Шестнадцать (гет)

Оставшаяся неделя проходила как-то странно. Нет, не в плохом смысле.

В среду утро снова началось с того, что в холле особняка Агрестов снова пахло цветами.

Маринетт сразу узнала этот аромат. Их шлейф она узнает где угодно. Ее любимые цветы.

Пионы.

Крупные, махровые, бледно-розовые. Лепестки казались полупрозрачными, словно кто-то добавил в молоко несколько капель малинового джема. Аромат был густым, настойчивым, но не таким тяжелым, как вчерашний запах роз. Любимый аромат мягким шлейфом тянулся по коридору, заставляя замедлять шаг и просто… наслаждаться. Маринетт замерла на пороге, втягивая носом воздух и медленно открыла дверь.

На удивление — ваза стояла не в центре стола. Там, где вчера возвышался пышный букет роз, теперь было пусто. От вчерашних пошло-красных бутонов не осталось и следа. Ни лепестка, ни стебля. Зато на подоконнике скромно возвышалась все та же ваза. Пионы стояли сбоку, у самого края. Там же, куда вчера Мари отодвинула букет роз, который доставлял ей столько дискомфорта. Они стояли скромно, будто их поставили туда с одной целью: чтоб Маринетт Дюпен-Чен сама решила, куда их переместить.

Ей хотелось подойти и зарыться носом в пышные бутоны, взять букет и поставить в центр стола, чтоб нежный и мягкий аромат разползался по всей комнате, по всему особняку. Забивал каждый уголок этого огромного дома, каждую трещинку декоративной штукатурки.

Но она не стала их трогать. Старалась даже не смотреть на букет. Принципиально.

Адриан стоял у окна.

Он был поглощен бумагами. Листы шелестели под пальцами, взгляд, вероятнее всего, скользил по строчкам. Настолько показательно, что Мари невольно улыбнулась. Она заметила , как он нервно теребит край листа. Да и дебаты лишь через полторы недели — спешить ни к чему, а вчера они уже сделали львиную долю работы, которую женщина планировала растянуть минимум до понедельника. Адриан не смотрел на нее. Целенаправленно пялился в окно, рассматривая плывущие по небу облака и ждал. Ждал, что она скажет хоть что-нибудь.

— Доброе утро, — произнесла она наконец.

— Привет, — максимально отстраненно ответил мужчина.

И ни слова про сегодняшние пионы или вчерашние розы. Ни одной попытки узнать, нравится ли ей букет.

И, естественно, ни одного «зачем ты заказываешь цветы?», «почему пионы?» или «спасибо».

День потянулся медленно и неспешно, без привычной для огромного особняка суеты. Время до дебатов есть — значит, есть возможность вздохнуть полной грудью, не зажимая себя во временные рамки желания «успеть все и даже больше». Маринетт проверяла график встреч, отвечала на письма, строила планы на неделю и прикидывала, какой костюм ей стоит взять для начальника в этот раз. Адриан активно делал вид, что чрезвычайно занят работой над своей речью: зачеркивал что-то в бесчисленных записях, подписывал абзацы сбоку, иногда что-то бормотал себе под нос. Что именно — Мари не разбирала, да и не старалась.

Ей были больше интересны цветы, на которые она отчаянно старалась не смотреть. Но, когда Адриан Агрест расхаживал по комнате и отворачивался от женщины — она смотрела на букет. Сначала просто бросала мимолетные взгляды, рассматривая краем глаза. Пионы стояли на своем месте. Они никуда не исчезали: стояли в вазе на подоконнике и манили своими влажными листами и крепкими зелеными стеблями. Вода в вазе была удивительно чистой, и это говорило лишь о том, что кто-то хорошо позаботился о цветах сегодня утром. Возможно, этим «кто-то» была Натали. Или Амели. А, может быть, даже сам Адриан. Маринетт этого не знала, но вдруг поймала себя на мысли, что ей бы хотелось.

— Задумалась? — тихий голос начальника оторвал ее от размышлений.

Месье Агрест был подчеркнуто внимателен весь день. Ненавязчиво, практически незаметно. Ты не заметишь такое внимание, если принципиально не хочешь замечать. Но Мари замечала. В голове звенел вчерашний подслушанный разговор, поэтому она подмечала любую мелочь: горячий кофе, подлитый в пустую чашку; галантно подвинутый стул, прежде чем она сядет; плед на плечах, когда за окном поднялся ледяной ветер.

— Да, немного, — честно призналась женщина.

Плед пах лавандой. Наверное, это тоже — как и все ароматы особняка — была заслуга Амели и подложенного ею в шкаф саше. Ткань была мягкой и теплой, такой уютной, что Маринетт вдруг подумала, что о ней давно так не заботились. Не по какой-то причине, а просто — просто потому что заметили, что что-то не так.

Мари отогнала эту мысль и вернулась к своим записям.

Расписание встреч на ближайшую неделю было готово. Вопросы для дебатов тоже вполне себе готовы, но она перечитывала их раз за разом, пытаясь найти несостыковки с текстом, проверяя формулировки, исправляла те моменты, что ей не нравятся. Адриан отвечал на немногие из них, что требовали уточнения и снова возвращался к своим записям — все тем же исписанным листам. И неизменно рассматривал женщину исподтишка. Маринетт замечала это, но исправить эту неловкость никак не могла. Она твердо решила игнорировать все его знаки внимания до тех пор, пока он не перейдет к каким-то активным действиям. Единственное активное действие Адриана Агреста — он сел на диванчик, откуда мог наблюдать за маячущей туда-сюда ассистенткой.

Время близилось к полудню, желудок начало потягивать от голода и Мари начала потихоньку собирать сумку. До законного обеда оставался всего час. Маринетт решила доехать до семейного ателье Агрестов. Уже взяла телефон, чтоб набрать номер, но в дверь постучали. Легонько, будто лениво поскреблись. Не дождавшись ответа в комнату нагло завалился Феликс. Он был не один — за его плечом маячила Леди Амели, с серебристой папкой в руках и выражением напыщенной сосредоточенности на лице.

— Не помешаем? — спросил он, завалившись на диванчик около брата.

— Мы ненадолго, — добавила Амели, поправляя перчатку. — И по делу.

Блондин отложил бумаги, жестом приглашая и тётушку присесть. Маринетт хотела было выйти — оставить семью наедине, — но Адриан покачал головой.

— Останься, — властно сказал он. — Это касается и тебя.

Она села на пуфик, удивляясь такому тону. Какого черта он сейчас демонстрирует свое превосходство и что может касаться ее в этих их семейных делах?

Феликс разложил на столе несколько листов с эскизами — не те, что Маринетт рисовала для приглашений, а другие: одежда, какие-то аксессуары. К каждому наброску был прикреплен образец ткани, и не один. Логотип бренда Агрестов стоял в углу каждого листа — аккуратный, серебристый, почти невидимый на белом фоне.

— Показ новой коллекции через три недели, — будто между делом произнесла Амели. — Всё уже почти готово, но нужна помощь с организацией. Мы не справимся.

— Ты не против взять на себя координацию? — спросил Феликс, глядя на Маринетт. — Натали слишком занята с выборами, Амели — с документами, а я… — он усмехнулся, — я с головой в предсвадебной подготовке.

Мари взглянула на Адриана. Он кивнул — едва заметно, опустив веки, но уверенно.

— Если вы считаете, что я с этим справлюсь, — расплывчато ответила она.

Прежде чем уйти, Феликс протянул ей папку с эскизами и списком задач: встречи с подрядчиками, проверка готовности зала, координация моделей и визажистов. Работы было много, но Маринетт чувствовала странное облегчение — наконец-то что-то, что не связано с политикой, с дебатами, с напряжёнными разговорами о будущем города. Просто мода. Просто красивые вещи. Просто то, что когда-то было её мечтой. И осталось ее мечтой, но она об этом больше никому об этом не расскажет. Она улыбнулась краешком губ, листая эскизы.

Адриан заметил эту улыбку и невольно задержал на ней взгляд дольше, чем следовало. Он смутился сам себя и поспешно вышел из комнаты, будто нарисовалось что-то очень срочное. И весьма удачно: телефон женщины завибрировал. Старый, потрёпанный, резерв Альи на случай неуклюжести лучшей подруги.

Алья.

— Ты где? — спросила подруга без приветствия. — Я звонила на домашний, никто не взял.

— На работе, — тихо ответила Маринетт, оглядываясь на дверь. — У меня скоро обед.

— У тебя всегда обед, когда я звоню, — усмехнулась Алья. — Ладно, дело есть. Нино приглашает нас на вечеринку в субботу. Своих, старых друзей. Будут Куффены, Роуз с Джулекой, ещё кое-кто. Ты придёшь?

— Не знаю, — Маринетт понизила голос. — У меня Хьюго. И Мишель теперь живет с нами.

— Приводи их. Тем более Мишель я видела один раз. Пора знакомиться. А Нино будет рад Хьюго.

— Я подумаю.

— Ты всегда думаешь, — вздохнула Алья. — Ладно, еще позвоню.

— Пока.

Маринетт положила телефон на стол — экраном вверх, чтобы в следующий раз было видно, кто звонит. И не заметила, как в комнату вернулся Адриан.

А вот он кое-что заметил.

Остановился на пороге, посмотрел на её телефон — старый, с выцветшим по бокам чехлом, на которых когда-то был рисунок, но теперь остались только смутные очертания. На трещину на экране — паутину, которая разбегалась от угла к центру.

— У тебя телефон разбит, — сказал он.

Маринетт подняла голову. Проследила за его взглядом — и внутренно поморщилась. Она забыла перевернуть его. Забыла спрятать. Забыла, что этот телефон — то, о чем не стоило знать начальнику. Несоответствие имиджу может дорого обойтись.

— Мой вообще вдребезги, — ответила она. — Этот мне дала Сезар. Я собираюсь купить новый.

— Я могу… — начал Адриан и замолчал.

Он хотел сказать «я могу подарить тебе новый». Хотел сказать «выбери любой, я оплачу». Хотел сказать «мне не трудно, это же мелочь».

Но вспомнил розы. И пионы. И то, как она отодвинула цветы, не сказав ни слова. Душевная травма взрослого человека выглядела как-то так.

— Что? — спросила Маринетт.

— Ничего, — он покачал головой. — Просто если тебе нужна рекомендация или какая-то помощь… я разбираюсь.

Она посмотрела на него — долго, внимательно, будто пыталась прочитать что-то между строк.

— Ты платишь мне достаточно, — сказала она, понимая, к чему он клонит. — Я могу купить себе телефон сама.

Слова прозвучали ровно, без вызова. Просто констатация факта — такая же, как его фраза про разбитый экран. Но Адриан услышал в них то, чего она, возможно, не вкладывала: «Я не твоя иждивенка. Я справлюсь сама. Мне не нужна твоя помощь». Он кивнул. Не настаивал и не спорил.

— Хорошо, — сказал он и вернулся к бумагам.

Но весь оставшийся день в его голове крутилась одна и та же мысль: она не принимает его помощь. Не принимает его заботу. Не принимает его.

Даже в мелочах.

Особенно в мелочах.

Он так и сидел бы, глядя на пустые страницы в папке, если бы Кагами не пришла с ними отобедать. Она ворвалась в комнату с целой корзиной моти — разноцветных, присыпанных мукой, с начинкой из красной фасоли и клубники. Неуклюжая и активная азиатка здорово разряжала обстановку. Пластиковый контейнер едва не выскользнул из её рук, когда она ставила его на стол, и Маринетт успела подхватить его на лету.

— Ты меня просто спасла, — выдохнула Кагами. — Если бы они разбились, я бы… не знаю. Заплакала, наверное.

— Они бы не разбились, — успокоила её Мари. — Коробка прочная. К тому же, контейнер тут не один.

— Коробка прочная, а моя нервная система — уже нет, — возразила японка, но улыбнулась. — Мне заруинили платье, кажется. Я на грани.

Они сидели втроём за журнальным столиком у окна — Адриан, Маринетт и Кагами, которая села на подушку так близко к Мари, что их плечи почти касались. За окном всё ещё было светло — день клонился к вечеру, но солнце висело ещё высоко, разбрасывая по комнате длинные косые лучи.

Кагами рассказывала о японской чайной церемонии. О том, как важно всё — не только чай, но и температура воды, и положение рук, и то, сколько времени прошло между завариванием и подачей. О том, что она изучала это целый год, но до сих пор не уверена, что делает правильно.

— Это как в боевых искусствах, — объясняла она, размахивая моти вместо меча. — Ты делаешь одно и то же движение сотни раз, пока оно не перестаёт быть движением и становится частью тебя.

Адриан слушал, открыв рот. Он забыл про бумаги, про звонки, про подготовку к показам и дебаты, которые оставались далёкой перспективой. Он просто сидел на подушке, опираясь руками на пол, и смотрел на Кагами, которая говорила о пустяках с таким воодушевлением, словно от этого зависела судьба мира.

А Маринетт смотрела на него. На его профиль — чуть расслабленный, без привычной маски деловой сосредоточенности. На то, как его губы чуть приоткрыты, когда он слушает. Как его пальцы лежат на столе — неподвижно, без нервного перебирания бумаг. Она рассматривала его длинные ресницы, бледные щеки и отмечала, что возраст ему к лицу.

Маринетт впервые за долгое время почувствовала себя не ассистенткой.

Не матерью-одиночкой.

Не женщиной, которую обсуждают за спиной.

А просто человеком, которому позволено сидеть в тепле и слушать, как подруга рассказывает о пустяках.

Кагами ушла к концу обеда, пообещав принести завтра еще моти, уже с другой начинкой, потому что эту они съели почти всю.

— Феликсу оставьте хоть один, — попросила она уже у порога.

— Даже не проси, — ответил Адриан.

Кагами засмеялась и закрыла за собой дверь.

Они остались вдвоём и работали до вечера в тишине. Без лишних слов. Без вопросов о цветах. Без разговоров о телефоне. Только рабочие вопросы. Только ответы. Только сухие строчки в блокноте, которые позже превратятся в речь для дебатов.

Чуть позже Маринетт собрала контейнеры со стола, сложила их в пакет. Адриан стоял у окна — смотрел на улицу, на то, как темнеет небо, как зажигаются фонари вдоль аллеи.

— Сегодня был хороший день, — сказал он.

— Да, — ответила Маринетт.

Она не добавила «потому что не было роз». Не добавила «потому что ты перестал давить». Не добавила ничего из того, что крутилось на языке.

Она просто взяла сумку и направилась к двери.

— Завтра встреча с подрядчиками по поводу показа, — напомнил Адриан. — Приедешь к семи?

— Конечно, — ответила она. — Я же твой ассистент. — слова прозвучали тяжелее, чем она хотела. Или легче — она не поняла.

Адриан кивнул, не оборачиваясь.

Маринетт вышла в коридор, закрыла за собой дверь — и только тогда позволила себе выдохнуть.

Пионы остались на столе. Она не тронула их, хотя очень хотела. Не переставила, не отодвинула. Сегодня они стояли там, где их поставил именно он.

•••

Адриан ничерта не понимал.

Он перебирал в голове события последних дней — и не мог найти объяснения. Розы. Он подарил ей розы, а она отодвинула их на подоконник. Не сказала «спасибо», не улыбнулась, даже не посмотрела на них. Просто взяла вазу и перенесла в самый дальний угол, будто цветы были чем-то отвратительным, от чего нужно избавиться как можно скорее.

А он даже не спросил, почему.

Ему показалось, что она просто не любит розы. Всегда есть риск ошибиться с выбором — не тот сорт, не тот цвет, не тот оттенок. Он попросил Натали, и она выбрала красные, классические. «Женщины любят красные розы», — сказала потом она.

Он поверил.

Но Маринетт их не приняла. Не отвергла — но и не приняла. Просто убрала с глаз долой, чтобы они не мешали. Ему. Ей. Кому — он не знал.

Сегодня он заказал пионы.

Утром, когда Маринетт ещё не пришла, он стоял в комнате и смотрел, как Натали ставит вазу на стол. Она хотела поставить её в центр — как вчера, — но он покачал головой.

— На подоконник, — сказал он. — У самого края.

Натали посмотрела на него странно — так, как смотрела в последнее время слишком часто. Так, будто у него вдруг разыгралась шизофрения. С тревогой. С жалостью. С той самой смесью, которую он ненавидел больше всего на свете.

— Ладно, как скажешь, — ответила она и поставила вазу туда, куда он показал.

Пионы пахли иначе. Мягче. Нежнее. Ему самому нравился этот запах — густой, но не тяжёлый, с оттенком мёда и утренней росы. С памятью о былых временах. Он надеялся, что ей тоже понравится. Что на этот раз она не будет их игнорировать. Не переставит. Не отодвинет.

Она не тронула.

Но и не сказала ни слова.

Ни «спасибо». Ни «как красиво». Ничего. Просто вошла, увидела цветы, вдохнула — и села за работу. Будто ничего не случилось. Будто пионы, как и розы, были частью декора, который не заслуживает внимания.

Адриан ничерта не понимал.

Он делал всё, что умел. Отодвигал стул — она садилась, не глядя. Подавал кофе — она пила, не поднимая головы. Поправлял плед на её плечах — она даже не вздрогнула, будто не заметила.

Что ещё? Что он должен сделать, чтобы она заметила? Чтобы она поняла?

Адриан не просил любви. Не просил признаний, объятий, поцелуев. Он просто хотел, чтобы она увидела: она ему симпатична. Он меняет цветы, потому что розы ей не понравились. Он старается быть внимательным — не навязчивым, не давящим, но таким, чтобы она чувствовала себя комфортно.

Она чувствует? Или ей всё равно?

Сейчас он остался один.

Адриан Агрест подошёл к окну, посмотрел на пионы.

Чертовы пионы.

Они стояли там же, где Нат их поставила утром, — сбоку, у самого края. Мари не трогала их. Не отодвинула. Но и не приблизила. Они висели в пустоте — ни её, ни его. Будто его действия не заслуживают ни благодарности, ни раздражения.

— Что мне сделать, чтобы ты заметила? — спросил он вслух.

Пионы молчали. Окно молчало. Тишина комнаты — подавно.

Адриан отвернулся, прошёл к дивану, упал на подушки. Закрыл глаза. В ушах всё ещё звучало её «я могу купить себе телефон сама».

Конечно, может. Он не сомневался. Она вообще всё может сама — справляться с работой, с сыном, с домом, с Мишель, которая — как он услышал — теперь живёт у них. Она сильная. Слишком сильная. Слишком независимая. Слишком… закрытая.

Он хотел пробить эту стену.

Но каждый раз, когда он протягивал руку, она отодвигалась.

— Я подожду, — прошептал он в пустоту. — Я умею ждать.

Он не был уверен, что это правда. И не был уверен, что сможет еще раз долго кого-то добиваться. Не был уверен, что снова готов пережить игру в одни ворота, снова заранее зная, что не нужен.

Но другого выхода попросту не было.

•••

Вечером в квартире Дюпен-Чэн было тихо.

Мишель сидела на диване с учебником по истории — завтра должна была отвечать параграф, который она не прочитала. Хьюго возился на кухне, грел ужин и иногда поглядывал на неё из-за стены.

— Ты бы хоть делала вид, что читаешь, — сказал он, высовываясь с половником в руке.

— Я делаю вид, — ответила Мишель, не отрывая взгляда от страницы.

— Плохо.

Она засмеялась.

За окном темнело. Где-то внизу, в пекарне, дед громко разговаривал с кем-то по телефону — кажется, заказывал муку. Бабушка мыла лестницу, и её шаркающие шаги доносились через неплотно закрытую дверь.

Хьюго налил суп в две тарелки, поставил их на стол.

— Иди ешь, — позвал он. — История подождёт.

— А если я не успею?

— Не успеешь — скажешь, что плохо себя чувствовала.

Мишель отложила учебник и подошла к столу. Села напротив — не с краю, как в первый день, а прямо. Уверенно. Хьюго заметил это и улыбнулся. Они ели молча — не потому, что не о чем было говорить, а потому что мама учила «закрой рот и ешь». Иногда Мишель поднимала голову и смотрела на него — на его сломанную руку, на синяки, на тень щетины, которая появлялась к вечеру. И он чувствовал этот взгляд — тёплый, спокойный, как плед на её плечах.

После ужина Мишель помыла посуду.

Сделала это сама — не спросила, куда положить тарелки, не позвала Хьюго помочь. Просто открыла кран, налила в раковину тёплой воды, взяла губку средство.

А он стоял в дверях и смотрел.

— Ты не обязана это делать, — сказал мальчишка.

— Знаю, — ответила она. — Но я сама хочу.

Миша поставила тарелки в сушилку, вытерла руки о полотенце, повернулась к нему.

— Твоя мама разрешила мне чувствовать себя как дома. Вот я и чувствую. Смирись.

Хьюго промолчал. Только подошёл и обнял её — одной рукой, здоровой, прижал к себе так крепко, как мог.

Мишель уткнулась носом ему в плечо и выдохнула.

— Всё будет хорошо, — сказала она.

— Конечно будет.

Маринетт вернулась раньше, но они уже спали. Опять.

Свет на кухне был выключен, но ночник — тот самый тыквенный — горел, отбрасывая на стену причудливые тени. Хьюго сидел в углу дивана, откинув голову на спинку, — заснул, не дождавшись. Мишель лежала рядом, свернувшись калачиком, её рыжие волосы рассыпались по его коленям.

Плед снова сполз на пол.

Маринетт подошла, накрыла их — осторожно, беззвучно. Поправила подушку под головой Мишель, убрала прядь с её лица.

Посмотрела на сына — на его растрепанные волосы и то, как он машинально гладит волосы девочки во сне. И подумала: он счастлив. Впервые за долгое время — по-настоящему.

Она выключила ночник, прошла в свою комнату, где валялись вещи Мишель. Мари села на кровать — и долго сидела в темноте, глядя в одну точку.

Пионы. Плед. Спящие дети. Адриан, который отодвигает стул, даже не спрашивая. Телефон, который она не хочет принимать. Взгляд, который она делает вид, что не замечает.

— Что ты творишь? — прошептала она в пустоту.

Никто не ответил.

Она легла, закрыла глаза и день для нее закончился.