Правило приюта : Жёлтые глаза (гет)

Глава 12. Изгой

После того как Джастина нашли окаменевшим, школа разделилась на три части. Одни смотрели на меня с ненавистью. Другие — со страхом. Третьи делали вид, что меня не существует.

Я шёл по коридорам, и воздух становился тяжёлым — не от сырости, а от взглядов. Они липли к спине, как паутина, и я чувствовал их кожей. Первокурсники прижимались к стенам: лица бледные, глаза расширенные. Они замирали, когда я проходил мимо, задерживали дыхание и не выдыхали, пока я не скрывался за поворотом. Старшекурсники отводили взгляды, но я ощущал их напряжение: кто-то специально смотрел в пол, кто-то — в потолок, лишь бы не встретиться со мной глазами. Даже слизеринцы, которые раньше только посмеивались, теперь глядели серьёзно и подозрительно.

— Змееуст, — прошипел чей-то голос у меня за спиной.

Я не обернулся, но запомнил этот голос — низкий, злой, будто у старшекурсника. Он был тихим, но я расслышал каждую букву, каждую ноту презрения.

— Наследник, — отозвался другой, ещё тише, но с тем же ядом.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. Я пошёл дальше, не оборачиваясь. Не имел права показывать, что мне больно.

В Большом зале было шумно, как всегда, но этот шум стал чужим. Стук вилок, звон стаканов, обрывки разговоров — всё это плыло мимо, не касаясь меня. Пахло жареным мясом и свежим хлебом, но еда передо мной стояла нетронутой. Я смотрел на неё и не чувствовал ничего, кроме тошноты: желудок сжался в тугой комок, и кусок не лез в горло.

За соседним столом кто-то засмеялся — резко, нервно. Я не поднял головы. Сжал вилку так, что пальцы заболели, потом заставил себя разжать. Есть всё равно не хотелось. Отодвинул тарелку; она стукнула о край стола — громко, но никто не обернулся.

Гермиона села слева, Невилл — справа. Они придвинулись ближе, почти вплотную, будто пытались закрыть меня спинами от любопытных взглядов, которые жгли со всех сторон. Я чувствовал их тепло — два живых щита. Слышал, как ровно и спокойно дышит Гермиона. Как Невилл сжимает палочку под столом. Почти слышал, как бьются их сердца.

— Не обращай внимания, — тихо сказал Невилл. Он не смотрел на меня, а следил за слизеринским столом — за теми, кто шипел у нас за спиной. Его плечи были напряжены, но голос звучал ровно, без тени привычной робости. Только твёрдость.

— Я знаю, — ответил я, уставившись в тарелку. Боялся, что если подниму глаза, то увижу в их взглядах то же, что и в коридорах: отвращение, страх, жалость.

— Врёшь, — сказала Гермиона. Она смотрела на меня поверх своей книги, и в её глазах горел знакомый упрямый огонь — тот, который я научился уважать.

— Но мы с тобой. Запомни, — добавила она без тени сомнения.

Я посмотрел на неё: на сжатые губы, на лёгкую тень под глазами — она не спала эту ночь. На то, как она держит книгу: не читает, просто держит, чтобы занять руки. Пальцы гладили корешок, но глаза смотрели прямо на меня.

И от этого стало легче. Не намного. Не навсегда. Но хотя бы на минуту.

Я кивнул. Больше ничего не сказал. Вилка лежала на столе. Тарелка стояла нетронутой. А я смотрел на Гермиону и чувствовал, как внутри понемногу отпускает.

На зельях Снейп даже не взглянул в мою сторону. Он ходил между столами, и его чёрная мантия шелестела по каменному полу, как крылья огромной летучей мыши. Полы её развевались, будто он нёсся на крыльях, хотя шагал медленно. Он вызывал других, проверял котлы, делал замечания, но его взгляд скользил мимо меня, как по пустому месту. Ни одного слова. Ни одного взгляда. Ни насмешки, ни удара — ничего. Будто меня не существовало. Будто я был призраком.

Это было хуже обычных издёвок. Когда он орал или снимал баллы, я хотя бы знал, где нахожусь. Знал, что он меня замечает. Знал, что я существую. А сейчас тишина давила сильнее, чем любое проклятие.

Я сжимал перо так, что оно хрустело, но не писал. Смотрел в котёл, но видел не пузырящуюся жидкость, а своё отражение на дне — чужое, бледное, потерянное.

В подземелье было холодно и сыро. Холод поднимался от пола, забирался под мантию, цеплялся за кожу, будто хотел пробраться внутрь и застыть там.

Гермиона сидела, стиснув зубы, и записывала каждое слово Снейпа, но я видел, как дрожат её пальцы. Чернила ложились кривыми строчками; она перечёркивала, писала заново. На щеке у неё была чёрная полоса — она вытерла лоб рукой и даже не заметила.

Невилл переводил взгляд с меня на Снейпа и обратно, как заведённый. Глаза его сузились, губы сжались. Он не боялся. Он злился.

— Ты в порядке? — спросил он, когда мы выходили из класса. Голос был тихим, но в нём слышалась тревога. Он положил руку мне на плечо — на секунду, потом убрал, будто боялся, что я отшатнусь. Ладонь у него была тёплой.

— Нет, — честно ответил я. В горле пересохло, язык прилипал к нёбу. Я смотрел в пол, на свои ботинки, стёртые почти до дыр.

— Я тоже, — вздохнул он и посмотрел на меня со спокойной уверенностью, которой я не понимал, но которой хотел научиться.

— Но мы справимся, — добавил он. Не улыбнулся. Не похлопал по плечу. Просто стоял рядом и смотрел в ту же сторону, что и я.

Я хотел спросить, откуда он знает. Хотел сказать, что ничего не получится, что нас поймают. Но слова застряли в горле — колючие, горькие, бесполезные. В итоге просто кивнул.

Мы пошли по коридору молча. Только шаги отдавались эхом. Где-то далеко хлопнула дверь. Где-то заплакал первокурсник.

В библиотеке было тихо. Очень тихо. Только шелест страниц, редкое покашливание мадам Пинс за её столом да моё дыхание, которое я старался сделать незаметным.

Гермиона нашла что-то в старых газетах. Они лежали перед ней стопками — пожелтевшие, с истончившимися краями, такие старые, что, казалось, рассыплются от одного прикосновения. От них пахло пылью и временем. Я кашлянул: воздух был сухим, горьковатым. Мадам Пинс подняла голову и строго посмотрела на меня. Я сделал вид, что не заметил.

Я видел, как Гермиона в десятый раз перечитывает одну и ту же заметку, водит пальцем по строчкам, шевелит губами. Пальцы у неё были в серой пыли — она вытирала их о мантию, но пыль всё равно оставалась. На щеке по-прежнему чернела полоса. Она провела рукой по лбу и размазала её ещё больше, но даже не заметила. Когда я спросил, она только отмахнулась, не поднимая головы.

— Ещё не готова, Гарри. Дай мне время, — её голос звучал глухо, будто она говорила сквозь воду.

— Время на что? — Я сел напротив, сложил руки на столе, пытаясь поймать её взгляд. Она не поднимала глаз. Я наклонился ближе, но она чуть отодвинулась — не отстраняясь, а просто уходя глубже в свои записи.

Она подняла голову медленно, будто ей было тяжело оторваться от газет. Под глазами залегли тени, каких я раньше не видел. Кожа была бледной, почти прозрачной; на висках проступали синие жилки. В её взгляде мешались страх, надежда и отчаяние — смесь, от которой у меня сжалось сердце. Она смотрела на меня, но будто сквозь: видела что-то другое, то, чего я не мог разглядеть.

— Дай мне просто время, — повторила она и снова уткнулась в газету. Пальцы забегали по строчкам быстро, нервно, будто она боялась, что ответ исчезнет, если она остановится.

Я постоял ещё минуту. Она не подняла головы. Не сказала ни слова. Только перевернула страницу — резко, с хрустом. Я не стал спорить. Тихо притворил за собой дверь и вышел.

В коридоре было холодно и пусто. Факелы горели тускло. Я прислонился спиной к стене и выдохнул — так, что изо рта вырвалось облачко пара.

Я оставил её одну. Среди пыли, старых газет и ответов, которых она не могла найти.

Однажды вечером я шёл из библиотеки один. Лямки сумки тянули плечи, но я не помнил, зачем брал учебники. Ноги двигались сами, а мысли были пустыми, как этот коридор. Гермиона осталась: сказала, что хочет ещё полазить по архивам. Она говорила быстро, не глядя на меня, и я не стал спорить. Невилл ушёл в башню раньше — готовиться к травологии. Я слышал его шаги на лестнице: они затихали где-то наверху.

За высокими окнами замка была сплошная чернота — ни луны, ни звёзд, только тьма, густая и холодная. Факелы горели тускло, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Тени плясали, будто живые, и мне казалось, что они следят за мной. Пламя вздрагивало, словно от сквозняка, но сквозняка не было. В коридоре пахло сыростью и ноябрьским холодом, который пробирал под мантию. Я запахнулся плотнее, но холод не уходил — он был внутри, под кожей.

Я свернул за угол и замер.

Сначала я подумал, что мне показалось. В замке всегда много звуков: скрип, эхо, чьи-то шаги. Но этот звук был другим. Из стены тянулся голос — тихий, шипящий, злой. Он шёл не сверху и не снизу, а из камня, из трубы, из темноты. Скользил по камню, как змея по песку, и внутри меня всё сжалось в холодный ком. Я перестал дышать. Даже сердце, кажется, замерло на секунду.

«…голоден… время пришло… ещё один…»

Слова были незнакомыми, но я понимал их. Понимал, хотя не знал этого языка. У меня похолодело в животе.

Я прижался к стене, спиной к холодному камню. Руки дрожали; я сунул их в карманы, сжал в кулаки, но дрожь не проходила. Дыхание перехватило. Сердце колотилось где-то в горле, глухими, тяжёлыми ударами. Я чувствовал, как кровь стучит в висках — бум-бум-бум, как набат.

— Ты слышишь? — прошептал я, будто голос мог меня услышать. Слова прозвучали глухо, как в пустоту. Никто не ответил. Только тени дёрнулись на стенах, будто их кто-то потревожил.

Ответа не последовало. Только где-то далеко капала вода — мерно, бесконечно. Кап. Кап. Кап. Будто кто-то отсчитывал время до моего конца.

Я не хотел идти. Ноги были ватными, в груди колотился страх. Хотел развернуться и побежать обратно — в башню, к огню, к людям. Но тело не слушалось. Ноги двинулись сами — медленно, тяжело, как во сне, когда бежишь от опасности и не можешь сдвинуться с места. Меня будто тянули за ниточки. В животе похолодело, но ноги уже несли меня вперёд, за голосом, который звал из темноты.

Он вёл меня по коридорам, через лестницы, мимо спящих портретов. Портреты не просыпались — только один, с длинной седой бородой, приоткрыл глаз, посмотрел на меня и снова закрыл, будто ничего не случилось. Я слышал, как кто-то из них всхрапнул, когда я пробегал мимо. Тени метались по стенам, факелы гасли и вспыхивали снова. Ступени под ногами были мокрыми и скользкими; я почти падал, но не останавливался.

А потом голос стих. Так же внезапно, как и появился, будто его выключили.

Я стоял, тяжело дыша, посреди пустого коридора. Лёгкие горели, в груди колотилось сердце. Не понимал, где нахожусь, пока не увидел дверь.

Передо мной был вход в туалет Плаксы Миртл. Я узнал это место: облупленная краска на двери, капающая вода, запах сырости. Голос привёл меня сюда. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло сыростью и чем-то сладковато-тошнотворным. Я поморщился: запах ударил в нос, вызвал тошноту. Толкнул дверь.

Она скрипнула жалобно, будто жаловалась. Внутри было темно, вода на полу блестела в свете факелов из коридора. Мои шаги хлюпали по мокрому кафелю. Никого. Только Миртл парила над унитазом и плакала. Она раскачивалась в воздухе, обхватив колени руками, и её всхлипы разносились по помещению, отражаясь от кафельных стен.

— Ты кого-то видела? — спросил я, прислонившись к дверному косяку. Голос прозвучал хрипло, я сам себя не узнал. Чувствовал, как дрожат колени, и надеялся, что она не заметит.

— Нет, — всхлипнула она. Подняла голову, посмотрела на меня мутными глазами. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала. В этом взгляде было что-то пугающее.

— А если и видела — не скажу, — добавила она. Голос дрожал, но в нём звучало странное удовольствие: будто ей нравилось, что кто-то пришёл и спрашивает, а она отказывает. Она улыбнулась криво, горько, и этот оскал заставил меня отшатнуться.

Я не стал спрашивать почему. Бесполезно. Миртл никогда не говорит правду. Или говорит, но так, что не поймёшь.

Развернулся и ушёл. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Я почти бежал, но не слышал своего дыхания — только стук сердца, отбивавший где-то в горле. Сердце всё ещё колотилось, но голос молчал. Тишина давила на уши, и от этого было ещё страшнее.

Джинни я встретил на следующий день в коридоре третьего этажа. Там было пусто и холодно — даже факелы горели тусклее обычного, будто экономили свет.

Она стояла у стены, бледная, как привидение. Вжалась в камень спиной, будто пыталась стать его частью — незаметной, невидимой. Волосы, когда-то ярко-рыжие, висели тусклыми прядями: не блестели, а висели мёртво, как трава в засуху. Лицо осунулось, под глазами чернели круги — такие глубокие, что казалось, их нарисовали углём. Кожа была серой, почти прозрачной, и я видел, как под ней пульсирует жилка на виске.

В руках она держала чёрную тетрадь. Сжимала её обеими руками, прижимая к груди, как единственное спасение. Или как единственную угрозу. Когда она увидела меня, всё её тело напряглось: плечи поднялись, спина выгнулась, будто она готовилась к удару. Пальцы судорожно сжали обложку, и она быстро сунула тетрадь в карман. Но я заметил. Не мог не заметить: движение было резким, испуганным, почти животным.

— Джинни? — окликнул я, делая шаг к ней. Мой голос прозвучал тише, чем я хотел. Боялся спугнуть.

Она подняла голову медленно, с трудом, будто шея не слушалась. Глаза были красными — будто она плакала всю ночь. Или не спала вовсе. Белки покраснели, веки опухли, но слёз не было: только сухая, выжженная пустота. В них не осталось ни огня, ни страха, ни даже любопытства. Только пустота, такая глубокая, что я невольно отшатнулся.

— А? — переспросила она. Голос был безжизненным, севшим. Она сглотнула, будто во рту пересохло.

— Да. Всё хорошо, — добавила, словно заученную мантру, которую повторяла сотни раз.

— Ты плакала? — Я наклонился, пытаясь поймать её взгляд, но он ускользал: скользил по стенам, по полу, по потолку — только не на меня. Вглядывался в её лицо, пытаясь прочитать хоть что-то, но она была как закрытая книга: обложка есть, а внутри — пустота.

— Нет, — она отступила на шаг, прижавшись спиной к стене. Плечи задрожали мелко, часто, будто от холода. Хотя в коридоре было тепло.

— Ветром надуло, — сказала она.

В коридоре не было окон. Я хотел сказать ей об этом, но не сказал. Она и сама знала.

— Джинни… — Я протянул руку медленно, боясь спугнуть. Мои пальцы почти коснулись её плеча. Но она отшатнулась. Глаза на секунду расширились — в них мелькнул настоящий, дикий страх. А потом снова погас.

— Мне пора, — перебила она и почти побежала прочь. Мантия хлопала по ногам, волосы развевались, и я видел, как дрожит её спина. Её шаги гулко отдавались в пустом коридоре, потом стихли. Сначала я слышал их, потом — только эхо. Потом — только тишину.

Я остался стоять. Рука всё ещё была протянута в пустоту. Я медленно опустил её. В груди нарастало нехорошее предчувствие, тяжёлое, как камень. Оно давило на рёбра, мешало дышать. Что-то было не так с Джинни. Что-то серьёзное. Что-то смертельное. Но я не понимал — что.

Смотрел на пустой конец коридора, где она скрылась. Потом перевёл взгляд на свои руки. Пустые руки. Без ответов.

--

А потом пришёл крик.

Он разорвал тишину гостиной, как ножом по стеклу — резко, больно, неожиданно.

Я сидел у камина, положив ноги на кресло и уставившись в огонь. Пламя было единственным живым существом в этой тишине: оно дышало, вздыхало, шептало. На коленях лежал раскрытый учебник по трансфигурации, но я не читал. Смотрел на пляшущие языки, на искры, что взмывали в трубу и гасли. Они вспыхивали и умирали — как надежда, как вера, как всё. С каждым осыпавшимся угольком внутри меня что-то сжималось.

Рядом Невилл готовился к зелью, аккуратно раскладывая сушёные травы. Корни — отдельно, листья — отдельно. Пальцы двигались медленно и точно, будто размеренность могла удержать мир от распада. Пахло горько и сладко одновременно; этот запах смешивался с дымом и оседал на языке терпкой горечью. Невилл работал молча, сосредоточенно, но я чувствовал, что он тоже прислушивается — к каждому шороху, к каждому треску огня.

Рон уже поднялся в спальню. Я слышал его шаги на лестнице: ступеньки скрипели под его тяжестью, он шёл медленно, не спеша. Потом скрип стих. Потом хлопнула дверь.

В гостиную вбежала Лаванда Браун — так стремительно, что портрет Полной Дамы даже не успел возмутиться. Она была белой, как стена, бледнее той змеи в Большом зале, бледнее меня самого. Глаза расширены от ужаса: зрачки заняли всю радужку, чёрные и огромные, как у человека, который видел смерть. Дышала она тяжело, часто, будто бежала всю дорогу. Грудь ходила ходуном, а воздуха всё равно не хватало. Волосы растрепались, мантия на плече порвалась.

— Там! В библиотеке! Гермиона! — Голос сорвался на крик — высокий, пронзительный, как у раненой птицы. Она закрыла лицо руками и закачалась на месте — взад‑вперёд, взад‑вперёд, будто её било током.

Мы с Невиллом переглянулись. В его глазах я увидел тот же страх, что сжимал мне грудь, — он не прятал его, не отводил взгляд, смотрел прямо. Невилл бросил травы на стол: они рассыпались, смешавшись в одну бесформенную кучу. Он даже не посмотрел на них.

— Что с ней? — спросил я, вскакивая. Учебник упал на пол: страницы сложились гармошкой, корешок хрустнул. Я даже не заметил. Всё внутри кричало: беги.

Лаванда только покачала головой. Она не могла говорить — только мотала головой, как кукла с оборванной ниточкой. У неё перехватило дыхание; она схватилась за горло, пытаясь вдохнуть. Её глаза были такими же, как у Джастина: расширенными, пустыми, полными ужаса.

Я бежал. Сердце колотилось так, что я слышал его даже сквозь стук собственных шагов. Невилл был за мной. Я не оглядывался, но слышал его дыхание — оно держалось рядом, ровно и тяжело. Коридоры мелькали перед глазами, ступени обжигали ноги, но боли я не чувствовал — только страх, который гнал вперёд. Факелы пролетали мимо огненными полосами. Свечи в канделябрах вздрагивали от нашего бега, тени метались по стенам, путались под ногами. Где-то на лестнице я споткнулся, чуть не упал, но удержался, схватившись за ледяные, скользкие перила. Невилл не отставал: его шаги отбивали ритм моим, и мы бежали как один человек — два сердца, один страх, одна цель.

Коридор перед библиотекой был пуст. Это было странно и непривычно: обычно здесь даже ночью кто-то бродил. Сейчас же не было никого. Даже мадам Пинс не сидела на своём обычном месте за столом. Только пыль висела в воздухе, и тишина давила на уши. И ещё запах — острый, горький, как дым. Запах страха.

Гермиона лежала на каменном полу, прислонившись спиной к стене. Голова её была запрокинута, рот приоткрыт. Её не уронили — её просто оставили, как забытую куклу. Рядом валялась раскрытая на середине книга: «Фантастические твари и места их обитания». Страницы шевелились от сквозняка, будто кто-то только что их перелистывал.

Она была каменной, холодной, неподвижной. Глаза открыты, но смотрели в никуда — в потолок, в пустоту, в то, чего я не видел. Ресницы не дрожали, зрачки не двигались. Как статуя — красивая, страшная, мёртвая. Руки застыли: одна вытянута, в другой зажато маленькое круглое зеркальце. Она сжимала его так сильно, что побелели костяшки. Будто это было единственное, что держало её здесь. Я не понял зачем, но запомнил.

Я упал на колени рядом с ней. Удар о камень отозвался болью, но я её не почувствовал. Сначала была только пустота. Потом пришла боль. Сначала слёзы. Потом ничего.

— Гермиона… — позвал я. Голос прозвучал чужим, хриплым, будто не мой. Я сглотнул, пересохшее горло резануло, и повторил громче, отчаяннее: — Гермиона!

Как будто если крикнуть достаточно громко, она услышит. Как будто она должна услышать.

Но она не ответила. Не могла.

В её руке был зажат клочок пергамента. Пальцы окаменели, серые, негнущиеся. Я еле разжал их, боясь сломать. Один палец хрустнул — или мне показалось. Я отдёрнул руку, потом снова взялся. Зеркальце выпало и покатилось по полу, звякнув о камень. Звук был тонким, жалобным, как крик новорождённого котёнка. Я смотрел, как оно катится, но не пошёл за ним. Пергамент оказался тёплым от её пальцев — или мне хотелось так думать. Я зажал его в кулаке и уже не мог разжать.

Я не мог смотреть на неё. Глаза сами отворачивались — к стене, к полу, к книге. Всё, лишь бы не видеть её лицо. Но и отвести взгляд не мог. Смотрел и ненавидел себя: за то, что не смог защитить, за то, что опоздал.

На пергаменте было написано одно слово:

«ВАСИЛИСК».

Буквы прыгали перед глазами. Я моргал, тряс головой, но они не переставали плясать. Слово расплывалось, собиралось заново, снова расплывалось. Я смотрел и не понимал: название? Имя? Заклинание? В голове было пусто и шумно одновременно, будто кто-то включил радио на полную громкость, а потом выдернул шнур. А потом внутри всё оборвалось, словно кто-то перерезал нитку, на которой держалась последняя надежда.

Это не просто слово. Это ответ. Я чувствовал это каждой клеткой. Но не знал — на какой вопрос.

— Что это значит? — спросил Невилл. Его голос дрожал, хотя он старался говорить шёпотом. Он стоял рядом, смотрел на пергамент через моё плечо. Я чувствовал на щеке его тёплое, неровное дыхание. Пальцы Невилла сжимали палочку так сильно, что костяшки побелели — так же, как у Гермионы с зеркальцем.

— Не знаю, — сказал я. — Но узнаю.

Я поднял глаза на Невилла. В его взгляде не было страха. Не было жалости. Только холодная, спокойная решимость. Он кивнул.

Мадам Пинс сидела в углу коридора, зажав рот рукой. Она не двигалась — только глаза метались от меня к Гермионе, от Гермионы к Невиллу. Она не плакала, но глаза были мокрыми: слёзы застыли на ресницах, дрожали, но не падали, блестели в свете факелов. Тонкие, бледные губы сжались в две ниточки. В её взгляде стояла жалость — такая сильная, что почти казалась искренней. Даже если это была ложь, мне было всё равно.

— Мисс Грейнджер сейчас перенесут в больничное крыло, — сказала она тихо, но твёрдо, как человек, привыкший, что его слушаются. — Вам лучше уйти.

Она посмотрела на меня, потом на Невилла, потом снова на меня. В этом взгляде было что-то ещё, кроме жалости, — что-то, чего я не мог прочитать.

Я кивнул. Не ей — себе. Потому что надо было уходить. Потому что стоять здесь и смотреть было невыносимо. Поднялся на негнущихся ногах. Колени болели — я разодрал их о камень, но боль была где-то далеко, за толщей шока. Сунул клочок пергамента в карман. Пальцы не слушались: я помял бумагу, смял её ещё сильнее, и только потом засунул.

Мы с Невиллом вернулись в гостиную. Тишина встретила нас, плотная, почти осязаемая. Камин трещал, но звук казался приглушённым, будто мы оглохли.

Когда мы вошли, Рон уже спустился из спальни. Он сидел у камина не в кресле, а на полу, прислонившись спиной к каминной полке. Увидев наши лица, он вскочил. Кресло качнулось — он задел его плечом, но не заметил.

— Что случилось? — спросил он, подходя ближе. Голос был напряжённым: он уже знал, что случилось что-то плохое. Видел это по нашим лицам. — Где Гермиона?

Я не ответил. Не мог. Слова застряли в горле — колючие, сухие, бесполезные. Прошёл к креслу и сел, уставившись в огонь. Пламя плясало, но не грело. В кармане я сжимал клочок пергамента: комкал его, расправлял, снова комкал. Бумага хрустела, но я почти не слышал.

— Гарри! — Рон подошёл ближе, коснулся моего плеча. Рука у него дрожала. — Что с ней?

Невилл стоял у камина, положив руку на полку, и смотрел на угли — не на меня, не на Рона, только на огонь, который медленно умирал.

— Она окаменела, — сказал я тихо. — Как Колин.

Слова выходили сами — без боли, без слёз, без голоса. Потому что боль была слишком большой, чтобы её чувствовать.

Рон отшатнулся, будто его ударили. Побледнел так, что даже веснушки исчезли, слились с серой кожей. Схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Пальцы вцепились в дерево, побелели на костяшках.

— Как? Когда? Кто? — Вопросы сыпались один за другим, путаясь и налетая друг на друга, как перепуганные птицы.

— Не знаю, — ответил я. — Но узнаю.

Сказал это тихо, почти шёпотом, но самому себе показалось, что кричу.

Огонь трещал, отбрасывая на стены длинные тени. За окнами выл ветер, ветки царапали стёкла. Где-то в замке хлопнула дверь.

«Василиск».

Что это? Чудовище? Человек? Заклинание? И как это связано с Тайной комнатой?

Ответов не было. Только вопросы — и они множились, как тени на стенах.

Я сжал в кармане клочок пергамента. Бумага хрустнула — сухо, беспомощно, как косточка, которую раздавили сапогом.