Правило приюта : Жёлтые глаза (гет)

Глава 12. Изгой

После того как Джастина нашли окаменевшим, школа разделилась на две части.

Одни смотрели на меня с ненавистью. Другие — со страхом. Третьи делали вид, что меня не существует.

Я шёл по коридорам, и воздух стал тяжёлым — не от сырости, а от взглядов. Они липли к спине, как паутина. Я чувствовал их кожей. Первокурсники прижимались к стенам, их лица бледные, глаза расширенные. Они замирали, когда я проходил мимо, задерживали дыхание и не выдыхали, пока я не скрывался за поворотом. Старшекурсники отводили взгляды, но я чувствовал их напряжение. Кто-то специально смотрел в пол, кто-то — в потолок, лишь бы не встретиться со мной глазами. Даже слизеринцы, которые раньше только посмеивались, теперь смотрели серьёзно и подозрительно.

— Змееуст, — прошипел чей-то голос у меня за спиной. Я не обернулся, но запомнил этот голос — низкий, злой, будто у старшекурсника. Он был тихим, но я услышал каждую букву, каждую ноту презрения.

— Наследник, — ответил другой, ещё тише, но с тем же ядом.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. Я пошёл дальше, не оборачиваясь. Не имел права показывать, что мне больно.

-

В Большом зале было шумно, как всегда, но этот шум был чужим. Стук вилок, звон стаканов, обрывки разговоров — всё это плыло мимо, не касаясь меня. Пахло жареным мясом и свежим хлебом, но еда стояла передо мной нетронутая. Я смотрел на неё и не чувствовал ничего, кроме тошноты. Желудок сжался в комок, и кусок не лез в горло. У меня не было аппетита.

За соседним столом кто-то засмеялся — резко, нервно. Я не поднял головы. Я сжал вилку так, что пальцы заболели. Потом заставил себя разжать. Есть всё равно не хотелось. Я отодвинул тарелку. Она стукнула о край стола — громко, но никто не обернулся.

Гермиона села слева, Невилл — справа. Они придвинулись ближе, почти вплотную, будто пытались закрыть меня спинами от любопытных взглядов, которые жгли со всех сторон. Я чувствовал их тепло — два живых щита. Я слышал, как дышит Гермиона — ровно, спокойно. Как Невилл сжимает палочку под столом. Я почти слышал, как бьются их сердца.

— Не обращай внимания, — сказал Невилл тихо. Он не смотрел на меня — смотрел на слизеринский стол, на тех, кто шипел у нас за спиной. Его плечи были напряжены, но голос звучал ровно, без тени страха. — Они просто боятся. В его голосе не было обычной робости — только твёрдость.

— Я знаю, — тихо ответил я, уставившись в тарелку. Я боялся, что если подниму глаза — увижу в них то же, что и в коридорах. Отвращение. Страх. Жалость. Я боялся, что если подниму глаза — увижу в них то же, что и в коридорах.

— Врёшь, — сказала Гермиона. Она смотрела на меня поверх своей книги, и в её глазах горел знакомый огонь. Упрямство. Упрямство, которое я научился уважать. — Но мы с тобой. Запомни. В её голосе не было сомнений.

Я посмотрел на неё. На её сжатые губы, на лёгкую тень под глазами — она не спала эту ночь. На то, как она держит книгу — не читает, просто держит, чтобы было чем занять руки. Пальцы её гладили корешок, но глаза смотрели на меня.

И от этого стало легче. Не намного. Не навсегда. Но хотя бы на минуту.

Я кивнул. Больше ничего не сказал. Вилка лежала на столе. Тарелка стояла нетронутой. А я смотрел на Гермиону и чувствовал, как внутри понемногу отпускает.

-

На зельях Снейп даже не взглянул в мою сторону. Он ходил между столами, и его чёрная мантия шелестела по каменному полу, как крылья огромной летучей мыши. Полы её развевались за ним, будто он нёсся на крыльях, хотя шагал медленно. Он вызывал других, проверял котлы, делал замечания, но его взгляд скользил мимо меня, как по пустому месту. Ни одного слова. Ни одного взгляда. Ни насмешки, ни удара — ничего. Будто меня не существовало. Будто я был призраком.

Это было хуже обычных издёвок. Когда он орал или снимал баллы, я хотя бы знал, где нахожусь. Знал, что он меня замечает. Знал, что я существую. А сейчас... тишина давила сильнее, чем любое проклятие. Я сжимал перо так, что оно хрустело, но не писал. Смотрел в котёл, но не видел ничего, кроме пузырящейся жидкости и своего отражения на дне — чужого, бледного, потерянного.

В подземелье было холодно и сыро. Холод поднимался от пола, забирался под мантию, цеплялся за кожу, будто хотел забраться внутрь и застыть там. Гермиона сидела, стиснув зубы, и записывала каждое его слово, но я видел, как её пальцы дрожат. Чернила ложились кривыми строчками, она перечёркивала, писала заново. На щеке у неё была чёрная полоса — она вытерла лоб рукой и даже не заметила. Невилл переводил взгляд с меня на Снейпа и обратно — как заведённый. Глаза его сузились, губы сжались. Он не боялся. Он злился.

— Ты в порядке? — спросил он, когда мы выходили из класса. Голос его был тихим, но в нём слышалась тревога. Он положил руку мне на плечо — на секунду, потом убрал, будто боялся, что я отшатнусь. Ладонь у него была тёплой.

— Нет, — сказал я честно. В горле пересохло, язык прилипал к нёбу. Я не смотрел на него — смотрел в пол, на свои ботинки, стёртые почти до дыр.

— Я тоже, — он вздохнул и посмотрел на меня с какой-то спокойной уверенностью, которую я не понимал, но которой хотел научиться. — Но мы справимся. Он не улыбнулся. Не похлопал по плечу. Просто стоял рядом и смотрел в ту же сторону, что и я.

Я хотел спросить, откуда он знает. Хотел сказать, что ничего не получится, что нас поймают, что Гермиону уже не спасти. Но слова застряли в горле — колючие, горькие, бесполезные. Я хотел спросить, откуда он знает. Но не спросил. Просто кивнул.

Мы пошли по коридору молча. Только шаги отдавались эхом. Где-то далеко хлопнула дверь. Где-то заплакал первокурсник.

-

В библиотеке было тихо. Очень тихо. Только шелест страниц, только редкое покашливание мадам Пинс за её столом, только моё дыхание, которое я старался сделать незаметным.

Гермиона нашла что-то в старых газетах. Они лежали перед ней целыми стопками — пожелтевшие, с истончившимися краями, такие старые, что казалось, они рассыплются от одного прикосновения. Пахло от них пылью и временем. Я кашлянул — воздух был сухим, горьковатым. Мадам Пинс подняла голову и строго посмотрела на меня. Я сделал вид, что не заметил.

Я видел, как Гермиона перечитывает одну и ту же заметку в десятый раз, водит пальцем по строчкам, шевелит губами. Пальцы у неё были в серой пыли — она вытирала их о мантию, но пыль всё равно оставалась. На щеке — чёрная полоса. Она провела рукой по лбу и размазала ещё больше — и не заметила. Но когда я спросил, она только отмахнулась. Даже не подняла головы.

— Ещё не готова, Гарри. Дай мне время. — Её голос был глухим, будто она говорила сквозь воду.

— Время на что? — Я сел напротив, сложил руки на столе, пытаясь поймать её взгляд. Она не поднимала глаз. Я наклонился ближе, но она отодвинулась — не отстраняясь, а просто уходя глубже в свои записи.

Она подняла голову. Медленно, будто ей было тяжело оторваться от газет. Под глазами у неё залегли тени, каких я раньше не видел. Кожа была бледной, почти прозрачной — на висках проступали синие жилки. В её взгляде горело что-то странное — страх, надежда, отчаяние. Смесь, от которой у меня сжалось сердце. Она смотрела на меня, но будто сквозь — видела что-то другое, то, чего я не мог разглядеть.

— Дай мне просто время, — повторила она и снова уткнулась в газету. Пальцы её забегали по строчкам — быстро, нервно, будто она боялась, что ответ исчезнет, если она остановится.

Я постоял ещё минуту. Она не подняла головы. Не сказала ни слова. Только перевернула страницу — резко, с хрустом. Я не стал спорить. Вышел из библиотеки, тихо притворив за собой дверь.

В коридоре было холодно и пусто. Факелы горели тускло. Я прислонился спиной к стене и выдохнул — так, что изо рта вырвалось облачко пара.

Я оставил её одну. Среди пыли, старых газет и ответов, которых она не могла найти.

-

Однажды вечером я шёл из библиотеки один. В сумке тянули лямки учебники, но я не помнил, зачем брал их. Ноги двигались сами, а мысли были пустыми, как этот коридор. Гермиона осталась — сказала, что хочет ещё полазить по архивам. Она говорила быстро, не глядя на меня, и я не стал спорить. Невилл ушёл в башню раньше — готовиться к травологии. Я слышал его шаги на лестнице — они затихали где-то наверху.

За высокими окнами замка было черно — ни луны, ни звёзд, только тьма, густая и холодная. Факелы горели тускло, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Они плясали, будто живые, и мне казалось, что они следят за мной. Пламя вздрагивало, будто от сквозняка, но сквозняка не было. В коридоре пахло сыростью и холодом — ноябрьским холодом, который пробирал под мантию. Я запахнулся плотнее, но холод не уходил — он был внутри, под кожей.

Я свернул за угол и замер.

Сначала я подумал, что мне показалось. В замке всегда много звуков — скрип, эхо, чьи-то шаги. Но этот звук был другим. Из стены тянулся голос. Тихий, шипящий, злой. Он шёл не сверху и не снизу — он шёл из камня, из трубы, из темноты. Он скользил по камню, как змея по песку, и внутри меня всё сжалось в холодный ком. Я перестал дышать. Даже сердце, кажется, замерло на секунду.

…голоден… время пришло… ещё один…

Слова были незнакомыми, но я понимал их. Понимал, хотя не знал этого языка. У меня похолодело в животе.

Я прижался к стене, спиной к холодному камню. Руки дрожали, я сунул их в карманы, сжал в кулаки, но дрожь не проходила. Дыхание перехватило. Сердце колотилось где-то в горле, глухими, тяжёлыми ударами. Я чувствовал, как кровь стучит в висках — бум-бум-бум, как набат.

— Ты слышишь? — спросил я, шёпотом, будто голос мог меня услышать. Слова прозвучали глухо, как в пустоту. Никто не ответил. Только тени дёрнулись на стенах, будто их кто-то потревожил.

Ответа не последовало. Только капала вода где-то далеко — мерно, бесконечно. Кап. Кап. Кап. Будто кто-то отсчитывал время до моего конца.

Я не хотел идти. Ноги были ватными, в груди колотился страх. Я хотел развернуться и побежать обратно — в башню, к огню, к людям. Но тело не слушалось. Ноги двинулись сами — медленно, тяжело, как во сне, когда бежишь от опасности и не можешь сдвинуться с места. Оно пошло само, будто кто-то тянул меня за ниточки. В животе похолодело, но ноги уже несли меня вперёд. Я пытался остановиться — не мог. Я сжал кулаки, вцепился в швы мантии, но тело не слушалось. Ноги сами понесли меня вперёд, за голосом, который звал из темноты.

Он вёл меня по коридорам, через лестницы, мимо спящих портретов. Портреты не просыпались — только один, с длинной седой бородой, приоткрыл глаз, посмотрел на меня и снова закрыл, будто ничего не случилось. Я слышал, как кто-то из них всхрапнул, когда я пробегал мимо. Тени метались по стенам, факелы гасли и вспыхивали снова. Ступени под ногами были мокрыми и скользкими, я почти падал, но не останавливался.

А потом голос стих. Так же внезапно, как и появился. Будто его выключили.

Я стоял, тяжело дыша, посреди пустого коридора. Лёгкие горели, в груди колотилось сердце. Я не понимал, где нахожусь. Я стоял, тяжело дыша, перед дверью. Я стоял перед входом в туалет Плаксы Миртл. Я узнал это место — облупленная краска на двери, капающая вода, запах сырости. Голос привёл меня сюда. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло сыростью и чем-то сладковато-тошнотворным. Я поморщился — запах ударил в нос, вызвал тошноту. Я толкнул её.

Дверь скрипнула — жалобно, будто жаловалась. Пусто. Внутри было темно, вода на полу блестела в свете факелов из коридора. Мои шаги хлюпали по мокрому кафелю. Никого. Только Миртл парит над унитазом и плачет. Она раскачивалась в воздухе, обхватив колени руками, и её всхлипы разносились по помещению, отражаясь от кафельных стен.

— Ты кого-то видела? — спросил я, прислонившись к дверному косяку. Голос прозвучал хрипло, я сам не узнал его. Я чувствовал, как дрожат мои колени, и надеялся, что она не заметит.

— Нет, — всхлипнула она. Она подняла голову, посмотрела на меня мутными глазами. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их — просто смотрела, и в этом взгляде было что-то пугающее. — А если и видела — не скажу. Её голос дрожал, но в нём слышалось какое-то странное удовольствие — будто ей нравилось, что кто-то пришёл сюда и спрашивает, а она отказывает. Она улыбнулась — криво, горько, и этот оскал заставил меня отшатнуться.

Я не стал спрашивать почему. Бесполезно. Миртл никогда не говорит правду. Или говорит — но так, что не поймёшь.

Я развернулся и ушёл. Шаги мои гулко отдавались в пустом коридоре. Я почти бежал, но не слышал своего дыхания — только стук сердца, который отбивал где-то в горле. Сердце всё ещё колотилось, но голос молчал. Тишина давила на уши, и от этого было ещё страшнее.

-

Джинни я встретил на следующий день в коридоре третьего этажа. В коридоре было пусто и холодно — даже факелы горели тусклее обычного, будто экономили свет.

Она стояла у стены, бледная, как привидение. Она вжалась в камень спиной, будто пыталась стать его частью — незаметной, невидимой. Волосы, когда-то ярко-рыжие, висели тусклыми прядями. Они не блестели — висели мёртво, как трава в засуху. Лицо осунувшееся, под глазами чёрные круги — такие глубокие, что казалось, их нарисовали углём. Кожа была серой, почти прозрачной, и я видел, как под ней пульсирует жилка на виске.

В руках — чёрная тетрадь. Она держала её обеими руками, прижимая к груди, как единственное спасение. Или как единственную угрозу. Когда она увидела меня, всё её тело напряглось — плечи поднялись, спина выгнулась, будто она готовилась к удару. дёрнулась, пальцы судорожно сжали обложку, и она быстро сунула её в карман. но я заметил. Не мог не заметить. Движение было резким, испуганным, почти животным.

— Джинни? — окликнул я, делая шаг к ней. Мой голос прозвучал тише, чем я хотел. Я боялся спугнуть её.

Она подняла голову. Медленно, с трудом, будто шея не слушалась. Её глаза были красными — будто она плакала всю ночь. Или не спала вовсе. Белки покраснели, веки опухли, но слёз не было — только сухая, выжженная пустота. В них не осталось ни огня, ни страха, ни даже любопытства. Только пустота. Такая глубокая, что я невольно отшатнулся.

— А? — переспросила она. Голос безжизненный, севший. Она сглотнула, будто во рту пересохло. — Да. Всё хорошо. Слова звучали как заученная мантра, которую она повторяла сотни раз.

— Ты плакала? Я наклонился, пытаясь поймать её взгляд, но он ускользал — скользил по стенам, по полу, по потолку, только не на меня. Я вглядывался в её лицо, пытаясь прочитать хоть что-то. Но она была как закрытая книга. Обложка есть, а внутри — пустота.

— Нет, — она отступила на шаг, прижавшись спиной к стене. Плечи её задрожали — мелко, часто, будто от холода. Хотя в коридоре было тепло. — Ветром надуло. В коридоре не было окон. Я хотел сказать ей об этом, но не сказал. Она сама знала.

— Джинни... Я протянул руку, медленно, боясь спугнуть. Мои пальцы почти коснулись её плеча. Я протянул руку, но она отшатнулась. Её глаза расширились — на секунду в них мелькнул страх. Настоящий, живой, дикий страх. А потом снова погас.

— Мне пора, — перебила она и почти побежала прочь. Мантия хлопала по ногам, волосы развевались, и я видел, как дрожит её спина. Её шаги гулко отдавались в пустом коридоре, а потом стихли. Сначала я слышал их, потом — только эхо. Потом — только тишину.

Я остался стоять. Рука всё ещё была протянута в пустоту. Я медленно опустил её. В груди нарастало нехорошее предчувствие, тяжёлое, как камень. Оно давило на рёбра, мешало дышать. Что-то было не так с Джинни. Что-то серьёзное. Что-то смертельное. Но я не понимал — что.

Я смотрел на пустой конец коридора, где она скрылась. Потом перевёл взгляд на свои руки. Пустые руки. Без ответов.

-

А потом пришёл крик.

Он разорвал тишину гостиной, как ножом по стеклу — резко, больно, неожиданно.

Я сидел в гостиной, положив ноги на кресло и уставившись в огонь камина. Огонь был единственным живым существом в этой тишине — он дышал, вздыхал, шептал. Учебник по трансфигурации лежал раскрытый на коленях, но я не читал — смотрел на пляшущие языки пламени, на то, как искры взлетают в трубу и гаснут. Они вспыхивали и умирали. Как надежда. Как вера. Как всё. Огонь трещал, угли осыпались. С каждым осыпавшимся угольком внутри меня что-то сжималось.

Рядом Невилл перебирал сушёные травы — готовился к зелью. Перед ним на столе лежали аккуратные кучки — всё разложено по порядку. Он раскладывал их на столе: корни отдельно, листья отдельно. Пальцы двигались медленно, аккуратно. Он работал молча, сосредоточенно, но я чувствовал, что он тоже прислушивается — к каждому шороху, к каждому треску огня. Пахло от них горько и сладко одновременно. Этот запах смешивался с дымом камина и оседал на языке терпкой горечью.

Рон уже поднялся в спальню — я слышал его шаги на лестнице. Ступеньки скрипели под его тяжестью — он шёл медленно, не спеша. Потом скрип стих. Потом хлопнула дверь.

В гостиную вбежала Лаванда Браун. Она влетела, как пуля, — портрет Полной Дамы даже не успел возмутиться. Белая как стена. Бледнее, чем та змея в Большом зале. Бледнее, чем я сам. Глаза расширены от ужаса. Зрачки заняли всю радужку — чёрные, огромные, как у человека, который видел смерть. Она дышала тяжело, часто, будто бежала всю дорогу. Грудь ходила ходуном, она хватала ртом воздух, но его всё равно не хватало. Волосы растрепались, мантия на плече порвалась.

— Там! В библиотеке! Гермиона! Голос сорвался на крик — высокий, пронзительный, как у раненой птицы. Она закрыла лицо руками и закачалась на месте — взад-вперёд, взад-вперёд, будто её било током.

Мы с Невиллом переглянулись. Я увидел в его глазах тот же страх, что чувствовал сам — он не прятал его, не отводил взгляд. Смотрел прямо. Он бросил травы на стол — они рассыпались во все стороны, смешиваясь в одну бесформенную кучу. Невилл даже не посмотрел на них.

— Что с ней? — спросил я, вскакивая. Учебник упал на пол — страницы сложились гармошкой, корешок хрустнул. Я даже не заметил. Всё внутри кричало: беги.

Лаванда только покачала головой. Она не могла говорить — только мотала головой, как кукла с оторванной ниточкой. У неё перехватило дыхание. Она схватилась за горло, пытаясь вдохнуть. Её глаза были такими же, как у Джастина. Расширенными. Пустыми. Полными ужаса.

Я бежал. Сердце колотилось так, что я слышал его даже сквозь стук собственных шагов. Невилл — за мной. Я не оглядывался, но слышал его дыхание — оно было рядом. Коридоры мелькали перед глазами, ступени обжигали ноги. Я не чувствовал боли — только страх, который гнал меня вперёд. Факелы пролетали мимо, как огненные полосы. Свечи в канделябрах вздрагивали от нашего бега, тени метались по стенам, путались под ногами. Где-то на лестнице я споткнулся, чуть не упал, но удержался. Схватился за перила — они были ледяными, скользкими, но я не отпустил. Невилл не отставал — я слышал его тяжёлое дыхание за спиной, его шаги, которые отбивали ритм моим. Мы бежали как один человек — два сердца, один страх, одна цель.

Коридор перед библиотекой был пуст. Странно, непривычно — обычно здесь даже ночью кто-то бродил. Но сейчас — никого. Даже мадам Пинс не было на её обычном месте за столом. Только пыль в воздухе и тишина. И запах. Запах страха — острый, горький, как дым.

Гермиона лежала на каменном полу, прислонившись спиной к стене. Голова её была запрокинута, рот приоткрыт. Она не упала — её просто оставили, как куклу, и забыли. Рядом с ней валялась книга — «Фантастические твари и места их обитания», раскрытая на середине. Страницы шевелились от сквозняка, будто кто-то только что их перелистывал.

Каменная. Холодная. Неподвижная. Глаза открыты, но смотрят в никуда — в потолок, в пустоту, в то, чего я не видел. Ресницы не дрожали. Зрачки не двигались. Она была как статуя — красивая, страшная, мёртвая. Руки застыли — одна вытянута, в другой зажато маленькое круглое зеркальце. Она сжимала его так сильно, что побелели костяшки. Как будто это было единственное, что держало её здесь. Я не понял зачем, но запомнил.

Я упал на колени рядом с ней. Колени ударились о камень — больно, но я не почувствовал. Я уже ничего не чувствовал, кроме пустоты внутри. Боль пришла потом. Сначала пустота. Потом боль. Сначала слёзы. Потом ничего.

— Гермиона... — позвал я. Голос прозвучал чужим, хриплым, будто не мой. Я сглотнул — в горле пересохло. Я сглотнул, повторил: — Гермиона! Громче. Отчаяннее. Как будто если крикнуть достаточно громко — она услышит. Она должна услышать.

Она не ответила. Не могла.

В её руке был зажат клочок пергамента. Пальцы окаменевшие, серые, негнущиеся — я еле разжал их, боясь сломать. Один палец хрустнул — или мне показалось. Я отдёрнул руку, потом снова взялся. Зеркальце выпало и покатилось по полу, звякнув о камень. Звук был тонким, жалобным — как крик новорождённого котёнка. Я смотрел, как оно катится, но не пошёл за ним. Пергамент был тёплым от её пальцев. Или мне показалось. Я зажал его в кулаке и не мог разжать.

Я не мог смотреть на неё. Глаза сами отворачивались — к стене, к полу, к книге. Всё, лишь бы не видеть её лицо. Но и отвести взгляд не мог. Я смотрел и ненавидел себя за это. За то, что не смог защитить. За то, что опоздал.

На пергаменте было написано одно слово:

«ВАСИЛИСК».

Буквы прыгали перед глазами — я моргал, тряс головой, но они не переставали плясать. Слово расплывалось, собиралось заново, расплывалось снова. Я смотрел и не понимал. Что это? Название? Имя? Заклинание? В голове было пусто и шумно одновременно — будто кто-то включил радио на полную громкость, а потом выдернул шнур. А потом внутри всё оборвалось. Словно кто-то перерезал нитку, на которой держалась моя последняя надежда. Это не просто слово. Это ответ. Я знал это. Чувствовал каждой клеткой. Но не знал — на какой вопрос.

— Что это значит? — спросил Невилл. Его голос дрожал — я слышал это, хотя он стоял рядом и говорил почти шёпотом. Он стоял рядом, смотрел на пергамент через моё плечо. Я чувствовал его дыхание на своей щеке — тёплое, неровное. Пальцы его сжимали палочку. Так сильно, что побелели костяшки — так же, как у Гермионы с зеркальцем.

— Не знаю, — сказал я. — Но узнаю. Я поднял глаза на Невилла. В его взгляде не было страха. Не было жалости. Только холодная, спокойная решимость. Он кивнул.

Мадам Пинс сидела в углу коридора, зажав рот рукой. Она не двигалась — только глаза метались от меня к Гермионе, от Гермионы к Невиллу. Она не плакала, но её глаза были мокрыми. Слёзы не текли — застыли на ресницах, дрожали, но не падали. Блестели в свете факелов. Она поджала губы — тонкие, бледные, как две ниточки. В её глазах стояла жалость. Такая сильная, что я почти поверил, что она искренна. Но даже если это была ложь — мне было всё равно.

— Мисс Грейнджер сейчас перенесут в больничное крыло, — сказала она. Голос её был тихим, но твёрдым — как у человека, который привык, что его слушаются. — Вам лучше уйти. Она посмотрела на меня, потом на Невилла, потом снова на меня. В её взгляде было что-то ещё, кроме жалости. Что-то, чего я не мог прочитать.

Я кивнул. Не ей — себе. Потому что надо было уходить. Потому что стоять здесь и смотреть было невыносимо. Поднялся на негнущихся ногах. Колени болели — я разодрал их о камень, но не чувствовал. Боль была где-то далеко, за толщей шока. Взял клочок пергамента, сунул в карман. Пальцы не слушались — я помял бумагу, смял её ещё сильнее, и только потом засунул в карман.

—

Мы с Невиллом вернулись в гостиную. Она встретила нас тишиной — такой плотной, что можно было потрогать. Камин трещал, но звук казался приглушённым, будто мы оглохли.

Когда мы вернулись, Рон уже спустился из спальни. Он сидел у камина и ждал — не в кресле, на полу, прислонившись спиной к каминной полке. Увидев наши лица, он вскочил. Кресло качнулось — он задел его плечом, но не заметил.

— Что случилось? — спросил он, подходя ближе. Голос его был напряжённым — он уже знал, что случилось что-то плохое. Он видел это по нашим лицам. — Где Гермиона?

Я не ответил. Не мог. Слова застряли в горле — колючие, сухие, бесполезные. Прошёл к креслу и сел, уставившись в огонь. Пламя плясало, но не грело. Я сжимал в кармане клочок пергамента, комкал его, расправлял, комкал снова. Бумага хрустела, но я не слышал.

— Гарри! — Рон подошёл ближе, коснулся моего плеча. Рука у него дрожала. — Что с ней?

Невилл опустил голову. Он стоял у камина, положив руку на каминную полку, и смотрел на угли — не на меня, не на Рона, только на огонь, который медленно умирал.

— Она окаменела, — сказал я тихо. — Как Колин. Слова выходили из горла сами — без боли, без слёз, без голоса. Потому что боль была слишком большой, чтобы её чувствовать.

Рон отшатнулся, будто его ударили. Он побледнел — даже веснушки исчезли, слились с серой кожей. Схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Пальцы его вцепились в дерево так, что побелели костяшки.

— Как? Когда? Кто? — вопросы сыпались один за другим, путаясь и налетая друг на друга, как перепуганные птицы.

— Не знаю, — ответил я. — Но узнаю. Я сказал это тихо, почти шёпотом, но сам себе показалось, что кричу.

Огонь трещал, отбрасывая на стены длинные тени. За окнами выл ветер, ветки царапали стёкла. Где-то в замке хлопнула дверь.

Василиск.

Что это? Чудовище? Человек? Заклинание? И как это связано с Тайной комнатой?

Ответов не было. Только вопросы — и они множились, как тени на стенах.

Я сжал в кармане клочок пергамента. Бумага хрустнула — сухо, беспомощно, как косточка, которую раздавили сапогом.