не знала. Или пыталась себя убедить в том, что не знает ответа на этот вопрос. Потому что даже представив это у себя в голове, этот взгляд серых глаз, эту мантию, что так им подходила, эту протянутую руку — как мысли несли её дальше.

Она глубоко вздохнула, поправила одежду, хотя она была безупречна, как всегда, провела рукой по волосам — и вышла из подсобки, забрав стеклянный шарик Вспоминателя с собой.

В зале было шумно, весело, пахло сладостями и магией. Рон показывал что-то на сцене, все смеялись. Гарри стоял у сцены, и когда увидел её, помахал рукой. Она знала, что нужно улыбнуться, подойти — но замерла не в силах натянуть улыбку. В голове всё ещё звучал голос Рона.

«Ты заслуживаешь того, с кем тебе легко».

Она посмотрела в сторону выхода.

Сириуса здесь не было. Он остался дома или ушёл куда-то — они не видели его утром, он не спускался пить кофе и завтракать, как всегда. Гермиона вдруг остро, почти болезненно захотела, чтобы он был здесь… рядом. Чтобы можно было не притворяться, не делать вид, что она рада, чтобы не беспокоить Гарри — и чувствовать, что её понимают. Чтобы ей сейчас не нужно было изо всех сил держать себя в руках, чтобы не расплакаться.

Она не знала, что с этим делать. Не было сил здесь оставаться, смотреть Рону в глаза. Быстрым шагом Гермиона направилась к выходу.

Серые тучи заволокли небо, предвещая дождь. Это к лучшему, ей сейчас не хотелось солнца, не хотелось этих ярких лучей, в которых бы отчётливо была видна её ложь. Её притворство — это вечное желание быть всегда идеальной, не показывать, что ей плохо, что она расстроена. Но сколько еще она будет играть эту роль?

Она вылетела на улицу, даже не заметив, как оказалась за дверью. Холодный воздух ударил в лицо, и это было почти облегчением — хоть что-то, что отвлечёт от мыслей, которые роились в голове, как взбесившиеся нюхлеры.

Гермиона отошла к стене, прислонилась спиной к холодному камню и закрыла глаза. Грудь сдавило. Она пыталась дышать ровно, но дыхание срывалось.

«Ты заслуживаешь того, с кем тебе легко».

— Гермиона!

Голос Гарри. Близко. Слишком близко.

Она открыла глаза и увидела, как он выбегает из дверей магазина, оглядывается по сторонам, находит её взглядом и бросается к ней.

— Что случилось? — он подбежал, тяжело дыша — то ли от быстрого бега, то ли от тревоги. — Ты вышла так резко, я подумал…

Он запнулся, потому что в этот момент посмотрел ей в глаза, в них стояли слёзы.

— Гермиона… — его голос стал тише, мягче. — Что произошло?

Она видела его лицо — растерянное, встревоженное, с этими вечно криво сидящими очками и зелёными глазами, в которых отражалась забота. И от этого стало только хуже.

Потому что он смотрел на неё так, будто она была самым важным человеком в его жизни. А она сейчас стояла здесь и думала вовсе не о нём.

«Ты ненавидишь себя за это, Гермиона?» — язвительная мысль пронеслась в голове.

— Ничего, — выдавила она. Голос прозвучал хрипло, и она прочистила горло. — Всё в порядке. Просто…

Она отвела взгляд. Не могла смотреть в его глаза. Там было слишком много всего — и она боялась, что если посмотрит дольше секунды, то не выдержит и расскажет всё.

А рассказать правду значило…

Что? Признаться, что Рон только что сделал то, на что у неё не хватало сил столько лет? Или что он заметил то, что оказывается очевидно для всех, кроме неё самой? Что она чувствует что-то к крёстному Гарри?..

Нет. Не сейчас. О чём она вообще думает — рассказать такое Гарри?!

Она заставила себя улыбнуться — той улыбкой, которую отрепетировала за годы, когда нужно было делать вид, что всё хорошо, но внутри всё рушилось.

— Там было слишком много людей, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Очень душно. Я просто… вышла подышать.

Гарри смотрел на неё. Он не верил — она видела это по тому, как напряглись его плечи, как он слегка наклонил голову, будто пытался заглянуть ей в душу.

— Гермиона, — сказал он тихо. — Ты плакала.

— Нет, — слишком быстро ответила она. — Просто… глаза защипало. От дыма. Там же была эта жевательная резинка…

— Не ври мне.

Он сказал это без злости, спокойно, почти устало, будто привык слышать её отговорки каждый день. И от этого спокойствия у неё внутри всё перевернулось. Она хотела рассказать. Открыть рот и вывалить всё — про Рона, про Сириуса, про террасу, про этот дурацкий взгляд, который она не может выкинуть из головы, про то, как ей стыдно, что она думает о нём, когда Гарри… Гарри, который смотрит на неё так, будто она для него — целый мир, стоит сейчас здесь, готовый всегда оказаться рядом.

Она не могла.

«Посмотри на него. Ему хуже, чем тебе. У него никого нет. Только ты, Рон, Джинни и Сириус. А ты… ты собираешься вывалить на него свою драму? Скажешь, что его крёстный… что ты…»

«Когда люди светятся одним цветом — значит, они друг друга нашли. Даже если сами ещё не знают», — слова Луны всплыли из памяти, подливая масла в пламя из чувств, горящих у неё внутри.

Нет. Она ни в чём не признается никому — ни Гарри, ни даже самой себе. Она просто не имеет права.

— Правда, всё хорошо, — сказала она уже твёрже. — Просто устала. И…

Она достала из кармана стеклянную сферу — «Вспоминатель» — и повертела в пальцах. Золотые искры внутри закружились быстрее, будто почувствовав её настроение.

— Рон подарил мне это. Это… новая разработка. «Вспоминатель». Можно проигрывать воспоминания, как маленькое кино.

Гарри перевёл взгляд на сферу. На секунду его лицо смягчилось.

— Красивая вещь, — сказал он. Но тут же снова посмотрел на неё. — Ты не ответила на мой вопрос.

— Гарри, всё в порядке, — Гермиона спрятала сферу обратно. — В магазине много людей, было душно. Я вышла подышать, голова разболелась…

Она встретила его взгляд — такой прямой и честный, что она готова была расплакаться, ненавидя себя за то, что её собственный сейчас был полон лжи.

Гарри молчал несколько секунд. Потом кивнул — медленно, будто принимая что-то, с чем не согласен, но спорить не будет.

— Хочешь пойти домой? — спросил он просто.

Она моргнула.

— Если тебе плохо, мы пойдём домой. Я скажу всем, что ты устала, они поймут.

— Но презентация…

— Ничего страшного, — он сказал это так, будто презентация, магазин, шумная толпа — всё это не имело никакого значения. Будто имела значение только она.

Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком.

«Почему ты такой хороший? Такой добрый, понимающий со мной. Почему ты заставляешь меня чувствовать себя ещё хуже?..»

— Да, — сказала она тихо. — Наверное… наверное, так будет лучше.

Гарри кивнул. Не стал задавать больше вопросов. Развернулся и быстро пошёл обратно в магазин — попрощаться, объяснить, что-то придумать.

Она осталась одна. Прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза и медленно выдохнула.

«Ты лгунья», — сказала она себе. — «Ты смотришь ему в глаза и врёшь. Потому что боишься. Потому что не хочешь делать ему больно. Потому что… если он узнает правду, то посмотрит на тебя иначе. И ты не вынесешь этого взгляда».

Она знала, что делает: отстраняется, прячет истинные чувства за маской «всё хорошо». Снова.

Сколько можно? Почему ты просто не скажешь, что устала, что за последний год произошло больше, чем ты способна вынести, что всё это тебя выпило до капли…

Но она не знала, как по-другому.

Гарри появился через несколько минут. Коротко кивнул:

— Всё в порядке. Рон сказал передать, чтобы ты отдыхала. И что он заглянет завтра.

По пути никто не говорил ни слова. Гарри шёл впереди — чуть быстрее обычного, будто торопился увести её отсюда, защитить от чего-то, что он не мог понять. А она шла за ним и думала о том, что заслуживает его заботу не больше, чем Рон — её холод.

Дом встретил их тишиной. Сириуса всё еще не было. Гермиона поднялась к себе, не глядя на Гарри. Остановилась у двери, обернулась.

— Спасибо, — сказала она. — Что забрал меня оттуда.

Гарри стоял в коридоре, положив руки в карманы. В его глазах всё ещё была тревога.

— Ты бы сделала то же самое для меня.

Она кивнула и скрылась за дверью, словно могла спрятать за ней всё, что скрывала от друга, чьи глаза видели больше, чем он сам того хотел.

Гермиона села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в стену.

На подоконнике стояла шкатулка из карельской берёзы. Рядом с ней мягко сиял Вспоминатель.

Она смотрела на эти вещи долгим, тяжёлым взглядом.

«Что они значат, эти подарки? Просто так? Из вежливости? Или…»

От Рона этот жесть был, как прощание, и этот маленький шарик, способный показывать любое её воспоминание ощущался очень символически. Будет ли она вспоминать о нём — может, он хотел сказать именно это? А что, собственно, вспоминать?..

Те моменты, когда она делала вместо него домашнее, а он дремал над учебником. Или то грубое почти-приглашение на святочный бал, когда он позвал её в последний момент? Или то как она с облегчением выдохнула, когда у него внезапно начались отношения с Лавандой. Нет, это точно не то, что хотелось бы вспоминать. Этот путь из отказов, холодности и попыток игнорировать очевидное напоминал битое стекло, по которому она шагала все эти годы.

Так почему же сейчас, когда он сам всё наконец-то закончил, ей не стало легче?

* * *

Дождь начался ближе к полуночи.

Сначала редкие капли забарабанили по подоконнику, потом — сильнее, и вот уже потоки воды заливали стёкла, а ветер завывал в трубах, как голодный зверь. Конец мая никогда ещё не был таким холодным.

Гермиона лежала в темноте, глядя на потолок. Спать не хотелось. Вернее, она боялась уснуть — боялась, что увидит во сне то, о чём запрещала себе думать наяву.

Часы внизу пробили час ночи. Потом два.

Она уже начала думать, что Сириус не вернётся сегодня, когда услышала тихий звук входной двери.

Она замерла. Шаги в прихожей — мягкие, почти беззвучные. Она должна была остаться в кровати. Должна была сделать вид, что спит. Не спускаться, не говорить с ним, не смотреть в его глаза, потому что если она посмотрит сейчас…

Но тело не слушалось. Она встала. Накинула халат — тонкий, единственный, который у неё был в чемодане, и вышла в коридор.

* * *

В гостиной было темно. Камин погас ещё днём, и никто не зажигал его заново.

Сириус стоял на коленях перед камином — на полу, в темноте, мокрый с головы до ног. Его рубашка промокла насквозь и прилипла к телу, волосы слиплись от дождя, вода стекала с них, образовывая на полу лужу. Он не зажигал свет, не звал Кикимера — просто выкладывал поленья в очаг, медленно, будто в этом был смысл, будто это было единственное, что сейчас важно.

Гермиона замерла в дверях. Он не слышал её — или делал вид, что не слышит.

Поленья легли ровно. Сириус щёлкнул пальцами, и огонь вспыхнул — сначала слабо, потом разгорелся сильнее, и тёплый свет залил комнату, выхватывая из темноты его силуэт.

Он не обернулся. Просто сидел на полу перед огнём, подставив ладони теплу, и смотрел на танцующее пламя. Пар поднимался от его мокрой одежды — влага испарялась, наполняя комнату запахом дождя озона и мокрой собачьей шерсти.

Он снял рубашку — небрежно, одним движением — и отбросил в сторону. Остался в одной футболке, которая тоже была мокрой, но теперь, в тепле, это уже не имело значения. Взъерошил волосы — тщетно, они не слушались, падали на лоб, и он убирал их нетерпеливым жестом.

— Греюсь у огня, как старый лохматый пёс, — пробормотал он себе под нос. Голос был хриплым, усталым, с ноткой горькой иронии. — Как глупо со стороны такой собаки, как я, даже в своих мыслях представлять кого-то вроде…

Он не закончил. Вдохнул — глубоко, прерывисто и замер.

Потому что вдруг ощутил тот самый лёгкий едва уловимый аромат, что заполнил этот дом, — нежный, с нотками цветов и чего-то ещё, с оттенком мяты. В человеческом облике он почти не чувствовал его. Но собачье чутьё, которое еще не пропало полностью ощущало всё слишком остро.

Он вдыхал этот запах с ощутимым, почти болезненным наслаждением и ненавидел себя за это. Резко повернулся к поленьям, схватил кочергу, начал поправлять дрова — слишком нетерпеливо, слишком нервно, разбрасывая искры на пол.

— Сириус… — её тихий голос заставил его встрепенуться.

Она стояла в дверях, босая, в лёгком халате, с распущенными волосами, которые не убрала перед сном. Её освещал огонь из камина, и в этом полусвете она казалась старше.

Он замер с кочергой в руке.

— Гермиона, — его голос сел. Он прочистил горло, поставил кочергу на место. — Ты чего не спишь?

— Не спится, — она сделала шаг в комнату, остановилась у кресла, провела пальцами по его спинке. — День был… насыщенный.

Он усмехнулся — коротко, без веселья.

— Насыщенный — это мягко сказано.

Она смотрела на него: мокрые волосы, футболка, прилипшая к плечам, отсветы пламени на его лице, которое она знала уже так хорошо — и всё равно не умела читать. Тени под глазами, глубже, чем вчера. Он опять не спал?

— Где ты был? — спросила она тихо.

Он пожал плечами — не хотел отвечать. Просто подвинулся чуть в сторону, освобождая место у огня.

— Садись, а то простудишься — пол холодный.

Она села рядом — на пол, рядом с ним, поджав ноги под себя. Между ними было меньше фута. Огонь трещал, бросая тени на стены, и в этой тишине каждый звук казался слишком громким.

— Дождь, — сказал он, глядя в пламя, просто, чтобы не молчать. — Вышел прогуляться и промок до нитки. Думал, никто не будет ждать, никому не помешаю…

Она не ответила. Он повернул голову, посмотрел на неё — и задержал взгляд дольше, чем следовало. Она чувствовала тепло его плеча рядом, почти касающегося её. Запах дождя, дров, собаки и чего-то ещё — мужского, глубокого, от которого у неё перехватывало дыхание.

— Тебе тоже не спиться? — спросила она его.

— День был… насыщенный, — повторил он её слова, и в его голосе появилась тень улыбки. — Явно не новинки близнецов тебя так тревожат, Гермиона. Что произошло?

Она поджала губы.

— Это так очевидно?

— Это видно по взгляду, — он смотрел на неё в упор, и в его серых глазах, подсвеченных огнём, она увидела то, что видела в них всегда — тихое понимание. Он никогда не давил — просто будто видел её насквозь.

Она отвела взгляд первой.

— Рон дал мне сегодня понять, что он… не будет больше пытаться, — слова давались с трудом, но она хотела озвучить то, что сидело внутри, словно понимала — сейчас она может это сделать. — Что он меня отпускает… — она теребила пальцами завязку халата, глядя в огонь.

— Да-а, а он смелый парень, — наконец сказал Сириус, после паузы, шумно выдыхая. Это явно его удивило. — Ты из-за этого расстроилась?

— И да и нет… нет, не совсем, он сказал не только это, — рука девушки сжала завязку. — Но это безумие! Хотя, можно ли считать безумием то, что заметили так много людей одновременно? — ей хотелось спрятать лицо, спрятаться самой. Щеки пылали, и она была рада, что Сириус решит, будто это из-за жара огня.

— Смотря о чём идёт речь. Я слышал, что бывают коллективные галлюцинации, — он надеялся, что шутка разрядит обстановку, потому что из-за её слов он вдруг начал нервничать.

— Может быть… — она опустила глаза. Сириус наблюдал за тем, как трепещут её ресницы, как она будто собирается с силами, чтобы что-то сказать. И умолял, чтобы она молчала. — Наверное, было бы лучше, чтобы это действительно были галлюцинации…

Из-под халата показались босые ноги, которые она выставила поближе к огню: тонкие худые щиколотки, маленькие пальцы.

«Ещё совсем детские» — подумал Сириус, не в силах отвести от них взгляд. В голову лезли всё новые и новые мысли, одна безумнее другой. Он ощущал болезненное желание протянуть к ней руку, коснуться, понять — какая она, словно через это прикосновение он мог бы считать всю её суть, словно оно сказало бы ему о ней больше, чем все её слова.

«И если кто-то забывает, что тебе нет восемнадцати, я напомню» — слова Молли Уизли возникли в его памяти вовремя, чтобы подавить это желание. Сириус отодвинулся. Совсем чуть-чуть, но она почувствовала это, и перевела на него взгляд.

— Сириус… — начала она.

— Гарри, — перебил он, и это имя прозвучало как пощёчина. — Он… смотрит на тебя по-особенному. Я не знаю, говорил ли он тебе что-то, но… если тебе нужен кто-то, кто будет рядом, кто поддержит — знай… он готов. Для него ты не просто подруга.

Гермиона замерла.

Она поняла. Он говорил о Гарри, отстраняясь всё дальше и дальше, хотя они сидели не так далеко, но невидимая стена между ними росла с каждым его словом. Он говорил о Гарри, чтобы не говорить о себе, как будто это было решением, как будто он не имел права даже думать о том, чтобы быть для неё чем-то большим — эта мысль, неправильная, странная и глупая, что возникла так легко, так естественно принесла ей облегчение. Значит, он никогда не думал о ней в таком ключе. Значит, это она единственная, кто представляет его… о, Мерлин! Да как Рону и Луне, будь они неладны, в голову вообще пришло подобное!

Что если Сириус никогда — а она уверена в его честности и порядочности — никогда и не помышлял ни о чём подобном и единственное, чего он хотел это открыть ей, Гермионе, глаза на истинные чувства Гарри? А к ней он относиться только как к близкой подруге крестника и это… нормально, естественно, так как должно быть.

С каждой секундой она верила этим мыслям всё сильнее. Но по какой-то причине от этого не становилось легче. Наоборот — только всё сжималось внутри сильнее, и хотелось сломаться. Хотелось — и она ненавидела себя за это — чтобы это было ложью…

Она смотрела на Сириуса — на его сжатые губы, на напряжённые плечи, на руки, которые он спрятал в карманы штанов. Она должна была сказать что-то, объяснить, сделать это сейчас, чтобы не начинать такую же историю, как была с Роном столько лет и которую у неё не было сил закончить. Но как бы это выглядело со стороны? Она обязана ему слишком многим, даже сейчас она живёт здесь по его приглашению. Сказать его крёстному, который любит его как сына, что у неё никогда не было таких чувств к Гарри?

— Я знаю, — сказала она наконец, спокойно, почти буднично, как говорят о чём-то очевидном.

Сириус не повернулся. Продолжал смотреть в огонь, но она видела, как дрогнул мускул на его скуле — раз, другой. Он ждал. Ждал, что она скажет дальше, и боялся этих слов одновременно.

— Я знаю, что Гарри… — она запнулась, подбирая слова. Не любит. Слишком громко. Слишком обязывающе. — Что он смотрит на меня по-особенному. Я не слепая, Сириус.

Огонь треснул, выбросив сноп искр. Одна упала на каменную плиту перед камином и погасла.

— Но?.. — он произнёс это едва слышно, и в этом коротком слове было столько всего — надежда, страх, что она скажет что-то, что разрушит его хрупкое равновесие, и отчаянное желание это всё-таки услышать.

Она покачала головой, медленно, глядя на свои руки.

— Никаких «но». Просто… — она подняла глаза, встретилась с его профилем, что был высечен, словно из камня. — Я не могу обещать того, чего сама ещё не понимаю…

Он выдохнул. Шумно, прерывисто — словно держал этот воздух в лёгких с того самого момента, как произнёс имя Гарри.

— Ты не обязана ничего обещать, — сказал он быстро. Слишком быстро. — Я просто… я хочу, чтобы ты знала. Он остолоп еще тот, вряд ли скажет тебе сам…

— Я знаю, — тихо сказала она.

Сириус медленно кивнул. Плечи его — она заметила — опустились, будто с них сняли невидимый груз, но лицо осталось напряжённым. Он смотрел в огонь, и отблески пламени плясали в его серых глазах, делая их то почти чёрными, то прозрачными, как дым.

Тишина повисла между ними — уже не давящая, а какая-то… уставшая. Как будто они оба пробежали длинную дистанцию и теперь просто сидели на обочине, переводя дыхание.

Гермиона протянула руку к огню — не касаясь пламени, просто ближе к теплу. Её пальцы дрожали, и она надеялась, что он спишет это на холод.

Его взгляд скользнул по её руке, задержался на мгновение и тут же вернулся к огню. Слишком быстро. Слишком нарочито.

Где-то наверху скрипнула половица. Дом жил своей жизнью — старая магия дышала в стенах, Кикимер, возможно, ворочался в своём чулане. Но здесь, у камина, время словно остановилось, сжалось до маленького островка света посреди тёмной гостиной.

— Мне жаль, — вдруг сказал он.

Она нахмурилась.

— О чём ты?

Он провёл ладонью по лицу — усталый жест, от которого морщины вокруг глаз стали заметнее.

— Обо всём, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — О том, что тебе приходится это слышать. О том, что Рон… сделал то, что сделал. О том, что я сижу здесь и говорю тебе о Гарри, когда у тебя, наверное, голова идёт кругом от всего сразу.

Она покачала головой.

— Ты не должен извиняться за то, что говоришь правду.

— Правду? — он повернулся к ней, и в его взгляде мелькнуло что-то острое, почти болезненное. — Какую правду, Гермиона? Ту, что Гарри влюблён в тебя? Или ту, что я…

Он осёкся. Сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Отвёл взгляд.

— Или ту, что ты хочешь, чтобы он был счастлив? — закончила она за него с осторожностью, с какой ступают по тонкому льду. Он не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов.

Гермиона смотрела на его профиль — резкий, подсвеченный огнём. На седые нити в тёмных волосах. На шрам, уходящий под воротник футболки — она никогда не спрашивала, откуда он.

Она подумала о Луне. О её словах про цвета. О том, как она сама — Гермиона Грейнджер, которая всегда всё знала, всегда находила логическое объяснение всему, — сейчас сидела на полу перед камином и не могла объяснить себе, почему ей так важно, чтобы этот человек не отодвигался.

— Рон сегодня дал мне Вспоминатель — новая разработка близнецов. Можно проигрывать воспоминания, как маленькое кино, — сказала она, глядя в огонь.

Сириус молчал.

— И я подумала… что даже не знаю, какое воспоминание хочу помнить, — она провела пальцем по краю каминной плиты, стирая невидимую пыль. — А ты?

Он замер. Она чувствовала это кожей — как всё его тело напряглось, словно перед прыжком. Или перед побегом.

— У меня не так уж много хороших воспоминаний… — он задумался. — Гермиона… — его голос прозвучал хрипло, надломленно. Она повернулась к нему. Встретилась с его взглядом — серым, глубоким, полным того, что он не мог сказать вслух. — Ты замёрзла, — сказал он другим тоном — почти бытовым. — Иди спать. Завтра будет новый день.

Он выдохнул. Медленно, словно выпуская воздух из лёгких после долгого погружения. Отвёл взгляд, снова посмотрел в огонь.

Ей вдруг стало холодно, так холодно, будто она не сидела близко к огню, будто её погрузили в ледяную воду. Она посмотрела на его руки. Он сжимал колени так, что побелели костяшки. Если бы он просто подталкивал ее к Гарри, он бы расслабился, откинулся назад, улыбнулся своей волчьей улыбкой. Но он сидел как натянутая струна, и она слышала его дыхание — слишком частое для человека, которому все равно.

Она поднялась. Ноги затекли от сидения на холодном полу, и она покачнулась — совсем чуть-чуть. Его рука дёрнулась в её сторону — инстинктивно, непроизвольно — и тут же замерла, не коснувшись. Зависла в воздухе между ними.

Она сделала вид, что не заметила.

— Спокойной ночи, Сириус.

— Спокойной ночи, Гермиона.

Она пошла к двери. У самого порога остановилась, не оборачиваясь.

— Тот вечер на террасе, — сказала она тихо. — Я бы хотела вспоминать его.

И вышла, прежде чем он успел ответить.

В коридоре было темно и холодно. Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и медленно выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле.

«Что я делаю?»

Она не знала. Но впервые за долгое время ей не хотелось искать ответ в книгах. Чувство, что сейчас захлестнуло её с головой ощущалось таким неправильным, но от этого не менее желанным, даже если оно вело её по самому краю дозволенного. Вспотевшими руками она почти цеплялась в лестницу, чтобы подняться к себе, и только за дверью смогла перевести дыхание, что срывалось так, словно она пробежала марафон.

В гостиной Сириус остался один. Он сидел перед камином, смотрел на догорающие поленья и крутил в пальцах невидимую нить — слова, которые она оставила, уходя.

«Я бы хотела вспоминать его».

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина — Гермиона на террасе, с распущенными волосами, в синем платье, смеющаяся над его дурацкой историей. Как она смотрела на звёзды. Как её пальцы лежали на сгибе его локтя.

Он резко выдохнул, открыл глаза и потянулся за кочергой. Разворошил угли — слишком сильно, слишком резво, разбрасывая искры.

«Ты обещал», — прошелестело в голове голосом Лили.

— Я знаю, — сказал он вслух, в пустоту тёмной гостиной. — Я помню.

Но даже это знание не могло заглушить жар, разливающийся где-то под рёбрами — жар, что был способен сжечь его изнутри от мысли, что где-то там, в своей комнате, Гермиона Грейнджер хранит воспоминание о нём как о чём-то… хорошем. Как о чём-то, что стоит помнить. А он отмахивается от неё, прикрываясь крёстником.

Кочерга выпала из пальцев, жалобно звякнула о каменную плиту. Он не поднял её. Просто сидел и смотрел, как она лежит у его ног — бесполезная, холодная.

Внутри что-то натягивалось, как струна, как жила, готовая лопнуть.

Он провёл ладонями по лицу. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулаки, прижал к глазам, надавил — сильно, до цветных пятен под веками.

Не помогало.

Она стояла перед ним — не наяву, а где-то под черепной коробкой, в том месте, куда он запирал всё, о чём запрещал себе думать. Распущенные волосы. Лёгкий халат. Босые ноги на холодном полу. И голос — тихий шепот: «Я бы хотела вспоминать его».

Не Гарри. Не Рона. Не бал, не победу в войне, не что-то великое и важное, достойное страниц «Истории магии».

Его. Вечер с ним. Разговор о какой-то ерунде. Он засмеялся — коротко, хрипло, без тени веселья. Смех перешёл в выдох, выдох — в стон, который он заглушил, зажав рот ладонью.

«Ты обещал».

— Да слышу я! — рявкнул он в пустоту.

Голос ударился о стены, вернулся эхом. Где-то наверху скрипнула половица — дом вздрогнул вместе с ним.

Он вскочил на ноги. Заходил по гостиной — от камина к окну, от окна к двери, от двери обратно. Босиком по холодному полу. Туда-сюда. Туда-сюда. Как зверь в клетке. Как пёс на цепи…

Остановился у подножия лестницы. Посмотрел наверх.

Там, за поворотом коридора, была её дверь. Он знал, что она не спит. Знал, что она, возможно, стоит сейчас по ту сторону — прижавшись лбом к дереву, пытаясь отдышаться после того, что сказала ему. После того, как бросила эти слова и сбежала, даже не дав ему шанса ответить.

А что бы он ответил?

«Я тоже»?

«Не смей так говорить, ты губишь всё, ради чего я держу себя в руках»?

«Гермиона, мне тридцать шесть, я провёл двенадцать лет в аду, я не имею права даже смотреть на тебя так, как смотрю, не то что…»

Он сжал перила. Дерево скрипнуло под пальцами.

В груди жгло не так, как от дементоров — те высасывали всё, оставляя только холод и отчаяние. Это жгло иначе. Как огневиски, пролитое на открытую рану, как первое прикосновение солнца после Азкабана — слишком ярко, слишком горячо, почти невыносимо.

Он хотел подняться. Представил это — как делает шаг. Другой. Как подходит к её двери. Как поднимает руку, касается костяшками дерева. Как она открывает — в том же лёгком халате, с распущенными волосами, с глазами, в которых застыл вопрос, на который он не имеет права отвечать.

Он представил, как входит. Как берёт её лицо в ладони — эти дурацкие ладони, которые помнили только холод решёток и ожоги боевых заклинаний. Как она замирает, но не отстраняется. Как её дыхание становится чаще, а ресницы дрожат — он видел это сегодня, когда сидел слишком близко. Как он наклоняется и…

— Нет.

Он произнёс это вслух — тихо, твёрдо, словно выносит сам себе приговор.

Отпустил перила. Отступил на шаг. Потом ещё на один. Развернулся и пошёл обратно в гостиную. Он понимал — если сделает хоть шаг в сторону этой лестницы, он уже не остановится — на это права у него не было.

Он опустился на колени перед камином. Огонь почти погас, только угли тлели алым. Стоять было тяжело, ноги не держали…

«Она сказала это не тебе», — попытался он убедить себя. — «Она сказала это в пустоту, не ожидая ответа. Она просто… Она не понимает, что говорит».

Но он знал Гермиону Грейнджер. Она никогда не говорила того, чего не обдумала. Каждое её слово было взвешенным на каких-то невидимых весах, доступных только ей одной. И она выбрала сказать именно это:

«Я бы хотела вспоминать его».

Сириус упёрся лбом в холодный камень каминной полки. Закрыл глаза.

Перед внутренним взором снова всплыла она — здесь, сегодня. Как она сидела рядом, поджав ноги, в этом тонком халате, который ничего не скрывал. Как её пальцы теребили завязку, как она смотрела на него — не в огонь, а на него, Сириуса Блэка, сломанного, старого, ни на что не годного, кроме как бегать по набережной в собачьей шкуре и выть от одиночества.

И она хотела помнить это…

Несмотря ни на что.

Он зажмурился сильнее. До боли в веках. До цветных пятен.

«Лили, прости меня», — подумал он. — «Прости, я не могу… я не могу перестать о ней думать. Я пытался. Мерлин свидетель, я пытался».

Где-то глубоко внутри, под слоями вины, страха, самобичевания и многолетней привычки ненавидеть себя, что-то треснуло. Не сломалось — пока нет, но пошло трещиной сквозь которую пробивался свет — тёплый, золотистый, пахнущий мятой и лёгким цветочным ароматом.

Он открыл глаза, поднимая голову, вышел в коридор, чтобы вновь замереть перед лестницей. Нельзя подниматься, нельзя… если он пойдёт сейчас, это будет не её выбор. Он ворвётся в её жизнь так же, как ворвался в жизнь Гарри — поздно, неуклюже, с багажом, который тащил за собой, как каторжное ядро.

Она заслуживала не этого: не сломанного жизнью побитого пса с ночными кошмарами от Азкабана и кучей вредных привычек, что, впрочем, выглядит сейчас как меньшее из зол. Он должен разобраться с собой, с призраками, которые всё ещё шептали ему в уши по ночам, с обещанием, которое он дал мёртвым и которое теперь не давало ему жить.

Он выдохнул. Медленно, долго, выпуская из лёгких весь воздух вместе с чем-то ещё — может быть, с частицей той боли, что носил в себе годами. Он подошёл к окну. Дождь кончился — тучи расходились, и сквозь них пробивался первый, ещё робкий рассветный луч.

Сириус смотрел, как Лондон просыпается. Где-то там, наверху, спала — или не спала — девушка, которая хотела ему открыться. А он, Сириус Блэк, впервые за много лет допустил ту мысль, что он тоже имеет право помнить что-то, кроме Азкабана.

И впервые за долгое время эта мысль не вызвала у него желания трансгрессировать подальше от самого себя.

Гарри проснулся от неестественной тишины.

Не от кошмара — кошмары он знал в лицо, каждого из призраков, что являлись к нему по ночам, он мог бы назвать по имени: Волдеморт, дементоры, кладбище, зелёная вспышка, голос матери.

Нет, эта тишина была другой, она не пугала, а давила: густая, вязкая, как патока, как вода на глубине, как сам воздух этого проклятого дома, пропитанный старой магией и чужими тайнами. Он лежал на спине, глядя в потолок, где трещины складывались в карту несуществующего острова, и пытался понять, что его вырвало из сна.

Ответа не было — только ощущение: липкое, неприятное, — будто пока он спал, мир сдвинулся на градус, и теперь всё стояло немного криво, немного неправильно, и никто, кроме него, этого не замечал.

Он сел, нашарил очки на тумбочке, стёкла поймали серый утренний свет — тот самый, что сочится сквозь занавески, когда солнце ещё не взошло — безрадостный холодный свет.

Вчерашний день нахлынул воспоминаниями: смех толпы в магазине Уизли, разноцветные искры, что взрывались над головой, горящая подсказка в руках Рона — тот заорал: «Зачем ты это сделал, Фред?!», а из зала донеслось беззаботное: «Докажи!». И Гермиона смеялась тогда, пряча улыбку за рукавом, а Гарри смотрел на неё, и ему казалось, что всё хорошо, что они снова вместе — только вдвоем, — как в старые добрые времена.

А потом всё изменилось.

Он не знал, в какой именно момент, может быть, когда Рон увёл её в подсобку: зачем? что он ей сказал? почему они пробыли там так долго? А может, когда она вышла из магазина, бледная, с дрожащими губами, и прижалась спиной к холодной стене, как загнанный зверёк, и в глазах её стояли слёзы — те самые, которые она так отчаянно пыталась спрятать за дурацкой отговоркой про дым.

«Глаза защипало».

Гарри сжал кулаки, он не поверил ей тогда, ни на секунду не поверил. Каждый мускул в теле кричал: «Спроси! Докопайся! Узнай, кто её обидел, и разорви его на части!»

Но он не спросил, потому что Гермиона закрывалась, когда на неё давили — он знал это слишком хорошо и боялся, что если задаст вопрос, она закроется и больше никогда не откроется для него.

И потому что где-то глубоко, в той части души, о которой он предпочитал не думать, он боялся её ответа.

Он спустил ноги на холодный пол и поморщился. Дом на Гриммо никогда не был тёплым — даже летом, даже когда камин горел на полную. Холод жил в самих стенах, в тёмных обоях, в трещинах на потолке, в гобеленах с мёртвыми Блэками, что смотрели на него с портретов, как на чужака, которым он, в сущности, и был. Сириус говорил, что вывозит по одному тёмному артефакту в неделю, но толку было мало — дом держался за свою тьму, как старый скряга за последний кнат.

Гарри сунул ноги в тапочки, накинул халат поверх пижамной футболки — старой, с растянутым воротом, — и вышел в коридор.

Он шёл мимо комнаты Гермионы. Дверь была закрыта, за ней — тишина. Он остановился на секунду, сам не зная зачем. Представил её там — спит или не спит. Может быть, лежит так же, как он, глядя в потолок, может быть, думает о чём-то… О ком-то.

О ком?

О Роне? Нет, Рон после презентации даже не вышел попрощаться. О чём они говорили? Что Рон ей сказал?..

Гарри вспомнил Святочный бал. Четвёртый курс. Виктор Крам — знаменитый ловец, болгарский зазнайка, любимец публики, — кружил Гермиону в танце, и его рука лежала на её талии так, будто имела на это право. Тогда Гарри впервые почувствовал это — жгучую, удушающую ревность, от которой темнело в глазах. Он сидел и смотрел, как она смеётся, как её платье — дурацкое лавандовое платье, в котором она была неузнаваема — развевается в такт музыке, и ненавидел Крама каждой клеткой тела за то, что тот мог танцевать с ней, а он — нет.

А после бала она сказала: «Я даже не думала о том, что ты хотел бы меня пригласить… мы же друзья, Гарри» — так легко, так небрежно, будто это ничего не значило, будто он не просидел весь вечер один…

Просто друзья.

А потом был Рон тоже «просто друг», который вечно с ней ссорился, вечно обижался, вечно не понимал — и при этом смотрел на неё так, что даже Гарри, не самый наблюдательный в таких вещах, всё понимал. Он видел это на шестом курсе, когда Рон встречался с Лавандой, чтобы что-то кому-то доказать, а Гермиона делала вид, что ей всё равно, но почему-то становилась отстранённой, и злился на рыжего остолопа за это. Рон был его лучшим другом, и Гарри не мог на него злиться открыто, но ревность — она не выбирает, она просто жрёт изнутри, как кислота, разъедает рёбра, пробирается в горло и душит, пока не задохнёшься.

Он столько лет подавлял это чувство, что почти привык. Но теперь?..

Теперь здесь был Сириус, его крёстный, человек, который смотрел на Гермиону через весь стол, который наливал ей кофе по утрам — молча, без слов, просто ставил чашку перед ней, и она улыбалась ему в ответ, той улыбкой, которой никогда не улыбалась Гарри.

«Бред», — сказал он себе. — «Это просто забота. Просто…»

Но холод под рёбрами никуда не делся.

Гарри спускался по лестнице, и каждая ступенька под его ногами скрипела, выдавая его присутствие, хотя он и не пытался прятаться. На кухне горел свет — слабый, жёлтый, не магический, а от обычной лампы, что стояла на столе. Сириус сидел спиной к двери, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку где-то над чайником. Перед ним стояла чашка кофе — судя по цвету, давно остывшего и совсем нетронутого.

Гарри остановился в дверях.

Что-то было не так, не в доме — в самом Сириусе. Он сидел сгорбившись, плечи опущены, и в этой позе, в изгибе спины, в том, как пальцы его свободной руки лежали на столешнице — безвольно, ладонью вверх, — было что-то сломленное, уставшее. Гарри вдруг вспомнил, каким увидел его впервые — на фотографии в «Ежедневном пророке», где Сириус кричал, безумный и страшный, а потом — в Визжащей хижине: грязный, тощий, с глазами, в которых горела последняя искра жизни. Сейчас, на кухне, он не выглядел безумным или страшным, но эта искра… она снова почти погасла.

— Сириус?

Тот вздрогнул, оглянулся — и на секунду в его глазах мелькнуло что-то, чего Гарри не успел прочитать, что-то спрятанное так глубоко, что дневной свет не мог его коснуться.

— Гарри, — выдохнул Сириус, и его голос прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько часов. — Ты чего не спишь в такую рань?

— Не спится, — Гарри прошёл к столу и сел напротив. — А ты? Вообще не ложился?

Сириус отвёл взгляд, посмотрел в окно, там, за мутным стеклом, медленно просыпался Лондон — серый, туманный, ещё не стряхнувший с себя ночную сырость. Он ничего не ответил, но его молчание было красноречивее слов.

Гарри взял его чашку, отхлебнул — кофе был ледяной и горький, — и поставил обратно. Он не знал, с чего начать. Спросить прямо? «Что с тобой?» Но Сириус не любил прямых вопросов о себе — он уходил, отшучивался, закрывался в своей комнате или вовсе исчезал на несколько часов, а Гарри не хотел, чтобы он исчезал — не сейчас, не тогда, когда в воздухе висело столько невысказанного.

— Сириус, — начал он осторожно, — ты не знаешь, что с Гермионой?

Тишина, такая долгая, что в ней можно было услышать, как сердце пропускает удар.

— А что с ней? — спросил Сириус, не оборачиваясь, его голос звучал ровно, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

И Гарри прорвало.

— А ты не заметил? — он сам не ожидал, что его голос зазвучит так резко. — Вчера она плакала на улице. Рон с ней о чём-то говорил в подсобке, а потом вышел и даже не попрощался. Она сидит у себя, держит книгу вверх ногами и смотрит в стену так, будто хоронит кого-то, и ты хочешь сказать, что не заметил?

Сириус медленно обернулся, его серые глаза встретились с зелёными — и что-то в этом взгляде заставило Гарри замереть. Что-то похожее на боль или вину, или на то, как смотрит человек, который носит в себе то, что не может сказать.

— Я заметил, — сказал он тихо.

— Тогда почему ты ничего не делаешь?

— А что, по-твоему, я должен делать? — в голосе Сириуса появилась резкость, которой не было секунду назад, глаза сверкнули. — Запереть её в комнате и допрашивать, пока не расскажет? Применить легилименцию? Связать и влить в неё Веритасерум? Что?!

Гарри замолчал. Сириус выдохнул — шумно, прерывисто, провёл ладонью по лицу, и морщины вокруг глаз стали заметнее, как трещины на старой картине.

— Прости, — сказал он. — Я злюсь не на тебя, это всё нервы…

— А на кого?

Тишина, звенящая, как натянутая проволока.

Сириус снова уставился в чашку, и Гарри увидел, как его пальцы сжались вокруг фарфора — слишком сильно, до побелевших костяшек. Что-то происходило внутри него, что-то, о чём он не говорил, и Гарри вдруг подумал: а ведь Гермиона тоже так смотрела… Тот же взгляд в пустоту, те же побелевшие пальцы, сжимающие книгу, которую она не читала.

Они оба что-то скрывали. И было ощущение, что это «что-то», у них было одно на двоих.

— Иногда люди не говорят, что с ними, не потому что не доверяют, — заговорил наконец Сириус, и его голос стал другим — тише, глуше, будто он цитировал что-то, выученное наизусть. — А потому что боятся разочаровать.

— Разочаровать? — Гарри нахмурился. — Меня?

— И тебя тоже, — Сириус поднял глаза, и в них стояло что-то, от чего у Гарри скрутило живот, очень похожее на вину. — Она носит в себе то, с чем пока не готова столкнуться, и если ты будешь давить, если будешь требовать ответов… она закроется ещё сильнее. Это я тебе говорю как человек, который провёл двенадцать лет, закрываясь от всех, кто пытался до него достучаться.

Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой, невесёлой — тенью той прежней, волчьей, от которой когда-то становилось легче.

— И что мне делать? — спросил Гарри. Его голос прозвучал глухо, почти жалобно, и он ненавидел себя за это.

— Ничего, просто будь рядом. Когда она будет готова, она сама придёт, а если начнёшь допытываться сейчас — потеряешь её. Поверь мне.

Поверь мне.

Гарри смотрел на него, и внутри закипала злость. Не на совет — совет был хорош, он и сам это понимал, но то, как Сириус его давал… Он говорил о Гермионе так, будто знал её изнутри, будто провёл с ней не одну ночь у камина, разговаривая о чём-то личном, будто между ними уже существовала эта тайная, невидимая связь, в которую Гарри не был посвящён.

«Откуда ты знаешь? — хотелось закричать. — Почему ты говоришь о ней так, будто она твоя? Почему ты защищаешь её, а не меня? Почему ты смотришь на меня так, как смотрел бы человек, который сделал что-то страшное, но ещё не признался?!»

Гарри сжал зубы, он не сказал ни слова.

Сириус уже встал, взял чайник, щелчком пальцев заставил воду вскипеть, потянулся за заваркой. Его движения были резкими, нервными — не такими, как обычно.

— Чай будешь? — спросил он через плечо.

— Буду, — сказал Гарри.

И разговор закончился, не успев начаться. Гарри не помнил, когда они вообще в последний раз пили чай, и эта мысль казалось ответом на то странное ощущение, будто что-то изменилось…

* * *

День тянулся, как патока: медленно, мучительно, с привкусом горечи.

После завтрака Гарри предложил Гермионе прогуляться. Она согласилась — без особого энтузиазма, но и не отказалась, просто кивнула, отложила книгу и пошла одеваться. Гарри ждал её в прихожей, разглядывая гобелены — Блэки со своими надменными лицами, с гербами и девизами на французском, который он не понимал. Ему казалось, они смотрят на него с насмешкой: «Ты здесь чужак».

Когда Гермиона спустилась — в светлом платье и накинутом кардигане, с волосами, собранными в небрежный пучок, — у него перехватило дыхание. Вот так всегда… Каждый раз она входила в комнату, и воздух вокруг неё сгущался, и говорить становилось трудно, мысли разбегались, как испуганные мыши. Это длилось годами — он уже привык, но легче не становилось.

Они вышли на улицу. Лондон встретил их серым небом и влажным ветром, который пах дождём и бензином. Гарри шёл рядом с ней, засунув руки в карманы, и думал о том, что в этом городе миллионы людей, тысячи улиц, сотни кафе — а он всё равно чувствует себя одиноким, потому что тот человек, которого он так отчаянно сейчас хочет взять за руку, идёт впереди, даже не оглядываясь на него…

Гермиона говорила о рунах и астрономии, её голос звучал ровно, почти монотонно, как будто она читала лекцию пустой аудитории. Гарри кивал, задавал вопросы, даже пытался шутить — и получал в ответ вежливую полуулыбку. Она была не здесь, её мысли блуждали где-то далеко, в тех местах, куда ему не было хода.

Они зашли в магловское кафе на углу, взяли кофе и пирожные. Гермиона выбрала столик у окна — ей всегда нравилось смотреть на прохожих. Гарри сел напротив.

Она размешивала сахар в чашке — медленно, задумчиво, — и ложка позвякивала о фарфор в такт каким-то её мыслям. Её рука лежала на столике — совсем близко. Он мог бы дотронуться до неё, мог бы накрыть её ладонь своей. Сердце заколотилось от одной мысли об этом. Ведь это так просто… Протяни руку — и узнаешь, она либо позволит, либо отдёрнет пальцы, и тогда всё станет ясно без слов.

Но он не протянул, потому что боялся второго варианта.

— Гермиона, — позвал он.

Она подняла глаза — не сразу, с задержкой, будто возвращаясь издалека.

— Да?

«Скажи ей. Сейчас. Признайся! Хватит прятаться, ты боялся Волдеморта, дементоров, пожирателей смерти — и сейчас боишься слов?»

Но вместо этого он сказал:

—… Вкусные пирожные тут, правда?

Она посмотрела на него — долгим, странным взглядом, и на секунду ему показалось, что она всё понимает, что она видит его насквозь — его страх, неуверенность, его дурацкую надежду, выцветшую и потрёпанную.

— Да, — сказала она тихо. — Неплохие.

И отвернулась к окну.

* * *

Вечером Гарри лежал в постели и смотрел в потолок. Спать не хотелось, мысли крутились в голове, как пластинка с заезженной дорожкой: Гермиона, её глаза, молчание, взгляд, устремлённый в окно, где не было ничего, кроме серого неба.

И Сириус: его дрожащие пальцы, это мудрое «не дави на неё»… Голос, которым он говорил о ней, — голос, полный такой интимной, такой болезненной нежности, что у Гарри сводило челюсти.

Он встал, накинул халат и вышел в коридор — может, за стаканом воды, а может, просто вырваться из этой дурацкой комнаты, где мысли кружили, как стервятники над падалью.

В доме было темно. Та самая тишина, что разбудила его утром, вернулась — ещё более густая, ещё более звенящая. Гарри спускался по лестнице, стараясь не шуметь, краем сознания отмечая: половицы скрипят меньше, если наступать на край ступеньки, — навык, выработанный годами практики в доме Дурслей… Навык человека, который привык прятаться.

В гостиной горел не яркий дрожащий, оранжевый свет камина и оттуда доносились голоса. Гарри замер на ступеньке.

Ему не следовало слушать, он знал это так же ясно, как-то, что подслушивать — низко, недостойно и стыдно, но что-то — инстинкт, предчувствие, тот самый холодок под рёбрами, — заставило его остаться. Он прижался спиной к стене рядом с дверным проёмом, там, где тень была гуще, и затаил дыхание.

Голос Гермионы: тихий, мягкий, как шаги по тонкому льду.

— …наверное, мне не следовало говорить этого вчера, но я думала об этом весь день. Я не могу перестать думать…

Пауза, долгая, мучительная. Гарри слышал, как трещат поленья в камине, как ветер завывает за окном и его собственное сердце стучит где-то в горле.

— Я тоже.

Голос Сириуса: хриплый, низкий, надтреснутый. Он произнёс эти два слова так, будто они жгли ему язык, будто он вытаскивал их из себя, как осколки стекла — медленно, мучительно, одно за другим.

Гарри зажмурился.

«Я тоже».

Фраза, которая не говорит ничего конкретного — и одновременно говорит всё. Фраза, от которой у Гарри внутри всё оборвалось и полетело в какую-то тёмную, ледяную бездну.

Что «тоже»? Что ты хотел этим сказать? О чём вы говорили вчера? Когда ты успел стать для неё тем человеком, с которым она делится тем, чем не делится со мной?

В висках стучало, перед глазами всплывали картинки, одна отвратительнее другой: Сириус и Гермиона на балу, её пальцы на его руке, их силуэты в свете свечей, как они вернулись в зал — она сияла, он был спокоен. Он смотрел на неё через весь стол, наливал ей кофе по утрам.

Гарри думал, что это забота. Крёстный заботится о его подруге — что здесь такого? Он сам его просил.

Какой же он дурак…

Это не забота, а уже что-то другое — то, о чём не говорят вслух, что прячут в карманы поглубже, что носят в себе, как незаживающую рану.

И она… она тоже.

«Мне не следовало говорить этого вчера». То есть они беседовали вчера, пока Гарри лежал в своей комнате и думал, как завтра соберется с духом и расспросит её, — она уже откровенничала с Сириусом.

— Извини… — голос Гермионы дрожал. — Спокойной ночи, Сириус.

— Спокойной ночи.

Шаги, лёгкие, быстрые. Гарри отшатнулся от стены, развернулся и, уже не скрываясь, взлетел вверх по лестнице. Плевать, услышат его или нет. Плевать, скрипят половицы или нет. Плевать!

В комнате он упал на кровать, сжал кулаки и зарылся в одеяло.

Ревность, которую он душил годами, вырвалась наружу, жгучая, как драконий огонь, удушающая, как дементор: она разливалась по венам, пульсировала в висках, сводила челюсти до скрежета. Он вспомнил Крама — и захотелось засмеяться. Крам был никем — просто парень, с которым она танцевала, просто соперник, которого можно было ненавидеть открыто, не стыдясь. Рон был другом — и это делало ревность грязной, запретной, как будто он предавал их дружбу самим фактом этого чувства.

Но Сириус?..

Сириус был его крёстным, человеком, которого он только-только обрёл после двенадцати лет одиночества. Человеком, который должен был быть на его стороне, который сам советовал ему сегодня утром: «Просто будь рядом, Гарри».

«Просто будь рядом».

А сам беседовал с ней ночью у камина и говорил «я тоже»...

Гарри резко выдохнул и сел на кровати, сжал пальцами край матраса — до боли, до побелевших костяшек, точно так же, как Сириус сжимал свою чашку этим утром.

«Не дави на неё».

Да, теперь он понял. Это был не совет, а скорее мольба: «Не заставляй её выбирать, потому что я боюсь, кого она выберет». Или: «Я знаю, что она не выберет тебя и мне жаль, но я ничего не могу с этим поделать».

За окном занимался серый безрадостный рассвет — такой же, какой встретил Сириуса несколькими часами ранее. Гарри смотрел на полоску света, что пробивалась сквозь занавески, и чувствовал себя так, будто его предал самый близкий человек, будто его ударили в спину, а он даже не может закричать — потому что тот, кто ударил, тут же бросился бы его спасать, рискуя собственной жизнью.

Предательство было невольным, потому что любовь не выбирают.

Но от этого было не легче.

* * *

Утром всё было как всегда, и это было хуже всего.

Гермиона сидела за столом с книгой — на этот раз держа её правильно, — и пила чай. Сириус стоял у плиты, тихо ругаясь на магловский тостер, который снова заедал, не отдавая тосты. Солнце, робкое и бледное, рисовало на полу золотые квадраты — те самые, в которых вчера кружились пылинки, а сегодня Гарри не мог на них смотреть.

— Доброе утро, — сказал он, садясь за стол. Голос прозвучал спокойно. Хорошо, значит, он ещё умеет притворяться.

— Доброе, — отозвалась Гермиона, не отрываясь от книги.

Сириус поставил перед ним тарелку с тостами, Гарри перехватил его взгляд — серый, усталый, с тёмными кругами под глазами. На секунду их глаза встретились, и Гарри физически ощутил, как между ними пробежало что-то тёмное. Сириус знал, знал, что Гарри что-то подозревает, но молчал.

— Ты плохо спал? — спросил он, не глядя на Гарри.

— Нормально, — отрезал тот. — Просто мысли.

Сириус кивнул, ничего не сказал и отвернулся к плите, а Гарри смотрел на Гермиону, на то, как она перелистывает страницу, как поправляет прядь, выбившуюся из-за уха, как рассеянно помешивает чай, хотя сахар давно растворился.

Она тоже не спала, он видел это по её глазам, по лёгкой припухлости век, по тому, как она двигалась — чуть медленнее, чем обычно.

Думала всю ночь о Сириусе, да? Или вспоминала чёртового Крама?!

— Что-то случилось? — спросила она, поднимая глаза от книги и глядя на Гарри.

На секунду ему захотелось ответить честно.

«Да, Гермиона, случилось. Я слышал всё ночью, ваш разговор. Я знаю, что вы оба скрываете что-то от меня, как будто я ребёнок, которого нужно беречь».

Но он представил её лицо после этих слов, представил, как она побледнеет, как задрожат её губы, как она попытается объяснить — и не сможет.

И промолчал.

— Нет, — сказал он и заставил себя растянуть губы в улыбке. — Всё в порядке.

Завтрак продолжился в тишине, но теперь это была не та тишина, что раньше: не уютное молчание и не передышка между фразами. Она была полна тех слов, что прозвучали ночью у камина, и тех, что Гарри не решался произнести.

«Я тоже».

Он откусил тост, хлеб казался картоном, чай — кипятком без вкуса. Он смотрел на них обоих — на Сириуса, что стоял у плиты с неестественно прямой спиной, и на Гермиону, что читала книгу, не видя ни строчки, — и думал о том, что правда, которую он узнал, уже начала отравлять всё: их дружбу, доверие и даже дом…

Вода была почти горячей — той температуры, что граничит с болью, но ещё не обжигает, а обволакивает, проникает под кожу, вытягивает из мышц напряжение, накопившееся за день. Гермиона опустилась в неё медленно, давая телу привыкнуть, и закрыла глаза.

Пар поднимался к потолку белыми клубами, оседал каплями на старом зеркале, на тёмном кафеле, на бронзовом кране, который Кикимер надраил до блеска — кажется, единственная работа по дому, которую домовой эльф выполнял без отвращения и ворчания. Вода пахла лавандой и чем-то ещё — мятой, кажется, — масло для ванны она плеснула в воду, не глядя, просто схватила первый попавшийся пузырёк с полки. Запах напомнил ей о чае, который Сириус последнее время заваривал по утрам, как бы намеренно не прикасаясь к той банке кофе, что она ему тогда купила. Она поморщилась и открыла глаза.

Нет, не думать о нём хотя бы полчаса.

Она откинула голову на бортик ванны. Волосы, собранные в небрежный пучок, намокли у корней, тяжёлые пряди прилипли к шее. Она смотрела в потолок, где тени от пара плясали, как северное сияние, и пыталась распутать клубок мыслей, что скрутился где-то под рёбрами и не давал дышать последние несколько дней.

«Я бы хотела вспоминать его».

Она сама не верила, что сказала это вслух. Тогда, у камина, слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. Она стояла в дверях, босая, в лёгком халате, и произнесла то, что крутилось в голове весь день — с того самого момента, как Рон вложил ей в ладонь стеклянный шарик «Вспоминателя» и сказал: «Ты заслуживаешь того, с кем тебе будет хорошо».

И теперь Сириус знал.

Знал, что их вечер на террасе был для неё не просто разговором, знал, что она хранит его в памяти, как сокровище. И самое страшное — он ответил: «я тоже», — два слова, которые могли означать всё что угодно, но прозвучали так, будто он признался в чём-то большем, что не хотел или не мог обличить в слова.

Гермиона прикрыла глаза и погрузилась глубже, так, что вода коснулась подбородка.

«Что теперь?»

Она прокручивала этот вопрос в голове уже вторые сутки. Что теперь? Как смотреть на него за завтраком, как брать чашку из его рук, если каждое прикосновение — даже случайное, даже мимолётное — отдаётся где-то в солнечном сплетении предательским трепетом? Как делать вид, что ничего не изменилось, если изменилось всё?

А Гарри…

Мысль о Гарри была самой болезненной. Она видела, как он смотрит на неё — с надеждой, с тревогой, с желанием быть рядом, которое она не могла не заметить. Он был добр и терпелив, порой даже слишком.

Он спрашивал, что случилось, а она лгала ему в лицо, предложил прогуляться — она согласилась, сама не зная зачем, но весь день витала в облаках. Он купил ей тогда книгу, которую она даже не открыла… И всё время смотрел с такой беззащитной, отчаянной надеждой, что у неё сердце разрывалось от вины.

«Я не люблю его так, как он того хочет»…

Она призналась себе в этом только сегодня, нет — прямо сейчас. Не вчера, не позавчера — сегодня, лёжа в ванне, когда мысли наконец перестали разбегаться и выстроились в одну прямую, как стрела, линию.

Она не любит Гарри — не так, как он хочет и не так, как она сама когда-то думала, что, может быть, смогла бы полюбить. Она любит его как друга, как брата, как самого важного человека в своей жизни после родителей, но не…

Не так.

«А Сириус…»

Она вздохнула и ушла под воду с головой.

Там, в тепле и тишине, нарушаемой лишь стуком биения сердца и его гулом в ушах, было легче. Мысли замедлялись, звуки исчезали, оставался только глухой ритм и гудение крови — размеренный, спокойный. Она пробыла так несколько секунд, а когда вынырнула, услышала первый раскат грома — еще далеко, едва различимо, но окно в ванной дрогнуло, на миг озарившись короткой вспышкой.

Гермиона села, вода схлынула с плеч, обнажая кожу. Она прислушалась. Ветер за окном усилился, засвистел в щелях старой рамы. Где-то в доме скрипнула половица — может быть, сквозняк, а может быть, кто-то шёл по коридору. Она замерла, будто ожидая, что кто-то идёт сюда, но шаги стихли.

Надвигалась гроза, и дом Гриммо, казалось, знал об этом раньше всех — стены гудели, древняя, заключенная в них магия отзывалась на бурю.

А потом погас свет.

Это произошло мгновенно — только что лампочка над зеркалом горела ровным жёлтым светом, и вот уже темнота сомкнулась вокруг, как вода, в которую она только что ныряла. Гермиона замерла. Палочка. Где её палочка?

Она лежала в халате, который висел на крючке у двери, в трёх шагах — но в кромешной тьме эти три шага казались пропастью. Маленькое окошко под потолком ничем не могло помочь — грозовые тучи закрыли луну, и даже слабый свет не проникал внутрь.

— Люмос, — прошептала она в пустоту, уже зная, что это бесполезно.

Ничего.

Она выругалась сквозь зубы — не то чтобы сильно, но достаточно, чтобы почувствовать себя чуть менее беспомощной. Ладно, она умная ведьма, она знает эту ванную: три шага до двери, справа от двери — крючок с халатом, в кармане халата — палочка. Всё просто.

Она подтянулась на руках, перекинула ноги через край ванны, нащупала босыми ступнями холодный кафель. Вода ручьями стекала с неё на пол. Протянула руку — пальцы коснулись стены, скользнули по влажному кафелю. Она помнила, где висит полотенце, но не рассчитала расстояние. Сделала шаг, другой. Пальцы сомкнулись на махровой ткани — слава Мерлину, — и в этот же момент нога, мокрая и скользкая, поехала по лужице на полу.

Мир перевернулся.

Она даже не успела вскрикнуть — только взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и рухнула на бок. Острая, пронзительная боль прошила лодыжку. Она вскрикнула, но сдавленно, сквозь стиснутые зубы, и замерла на полу, тяжело дыша.

Полотенце чудом осталось при ней — она вцепилась в него мёртвой хваткой и кое-как прикрылась. Мокрые волосы рассыпались по голой спине, прилипли к коже. Она попыталась пошевелиться — и новая вспышка боли заставила её замереть.

Вывихнула лодыжку… Она знала это ощущение — однажды когда она взяла слишком много книг идя в свою комнату, она так же упала со ступеньки. Мадам Помфри вправила бы сустав за секунду, но мадам Помфри была в Хогвартсе, за много миль отсюда, а Гермиона лежала на холодном полу тёмной ванной, мокрая, в одном полотенце, и не могла даже пошевелиться.

Она зажмурилась, пытаясь справиться с болью и чувством беспомощности, которое последнее время ощущала так часто и с каждым разом всё более болезненно. Слёзы, выступившие от боли и обиды на эту досадную случайность — жгли глаза.

Дыши. Просто дыши. Кто-нибудь услышит, кто-нибудь придёт…

* * *

Сириус был в гостиной, когда погас свет.

Он сидел перед камином — снова, как вчера, как позавчера, как каждую ночь, которую не мог заставить себя лечь в постель, — и смотрел на догорающие угли. Огонь погас не сразу: сначала дрогнул, присел, как зверь перед прыжком, а потом исчез, оставив после себя только запах дыма и тлеющие алые искры, что медленно угасали в темноте.

Он не двигался, с каждой секундой будто врастая в кресло, откинув голову на спинку, и слушал, как ветер бьётся в окна. Гроза надвигалась — он чувствовал её задолго до первого раската, чувствовал всем телом, как чувствуют приближение бури старые псы: в костях, в мышцах, в той части сознания, что ещё помнила что-то инстинктивное и острое.

Дом скрипел и стонал. Кикимер забился в свой чулан и не подавал признаков жизни — старый эльф боялся грозы. Сириус знал этот страх, он разделял его когда-то в детстве, прятался от раскатов грома в платяном шкафу матери, за старыми мантиями, пропахшими нафталином и сладковатой пудрой, но сейчас гром не пугал его — только тревожил, дёргал за нервы, заставлял быть настороже, напоминая о чём-то тревожном.

А потом он что-то почувствовал: не звук, не запах, скорее волна — горячая, острая, — которая прошила воздух, как магический импульс. Боль. Чья-то боль — резкая, внезапная, — отразилась где-то на периферии его сознания, и тело среагировало раньше, чем разум успел осознать.

Он вскочил с кресла.

Палочка сама прыгнула в ладонь — «Люмос», — и маленький шарик света осветил гостиную. Сириус стоял, прислушиваясь, и его сердце колотилось где-то в горле от внезапно нахлынувшего адреналина. Гарри? Нет, Гарри был наверху — Сириус слышал его шаги несколькими минутами ранее. Тогда кто?

Тихий, сдавленный едва различимый вскрик из ванной на втором этаже.

Он не думал, не взвешивал «за» и «против». Ноги понесли его сами — через тёмный коридор вверх по лестнице, мимо портретов, которые проснулись от грозы и что-то возмущённо бормотали, к двери ванной. Он знал этот дом, как свои пять пальцев — вырос здесь, научился ходить в этих коридорах, прятался в этих углах, даже в полной темноте он мог бы найти дорогу.

Дверь была закрыта, он открыл её, даже не подумав постучать.

— Герми… — и замер на пороге.

Свет от «Люмоса» выхватил из темноты картину, которая обожгла его, как удар молнии. Она лежала на полу, у стены, босая, с мокрыми волосами, что тёмными прядями облепили плечи и спину. Полотенце — единственное, что было на ней, — сбилось, открывая то, чего он не должен был видеть, не имел права видеть: резко очерченные ключицы, над которыми блестели капли воды, мягкий изгиб бёдер, выглядывающий из-под махровой ткани, длинные голые ноги, что беспомощно скрестились на холодном кафеле.

Кожа её светилась в полумраке — влажная, тёплая, — и от этого свечения у него перехватило дыхание, и он замер, забыв, как дышать, как двигаться, как отвести взгляд.

Она смотрела прямо на него, и в её глазах не было ни страха, ни стыда, ни возмущения — только боль и странное, почти гипнотическое спокойствие, будто его появление было чем-то неизбежным, будто она знала, что придёт именно он.

— Я кажется вывихнула лодыжку, — прошептала она, голос был слабым, надтреснутым.

Он кивнул — резко, дёргано, — и наконец отвёл взгляд. Усилие, которого это стоило, далось ему физически тяжело, как будто он отрывал от неё не глаза, а что-то большее.

Сириус огляделся, ища халат. Вот он — на крючке. Он потянулся, снял его и протянул ей, не глядя, отвернув голову так, что видна была только стена.

Она взяла халат, их пальцы встретились в полумраке: её — холодные, мокрые, дрожащие, его — горячие, как печка. Кончики её пальцев скользнули по его костяшкам — случайно или нет, но этого лёгкого, почти невесомого прикосновения хватило, чтобы его обожгло, как огнём, — он отдёрнул руку, будто коснулся раскалённого металла, и сделал шаг назад. Рука его тут же непроизвольно сжалась, впиваясь ногтями в кожу, чтобы этой болью отогнать вспыхнувшие в голове мысли, а в теле — ощущения.

— Сейчас, — сказал он хрипло, всё ещё не глядя на неё. — Я позову Гарри…

В её взгляде мелькнуло, будто она хотела что-то сказать, нечто похожее на растерянность, когда она услышала имя «Гарри», но он вышел — поспешно, почти бегом, оставляя её одну в темноте со вспышкой боли в лодыжке и с колотящимся сердцем.

В коридоре он столкнулся с Гарри, тот выбежал из своей комнаты с зажжённой палочкой и испуганным лицом.

— Что случилось? — спросил он, переводя взгляд с Сириуса на дверь ванной. — Свет погас, я слышал шум…

— Гермиона упала в ванной, — выдавил Сириус. — Зовёт тебя.

— Что?!

— Иди, — сказал Сириус и сам удивился тому, как твёрдо прозвучал его голос. — Ей нужна помощь.

Гарри не заставил себя просить дважды, он рванул к двери, но у самого порога замер.

— Гермиона! — позвал он. — Ты там? Я могу войти?

Пауза, а потом — её голос, слабый, все ещё нервный:

— Да, пожалуйста, я не могу встать…

Гарри толкнул дверь и исчез внутри, а Сириус остался в коридоре, и слова Гарри — такие правильные, и очевидные застряли у него в горле.

«Я могу войти?»

А ведь он даже не спросил этого, он просто вломился, как варвар, как последний эгоист, не думая ни о чём, кроме слепого, животного страха, что толкал его действовать, ощутив угрозу близкому человеку. А она даже не закричала, не возмутилась его внезапному появлению, не попыталась прикрыться, хотя он увидел слишком многое. Она посмотрела на него и сказала про лодыжку, как говорят дети, когда с ними случается неприятность. Будто его появление было чем-то само собой разумеющимся, будто она ждала именно его…

Прислонившись к косяку, Сириус закрыл глаза.

«Ты украл уже слишком многое, Блэк. Дай ему хоть это, дай ему быть её спасителем, ведь это он должен быть рядом».

Из ванной доносились приглушённые голоса. Гарри что-то говорил — успокаивающе, тихо. Гермиона отвечала. Сириус не вслушивался в слова, он просто стоял и ждал чего-то, может, сигнала, что ему уже пора уйти, чувствуя, как внутри что-то сжимается — медленно, мучительно, как пружина, которую закручивают до предела.

Но её пальцы на его костяшках: дрожащие, холодные, ещё влажные от воды, — не шли с его головы, как он не старался. Их прикосновение еще ощущалось на его коже. Он сжал кулак, в котором всё ещё горело это чувство, и пошёл куда-то подальше отсюда, чтобы не стать свидетелем еще чего-то, что ему не стоит видеть.

В ванной Гарри опустился на колени рядом с Гермионой.

Она сидела, привалившись спиной к стене, уже в халате — слава Мерлину, — но всё ещё босая, всё ещё дрожащая. Лодыжка распухла и покраснела. Гарри взял её ногу — осторожно, словно держал в руках что-то хрупкое, драгоценное, — и осмотрел.

— Вывих, — сказал он. Голос звучал спокойно, уверенно, хотя внутри всё дрожало. — Мадам Помфри показывала мне заклинание, когда я на тренировке подвернул ногу. Сейчас…

Он поднял палочку, прошептал заклинание: лёгкое золотистое свечение окутало её лодыжку, и опухоль начала спадать.

— Так лучше?

Она кивнула. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, потекли по щекам — беззвучно, без всхлипов, будто вода, которая наконец нашла выход.

— Эй, — прошептал он. — Эй, ну ты чего, всё хорошо, нога пройдёт…

Он протянул руку и вытер слезу с её щеки — этот жест был таким простым, таким естественным, что она даже не отдёрнулась. А он замер, чувствуя, как её кожа — всё ещё влажная, тёплая — отзывается на его прикосновение.

— Я испугалась, — призналась она.

— Я бы тоже испугался, — сказал он. — Темнота, гроза, этот дурацкий старый дом… Кто угодно бы испугался.

Она посмотрела на него: зелёные глаза за стёклами очков были полны такой искренней, такой беззаветной заботы, что у неё защемило сердце.

«Ты заслуживаешь правды», — подумала она. — «Ты заслуживаешь большего, чем я могу тебе дать. Не смотри на меня так, прошу».

— Спасибо, — сказала она. — Ты меня спас, как всегда…

Гарри улыбнулся — смущённо, неуверенно, — и помог ей подняться. Она оперлась на его плечо и захромала к двери.

Он вёл её по коридору, и каждый шаг давался с трудом — лодыжка ещё ныла, хотя заклинание сняло опухоль. Она опиралась на его плечо, и он чувствовал тепло её ладони сквозь ткань халата. У лестницы она остановилась, посмотрела на ступеньки и тяжело вздохнула.

— Я не дойду, — призналась она. В голосе звучала досада — на себя, на свою беспомощность, на эту ситуацию, где даже ванная, что должна была прояснить её мысли и расслабить, становится ловушкой.

— Я донесу тебя, — сказал Гарри.

Она хотела возразить — он видел это по тому, как она открыла рот и нахмурилась, — но боль в лодыжке и усталость взяли своё. Она кивнула, и тогда он подхватил её на руки — осторожно, бережно, — она оказалась легче, чем он ожидал. Совсем невесомая, как птичка, как перышко, как само воспоминание о чём-то, что он когда-то держал в руках и боялся сломать.

Её руки обвились вокруг его шеи, он чувствовал тепло её ладоней на своей коже, и запах — лаванда, мята и что-то ещё, что всегда пахло только ею, — кружил голову, туманил мысли. Она прижалась щекой к его плечу, и он слышал её дыхание — всё ещё неровное после падения и испуга.

Он шёл медленно, желая растянуть этот момент — этот короткий путь от лестницы до двери её комнаты, где она была в его руках — только его, и ничья больше, где не было Сириуса с его хриплым «я тоже», не было Крама с его дурацким балом, не было Рона с его переездом в Нору. Был только он, она и этот тёмный коридор, освещённый лишь вспышками молний за окном и светом его палочки.

Он остановился у двери её комнаты, опустил её на ноги — осторожно, давая опереться на косяк. Она встала, придерживаясь за дверной проём, и посмотрела на него. Мокрые волосы рассыпались по плечам, халат сполз с одного плеча, открывая ключицу — тонкую, изящную, с капелькой воды, что ещё не высохла. В свете его палочки её кожа казалась золотистой.

Она благодарно улыбнулась.

— Спасибо, — прошептала она. — Я бы не справилась сама…

Что-то внутри него щёлкнуло, будто пружина, которую он сжимал годами, вдруг разжалась. Будто все те слова, что он никогда не говорил, все те моменты, когда он отводил взгляд, все те разы, когда он позволял другому быть рядом с ней, — всё это разом ударило ему в голову.

Сейчас. Или никогда.

Страх — тот самый, что душил его годами, — исчез. Осталась только ревность: жгучая и требовательная, — она гнала его вперёд, как плеть, как голос, который кричал: «Ты теряешь её! Она уйдёт, а ты стоишь и смотришь! Сделай хоть что-нибудь!»

Он медленно наклонился, давая ей время сделать шаг назад, отвернуться, да что угодно. Глядя ей прямо в глаза — в эти карие глаза с золотыми искорками, которые он знал лучше, чем свои собственные. Но она не отодвинулась, замерла, как кролик перед змеей. Её дыхание стало чаще, ресницы дрогнули, губы приоткрылись — как будто она хотела что-то сказать и не могла.

Он не дал ей.

Его губы почти коснулись её — за миг до поцелуя, за долю секунды до того, как всё должно было измениться, — она отвернулась, повернула голову в сторону. Губы скользнули по её щеке солёной от слёз, что ещё не высохли, горячей, как огонь.

Наступила тишина.

Самая страшная тишина в его жизни. Гарри замер, всё ещё склонившись к ней, всё ещё чувствуя её кожу на своих губах, а потом медленно, не хотя и всем сознанием протестуя, отстранился.

Она стояла, глядя вниз, и пальцы её рук сжимали ворот халата. Костяшки побелели, она дрожала — то ли от холода, то ли от напряжения, что сгустилось между ними, а может, от того, что не знала, как сказать ему то, что должна была сказать намного раньше.

— Гарри… — прошептала она. Голос был тихим, надтреснутым, будто она сама была на грани еще одного приступа слёз.

— Я думал… — только и сказал он, не зная, как продолжить. И стоит ли вообще. Он думал, она не против? Думал, что раз она разрешила себе сейчас побыть слабой и принять помощь, то сможет принять и его чувства? Чем он вообще думал?!

Его голос прозвучал глухо, как чужой. Он отступил на шаг, убрал руки в карманы, чтобы она не видела, как они дрожат.

— Извини, Гермиона…

Ум ещё отказывался верить, цеплялся за соломинку всего того, что связывало их все эти годы, но нутром он понимал, что сделал ошибку. Его нутро всегда знало обо всём первым, даже когда он сам еще не до конца понимал, что происходит. Так же как знало, когда она танцевала с Крамом, что он её ревнует. Так же как, когда она смотрела на Рона, что он желает, чтобы её взгляд принадлежал лишь ему. Так же как в тот подслушанный миг, когда Сириус сказал «я тоже» голосом, которым не говорят с друзьями, что он хочет быть на его месте.

Она не любит его, не так, как он любил её все эти годы — молча, преданно, безнадёжно, и никогда не любила…

— Я… — начала она, и он видел, как ей трудно, как она подбирает слова, как её губы дрожат, — но он не мог этого вынести. Что она скажет в этот раз, переведёт всё вновь на какую-то далёкую тему, как делала это всегда, оставаясь с ним наедине? Неважно, это было для неё слишком, и ей не за что оправдываться, виноват здесь только он…

— Спокойной ночи, Гермиона, — перебил он, как в трансе и ушёл, не оглядываясь, просто развернулся и пошёл в свою комнату, считая шаги — раз, два, три, — чтобы не думать и не чувствовать.

Дверь закрылась за ним — не хлопнула, он сдержался, — и он прижался лбом к холодному дереву, тяжело дыша.

«Ты всё испортил, идиот. Ты всё…»

Он зажмурился. Перед внутренним взором всё ещё стояла она — её лицо, её глаза, её губы, которых он не коснулся. Вернее, коснулся — но не так, всегда не так…

Гермиона осталась в коридоре одна, прислонилась спиной к косяку, закрыла глаза и медленно сползла вниз, на холодный пол, закрыв лицо руками. Её всё ещё трясло — от боли в лодыжке, от пережитого страха, от того, что только что случилось, что она сделала Гарри больно… Он наконец-то попытался, а она… не смогла сказать ему ни слова.

«Ты должна была сказать ему», — пронеслось в голове. — «Должна была сказать правду ещё тогда, когда только увидела этот его взгляд, полный обожания. Сказать: Гарри, я не люблю тебя. Сказать это мягко, осторожно, но честно, а теперь поздно. Теперь ты сделала ему больнее, чем если бы просто сказала правду».

Но она знала, что не сказала бы, потому что правда — та правда, что сидела внутри скрученным узлом, — была слишком страшной, слишком нелепой, слишком невозможной.

«Я не люблю тебя, потому что чувствую что-то к твоему крёстному».

Она попыталась представить, как произносит это вслух. Вот они стоят — она и Гарри. Вот она открывает рот. И что дальше? Как объяснить, что её тянет к человеку, который вдвое старше, который был в Азкабане, который смотрит на неё так, будто она — первый солнечный свет за двенадцать лет? Как объяснить, что она сама этого не понимает до конца, что всё, что у неё есть — это несколько разговоров у камина, один вечер на террасе и два слова: «я тоже»? Что она цепляется за эти слова, как за спасательный круг, хотя, возможно, они ничего и не значили?

Невозможно… Это просто невозможно произнести вслух.

Она сжала виски ладонями. Перед глазами всё ещё стояло лицо Гарри — его взгляд, когда он отстранился — просто… пустой, как будто внутри у него что-то погасло, и она своими руками задула этот огонь.

Дверь его комнаты была в нескольких футах от неё. За ней — ничего, только тишина. Она представила, как он сейчас стоит по ту сторону, прижавшись лбом к дереву, и думает о том, что сделал или о том, чего не сделал, почему она отвернулась.

«Потому что я трусиха».

Сколько бы она ни говорила себе, что правда слишком страшна, — всё сводилось к одному. Она испугалась, когда он наклонился: себя, своего ответа, того, что ещё секунда — и ей пришлось бы выбирать. Солгать, ответив на поцелуй? Или сказать правду, которая разрушит всё?

Она выбрала третье, самое трусливое, самое нечестное — но единственное, на что у неё хватило духу — отвернуться.

И ещё — где-то на самом дне, под слоями вины и стыда, — сидела другая мысль, которую она даже не позволяла себе додумать до конца. Мысль о том, что за несколько минут до этого в дверях ванной стоял не Гарри, а Сириус. И когда он увидел её — мокрую, в одном полотенце, на полу, — то, что мелькнуло в его глазах, было совсем не тем, что она ожидала: не отеческая забота, не дружеское участие, ато-то другое, что-то, от чего у неё до сих пор горели щёки.

И когда Гарри наклонился, чтобы поцеловать её, — она думала не о нём...

Вот что было самым страшным: не то, что она не любит Гарри, а то, что в тот самый момент, когда он был так близко, — её тело помнило и желало другого прикосновения...

Холодные пальцы на горячих костяшках. Дрожь, которая прошла сквозь них обоих, как ток.

Она зажмурилась, слёзы текли по щекам — горячие, беззвучные, — она не вытирала их.

«Что со мной происходит?..»

Вопрос, на который она не находила ответа и не знала, найдёт ли когда-нибудь. Вода в ванной так и не помогла распутать этот клубок — только затянула его туже.

Она поднялась, цепляясь за стену. Лодыжка отозвалась глухой болью, но это было почти приятно — физическая боль отвлекала от той, другой, что засела под рёбрами и не собиралась уходить. Хромая, она доковыляла до своей двери и, не оборачиваясь на комнату Гарри, скрылась внутри.

В гостиной, этажом ниже, Сириус сидел в темноте перед догорающим камином. Он не слышал их разговора — слова были слишком тихими, — но он слышал интонации. Слышал, как Гарри сказал «спокойной ночи» — и этот голос был не тот, которым желают добрых снов. Слышал, как закрылась дверь — слишком осторожно, будто он едва сдерживался, чтобы не дать волю чувствам. Слышал, как в коридоре наверху кто-то всхлипнул — а может, ему показалось…

Он не пошёл наверх проверить, просто сидел и смотрел, как последний уголёк в камине гаснет, превращаясь в серый пепел, и где-то внутри, под рёбрами, росла уверенность: случилось что-то непоправимое, и он, Сириус, был тому причиной — даже если ещё не знал, как именно.

Гарри ушёл на рассвете.

Сириус слышал, как хлопнула входная дверь — достаточно громко, чтобы разбудить того, кто спал. Он сидел в гостиной, в кресле, которое за последние дни стало почти его постелью — так часто он засыпал здесь, и смотрел на серый квадрат окна. Утро было пасмурным, дождь моросил, не переставая, и капли стекали по стеклу, как слёзы по лицу.

Гарри ушёл не попрощавшись, и Сириус догадывался, что он вернётся ближе к вечеру. А может быть, и через день… Что-то изменилось в этом доме, и запах перемен висел в воздухе, как запах после грозы.

Казалось, Гарри не мог усидеть на месте. Он согласился на интервью для «Ежедневного пророка» — то самое, от которого отмахивался последние полгода, ссылаясь на усталость и желание побыть в тишине. Потом ещё одно, затем приглашение от министерства — «встреча с героями войны», — и он согласился, даже не поморщившись. Сириус тогда удивился: Гарри всегда ненавидел официальные мероприятия, ненавидел, когда на него смотрели, как на экспонат, а теперь сам искал повода уйти из дома.

Теперь он понимал, почему.

Между Гарри и Гермионой что-то произошло, что-то, чего Сириус не знал в деталях, но о чём догадывался. В тот вечер, когда свет погас и гроза бушевала за окнами, когда он сам вломился в ванную, не постучав, а потом послал Гарри помогать ей — что-то случилось после. Он слышал шаги в коридоре, как хлопнула дверь и тишину, которая была опаснее любого крика, потому что в ней таилась недосказанность.

И теперь Гарри уходил из дома каждое утро, а Гермиона не выходила из своей комнаты, чем его изрядно беспокоила.

Сириус поднялся с кресла. Тело затекло от неудобной позы, но он не обратил внимания. Прошёл на кухню, поставил чайник. Его взгляд то и дело возвращался к лестнице, к тому повороту коридора наверху, где находилась её дверь. Она не выходила, казалось, целую вечность — хотя прошло всего два дня. Еды в комнате не было, только вода — он знал это, потому что проверял, ночью приоткрывая дверь, и видя, что ничего в комнате не изменилось. Эти странные и, возможно, не подобающие жесты он оправдывал беспокойством, но это мало облегчало его совесть, что была не на своём месте с тех пор, как он вломился к ней в ванную. И всё же… её вид в тот момент никак не шел из памяти.

Чайник засвистел, он сделал чай, потом подумал — и потянулся за хлебом. Тосты, масло, джем — она любила клубничный, он помнил. Положил всё на поднос, который нашёлся в шкафу, — старый, блэковский, с выцветшим фамильным гербом. Кикимер, наверное, пришёл бы в ужас от такого святотатства — использовать фамильное серебро для завтрака магглорождённой, — но Кикимер сидел в своём чулане и не высовывался, а если бы и стал брюзжать, то Сириус бы его тут же осадил.

Он поднялся по лестнице и негромко постучал:

— Гермиона?

Пауза, а потом — её голос, тихий, но узнаваемый:

— Входи, Сириус.

Он толкнул дверь.

Она лежала в постели, откинувшись на подушки. Волосы были собраны в небрежный пучок, лицо бледное, под глазами — тени. Лодыжка всё ещё была обмотана бинтом, хотя опухоль уже спала. На тумбочке рядом с кроватью лежала книга — закрытая, — а на подоконнике, в неярком свете прибавившимся сквозь толщу серого тумана, мягко светился стеклянный шар Вспоминателя.

Она посмотрела на поднос в его руках, и что-то в её взгляде дрогнуло.

— Ты принёс завтрак? — спросила она тихо.

— Ты не спускалась два дня, — ответил он просто. — Решил, что, может быть, ты голодна.

Он поставил поднос на тумбочку, подвинул к кровати кресло — то самое, старое, с протёртой обивкой, — и сел. Она взяла тост — откусила, прожевала. Молчание повисшее между ними было наполненным неловкостью и напоминало игру — кто первый задаст вопрос, тот и будет вести беседу.

— Что у вас произошло? — спросил он наконец, не в силах выносить эту гробовую тишину.

Она замерла, тост застыл в руке на полпути ко рту. Гермиона не спрашивала, что он имеет в виду, не притворялась, что не понимает — за это он был ей благодарен, потому что ему казалось, он не в состоянии сейчас вытягивать из неё слова какими-то ухищрениями. Она просто медленно опустила руку и посмотрела на него — глаза в глаза. Серые напротив карих.

— Я не могу тебе врать, — сказала она. — Не знаю почему, просто не могу…

Он не ответил, ожидая, когда она продолжит.

И она рассказала: сбивчиво, с паузами, комкая слова, как Гарри помог ей дойти до лестницы, взял на руки, остановился у двери и посмотрел на неё — так, как не смотрел никогда раньше. Она поняла, что сейчас произойдёт, и замерла, потому что не знала, что делать, и в тот момент он наклонился, а она трусливо и предательски отвернулась.

— Его губы скользнули по моей щеке, — прошептала она, глядя в пустоту перед собой. — Я думала, что смогу… что если я просто позволю ему, это всё исправит, но я не смогла. Я отвернулась… И он ушёл, сказал «спокойной ночи» и ушёл, а я осталась сидеть на полу и не знала, что делать.

Сириус молчал, он слушал её голос — тихий, ломкий, — и ему становилось трудно дышать. Он знал Гарри, знал, каково ему сейчас, и знал, что чувство, которое толкнуло его на этот поцелуй, было выстраданным долгими годами ожидания — и от этого становилось ещё больнее. Потому что тем, кто стоял между ними и вносил в их жизнь такую неразбериху был он сам…

— Ясно, — сказал он наконец, и голос прозвучал глухо. — Теперь понятно, зачем ему эти интервью — парень просто сбегает из дома.

Гермиона замерла. Чашка с чаем дрогнула в её руке.

— Мне теперь придётся переехать? — сказала она тихо, то ли вопрос, то ли утверждение.

Он поднял глаза.

— С чего ты взяла?

— Потому что я сделала ему больно, — она говорила, глядя в стену, будто не могла смотреть на него. — Потому что он не может находиться со мной в одном доме. Я… я разрушила всё. Он был моим лучшим другом, а я…

— Никто тебя не прогоняет, — перебил он.

Она замолчала, её пальцы, сжимавшие чашку, побелели.

— Ему нужно время, прийти в себя, переварить, Гермиона. Он вернётся и тогда… — Сириус осёкся. Что он скажет дальше? «Всё будет как раньше»? Нет, не будет, он знал это и она знала тоже. — Всё наладится, — закончил он, и сам не поверил своим словам — так наивно и глупо это звучало, но ему хотелось её успокоить.

Она покачала головой.

— Я не знаю, как смотреть ему теперь в глаза. Я столько лет знала, что он… чувствует что-то ко мне и молчала, думала, что это пройдёт. А теперь, когда он попытался, — я отвернулась. Как я теперь смогу быть с ним в одной комнате?

Сириус смотрел на неё, не зная, что сказать — слова застряли в горле. Он знал этот страх, сам жил с ним каждую минуту — страх зайти слишком далеко, страх посмотреть Гарри в глаза и увидеть в них то, что нельзя будет исправить. Он тоже стоял на этом краю и не понимал, как смотреть в глаза человеку, перед которым виноват.

Но он всё равно был здесь.

В этой комнате у её кровати с подносом в руках и сердцем, которое колотилось слишком громко и которое у него не было сил унять.

Он не знал, что ей сказать, поэтому просто промолчал, а потом его взгляд упал на подоконник — туда, где мягко светилась стеклянная сфера: в ней кружились золотые искры, медленно, завораживающе, как падающие звёзды.

— Это Вспоминатель? — спросил он, переводя тему.

Она проследила за его взглядом.

— Да, Рон подарил тогда, на презентации… — вспоминая о Роне она не казалась расстроенной, будто это уже её не беспокоило.

Сириус поднялся, взял шар в руки — стекло было тёплым, будто живым — он покрутил его в пальцах, не зная, чего ожидать. И вдруг искры внутри закружились быстрее, завертелись в золотую спираль, и на поверхности шара возникла картина — такая яркая, что Сириус замер:

маленькая девочка лет трёх-четырёх сидела на руках у женщины, у неё были тёмные пушистые волосы — такие же непослушные, как сейчас у Гермионы, — и она смеялась, заливисто, беззаботно, откидывая голову назад. Женщина — её мать, очевидно, — улыбалась и трепала девочку по голове, а потом наклонилась и поцеловала в лоб. Солнечный свет заливал их обеих, и в этом свете они казались золотыми — мать и дочь, связанные чем-то, что невозможно разорвать.

Картина погасла так же внезапно, как и появилась.

Сириус поднял глаза на Гермиону, она смотрела на него — и на её лице была та же грусть, которую он чувствовал внутри себя: грусть человека, который тоже потерял всё.

— Это твоя мама? — спросил он, хотя ответ напрашивался сам — слишком уж она была похожа на свою мать. Гермиона кивнула.

— Я так по ним скучаю, — прошептала она. — Я думала, что справлюсь с этим сама, и я справлялась, пока мы гнались за кристражами, когда не было времени думать ни о чём другом, но сейчас… иногда это накрывает так, что нечем дышать, и я будто тону, а никто вокруг не видит и не может мне помочь…

Сириус смотрел на неё, борясь с желанием возразить и сказать ей обо всём, что он замечает и чувствует, но он сдержался, переводя взгляд на Вспоминатель. Девочка со смешными пушистыми волосами и её мать, что целовала её в лоб, — это было так просто, так чисто и оттого так болезненно… Боль была ему знакомой, он знал, каково это — хранить то, чего больше нет. Счастливые воспоминания, которые становятся источником не радости, а тоски, что медленно раскладывает душу от раздирающего желания вернуться в прошлое и нежелания принимать настоящее.

— Эти вещицы станут их бестселлером, — сказал он, возвращая шар на подоконник.

Она слабо улыбнулась.

— Это точно, люди будут хранить в них самое дорогое…

Он кивнул, но в голове пронеслась мысль, которую он не произнёс вслух. «И многим они разобьют сердца, потому что даже самые счастливые воспоминания могут стать теми, что приносят боль, если ты знаешь, что это больше никогда не повторится. Особенно если ты сам всё разрушил».

— Гермиона, — сказал он. — Ты не должна прятаться в этой комнате и не должна уезжать. Мы разберёмся со всем, и с Гарри тоже — я поговорю с ним… — он сказал это с решимостью, что прозвучала почти как злость, желая отогнать скорбные мысли и развеять эту унылую атмосферу, которую он так не любил в этом доме, потому что рос в ней.

Она посмотрела на него блестящими от слёз глазами, и в этом взгляде было что-то похожее на надежду или благодарность, будто он сказал именно то, что ей нужно было услышать, — даже если сам он в это не верит.

— Спасибо, — сказала она.

Он кивнул, поднялся с кресла и пошёл к двери, остановившись у порога и бросив через плечо:

— Я буду внизу, если что-то понадобится — просто позови.

И вышел, прежде чем она успела ответить.

* * *

Она спустилась ближе к полудню.

Сириус услышал её шаги — неровные, с прихрамыванием, — и отложил газету, которую лениво листал. Она появилась в дверях гостиной: бледная, с тенями под глазами, одетая в простое платье и кардиган, с волосами, собранными в низкий хвост. Лодыжка всё ещё была перебинтована, и она опиралась на стену, будто не доверяя собственной ноге.

— Сириус, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, но решительно. — Ты не мог бы пойти со мной кое-куда?

Он поднялся с кресла.

— Куда?

— К дому моих родителей, — она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была странная смесь страха и упрямства. — Я не могу идти одна… — она запнулась. — Мне нужен кто-то, кто пойдёт со мной.

Не нужно было объяснять, он понял всё итак. Она просила его — именно его, — и от этого внутри что-то сжалось от осознания, насколько это важно и насколько она ему доверяет.

— Ты уверена? — спросил он. — С твоей ногой сейчас…

— Я не могу больше сидеть в комнате, — перебила она. — И я не могу больше прятаться. Я просто хочу посмотреть на дом хотя бы издалека. Пожалуйста…

«Сколько же в ней упрямства и силы» — подумал Блэк, не без одобрения отмечая, что в этом они с ней похожи. Видя этот внезапно зажегшийся огонь в её глазах, он понял, что отговаривать её нет смысла.

Он кивнул, не споря, взял с вешалки её лёгкий плащ — погода была всё ещё пасмурной, — и подал ей.

— Тогда идём, — и взял её аккуратно за руку.

Они трансгрессировали на окраину пригорода — туда, где тихие улочки были обсажены старыми дубами, а в палисадниках цвели запоздалые майские розы. Дождь кончился, но воздух ещё был влажным, тяжёлым, пахнущим мокрой землёй и травой. Гермиона на секунду замерла, оглядываясь, будто впитывая в себя каждую деталь, каждый звук. Где-то пела птица. Где-то лаяла собака. Всё было точно таким же, как она помнила.

Они пошли медленно — она всё ещё хромала, и он подстроился под её шаг, оставаясь рядом и аккуратно придерживая её под руку. Она не произнесла ни слова, просто упрямо шла, и её лицо было напряжённым, как у человека, который готовится к чему-то неизбежному. Они свернули за угол — и дом показался в конце улицы.

Дом Грейнджеров.

Маленький, двухэтажный, с белыми ставнями и живой изгородью. На подъездной дорожке стояла машина — старенький «форд», который её отец чинил каждые выходные, вечно перепачканный машинным маслом. В саду, вдоль дорожки, росли розовые кусты — мамина гордость. Сейчас, в конце мая, они только набирали цвет, и несколько бутонов уже раскрылись, бледно-розовые, почти прозрачные в сером дневном свете.

Гермиона остановилась, отпустив его руку. Она смотрела на дом, и дыхание её стало неровным, сбивчивым. Сириус стоял рядом, не произнося ни слова, он знал, что сейчас они будут лишними.

— Он выглядит таким же, как я помню, — проговорила Гермиона, зябко обняв себя за плечи. — Будто ничего не изменилось… наверное они сейчас у родственников, тогда я навязала им мысль уехать из города…

А потом входная дверь открылась.

На крыльцо вышла женщина — невысокая, с тёмными волосами, убранными в пучок, в домашнем халате и тапочках. Она наклонилась, подняла с коврика газету, выпрямилась — и на секунду замерла, глядя куда-то вдаль, будто почувствовала что-то, будто кто-то смотрел на неё.

Гермиона рванулась вперёд.

Она сделала шаг — один, всего один, — и Сириус поймал её за плечи. Она дёрнулась, попыталась высвободиться, и с её губ сорвалось:

— Мама… — отчаянный, сдавленный шёпот, но в нём было столько боли, что у него сжалось сердце.

Женщина на крыльце нахмурилась, приложила ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в конец улицы, где они стояли, — и, не заметив ничего, вызвавшего у неё такое волнение, скрылась за дверью.

Гермиона обмякла в его руках, ноги подкосились, и он подхватил её, не давая упасть.

— Она смотрела прямо на нас, но она меня совсем не помнит, — прошептала она. — Я стёрла им память, я сделала это, чтобы спасти их, и теперь… я так жалею, что я это сделала…

— Тише, — сказал он, и его голос прозвучал глухо.

Она не сопротивлялась, когда он притянул её к себе, — наоборот, уткнулась лицом в его грудь и замерла. Её плечи дрожали, но она не плакала — просто стояла, спрятав лицо, вцепившись пальцами в его плащ, а он держал её, одной рукой обхватив за плечи, другой — придерживая за затылок, и чувствовал, как часто, прерывисто она дышит. Ему хотелось сказать что-то — «мне жаль» или «я понимаю», — но он знал, что эти слова ничего не изменят, поэтому просто держал её в своих руках и ждал, когда ей станет легче.

Через минуту — или, может быть, десять, — она подняла голову. Глаза были красными.

— Я хочу, чтобы это всё выгорело внутри, — сказала она. — Я столько лет держала это в себе, и сейчас, когда я их вижу… я не могу просто уйти, но я должна — это так невыносимо… — она замолчала, закусив губу, чтобы не сорваться.

— Ты не можешь к ним подойти, — сказал он тихо. — Ты знаешь это. Они тебя не вспомнят, и это только сделает больнее.

Она кивнула, тяжело сглотнув.

— Давай просто… пройдёмся, — попросила она. — Тут недалеко есть парк. Я часто ходила туда с ними. Можно мы пойдём туда?

Он кивнул — как он мог ей отказать? Да если бы она попросила пойти с ней пешком хоть до самого Хогвартса — он бы пошел, потому что этого просила она.

Они шли медленно, и каждый шаг отдавался в её памяти эхом: вот здесь она когда-то упала с велосипеда, а мама дула на ссадину; здесь был книжный магазин, куда они ходили каждую субботу, — теперь там аптека; а вот здесь, у этого дуба, они с папой запускали воздушного змея…

Она вдруг остановилась.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я только сейчас поняла… Когда мы с Гарри и Роном перемещались во время поисков крестражей, я всегда выбирала места, которые знала: лес Дин, побережье, окраины маленьких городов… Я думала, что выбираю их, потому что они безопасны — не магические, не привлекают внимания, но теперь я понимаю… — она замолчала, глядя на старый дуб. — Это были места, где мы бывали с родителями. Я, сама того не осознавая, возвращалась туда, где когда-то была счастлива, цеплялась за эти воспоминания, хотя знала, что они ушли навсегда…

Сириус ничего не ответил, просто стоял рядом, выслушивая её монолог, и его молчание было самым красноречивым ответом.

Парк встретил их тишиной. Качели, пустые в будний день. Старый дуб, под которым стояла скамейка — та самая, где они сидели втроём, ели мороженое и смотрели на уток в пруду — воспоминание было таким живым, что у неё перехватило дыхание. Гермиона опустилась на скамейку, вытянула больную ногу, Сириус сел рядом.

И тогда она заговорила.

Сначала — отрывисто, будто пробуя слова на вкус — о том, как мама учила её читать — по книгам, которые доставала с верхней полки, и ей казалось, что это какие-то особые книги. О том, как папа построил для неё скворечник, и она каждое утро бежала проверять, не поселился ли там кто-нибудь. О том, как они втроём сидели за столом, пили какао и смеялись над глупыми шутками, и ей казалось, что так будет всегда.

А потом — о том, как она стёрла им память, как стояла с палочкой в руке и смотрела на родителей, которые не понимали, что происходит, а их глаза становились пустыми. Как она сказала им, что им нужно поехать к родственникам в Австралию, и что у них нет дочери…

— Я не могла иначе, — прошептала она. — Но иногда я думаю: а что, если бы я не сделала этого? Что, если бы они погибли? Я бы себе этого никогда не простила. Но то, что я сделала… — голос сорвался. — Я потеряла их, понимаешь? Я сама их потеряла, и теперь я смотрю на их дом, вижу маму на крыльце — и не могу к ней подойти, потому что я для неё никто. Если бы я еще могла стереть это всё и для себя, чтобы так не мучиться…

И тогда она заплакала, но не так, как плачут от боли или обиды — горько, навзрыд, не сдерживаясь. Плакала обо всём сразу: о родителях, которых потеряла, о Гарри, которому сделала больно, о себе, запутавшейся и уставшей. Сириус сидел рядом, и его сердце разрывалось от того, что он ничем не может помочь. Он просто обнял её — так крепко, как мог себе позволить, чтобы она чувствовала, что не одна, — и она прижалась к нему, как ребёнок, который наконец-то нашёл кого-то, с кем можно не притворяться сильной.

— Ты не никто, — сказал он. — Ты их дочь и спасла им жизнь. И даже если они никогда этого не узнают — это не отменяет того, кем ты для них была.

Она всхлипнула.

— Я так по ним скучаю, Сириус…

— Я знаю, — сказал он. — Знаю…

Он гладил её по голове, по волосам, которые выбились из хвоста и рассыпались по плечам, и чувствовал, как она дрожит. Ветер качал ветви старого дуба, и тени скользили по земле, как воспоминания, которые невозможно удержать. Где-то вдалеке залаяла собака. Утки в пруду крякали, выпрашивая хлеб. Мир жил своей жизнью — спокойной, обыденной, — и только на старой скамейке под дубом двое людей застыли в объятиях, пытаясь пережить бурю, что бушевала у них внутри.

Она плакала долго. Он не считал минуты, просто держал её, чувствуя, как вздрагивают её плечи, как мокнет ткань его рубашки, как её пальцы то сжимаются, то разжимаются на его предплечье. И с каждым её всхлипом что-то внутри него самого — старая, затвердевшая корка, которую он носил в себе годами, — становилась тоньше...

Когда слёзы наконец стихли, она не отстранилась — просто замерла, прижавшись щекой к его груди, и дышала — медленно, глубоко, будто после долгого бега.

— Спасибо, — прошептала она. — Что пошёл со мной.

— Куда бы ты ни пошла, — сказал он тихо, и слова вырвались прежде, чем он успел их остановить, — я... я пойду с тобой.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза — долгим, странным взглядом, в котором читалась благодарность и страх одновременно, но когда она снова опустила голову ему на грудь — он понял: что бы ни случилось дальше, этот момент останется с ним навсегда.

Они сидели на скамейке, пока не начал накрапывать мелкий, майский, почти невесомый дождь. Сириус помог ей подняться, накинул ей на плечи плащ, который так и держал в руках. Обратно они шли молча, казалось слова уже теперь не нужны.

Их итак было сказано очень много.

В доме было тихо, не считая ворчания портрета тёти Вальбурги и причетаний Кикимера, что самозабвенно, в который уже раз, полировал раму портера, натирая её до блеска.

Сириус прошёл в гостиную первым, щёлкнув включателем — света не было, видимо что-то опять с чёртовой проводкой. Он зажег лампу и помог Гермионе пройти, подсвечивая путь. На столе лежала записка, придавленная чашкой, — Гарри всегда так делал, когда спешил, и эта обыденная деталь резанула его сильнее, чем он ожидал. Он прочитал записку молча, потом ещё раз — буквы не менялись.

Гермиона подошла сзади, он почувствовал её раньше, чем услышал шаги, — по лёгкому запаху лаванды и мяты, который теперь всегда будет ассоциироваться у него с этим мгновением: она стоит за его плечом, и их отражения в тёмном стекле окна — два силуэта, почти соприкасающиеся, почти…

Почерк Гарри — быстрый, летящий, с наклоном вправо, как будто слова торопились убежать с пергамента. Всего три строчки:

«Сириус, я уехал в Нору на выходные. Рон позвал в гости, ремонт закончен. Вернусь в понедельник. Г.»

— Что там?

Он протянул ей записку через плечо, не оборачиваясь. Не хотел смотреть на то, какие эмоции вызовут у неё эти строки. Она прочитала. Молчание затянулось на три удара сердца. На четыре. На пять…

— Понятно, — сказала она.

Одно слово — короткое и глухое, как захлопнутая дверь. Сириус всё же обернулся. Она стояла, опустив руки, и смотрела на пергамент, будто он всё ещё мог измениться, будто буквы могли сложиться во что-то другое — «мы», «приезжай», «Гермиону тоже будут рады видеть». Но они не складывались. Не было там приглашения для неё, не было даже упоминания. «Г.» — и всё. Даже не «Гарри». Просто буква, за которой будто ничего и не было.

— Ты как? — спросил он. Глупый вопрос, он понял это сразу, как только произнёс вслух.

Она подняла на него всё ещё покрасневшие глаза, в них горело что-то тихое и опасное, как угли под слоем пепла.

— Я в порядке, — сказала она и по её тону он понял: это конечно же не совсем правда, но лезть с расспросами сейчас, кажется, слишком много для одного дня. Она свернула записку вчетверо, и положила на стол, приувеличенно спокойной и с достоинством, будто не желая показывать, что её это задело. Сириус узнал эту манеру — она была похожа на него самого в те дни, когда он прятал боль за усмешкой.

Он отвёл взгляд, посмотрел на часы — старые фамильные с треснувшим циферблатом. Половина восьмого. Гарри уехал, дом пуст, и он, Сириус, остался наедине с девушкой, которую любит, и с тишиной, которая давит на плечи.

Надо было что-то делать, что-то простое, обыденное, что вернуло бы этому вечеру хотя бы видимость нормальности.

— Есть хочешь?

Она моргнула.

— Что?

— Можем приготовить ужин, — повторил он. — Ты, я, кухня. У меня где-то были овощи, и мясо, кажется, ещё оставалось. Помнишь рагу в тот день, когда ты только приехала?

Она помнила, он видел это по тому, как смягчилось её лицо — на секунду, на мгновение, — прежде чем снова стало напряжённым.

— Ты хочешь готовить? Сейчас?

— А что ещё делать? — он пожал плечами, и этот жест был слишком небрежным, слишком нарочитым. — В хорошей компании любая еда становится вкуснее, так что даже моя стряпня

покажется тебе первокласной, уж поверь!

Она колебалась, а затем кивнула с вымученной улыбкой. Всё-таки она давно нормально не ела, не считая того завтрака, что он принёс ей утром.

Кухня встретила их запахом трав, что сушились под потолком, и холодом, который шёл от каменных стен. Сириус закатал рукава — привычно, не задумываясь, — и начал доставать продукты: морковь, лук, картофель, мясо, завёрнутое в промасленную бумагу. Кастрюля — старая, тяжёлая, из тех, что служили ещё его матери. И где-то он припрятал розмарин…

Гермиона стояла у стола, не зная, за что взяться.

— Нарежешь морковь? — спросил он, протягивая ей нож рукояткой вперёд. — Режь вот так, — он показал на разделочной доске: пальцы поджаты, лезвие скользит плавно, без нажима.

Она попробовала, нож в её руке выглядел чужим, неуклюжим. Она нарезала морковь слишком толстыми, неровными кружками, и одно это — эта маленькая, бытовая неловкость — вдруг сделала её до боли живой: не всезнающая отличница, не героиня войны, а просто девушка, которая не умеет готовить, потому что всю жизнь провела за книгами и заклинаниями.

— Не так, — сказал он, подходя ближе. — Дай покажу.

Он встал у неё за спиной и накрыл её руку своей, поправил хватку, её пальцы были холодными — он чувствовал это даже через прикосновение — и тонкими, они дрожали — совсем чуть-чуть, едва заметно.

«Отпусти её руку, Блэк. Ты держишь её слишком долго. Это уже не про готовку. Она это чувствует, и ты тоже. Отпусти».

Он отпустил, отступил на шаг, вернулся к плите, где на сковороде уже шипело масло, и сделал вид, что занят луком, но его предательское сердце колотилось где-то в горле, и он знал, что она это слышит.

За его спиной застучал нож — неровно, с запинками, он не оборачивался, боялся, что если обернётся, она увидит его лицо, а на нём сейчас было написано слишком много…

«Ты не имеешь права, — говорил он себе. — Ты дал слово, обещал Лили, ты должен заботиться о Гарри, а не…»

Он бросил лук в масло, тот зашипел, затрещал, наполнил кухню острым, щиплющим запахом.

«Но Гарри здесь нет. Он уехал, оставил её, убежал, не в силах смотреть ей в глаза, понимая, что она его отвергла, а она стоит сейчас у тебя за спиной и режет морковь так, будто от этого зависит её жизнь. И ты нужен ей не как старший, не как друг, а просто как человек, который рядом. Разве это неправильно? Разве быть рядом с тем, кто в этом нуждается, — это предательство?»

Он знал, что это самообман. Знал, что всё гораздо сложнее, но сейчас — сейчас на него накатывала усталость — та самая, глубинная, которая накрывала по ночам, когда он сидел у камина и думал о том, что жизнь проходит, а он всё ещё воюет с призраками: с Лили, которая приходила во сне и спрашивала: «Где ты был?»; с Джеймсом, который смотрел с укором; с самим собой, двенадцать лет назад — молодым, глупым, уверенным, что всё можно исправить.

Он устал воевать с мёртвыми, может быть, пришло время побыть с живыми…

— Где ты научился готовить? — спросила она.

Он вздрогнул, голос Гермионы прозвучал так буднично, что на секунду ему показалось: весь этот вечер — просто обычный вечер: не было никакого похода к ней домой, никаких слёз, малодушной записки его крёстника и напряжения, от которого звенит воздух.

— После Азкабана, — ответил он.

Она замерла, он услышал это по звуку — нож перестал стучать о доску, и тут же пожалел о своих словах. Сейчас она начнёт расспрашивать, захочет узнать больше, а он не готов рассказывать — не сегодня, когда она итак прожила слишком многое, пропустив через себя, не в этом контексте.

Но она, к счастью, не спросила ни о чём таком, просто сказала:

— Расскажешь когда-нибудь?

— Когда-нибудь да, — согласился он и вернулся к плите.

Рагу булькало, наполняя кухню густым, пряным запахом. Сириус помешивал его деревянной ложкой, и монотонное круговое движение успокаивало. Гермиона закончила с морковью и теперь крошила петрушку — мелко, старательно, закусив губу. Он наблюдал за ней краем глаза. Прядь волос выбилась из хвоста и упала на лицо, она заправила её за ухо, не прерывая работы.

«Красивая, — подумал он. — Такая красивая. Такой, наверное, была Лили, когда готовила ужин для Джеймса. Просто стояла у плиты и что-то резала, и он смотрел на неё и думал…»

Он осёкся. Нет, нельзя думать о Лили. Не сейчас, не когда Гермиона стоит в двух шагах от него и режет петрушку, как будто это самое важное дело в мире.

— Почему ты пошёл со мной сегодня? — спросила она.

Сириус ответил не сразу, подбирая в уме нужные слова. Кастрюля тихо булькала, за окном ветер шевелил ветви старого дерева, и тени от свечей, принесённых Кикимером, ползли по кухне.

— Ты разве не спрашивала уже?

Она на миг покраснела, вспомнив его слова, что он произнёс ей в парке, когда прижимал плачущую к себе. Видно было, что ей любопытно и неловко одновременно. Он усмехнулся краешком губ, не поднимая глаз.

— Ну а как я мог не пойти? Ты бы всё равно поковыляла туда, а мне смотреть на это?

Она ничего не сказала, спрятав глаза, и продолжила резать петрушку — слишком быстро, слишком мелко, нож стучал о доску резко, нервно. Сириус смотрел на это нещадное уничтожение зелени секунду-другую, потом подошёл и молча забрал нож из её руки.

— Эй—

— Ты сейчас себе палец отрежешь…

Она хотела возразить, но осеклась, потому что он стоял слишком близко, настолько, что между ними почти не осталось воздуха. Он положил нож на стол, медленно, стараясь не смотреть ей в лицо — не получалось. Гермиона подняла голову, уперев в него свой карий взгляд.

И всё. Никаких вспышек, никакой магии. Только этот взгляд — долгий, усталый, слишком честный. Он увидел, как дрогнуло её горло, медленно сглатывая, как она вдохнула — неглубоко, будто забыла, как это делается, и понял, что сам дышит так же.

— Не смотри на меня так, — прошептал он.

— Как?

Он усмехнулся — почти болезненно, на секунду зажмурившись, чтобы спрятаться от её глаз, но, казалось, даже это не помогало.

— Будто я весь такой добрый и хороший…

Она нахмурилась.

— Сириус—

— Нет, послушай, ты просто не понимаешь, что делаешь со мной, — слова прозвучали грубее, чем он хотел.

Гермиона замерла, а потом очень медленно подняла руку и коснулась его запястья — просто коснулась, будто извиняясь, но у него внутри что-то оборвалось. Нет, этого не должно было хватить… После Азкабана, войны, двенадцати лет боли — его не должно было ломать от одного её прикосновения. Но ломало, еще как ломало — будто выворачивало наизнанку. Когда он снова открыл глаза, она всё ещё смотрела на него: без страха или растерянности, так, будто уже приняла какое-то решение, и именно это стало последней каплей.

«Хватит, не могу больше, не могу…» — последнее, что пронеслось у него в голове.

Он поцеловал её резко, безо всякой нежности — как человек, который слишком долго держал себя за горло и задыхался. Гермиона сдавленно выдохнула ему в губы, будто этот поцелуй выбил из неё воздух, и в следующую секунду сама подалась ближе, вцепившись пальцами в ткань его рубашки.

Кастрюля на плите зашипела громче, где-то хлопнула ставня, но Сириус уже ничего не слышал — только её дыхание, только то, как дрожат её пальцы у него на груди. Даже если бы сейчас сюда ворвалась сотня дементоров — он не слышал бы даже этого.

Поцелуй вышел неровным, почти злым от накопившегося напряжения. Они то сталкивались губами слишком жадно, то вдруг замирали на полсекунды, словно оба пугались того, что делают, жадно хватая воздух друг друга.

Сириус первым отстранился — резко, будто очнулся от транса, и сразу упёрся лбом ей в висок, тяжело дыша, не в силах отойти от неё.

— Чёрт… — выдохнул он.

Гермиона нервно хватала ртом воздух — коротко, почти беззвучно, но не отпускала его рубашку, и он тоже не убрал руки с её талии — Сириус всё ещё сжимал её в своих руках с такой силой, что очевидно делал больно. Слишком крепко, будто боялся, что если отпустит — она исчезнет, а вместе с ней исчезнет и этот вечер, и кухня, и ощущение чужого, такого желанного, тепла под ладонями.

Гермиона подняла на него взгляд, щёки у неё раскраснелись, волосы растрепались — он сам не заметил, когда успел запустить в них пальцы. От этой мысли внутри снова опасно потянуло.

— Нам, наверное, стоит… — начала она.

— Не договаривать очевидное? — хрипло предложил он. А про себя думал, лишь бы она не останавливала его сейчас, лишь бы не сказала, что это неправильно, мерзко, что они не должны этого себе позволять. Потому что одно это слово с её губ, и он бы пожалел обо всём, что сделал, потому что никак бы не смог уже остановится, даже если бы она просила.

Она фыркнула — нервно, почти беспомощно, и вдруг снова поцеловала его, на этот раз сама, без осторожности, без намёка на то, чего он так боялся. Не было в её порыве ни намёка на то, что она желает прекратить это безумие…

Сириус тихо выдохнул ей в губы, словно это окончательно добило последние остатки самообладания. Он прижал её к себе быстрее, чем успел подумать. Стол позади Гермионы тихо скрипнул. Где-то на плите сердито булькало забытое рагу, но ни один из них уже не обращал внимания на это.

Пальцы Гермионы соскользнули к его шее, коснулись волос на затылке — и Сириус едва заметно вздрогнул. Слишком много ощущений сразу, слишком давно он не позволял себе ничего, кроме боли.

Поцелуи становились жаднее, рванее, будто оба пытались наверстать что-то, потерянное ещё задолго до этого вечера — потерянное в войне, в годах проведенных в заточении, и в собственных укорах совести — и именно это испугало его.

Сириус резко отстранился, не далеко — всего на несколько дюймов, но достаточно, чтобы снова начать дышать. Гермиона смотрела на него потемневшими глазами.

— Прости, — выдохнул он автоматически, пытаясь вернуть потерянный контроль, но его тело упрямо сопротивлялось.

Она нахмурилась.

— Если ты ещё раз извинишься за то, что целуешь меня, я тебя ударю…

Он замер, посмотрел на неё — на сведённые к переносице брови, на сердитый изгиб губ, на глаза, в которых всё ещё стоял тот самый блеск, — и вдруг усмехнулся: невесело, скорее, обречённо. Она всё ещё держала его за ворот рубашки, и костяшки её пальцев касались его ключиц. Он чувствовал это прикосновение каждой клеткой тела — как будто после долгого голода пред ним лежало нечто сводящее с ума, а ему было разрешено лишь понюхать.

Он не хотел нюхать. Он хотел есть…

— Можно? — спросил он тихо, и его ладонь, лежавшая на её талии, чуть сдвинулась вверх без всякого разрешения — всего на дюйм, но этого хватило, чтобы она почувствовала жар его пальцев сквозь тонкую ткань платья.

Она не ответила «да», вместо этого она подалась вперёд — не к его губам, а к руке, прижимаясь рёбрами к его ладони, и он понял этот жест, говорящий: «Да, можно, больше…» Он выдохнул — шумно, прерывисто, — и его вторая рука легла ей на спину, между лопаток, ощущая, как через ткань платья проступали позвонки — один, другой, третий. Он вёл пальцами вверх, как по лестнице, и каждый позвонок был ступенькой к чему-то, чего он боялся и хотел одновременно.

Гермиона запрокинула голову, её глаза были закрыты, ресницы дрожали, губы приоткрылись, и он видел, как часто бьётся жилка на её шее. Он наклонился — и коснулся этой жилки губами — прижался, почувствовал, как под его губами бьётся её сердце.

Она тихо, сдавленно ахнула — и этого звука хватило, чтобы у него внутри что-то перевернулось. Горячая волна прошла от груди к животу, смывая остатки самообладания. Он прижал её крепче — теперь уже обеими руками, — и она не сопротивлялась. Наоборот: её пальцы скользнули по его плечам, по шее, зарылись в волосы на затылке — и он зажмурился от того, как это было остро.

Его ладонь сдвинулась с её спины на бок, на рёбра, на живот. Остановилась, замерла, не решаясь идти дальше. Он чувствовал, как под тонкой тканью часто-часто вздымается её дыхание — такое же рваное, как его собственное.

— Сириус, — прошептала она.

Он открыл глаза, она смотрела на него вопросительно, будто спрашивала: «Ты уверен? Ты понимаешь, что мы делаем?» Он не был уверен, он вообще ни в чём не был уверен последние четырнадцать лет, но одно он знал точно: он не хотел останавливаться. Не сейчас. Не с ней.

— Если ты хочешь, чтобы я остановился, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, как после долгого молчания, — скажи сейчас, потому что ещё минута — и я не смогу…

Она смотрела на него долгим, тягучим взглядом, потом её ладонь, лежавшая на его груди, сдвинулась ниже — медленно, осторожно, — пока не легла на живот, туда, где под тканью рубашки напряглись мышцы. Он замер, на секунду, перестал дышать.

— Я не хочу, чтобы ты останавливался, — сказала она, и её рваный шепот долетел до него, как во сне.

Это было последнее, что он услышал, прежде чем перестать думать вообще.

Он подхватил её под бёдра и усадил на край стола. Тарелка звякнула, отъехала в сторону. Гермиона тихо охнула и тут же обхватила его ногами за талию — инстинктивно, будто делала это сотню раз, будто это было самым естественным движением в мире.

Сириус замер на секунду, просто чтобы запомнить это мгновение: её — на столе, растрёпанную, раскрасневшуюся, со сползшим с плеча платьем; себя — с колотящимся где-то в горле сердцем и пальцами, которые всё ещё сжимали её тело слишком сильно, оставляя следы. Этот момент, как падал на неё свет от свечей и запах рагу с розмарином и свежей петрушкой, который теперь всегда будет пахнуть ею.

А потом она потянула его за ворот рубашки — властно, требовательно, — и он перестал запоминать, лишь вдохнул глубже, начиная жить.

Его ладонь скользнула по её бедру вверх, сминая ткань платья, собирая её в складки. Кожа под тканью была горячей — он чувствовал этот жар даже сквозь хлопок. Она выдохнула ему в губы, и выдох этот был прерывистым, как пунктир.

— Можно? — спросил он снова, и на этот раз его голос прозвучал ниже, грубее. Он был готов проклинать себя за эти вопросы, за то, что в его душе еще жила какая-то глупая надежда, что всё можно прекратить.

Она не ответила, взяла его руку — ту, что лежала на её бедре, — и сама сдвинула выше под платье, под край белья, туда, где кожа была самой нежной, самой тёплой, самой живой.

У него перехватило дыхание. Мир сузился до точки касания, до влажного тепла, которое он ощутил кончиками пальцев. До тихого, сдавленного звука, который она издала, когда он двинулся глубже — сначала только кончик пальца, затем одна фаланга, потом другая, — погружаясь в жар, в давление, в невозможную, немыслимую тесноту.

Она запрокинула голову, её ногти впились в его плечо, из горла вырвался звук — не стон, не всхлип, что-то среднее, — и он почувствовал, как её бёдра качнулись навстречу его руке.

— Тише, — прошептал он, хотя она не сказала ни слова. — Тише, милая, я здесь…

Его пальцы двигались медленно, он не торопился, ждал, пока она привыкнет, пока её тело перестанет сопротивляться, пока мышцы расслабятся и примут его глубже — ещё на фалангу, ещё чуть-чуть, — и каждый миллиметр этого движения отдавался в нём эхом где-то под рёбрами.

Она часто дышала ему в плечо, он чувствовал, как её сердце колотится — чувствовал, всем телом, будто их сердца бились теперь в одном ритме. Ритм этот ускорялся, его пальцы двигались увереннее, находя угол, который заставлял её вздрагивать и прижиматься к нему теснее.

— Сириус… — выдохнула она, и в этом выдохе было всё: просьба, мольба, обещание.

Он ускорил движение, вторгся глубже, её стон стал громче — горячий, влажный, — он обжёг ему шею, растёкся по позвоночнику, осел где-то в низу живота тяжёлым, пульсирующим жаром. Она подавалась навстречу его руке, и каждое движение отдавалось в нём самом — не физически, но глубже, тоньше, будто между их телами не было границы, будто он чувствовал её удовольствие как своё собственное.

— Ещё, — прошептала она. — Пожалуйста…

И он давал ей ещё: больше, глубже, быстрее. Его большой палец скользнул вверх, находя ту точку, о существовании которой он знал скорее интуитивно — и её тело отозвалось мгновенно, выгнулось дугой, прижалось к нему в последнем, отчаянном усилии.

Она замерла на самой вершине — на долю секунды, на краткий миг между вдохом и выдохом, а потом сорвалась. Её тело сжалось вокруг его пальцев пульсирующим ритмом, и тихий, рваный крик сорвался с её губ — как будто что-то внутри неё наконец-то разжалось.

Он держал её, пока она дрожала в его руках, гладил по спине, по волосам, по плечам. Целовал в лоб, в висок, в уголок глаз, где скопилась влага. Не говорил ни слова. Слова были не нужны.

Спустя долгие минуты она подняла голову, посмотрела на него — всё ещё затуманенным взглядом, — и вдруг улыбнулась: медленно, почти лениво, как человек, который только что проснулся от самого лучшего сна в своей жизни.

— Это было… — начала она.

— Не надо, — перебил он. — Не говори, просто…

Он не закончил — прижался лбом к её лбу и закрыл глаза, где-то в груди разливалось тепло — не то, что ушло с её разрядкой, а другое: тихое, глубокое, похожее на свет. Она обняла его за шею и спрятала лицо у него на плече.

Рагу на плите давно пригорело. Свечи почти догорели. Ветер за окном перестал — тучи расходились, и в просветах между ними проглядывали первые звёзды. Лондон засыпал, не зная, что на кухне старого дома на Гриммо только что произошло что-то, чему ещё не было названия.

— Сириус, — прошептала она.

— М?

— Ты больше не извинялся.

Он тихо засмеялся — хрипло, устало, счастливо.

— Видишь, даже я учусь, — и прижался губами к её волосам.

Гарри не вернулся вечером в воскресенье. Не вернулся он и в понедельник.

Дом на Гриммо будто замер в ожидании третьего жильца, создавая пространство, где двое людей пытались привыкнуть к тому, что между ними произошло. Они просыпались в разных комнатах, но встречались на кухне раньше, чем закипал чайник, — будто что-то незримое тянуло их друг к другу. Завтракали вместе, разговаривали — о погоде, о статьях в «Пророке», о том, что Кикимер опять перепрятал банку с джемом. Обо всём, кроме того, о чём оба думали на самом деле.

Гермиона ловила себя на том, что смотрит на его руки — те самые, что держали её на краю стола, — и отводила взгляд, чувствуя, как заливаются краской щёки. Сириус замечал это, но ничего не говорил, просто усмехался краешком губ и подливал ей чай.

Вторник тоже прошёл в напряженном ожидании — Гарри так и не вернулся.

К вечеру Гермиона начала нервничать, она не говорила об этом прямо, но Сириус видел: она то и дело поглядывала на камин, будто ждала, что он вот-вот вспыхнет зелёным, и в гостиную шагнёт растрёпанный Гарри с извинениями и неловкой улыбкой. Но камин молчал, только угли тихо потрескивали, остывая.

— Он обещал вернуться в понедельник, — сказала она, расхаживая по гостиной. — Сегодня уже вторник. Что, если с ним что-то случилось?

— С ним ничего не случилось, — ответил Сириус из кресла. — Он у Уизли, если бы что-то произошло, Молли дала бы знать.

— Тогда почему он не возвращается?

Он не ответил — ответ был известен им обоим.

Среда началась с того, что в окно кухни постучалась сова — рыжая, перьев не разбери, — и бросила на стол сложенный пергамент. Гермиона схватила его первой.

Почерк Гарри — всё тот же, быстрый, летящий:

«Сириус, я решил остаться в Норе на каникулы. Мне нужно время. Соберите, пожалуйста, кое-какие вещи — я попросил Джинни зайти за ними сегодня вечером. Она будет после ужина. Г.»

Она прочитала письмо дважды, потом протянула Сириусу и отошла к окну, обхватив себя за плечи. Он прочитал, сложил пергамент и положил на стол, садясь в кресло и задумчиво потирая скулы.

— Он даже не хочет прийти сам, — сказала она, и голос её дрогнул. — Чтобы взять свои же вещи. Он присылает Джинни, потому что я здесь, ему настолько противно находиться со мной в одном доме, что он…

— Гермиона…

— Что?! — она обернулась, и в её глазах стояли слёзы — злые, горячие. — Ты понимаешь, что я сделала? Я разрушила всё. Он был моим лучшим другом, а теперь он не может даже зайти в собственный дом. Я ему противна, Сириус. Я сама себе противна.

Он встал с кресла, подошёл к ней, положил руки на плечи, желая успокоить.

— Ты ему вовсе не противна. Ему больно — это разные вещи.

— Какая разница? — она сжала виски ладонями, будто пыталась удержать мысли, которые рвались наружу. — Он уехал и не собирается возвращаться, присылает за вещами Джинни, лишь бы не видеть меня. А если он узнает, что мы… что мы с тобой… — она замолчала, не в силах закончить.

Сириус притянул её к себе. Она упёрлась лбом в его плечо и замерла, тяжело дыша.

— Если он узнает, — сказал он тихо, — он, наверное, будет избегать и меня. Но знаешь что? Может, это и к лучшему.

Она подняла голову.

— Как ты можешь так говорить?

— Потому что ему полезно побыть в Норе, — он говорил спокойно, размеренно, будто убеждал не только её, но и себя. — Там шумно, весело, полно народу. Там Молли, которая закормит его до смерти и Рон, который будет таскать его на квиддич. Близнецы не дадут ему киснуть. Ему нужно это — отвлечься, побыть среди людей, которые не напоминают ему о том, что случилось. И когда-нибудь он обязательно вернётся.

Она молчала, переваривая его слова, потом тихо спросила:

— Ты правда в это веришь?

— Я хочу в это верить, ему просто нужно время.

Он провёл ладонью по её волосам, убирая прядь, что упала на лицо.

— Не вини себя, — сказал он. — Ты не сделала ничего плохого. Ты не можешь заставить себя любить того, кого не любишь. Сердцу не прикажешь.

Она горько усмехнулась.

— Это ты сейчас про меня или про себя?

— Про нас обоих, наверное.

Кикимер, вызванный резким окриком хозяина, собрал чемодан Гарри с такой скоростью, с какой не делал ничего и никогда — видимо, перспектива отъезда «мальчишки-который-всё-время-путается-под-ногами» его воодушевила. Гермиона проверила, всё ли на месте: мантии, учебники, старая футболка с львом, которую Гарри заносил до дыр. От этого бытового занятия — складывать его вещи — у неё саднило где-то под рёбрами.

Джинни появилась вечером.

Она вышла из камина в облаке зелёного дыма, отряхивая с плеч сажу, и Гермиона не сразу её узнала — настолько та сияла. Щёки раскраснелись, глаза блестели, и улыбка не сходила с лица. Она бросилась обнимать Гермиону с порога, а в руках у неё оказалась плетёная корзинка.

— Мама передала пироги! — объявила она, вручая корзинку Сириусу. — Сказала, что вы тут, наверное, голодаете без нормальной еды. И ещё велела передать привет и спросить, почему вы не заглядываете в гости.

— Потому что мы ценим тишину, — ответил Сириус, принимая пироги.

Джинни фыркнула.

— В Норе тишины не бывает, особенно сейчас, когда там столько народу!

Они расположились в гостиной. Сириус принёс чай, но сам пить не стал — поставил чашку перед Джинни и, сославшись на какие-то дела с Кикимером, вышел, оставив их вдвоём. У двери он на секунду задержался, встретившись взглядом с Гермионой, — и в этом взгляде был вопрос: «Ты в порядке?». Она едва заметно кивнула. Он вышел.

Джинни, казалось, не заметила этого безмолвного взаимодействия. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и была похожа на ребёнка, которому только что подарили долгожданный подарок.

— Гарри сказал, ты повредила лодыжку, — начала она, разламывая пирог. — Как ты вообще?

— Уже лучше, — ответила Гермиона. — Почти не болит.

— Это хорошо, а то он переживал, выглядел очень обеспокоенным… — она на миг задумалась, кусая хрустящую сахарную корочку на пироге.

— Переживал? — Гермиона смотрела в чашку с чаем, не в силах поднять глаза на Джинни, что аж слепила её своими яркими бьющими через край эмоциями.

— Ну да, — Джинни кивнула, не замечая, как напряглась подруга. — Он сказал, что ты упала в ванной, когда погас свет и не смогла бы идти с ним, даже если бы захотела, и поэтому он приехал один.

Гермиона опустила глаза. Значит, вот как он объяснил её отсутствие. Не «она не захотела». Не «мы поссорились». Просто — больная нога. Это было почти правдой, и от этой почти-правды щипало в груди. Он защищал её даже сейчас, даже когда сам не мог смотреть ей в глаза — как это на него похоже…

— Он очень внимательный в последнее время, — продолжила Джинни, и её голос стал тише, интимнее. Она наклонилась к Гермионе, будто собираясь поделиться секретом. — Честно говоря, я даже не ожидала. Он всегда был таким… ну, ты знаешь. Занятым, отстранённым что ли, а теперь он смотрит на меня иначе. Спрашивает обо всём, предложил мне полетать вместе на выходных. Мы столько времени провели вместе за эти дни, и он… — она запнулась, залившись краской. — Мне кажется, он наконец-то готов ответить на мои чувства.

Гермиона знала о чувствах Джинни с первого курса — когда та, совсем ещё маленькая, краснела при одном упоминании имени Гарри Поттера. Знала, что Джинни годами ждала, надеялась, прятала свою любовь за неловкими шутками и напускной бравадой, и теперь её терпение, кажется, было вознаграждено.

Только Гермиона знала и другое — почему Гарри вдруг стал таким внимательным, почему он смотрит на Джинни иначе и предлагает провести вместе время. Мог ли он пытаться заполнить пустоту, ту самую, которую она, Гермиона, оставила, когда отвернулась от его поцелуя?..

Но вслух она этого, конечно же, не сказала.

— Я рада за тебя, — произнесла она и даже сумела улыбнуться.

Джинни вдруг стала серьёзной, покрутила чашку в руках, явно собираясь с духом. Щеки её покраснели, будто она должна была произнести что-то важное, но дающееся ей с трудом.

— Знаешь, Гермиона… — начала она. — Я должна тебе кое в чём признаться. Мне стыдно за это, но я думаю, ты должна знать.

Гермиона напряглась.

— Я иногда ревновала его к тебе, — выпалила Джинни. — Глупо, да? Вы же друзья, я знаю! Но… он всегда смотрел на тебя как-то особенно, и когда вы были вместе — ты, он и Рон, — мне казалось, что я никогда не смогу быть частью этого. Что вы трое — это что-то нерушимое, а я так, с краю. Мне было обидно, и сейчас так стыдно за эту обиду…

Гермиона покачала головой.

— Джинни, между мной и Гарри никогда ничего не было и никогда не будет. Ты не должна за это извиняться, — Гермиона старалась, чтобы это звучало правдиво. Стоит ли то, что было перед её дверью называть «ничем»?

— Правда? — Джинни подняла на неё глаза, и в них было столько надежды, что у Гермионы защемило сердце.

— Правда, — она произнесла это с вымученной грустной улыбкой, и Джинни бросилась к ней, крепко, порывисто обнимая.

— Я так рада, Герми, — прошептала она куда-то ей в плечо. — Ты даже не представляешь. Моё терпение было вознаграждено. Я ждала этого три года, и вот сейчас — он переедет к нам на каникулы, мы будем видеться каждый день, и это поможет нам стать ещё ближе…

Гермиона обняла её в ответ, поздравила, сказала все правильные слова, но на сердце скреблись кошки. Она видела, как сияет Джинни, и не могла не думать о том, что этот свет, это счастье — они построены на лжи: и на той, которую она только что ей сказала, и на той, которую Гарри говорит самому себе. Он ведь не любит Джинни. Еще до недавна он любил её — Гермиону, и сейчас он пытается убедить себя, что это не так, пытается заполнить пустоту чужим теплом, чужими чувствами и любовью, которую принимает, потому что свою ему некуда деть.

А Джинни этого не знает. Джинни сияет от счастья, и Гермиона не имеет права рушить её надежды…

— А как тебе вообще живётся тут? — спросила Джинни, отстраняясь и вытирая уголки глаз. — На Гриммо? Не скучно одной с Сириусом? Он, конечно, интересный мужчина, но, наверное, не очень разговорчивый?

Гермиона взяла чашку, сделала глоток — слишком долгий, чтобы скрыть замешательство.

— Нормально, он хороший человек — заботится обо мне.

— Заботится? — Джинни вскинула бровь.

— Ну… готовит, следит, чтобы я ела, приносит чай. Всякое такое… — Гермиона невольно смутилась, припоминая ни к месту вспыхнувшие в голове воспоминания его горячих пальцев на её бедрах.

Джинни хихикнула.

— Прямо как моя мама ухаживает за папой. Ты поправляйся скорее и приезжай к нам, чтоб тут не киснуть, хорошо? — она коснулась руки Гермионы, аккуратно сжимая её в своих пальцах.

Гермиона заставила себя улыбнуться.

— Может быть, заеду…

Они поболтали ещё немного — о пустяках, о предстоящих планах на лето, о том, что Билл и Флёр собираются в гости, и Молли уже сходит с ума от подготовки. Потом Джинни засобиралась. Сириус вынес чемодан Гарри — аккуратно застёгнутый, с привязанной биркой, — и поставил у камина.

— Передавай Гарри привет, — сказала Гермиона.

— Обязательно, — Джинни улыбнулась, шагнула в зелёное пламя и исчезла.

В гостиной стало тихо. Гермиона опустилась на диван и закрыла лицо руками.

— Ты как? — спросил Сириус, садясь рядом.

— Не знаю, — ответила она глухо. — Я только что соврала ей. Не прямо, но… она так радуется, Сириус. Она думает, что он наконец-то её полюбил, а я знаю, почему он это делает и не могу ей сказать.

— Ты вовсе не врёшь, — возразил он. — Ты просто не говоришь всей правды — это разные вещи.

— Разве? — она подняла на него глаза. — Когда мы начали делить правду на «всю» и «не всю»? Когда правда стала такой скользкой?

Он не ответил, просто взял её руку в свою и держал, пока она не перестала дрожать. Где-то наверху Кикимер ворчал, пересчитывая оставшиеся серебряные ложки. За окном сгущались сумерки — такие же, как в тот вечер. Лондон засыпал, не зная, что на Гриммо только что скрестились два разных счастья: одно — сияющее, заслуженное; другое — украденное, спрятанное в тени старого дома, но от этого не менее живое.

Гермиона смотрела на догорающий камин, потом медленно, будто пробуя воду, прижалась к его плечу.

— Мне страшно, — сказала она тихо.

— Чего ты боишься?

— Всего… Что Гарри не вернётся, и Джинни узнает, что Молли посмотрит на меня и всё поймёт. Что ты… — она замолчала.

— Что я?

— Что ты пожалеешь обо всём в конце концов…

Он не ответил сразу, его ладонь легла на её плечо — острый угол косточки под тканью кардигана — и провела вниз, к локтю медленно, задумчиво.

— Я о многом жалел в жизни, — сказал он наконец. — О том, что не стал хранителем тайны, что погнался за Петтигрю. О том, что провёл двенадцать лет в камере, когда Гарри был один. Но о том, что случилось между нами, — нет, не жалею.

Она подняла голову, заглянула ему в глаза.

— Правда?

— Правда.

Она снова опустила голову ему на плечо, и он продолжил гладить её по руке — медленно, рассеянно, будто перебирал мысли. Пальцы скользили по предплечью, по запястью, по тонкой кисти — и каждая точка касания отзывалась в нём эхом. Он вспомнил ту ночь: стол, сдвинутые в сторону тарелки, её выбившиеся из хвоста волосы, жар под ладонями, тихий, рваный крик, который сорвался с её губ. Вспомнил, как она дрожала потом в его руках, а он гладил её по спине и думал, что никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. И как он остановился тогда — не потому что не хотел большего, а просто испугался себя, того, что может зайти дальше, а это будет уже не осторожный петтинг на кухонном столе, а нечто необратимое, черта, за которой начнётся совсем другая ответственность.

«Ей нет восемнадцати», — напомнил он себе, и пальцы замерли на её запястье. «Ты взрослый мужчина. Ты её опекун, формально, крёстный её лучшего друга. Если Молли узнает — она тебя прикончит и будет права. И плевать, что всё было по взаимному согласию. Плевать, что она сама этого хотела. Ты старше. Ты должен был…»

— Сириус? — тихо позвала Гермиона.

Он вздрогнул.

— Ты опять задумался.

— Да, — признался он. — О нас.

Она приподняла голову.

— И что надумал?

Он несколько секунд молчал, глядя в огонь, будто собирался прыгнуть в холодную воду.

— Что мне нужно кое-что прояснить, пока всё не зашло ещё дальше.

У неё дрогнули пальцы.

— Это звучит пугающе.

— Нет, не так, — быстро сказал он. — Мерлин, я ужасно умею такие разговоры…

Гермиона невольно улыбнулась. Он провёл рукой по волосам и выдохнул.

— Послушай, то, что произошло между нами тогда на кухне… я не жалею об этом ни секунды, но мне важно, чтобы ты понимала одну вещь: я не собираюсь давить или тащить тебя дальше только потому, что между нами уже что-то было.

Она смотрела на него молча.

— Я знаю, что ты сама этого хотела, — тихо добавил он. — И всё равно чувствую себя так, будто должен был остановиться раньше.

— Сириус…

— Нет, дай договорить, а то я потом не решусь.

Он нервно усмехнулся.

— Ты несовершеннолетняя, Гермиона, а я взрослый мужчина, который должен соображать головой лучше, чем соображал в тот момент. И я не хочу, чтобы однажды ты подумала, будто я воспользовался тем, что ты была рядом, уязвима или… влюблена.

Последнее слово прозвучало почти осторожно.

— Ты мной не воспользовался, — тихо сказала она. Он поднял на неё взгляд.

— Может быть, но я всё равно хочу, чтобы дальше всё было только так, как захочешь ты. Без давления, без уговоров и ощущения «раз уж начали». Если ты скажешь остановиться — мы остановимся, если скажешь ждать — я буду ждать, сколько потребуется, — он сделал паузу, будто решался, стоит ли говорить дальше, а затем произнес: — И до твоего совершеннолетия дальше того, что уже было, мы не зайдём.

Гермиона моргнула.

— Серьёзно?

— Абсолютно серьёзно.

— Даже если я сама захочу?

Он коротко прикрыл глаза, словно сам вопрос был для него испытанием.

— Не искушай меня, — пробормотал он. — Мне и так тяжело думать рядом с тобой.

Она тихо фыркнула, но щёки у неё порозовели. Сириус покачал головой.

— Я старомоден до ужаса, понимаешь? Для меня всё это… серьёзно. Очень серьёзно. В моей семье помешались на браках, репутации и прочей аристократической чепухе, и я всегда это ненавидел, но, видимо, часть воспитания всё-таки въелась намертво, — он криво усмехнулся. — Поэтому половина моего мозга сейчас орёт, что после того, что было на кухне, я вообще обязан на тебе жениться.

Гермиона уставилась на него.

— Что?!

— Я не делаю предложение! — быстро сказал он. — Просто… если однажды ты этого захочешь — я не испугаюсь. Вот что я пытаюсь сказать.

Она смотрела на него так внимательно, что он начал чувствовать себя ещё более неловко.

— И ещё, — добавил он тише. — Ты заслуживаешь нормального отношения. Не интрижки, что должна оставаться в тайне, не просто мимолётного «развлечения». Я так не умею…

Что-то в её лице дрогнуло. Она осторожно взяла его за руку, переплетая их пальцы.

— У меня никого не было до тебя, — призналась она вдруг. — Вообще.

Он замер.

— Гермиона…

— Я серьёзно. Так что можешь перестать смотреть так, будто ты испортил мне жизнь одним поцелуем на кухонном столе.

Сириус шумно выдохнул, будто всё это время держал внутри воздух.

— Слава богу, — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать.

— Это сейчас было очень странно, — она изумлённо моргнула.

— Ты не понимаешь, как я переживал, не сделал ли тебе больно или хуже.

— Не сделал.

Он долго смотрел на неё, потом тихо сказал:

— Хорошо.

Повисшая между ними тишина стала мягкой, почти хрупкой, и именно тогда Гермиона поняла, что больше не может молчать.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Слова прозвучали так просто, что поначалу он даже не понял их смысла, а потом будто что-то тяжёлое резко ухнуло у него внутри. Сириус замер. Гермиона тут же отвела взгляд — словно испугалась собственной смелости.

— Прости, — быстро сказала она. — Я не собиралась говорить это вот так, просто…

— Нет, — он сказал это слишком резко, и она осеклась. Его ладонь поднялась к её лицу — медленно, осторожно, будто он всё ещё не верил, что имеет право касаться её. — Не извиняйся за это, — голос у него стал хриплым.

Несколько секунд он просто смотрел на неё, на её раскрасневшиеся щёки, в глаза, которые сейчас казались невозможными — слишком открытыми, слишком честными для мира, в котором он привык жить. И вдруг он понял, что больше не может прятаться за осторожностью, шутками, разговорами о чести и правильности, потому что она уже сказала это, и остальное потеряло смысл. Он тихо выдохнул и прикрыл глаза.

— Знаешь, что самое страшное? — спросил он почти шёпотом.

Она едва заметно качнула головой. — Я одновременно больше всего на свете хотел это услышать… и боялся этих слов.

У неё дрогнули губы.

— Почему?

Он невесело усмехнулся.

— Потому что пока это были только мои чувства — я ещё мог убедить себя, что справлюсь, переживу — просто подожду, пока ты вырастешь, закончишь школу, встретишь кого-нибудь нормального и забудешь обо мне.

— Сириус…

— Дай договорить… А теперь ты сидишь здесь и говоришь, что любишь меня, и я понимаю, что пропал окончательно.

Она смотрела на него так внимательно, будто боялась пропустить хоть слово. Он провёл большим пальцем по её щеке.

— Я люблю тебя, Гермиона, уже давно, наверное, ещё с того вечера на террасе, когда ты стояла под звёздным небом. Или когда начала спорить с Кикимером так, будто это дипломатические переговоры международного уровня. Или когда смотрела на меня так, словно я всё ещё человек, а не развалина после Азкабана…

У неё выступили слёзы.

— Ты никогда не был для меня развалиной.

Он тихо улыбнулся.

— Вот поэтому я и влип.

Она рассмеялась сквозь слёзы — коротко, ломко — и уткнулась лбом ему в плечо. Сириус прижал её к себе крепче, теперь уже без страха, без попытки отстраниться вовремя. Просто держал — так, будто наконец позволил себе поверить, что она действительно рядом.

— И да, — пробормотал он ей в волосы, — я был серьёзен насчёт брака.

Она тихо застонала.

— Мерлин, опять…

— Нет, послушай, я не собираюсь тащить тебя к алтарю завтра утром, но если в сентябре ты всё ещё будешь смотреть на меня вот так — я действительно сделаю тебе предложение. Официальное, со всем этим ужасом в виде колец, родственников и, вероятно, инфаркта у Молли Уизли.

Гермиона рассмеялась, представив лицо Молли, когда она это услышит.

— Она тебя убьёт.

— Возможно.

— Гарри тоже.

— Да, это меня, признаться, беспокоит больше.

Она подняла голову и посмотрела на него долгим взглядом.

— А если я скажу «да»?

Он замолчал на секунду, потом очень спокойно ответил:

— Тогда я буду самым счастливым идиотом в Британии.

Что-то мягкое и светлое появилось в её лице — такое выражение, которого он раньше у неё не видел, будто она наконец перестала бояться собственного счастья. Сириус наклонился и поцеловал её — уже без отчаяния как тогда на кухне. Медленно, тёпло — так целуют человека, которого уже впустили в своё будущее.

Когда они отстранились, Гермиона улыбнулась ему сонно и немного смущённо.

— Знаешь, это всё ещё самые странные признания в любви в истории Хогвартса.

— Зато очень честные.

— Да, — тихо согласилась она. — Зато честные.

Камин медленно догорал. Свечи оплывали золотистым воском. Где-то наверху Кикимер снова чем-то гремел, но теперь этот звук казался почти уютным, домашним.

Лондон за окнами тонул в майских сумерках, а в старом доме на площади Гриммо двое людей сидели, прижавшись друг к другу, впервые за долгое время не думая о войне, страхе или чужом мнении.

До сентября оставалось всего несколько месяцев.

Стук, разбудивший её, был настойчивым и ритмичным — клюв о стекло, пауза, снова клюв. Гермиона открыла глаза не сразу, сначала просто лежала, чувствуя, как утреннее солнце греет щеку сквозь приоткрытые ставни, как пахнет морем и нагретой за ночь землёй, как где-то далеко внизу шумит прибой, накатывая на песок с тихим, размеренным шипением.

Девятнадцатое сентября. Ей исполнилось восемнадцать.

Она повернула голову. Сириус спал рядом — лицом к ней, обняв подушку, и во сне казался моложе. Морщинки, которые она так хорошо изучила за эти месяцы, разгладились; загар, который они оба заработали за две недели на побережье, сделал его лицо более живым, почти беззаботным. Он дышал во сне так спокойно, умиротворённо, и она на секунду замерла, просто глядя на него — на человека, который когда-то вломился к ней в ванную, не постучав, а теперь спал рядом с ней в постели так, будто это было самым естественным делом в мире. Что, в сущности, теперь так и было.

Сова снова нетерпеливо застучала в окно — на этот раз громче, настойчивее.

Гермиона осторожно высвободилась из-под одеяла, накинула лёгкий халат и подошла к окну. Птица сидела на подоконнике — незнакомая, видимо, местная, — и смотрела на неё круглыми жёлтыми глазами с таким возмущением, будто ожидала, что дверь откроют немедленно, а её заставляют ждать.

— Как ты вообще нас нашла? — пробормотала Гермиона, открывая створку.

Сова сунула ей в руку плотный конверт и тут же унеслась прочь — только крылья захлопали. Гермиона проводила её взглядом, потом посмотрела на конверт. Почерк Гарри…

Она вскрыла конверт, внутри оказалась фотокарточка — колдография, — и Гермиона замерла, разглядывая её.

Большое семейство Уизли стояло на фоне греческих склонов — белые домики, синее море до горизонта, кипарисы. Молли в ярком платье, раскрасневшаяся от жары, махала рукой; рядом с ней Артур, щурясь на солнце. Близнецы корчили рожи. Рон стоял с краю и, кажется, пытался что-то сказать, но его заглушал общий гвалт. А на переднем плане — Гарри и Джинни. Он обнимал её за плечи, она смеялась, и в этот момент он наклонился и поцеловал её в щёку — движение повторялось раз за разом, заколдованное, живое. Джинни сияла так, что затмевала греческое солнце.

Гермиона улыбнулась — светло, без горечи, без того осадка, который был когда-то. Она развернула приложенное к фотографии письмо и пробежала глазами по строчкам.

«Гермиона (и Сириус),

Мы в Греции. Министерство отправило нас сюда на последний месяц каникул — сказали, герои войны заслужили. Здесь красиво, море тёплое, Рон успел обгореть и теперь похож на варёного рака. Когда вернёмся в Лондон — обязательно зайдём к вам. Я хочу вас увидеть.

Я много думал за это время. Наверное, впервые за долгое время у меня была возможность просто сидеть и думать, а не бежать, не прятаться, не сражаться. И я понял, что вёл себя как последний дурак. Мне стыдно за побег. Я не должен был исчезать вот так, не попрощавшись. Вы оба заслуживали большего. Особенно ты, Гермиона. Ты была моим лучшим другом столько лет, а я просто взял и уехал, оставив записку, в которой даже не упомянул тебя. Прости меня за это.

И ещё мне стыдно за то, что я пытался переложить на тебя свои чувства. Это было нечестно. Ты никогда не давала мне повода думать, что между нами может быть что-то, кроме дружбы, — это я сам себе напридумывал, как я уже понял. И когда ты отвернулась тогда, я был зол на себя за то, что ждал слишком долго, за то, что поставил тебя в неловкое положение. Но теперь я понимаю: ты просто не могла ответить мне тем же, потому что твоё сердце уже принадлежало другому. И я рад, что это именно Сириус.

Знаешь, как я догадался? Это было не в один момент. Скорее, пазл, который складывался по кусочкам. Сначала — тот разговор у камина, который я случайно услышал (да, за это мне тоже стыдно). Вы говорили о чём-то, чего я не понял, но ваш тон, ваши голоса — так не разговаривают просто друзья. Когда я спрашивал Сириуса о тебе, и он отвечал так, будто знал тебя лучше, чем я. «Не дави на неё», — сказал он как-то, а потом я увидел, как он смотрит на тебя через весь стол, как ставит перед тобой чашку, не спрашивая, какой чай ты хочешь, — потому что он уже знал. Тогда я ещё не хотел верить, но чем дальше, тем очевиднее это становилось.

Когда я уехал в Нору и у меня появилось время подумать, я наконец признался себе: вы должны быть вместе. И я понял, что не злюсь. Мне было больно — да, но не из-за вас, просто тяжело признавать, что я так долго цеплялся за то, чего никогда не было…

Но знаешь, что самое странное? Эта боль прошла, и я понял, что мои чувства к тебе были больше привычкой. Ты была моей опорой столько лет, что я спутал благодарность с любовью. А любовь — это другое. Любовь не давит, она не заставляет бежать из дома, — когда я понял это, я смог наконец-то посмотреть по сторонам.

Джинни… Ты ведь всегда знала, что она ко мне чувствует, правда? Я был эгоистичным идиотом все эти годы, а она ждала. Она улыбалась мне за завтраком в Норе и не требовала ничего взамен, даже когда я был сам не свой. Я не сразу понял, что моё сердце оттаяло. Это произошло как-то само собой. Мы стали проводить время вместе, разговаривать, летать. И однажды она засмеялась над какой-то глупой шуткой Рона, и я вдруг осознал: вот оно, то, что я искал.

Она теперь моя девушка. Я предложил ей встречаться на прошлой неделе, и она, кажется, чуть не задушила меня в объятиях. Молли, конечно, тут же расплакалась — она вообще теперь плачет по любому поводу. Говорит, что всегда знала, что мы с Джинни будем вместе. Ну, ты её знаешь.

Кстати, о Молли. Когда она узнала про вас… Что ж, держитесь.

Она узнала случайно. Я не планировал ей говорить — думал, это не моя тайна, не мне её и разбалтывать, — но она застала меня, когда я писал вам письмо (предыдущее, которое так и не отправил, потому что порвал его на клочки). Увидела строчку «передай Сириусу» — и нахмурилась. Молли, когда хмурится, — это страшная сила. Она спросила: «А что это Сириус так часто упоминается в твоих письмах?» Я попытался отшутиться. Безуспешно. Тогда она спросила в лоб: «Гарри, между Гермионой и Сириусом что-то есть?» И я не смог соврать.

Знаешь, что она сделала? Сначала села, как громом пораженная, прямо на стул — молча, медленно, как будто ноги подкосились. Потом сказала: «Этого не может быть». Потом — «Он же ей в отцы годится», а затем — «Она же ещё ребёнок!». Она очень долго молчала, и я уже боялся, что сейчас начнёт метать молнии, но Молли — это Молли. Она вздохнула, покачала головой и сказала: «Ну что ж, Блэк всегда был тем ещё сюрпризом. Вот что, если он её обидит — я лично превращу его в диванную подушку и отдам Кикимеру — так ему и передай!». Я думаю, это значит, что она смирилась? Как считаешь?

В общем, ждите в гости. Я очень хочу вас увидеть. Я скучаю по вам обоим. И я хочу, чтобы мы снова стали семьёй. Ты, я, Сириус, как раньше. Только теперь, конечно, — по-новому.

С днём рождения, Гермиона. Будь счастлива. Вы оба будьте.

Гарри.»

Последняя фраза отозвалась в ней тёплой волной. Он обо всём знал? Неужели это знание не разрушило его… Наоборот — кажется, освободило.

— Что там?

Она обернулась, Сириус приподнялся на локте, щурясь спросонья. Волосы у него растрепались, голос был хриплым, и на лице застыло то самое выражение, которое она так любила: полусонное, немного ворчливое, но такое тёплое.

— Письмо от Гарри, — сказала она, возвращаясь к кровати и присаживаясь на край.

— Дай угадаю: он жив, здоров и нашёл себе приключения?

— Почти, — она улыбнулась и начала читать вслух.

Она читала, а он слушал, иногда хмыкая, иногда качая головой. Когда она дошла до фразы «мне стыдно за побег», он тихо сказал: «Мальчик вырос». Когда прочитала про миссис Уизли, которая была возмущена их совместной поездкой, он усмехнулся: «Я же говорил — она меня прикончит». А когда она дошла до конца, — он замолчал.

Гермиона подняла глаза.

— Он обо всём знает, — сказала она.

Сириус медленно, ехидно улыбнулся.

— Кричалки от Молли в письме нет, значит всё в порядке, — и он лениво потянулся, приподнимаясь на локте.

— Сириус!

— Что? — произнёс он всё ещё улыбаясь. — Если бы Молли была против — она бы прислала не сову, а громовещатель.

— Ты ужасен.

— Да, — он поймал её за руку и потянул к себе. — Но ты всё равно меня любишь.

Она не успела ответить, потому что он утянул её обратно в постель — прямо в ворох смятых простыней, пахнущих солнцем и морем. Она тихо ахнула, попыталась возразить, но его губы уже скользили по её шее, а руки обнимали так крепко, что возражать расхотелось.

— Сириус, — выдохнула она, смеясь. — Подожди, дай хоть дух перевести.

Он замер, приподнялся на локтях и посмотрел на неё сверху вниз — растрёпанный, загорелый, счастливый, а потом выражение его лица изменилось. Стало серьёзнее, глубже.

— Что? — спросила она, заметив эту перемену.

— Ничего, — сказал он. — Просто замри.

Он сел, потянулся к своему чемодану, стоявшему у кровати, и достал маленькую бархатную коробочку — тёмно-синюю, без фамильных гербов. Гермиона замерла.

— Я долго думал, — сказал он, и голос его стал ниже, серьёзнее. — Я не хотел дарить тебе кольцо Блэков. Эта семья принесла слишком много боли. Ты заслуживаешь что-то, что не связано с проклятиями, тёмной магией и портретами, которые орут на всех, кто проходит мимо.

Она нервно фыркнула.

Он открыл коробочку, внутри лежало кольцо — изящное, тонкое, с небольшим камнем, который переливался в утреннем свете, элегантное, идеально подходящее к её длинным пальцам и тонким запястьям.

— Гермиона, — сказал он, и она вдруг поняла, что он волнуется, как мальчишка, — я знаю, что мы и так уже… в общем, ты понимаешь. Но я хочу, чтобы это было официально.

— Ты… — она запнулась.

— Я делаю тебе предложение, — он криво усмехнулся. — В отеле на Лазурном берегу, на рассвете, как старомодный дурак, коим я и являюсь… Ты выйдешь за меня?

Она смотрела на него — на его взъерошенные волосы, на загар, на седые нити, которые никуда не делись, но теперь казались не признаком возраста, а просто частью его самого. На человека, который когда-то сидел у камина и говорил: «Я не имею права», который держал её, пока она плакала у дома родителей, и гладил по голове, произнеся: «Куда бы ты ни пошла — я пойду с тобой».

— Да, — сказала она. — Конечно, да.

Он выдохнул — шумно, прерывисто, будто всё это время держал воздух в лёгких, — и надел кольцо ей на палец. Оно село идеально. Гермиона посмотрела на свою руку, на камень, который поймал солнечный луч и разбросал его по стене крошечными радугами, и вдруг засмеялась — легко, счастливо.

— Что? — спросил он.

— Ты сказал «на рассвете». Сейчас вообще-то уже утро.

— Я нервничал! — он развёл руками. — Думал, ты спишь, а потом прилетела эта чёртова сова, и всё пошло не по плану.

— У тебя был план?

— Конечно, у меня был план! Я собирался разбудить тебя завтраком, отвести на террасу, сказать что-нибудь красивое про море…

Она засмеялась громче.

— Про море, серьезно?

— Ну да, — он усмехнулся. — Я репетировал. Не смотри на меня так, я хотел, чтобы всё было идеально.

Она взяла его за руку и поцеловала в костяшки.

— Всё и так идеально, — сказала она. — Это утро, смятые простыни, твоя всклокоченная голова — всё идеально, потому что я с тобой.

Он смотрел на неё, и в его серых глазах было столько всего — любовь, облегчение, что-то ещё, чему она пока не могла подобрать названия, — что слова были уже не нужны.

— С днём рождения, Гермиона, — сказал он тихо.

— Спасибо.

— Тебе исполнилось восемнадцать, — добавил он, и его голос изменился — стал ниже, глубже.

Она закусила губу.

— Да. Исполнилось…

— И знаешь, что это значит? — он притянул её к себе, укладывая обратно в ворох простыней, и наклонился к самому уху. — Что больше ничего нас не сдерживает, — прошептал он.

Она тихо ахнула, и её щёки залились краской, а он уже целовал её — медленно, осторожно, и в этом поцелуе было обещание всего, что случится дальше.

Солнце поднималось над морем, заливая комнату золотом. Волны накатывали на песок с тихим, размеренным шипением. Где-то далеко чайка кричала, приветствуя новый день, а в отеле на Лазурном берегу два человека наконец-то перестали чего-то ждать, потому что всё, чего они желали, уже было у них в руках.