Шестнадцать (гет)

Натали медленно расхаживала по кабинету, то и дело посматривая на часы. Время неизменно близилось к восьми, а телефон уже разрывался от звонков — всем звонившим непременно нужен был исключительно хозяин дома. Привычно бодрым голосом Натали отвечала на каждый вызов и уверяла, что Адриан Агрест слишком занят, чтоб ответить самостоятельно. Кого-то она записывала на личную встречу с мужчиной, а кому-то обещала, что непременно свяжется, как только в расписании молодого человека освободится время. Страница ежедневника — еще пустая утром — была испещрена номерами телефонов и какой-то важной информацией. Женщина стояла у окна и нервно барабанила по подоконнику, изредка обращая внимание на проплывающие по небу облака. Каждое её движение кричало о тревоге, которая сейчас была совершенно беспочвенной.

— Все еще не проснулся? — Донеслось сзади.

— Не знаю, — женщина обернулась на источник звука, — но еще не спускался.

В дверях стояла миниатюрная блондинка, в руках которой ловко умещались две огромные чашки. Лицо дамы годы пощадили, но к рукам не были столь благосклонны. Её это очень смущало, поэтому зачастую она дополняла свои безукоризненные образы парой перчаток.

— Тогда нужно позавтракать, — заговорщицки пропела Амели, усаживаясь на обитое тканью кресло. — Стуком каблуков по кафелю ты вряд ли его разбудишь.

Всем своим видом она показывала горделивую непреклонность. Легким кивком головы блондинка указала на остывающие круассаны: свежая выпечка манила к себе, словно просила коснуться губами теплого слоеного теста. Напитки в огромных чашках уже стояли на столе, облачками пара распространяя по комнате восхитительный кофейный аромат. Натали послушно села на кресло рядом, аккуратно скрестив ноги. Даже отпив кофе она не смогла расслабиться и забыть о своих переживаниях. Горячий латте разливался по горлу приятным теплом, но вместе с тем увеличивалась и тревога.

Амели, понимая состояние подруги, аккуратно положила руку ей на плечо. Одним лишь касанием или взглядом женщина могла успокоить кого угодно в этом доме, передавая собеседнику уверенность своими движениями. Завтрак в этом доме был весьма редким явлением, но как только в гости приезжала изящная блондинка со своим сыном — все ходили по струнке, перестраивали свое расписание и с удовольствием участвовали в семейных обедах и ужинах.

— Я просто за него переживаю, — тихо произнесла Натали, поставив чашку на стол.

— Эх, Нат, он уже давно не мальчик, — Амели тепло улыбнулась. — Ему слегка за тридцать и он давно не нуждается в чьих-то переживаниях. Мальчик вырос.

— Дело не в возрасте, — шумно выдохнула женщина. — Дело в журналистах, копающихся в его грязном белье. Он теперь публичный человек и так просто от него не отстанут..

— Стоп, — возмущенно оборвала блондинка, — он и до этого был публичной личностью. Отца его вспомни.

— Вот об этом я и волнуюсь…

— О отличии от того же Габриэля — он чист, — перебила Амели. — Сколько бы они не рыли землю — все равно ничего не найдут.

— Да, тетушка, — Адриан, уже минут пять стоявший в дверях, наконец-то заговорил. — Я ей то же самое говорю, а она меня даже не слушает.

Копна золотистых волос была зачесана назад, лишь пара прядок небрежно выбивалась из своеобразной укладки. Мужчина уже был одет и, видимо, готов к выходу, но на щеке виднелся четкий отпечаток скомканной наволочки. Натали ужаснулась, глядя на джинсы с дырками и мятую футболку.

— Не хочешь надеть что-то более официальное? — Аккуратно поинтересовалась она, украдкой рассматривая джинсы.

— Не-а, — мужчина схватил с тарелки круассан и отправил его в рот целиком. — Я же не на светский раут собираюсь, а в школу.

В ответ женщина лишь качнула головой. В такие моменты она невольно вспоминала Агреста старшего, который чуть ли не спал в идеально отглаженном костюме. Натали хотела было что-то сказать, но, во избежание скандала, Адриан уже успел ретироваться обратно к себе в комнату. Там он выхватил из шкафа пиджак и, слегка накинув его на плечи, бегом спустился в холл. У двери уже стоял Густав. Если бы он умел — он бы приветливо улыбнулся.

— Нам пора, — бросил Адриан и вышел за дверь.

* * *

Дверь за Адрианом глухо закрылась. Две женщины сидели в звенящей тишине, глядя друг на друга. Натали громко глотнула остаток кофе и перевернула чашку в блюдце. Она думала лишь о том, что её слова вообще не воспринимают всерьез. Где-то в глубине души женщину это задевало. Как только Адриан публично заявил о своем желании баллотироваться в мэры — он нарисовал на своей спине огромную мишень. Теперь в эту мишень мог выстрелить любой желающий и сейчас все, кому не лень, роются в грязном белье их семьи. Под ударом не только Адриан, но и Амели с Феликсом, Кагами и сама Натали. Идеальных людей не существует и у каждого есть что-то за душой. Если не грехи — то просто не очень приятные ситуации. Может Агрест младший и забыл, но этих «не очень приятных» ситуаций у него было с десяток, не меньше. Проблема была в женщинах, работающих на благо бренда. Они настолько хотели привлечь внимание Адриана Агреста, что, за неимением лучшего варианта, переходили к крайним мерам и обвиняли мужчину в домогательствах. Естественно, женщины проигрывали суды и впоследствии теряли работу из-за своей клеветы, но вся эта ситуация оставляла грязный след на репутации бренда. После каждого подобного инцидента неизменно следовали бесконечные интервью, прямые эфиры и журналисты. Тем не менее, женщины стабильно хотели заарканить молодого перспективного холостяка.

* * *

Мужчина сидел на заднем сидении машины и наблюдал за плывущими за окном пейзажами. Все было таким знакомым и родным, что где-то внутри грудной клетки появилось щемящее чувство тоски. Адриан давно не был в этой части Парижа, да и в Париже в целом. Сначала учеба в другой стране, потом работа на противоположной части города, а в школе он не появлялся с самого выпускного.

Подъехав к коллежу Франсуа Дюпон, молодой мужчина не спешил выходить из машины. Из-за открытых дверей был виден внутренний дворик школы. Блондин с трепетом наблюдал за школьникам, снующими туда-сюда на перемене. Дети сидели на лавочках, беззаботно болтая о каких-то своих проблемах и переживаниях. Адриан улыбнулся, невольно вспоминая о своих школьных годах. Когда-то он точно так же сидел на лавочках, обсуждая с одноклассниками все на свете. Конечно, так случилось не сразу. Первое время маленький мальчик был одинок, но со временем все поменялось. У него появились друзья и кое-что поважнее: ответственность за целый город. Воспоминания о школьных друзьях — и проведенных в учебных заведениях днях — плавно перетекали в воспоминания о ночах, проведенных на крышах Парижа. Перед глазами живо возник вечерний пейзаж: усыпанное звездное небо без единой тучки; теплый ветер, ласкающий пшеничные волосы и девушка, страстно шепчущая что-то на ухо. Кот Нуар сидит на крыше и держит за руку молодую леди с мягким мелодичным голоском. Юноша никогда не видел её без маски, но был уверен, что она прекрасна. Даже её предательство не заставило молодого человека думать иначе.

Адриан отмахнулся от грустных мыслей.

— Оставайся здесь, — бросил он телохранителю, вылезая из машины.

Медленным шагом мужчина направился ко входу в здание, по пути разглядывая такие знакомые стены. Тут почти ничего не поменялось: восемь арочных окон с полосатыми витражами все так же украшали кремовое здание. Всё те же дубовые двери всё так же распахнутые настежь, приглашающие войти внутрь. Так странно и неловко вернуться сюда спустя пятнадцать с лишним лет. Адриан приехал на той же машине, всё с тем же водителем, но на этот раз он не опаздывал и не боялся идти в кабинет директора. Проходя вдоль стен, мужчина рассматривал плакаты и стенгазеты, касался облицовки кончиками пальцев и подавлял в себе желание посидеть на лавочке, вспоминая прошлое. Он рассматривал каждую дверь, каждую вывеску и, наконец, оказался у знакомой двери. В свои школьные годы он довольно редко бывал в кабинете директора, но сейчас он с юношеским трепетом постучал в дверь. За ней послышалось глухое «да-да» и Адриан толкнул тяжелую дубовую конструкцию.

За столом в центре комнаты сидел пожилой мужчина с весьма добродушным лицом. При виде гостя его кустистые брови поднялись вверх, делая морщинистое лицо более открытым и добрым.

— Господин Агрест! — Директор совершенно искренне улыбнулся визитеру.

— Здравствуйте, Месье Дамокль, — Адриан так же радостно улыбнулся в ответ.

Эта сцена была похожа на встречу старых друзей, которые не виделись десятилетиями, но все равно остались родными и близкими и дико дорожат друг другом. Между ними не было никакой неловкости или смущения. Адриан сел на кресло напротив директора и свободно откинулся на спинку.

— Должен признать, что удивился звонку вашей ассистентки, — пожилой мужчина и вправду выглядел озадаченно. Он запустил руки в седые волосы, смущенно перебирая спутанные пряди.

— Нет, вы не подумайте, — Агрест младший слегка смутился, — для меня это была возможность ненадолго оказаться в детстве и сделать приятно любимому учебному заведению.

— Мне лестно слышать, что вы скучали по нашей альма-матер, — месье Дамокль широко улыбнулся. Сейчас он как никогда был похож на огромную довольную сову. — Так все-таки, какими ветрами к нам занесло нашего почетного ученика?

— Я подумал о том, что наконец-то имею все возможности, чтоб помочь столь дорогому моему сердцу заведению. Например, помочь с финансированием…

— Господин Агрест, нам не нужна от вас финансовая помощь, — ответил мужчина.

— Если вас смущает моя предвыборная деятельность, я могу оформить это анонимно, — смело предложил блондин.

— Дело же не в этом, — начал было директор, но тут же утих, прислушиваясь к звукам за дверью.

За дверью действительно появился резкий шум, но так же резко этот шум и пропал, прерываясь громким и настойчивым стуком в дверь. Не дожидаясь разрешения войти, в кабинет ввалилась высокая худощавая женщина. Черные очки в квадратной оправе съехали на кончик носа, ворот рубашки торчал, белый халат местами был обожжен, как и кончики коротких волос. Она начала разъяренно что-то кричать, волоча за собой ребенка.

— Ольга! — Было заметно, что Денис Дамокль вне себя от гнева. — Сейчас же объясни нормально!

— Этот молодой человек опять курил во внутреннем дворе, — начала гостья, практически задыхаясь от негодования. — Более того: из полиции пришло третье уведомление за неделю!

Женщина держала за локоть совсем молодого мальчишку. Переодически, слишком распаляясь во время своей речи, она дергала его за руку, мотая в пределах двери. Казалось, она вот-вот уронит ученика, переборщив со своей тряской. Сам же молодой человек не выглядел удрученным или виноватым. Скорее наоборот. Смиренное выражение его лица казалось совершенно неуместным, он не ругался, не пытался оправдаться. Единственное, что он сделал — закатил глаза, когда мадам Менделеева заговорила о курении.

Адриан готов был поклясться, что в кабинете резко запахло табаком.

— Хорошо, я сейчас переговорю с гостем и позвоню семье Хьюго. — Месье Дамокль выдохнул, жестом указывая даме на выход. — Хьюго пусть подождет за дверью.

Адриан наблюдал за развитием этой истории и не мог припомнить ни одной подобной ситуации со своими одноклассниками. Во времена его — так называемой — молодости дети не позволяли себе такого. Кто-то даже представлял кабинет директора как камеру пыток, а не как просторную комнату со столом и книжными полками, поэтому всеми силами старался не попадать туда — ни при каких обстоятельствах.

— Так вот, господин Агрест, нам не нужна финансовая помощь в принципе, — директор был явно огорчен тем, что его гость стал свидетелем столь нелепой картины. — А вот направить подрастающее поколение вы могли бы…

— Не совсем понимаю, как смог бы это сделать. Если это в моих силах — я с удовольствием помогу. — Агрест младший не думал, что такому заведению не понадобится финансовая поддержка, поэтому его голос звучал слегка удивленно.

— У нас как раз старшие классы сейчас выбирают профессии и свой жизненный путь. Думаю, если бы такой молодой человек как вы рассказали о своем жизненном пути — им было бы интересно. — Месье Дамокль выжидающе уставился на мужчину.

— Мне нравится эта идея, — произнёс он, слегка поразмыслив. — Это даже интересно.

* * *

Адриан снова шел по знакомым коридорам. Он знал здесь каждый укромный уголок, каждое техническое помещение. Когда-то давным-давно он облазал их все, из большинства выходя Котом Нуаром. Седовласый мужчина шел рядом, что-то рассказывая о сохранения аутентичности здания и петиции на запрет перепланировки. Господин Агрест слушал это все краем уха, не придавая этому должного внимания. Мужчина продолжал что-то рассказывать, показывая рукой то на одну вывеску на двери, то на другую. Видимо, о каждом кабинете он рассказывал что-то интересное, но Адриан лишь кивал головой в ответ и улыбался, создавая иллюзию сконцентрированности.

— В итоге мы с вами оказались в классе, в котором вы когда-то бывали почти ежедневно. — Денис Дамокль улыбнулся, толкнув дверь. — Калин Бюстье, смотрите, кого я привел к вам сегодня на профориентацию.

Внутри было все так же просторно. Огромные окна во всю стену заливали кабинет светом, кремовые парты, обновленные после ремонта, свободно расставлены по кабинету. Почти за каждым рабочим местом сидели дети. Ребята были абсолютно разными, непохожими друг на друга. Кто-то сидел, внимательно рассматривая вошедшего гостя, кто-то не обратил на него ни малейшего внимания, продолжая едва слышно перешептываться с соседом по парте.

— Здравствуйте, Адриан Агрест, — с улыбкой произнесла мадам Бюстье. Она была удивлена видеть его, но все-таки была рада. — Проходите к нам, вы очень вовремя.

Адриан прошел в кабинет, приветливо улыбаясь всем присутствующим. Он оперся на стол преподавателя, начиная свой долгий монолог. Калин Бюстье вышла из класса, давая гостю возможность чувствовать себя более раскрепощенным.

— Меня зовут Адриан Агрест, — начал мужчина, — возможно, кто-то из вас обо мне слышал или видел на рекламных афишах.

Дети замерли, наконец-то обратив внимание на гостя. Возможно, они не понимали что тут делает этот мужчина и зачем приехал, но тот продолжил.

— Мне сказали провести для вас урок профориентации, рассказать о своей работе, — задумчиво произнёс мужчина. — Но я хочу начать разговор не с этого. Кто-то из вас уже определился со своей будущей профессией?

Несколько человек тут же подняли руку.

— Отлично, — он показал рукой на высокую худощавую брюнетку, которая тут же скромно опустила руку. — Кем ты хочешь стать?

— Все детство я мечтала стать художником, — тихо начала девочка, приподнявшись со своего места. — И сейчас этого хочу, но мама… Мама говорит, что это не профессия, а развлечение… — Брюнетка села на свое место, грустно потупив взор.

— А ты? — Адриан указал на молодого человека.

— А у меня выбора нет, — нагло начал он. — Меня уже определили в юридическую школу, где учился отец. — Он плюхнулся на свое место, скрестив руки на груди.

— Теперь ты, — Агрест младший указал на последнюю девушку. — Кем хочешь стать ты?

— Я хочу стать моделью, — протянула девушка, накручивая прядь волос на палец. — И я уже посещаю модельную школу.

Все сидели на своих местах, ожидая, что будет дальше.

— У вас прекрасные планы на будущее, — произнёс мужчина, все так же опираясь на стол. — И ситуация с родительским контролем мне очень знакома. Наверное, сейчас я должен рассказать вам чуть больше о себе, чтоб вы поняли, что я не просто политик или владелец бизнеса. — Он окинул класс взглядом. — На самом деле, мне знакома ситуация, когда родители пытаются решать за вас ваше будущее.

На секунду Адриан задумался. Стоит ли ему говорить о своем жестком отце и не очень веселом детстве?

— Я закончил это учебное заведение шестнадцать лет назад, примерно в то же время умер мой отец. При жизни он настаивал на том, чтоб я продолжал семейный бизнес. Сколько я себя помню — папа никогда не принимал мои увлечения, какими бы они ни были. После его смерти я все-таки закончил институт по выбранному им направлению, — мужчина говорил, наблюдая за тем, слушают ли его школьники. — Но это не принесло мне счастья. — Он сделал небольшую паузу. — Я — никто, чтоб давать вам советы. Но хочу попросить вас следовать зову своего сердца и думать своей головой. Родители, конечно, важная часть вашей жизни и вы им дороги, но время идет и ценности меняются. Никто кроме вас не проживет вашу жизнь так, как хотите именно вы. Родители поворчат и сменят свой гнев на милость, в итоге примут ваше решение, видя как вы счастливо идете к своей цели. — Мужчина улыбнулся, наблюдая за школьниками, которые взапой его слушают. — Предлагаю вам задать несколько вопросов, пока я не начал свой скучный рассказ о своих работах и образованиях.

В классе сразу поднялось несколько рук.

— Да? — мужчина указал на ту же девушку-художницу. — Что ты хочешь узнать?

— Вы сказали, что все-таки исполнили желание папы и получили образование, которое он хотел, — начала девочка, подозревающее сощурившись. — Но нам вы советуете отстаивать свои желания. Пахнет двуличием.

Адриан улыбнулся.

— С моей стороны это была дань памяти почившему отцу, — сказал он, ничуть не смутившись. — Мне не хотелось терять корпорацию, которую он строил десятилетия. Чтоб управлять этой массивной глыбой наработок мне требовалось образование. После того, как честное имя отца было восстановлено — я получил второе образование, связанное чуть ли не с противоположным направлением. Я получил образование химика-технолога пищевой промышленности, потому что мне было это интересно. Я уверен, что отец простил бы мне это. — Агрест младший был уверен, что отец гордился бы им.

Со своего места встал растрепанный мальчик. Чем-то он напоминал Адриану его друга — Нино. Тот же горящий взгляд, те же движения. Он не поднял руки, а тут же заговорил.

— В какой-то газет я читал, что вы учились за пределами Франции. А как вообще проходит студенческая жизнь, как отличается от школьной? Какие вообще есть трудности кроме учебы?

— Трудности были лишь с тем, что это — как ты заметил — чужая страна. Тогда я был юн и весьма скромен, поэтому не сразу нашел общий язык с окружающими. К тому же, тогда я учился и подрабатывал. Я был вдали от дома, старался обеспечивать себя сам и при этом хорошо учиться. Сложно было только совмещать все это, но со временем к такому привыкаешь и втягиваешься в режим. Спустя месяц остается время и силы даже на вечеринки кампуса, — мужчина засмеялся. — В любом случае — это бесценный опыт. Если бы сейчас у меня был выбор — я снова поступил бы туда и еще раз пережил все то, что со мной уже случилось.

— А кем вы тогда работали? — Донеслось с последней парты.

— Тогда я был простым продавцом в магазинчике. — Адриан переключился на другого школьника, сидящего с поднятой рукой. — Теперь ты?

— Как вы пришли к политике?

— Тут все гораздо проще — я просто захотел изменить мир к лучшему и решил делать это изнутри. Тогда я решил идти учиться в юридический.

— Сколько у вас вообще работ и образований? — удивленно прошептал тот самый растрепанный мальчик.

— Три образования и с дюжину работ и подработок, — совершенно обыденным ровным тоном произнёс мужчина. — Я совался во всё, что казалось мне интересным и в итоге выбрал то, что прельщает меня больше всего.

— Как понять, что дело на самом деле нравится? — Девочка с задней парты смущенно закрыла лицо рукой.

— Пробовать себя в чем-то новом, посмотреть со стороны на свое хобби. Может, хобби и станет твоей любимой работой в будущем?

Кто-то в классе задумался, кто-то хотел спросить о чем-то еще, но все ученики вели себя на удивление спокойно и заинтересованно. Когда в класс зашла мадам Бюстье — она подумала, что все разбрелись из класса. Такая тишина здесь была редкостью.

— Как у вас тут дела? — Женщина встала в дверях, со стороны наблюдая за происходящим.

— Все прекрасно, — ответил Адриан, улыбаясь. — Это был интересный диалог.

— Уже был звонок, поэтому мы с ребятами прощаемся с вами и ждем нового визита в наше заведение, — Калин Бюстье улыбнулась, отпуская ребят на перемену. — Господин Агрест. — Тихо произнесла ему почти в самое ухо. — Вас ждет Месье Дамокль.

Эти коридоры успели надоесть за день бесконечной ходьбы по этажам. Одного маршрута туда-обратно хватило, чтоб вспомнить всё об этом месте. Хоть и воспоминания, в большинстве своем, были хорошими — они все равно будоражили память. Коридор миновал, лестница в библиотеку всё так же манила наверх. Кабинет директора, что так нелепо располагался у лестницы, был приоткрыт. Красивый диванчик у кабинета занимал все тот же зеленоглазый юноша, но на этот раз он был не один. До Адриана доносились лишь обрывки диалога.

— От тебя опять несет дымом, — разочарованно вздохнула девушка.

Со стороны мужчина видел только низкий пучок иссиня-черных волос, оттопыривающий приподнятый ворот пиджака и стройные красивые ноги.

— Ты улыбнешься, если я скажу, что пытался поджечь школу? — Мальчик с озорной ухмылкой пялился на собеседницу.

— Мадам Менделеева рассказала, что пришла очередная бумага из полиции, — пробормотала брюнетка, сново обреченно вздохнув. — Что ты сделал на этот раз?

— Ой, да ладно, там было весело.

Адриан подошел ближе, украдкой рассматривая женщину на диванчике. Эти иссиня-черные волосы и голубые глубокие глаза он в последний раз видел на школьном выпускном. Тогда Маринетт Дюпэн-Чэн стояла напротив и силилась сказать что-то внятное. Получалось у нее плохо, но в тот день все слегка выпили и это не было чем-то необычным: у всех заплетались языки и блестели от спиртного глаза. Это был, наверное, последний раз, когда он видел своих одноклассников вживую.

— Здравствуй, Мари. — Мужчина встал напротив девушки, протягивая ей руку в знак приветствия.

— Здравствуйте, — она оторвалась от разговора с мальчиком, — Адриан Агрест? — Бровь слегка приподнялась от изумления. — Неожиданно увидеть тебя здесь.

— Меня пригласили провести классный час у старших ребят, — засмеялся мужчина. — А у тебя как дела?

— Да вроде ничего нового, — засмеялась Маринетт. — Я тебя сто лет не видела, вот у тебя нового явно побольше, чем у меня.

Светская беседа вышла весьма неловкой. Может, виной этому была усталость Адриана, а может — не совсем радостная цель визита Маринетт в школу.

— Может, попьем как-нибудь кофе, — предложил господин Агрест, осмелев. — Все-таки давно не виделись.

— Эй, не обессудь,— ворвался в разговор юноша, все это время наблюдавший за разговором двух взрослых. — Нам с этой прекрасной мадам уже нужно отчаливать отсюда, пока мне ещё что-нибудь не вписали в личное дело. — Он грубо схватил Мари за локоть и потащил к лестнице на первый этаж, быстро исчезая из вида.

— Как ты себя ведешь?! — послышалось с их стороны.

Блондин же в немом изумлении вошел в приоткрытую дверь.

«Ну у нее и брат…» — пронеслось в голове.

— А, господин Агрест! — Седовласый мужчина снова довольно улыбнулся, приглашая Адриана присесть. — Как прошла ваша беседа с классом?

— Все прошло хорошо, — протянул он в ответ. — Я думал, что меня будут перебивать и игнорировать, но ребятам было весьма интересно обо мне послушать. Я бы даже повторил этот экспириенс со всей параллелью.

— Думаю, эта идея весьма неплохая. Но уже не сегодня. — По месье Дамоклю было понятно, что это предложение пришлось ему по душе. — Я понимаю, что вы человек занятой, поэтому позвоню вашей ассистентке и мы договоримся о дате.

— Хорошо, — улыбнулся блондин, вставая со своего кресла. — Тогда до свидания, Месье Дамокль.

* * *

Густав смиренно сидел в машине, ожидая Агреста младшего. Тучный мужчина был слегка встревожен столь долгим отсутствием, но приказ был ясен: «Сидеть в машине». Увидев молодого мужчину, медленно спускающегося по лестнице, телохранитель облегченно выдохнул.

— Все, теперь едем домой. — Адриан был задумчив и немногословен, что было на него непохоже.

День не казался ему сложным или излишне насыщенным, но он чувствовал себя очень уставшим, даже измотанным. Мужчина думал, что это из-за огромного количества людей вокруг него, но на самом деле все было обстояло иначе. Воспоминания, охватившие его в этот день, напомнили о том, что Адриан настойчиво старался забыть. Именно сегодня он вспомнил похороны своего отца, отъезд в Америку и прощание со своими школьными друзьями. Каждое из этих воспоминаний было по-своему болезненным и неприятным. После смерти отца в городе его держала лишь она — девушка, щеголявшая в алом костюме с черными пятнами.

Но от нее осталось лишь письмо, написанное на тетрадном листе в клеточку.

«Привет, Кот Нуар. Я бы очень хотела сказать тебе это лично, но не смогла набраться смелости. Я больше не приду на вечернее патрулирование и не появлюсь в твоей жизни. Мне очень стыдно перед тобой, ведь я тебя не люблю. Я очень надеялась, что у нас с тобой что-то получится, но увы. Ты — хороший и добрый человек, но я не могу сказать того же о себе. Я вынуждена признать, что использовала тебя, чтобы чувствовать себя лучше и теперь мне сложно даже просто смотреть тебе в глаза. Ты был моей таблеткой. Но сейчас я прекращаю эту вакханалию и надеюсь, что ты найдешь себе кого-то достойного.»

Тогда каждое слово этого письма отдавалось тупой болью в голове, но сейчас от него остался лишь легкий шлейф горечи и пожелтевший от времени конверт, зажатый на полке между книг.

Копаясь в своих воспоминаниях, Адриан не заметил как Густав довез его до дома.

— Натали, — крикнул он как только вошел в дверь, — ты можешь найти мне номера людей, которые я прислал тебе только что?

— Конечно, — донеслось из глубин кабинета. — Зачем тебе это?

— Хочу устроить встречу старых друзей.

— Адриан, спустись! — Натали кричала на весь дом, стоя у самого начала лестницы в холле. — Я нашла номера, которые ты просил!

Через пару минут блондин уже стоял у рабочего стола женщины, воняя лапшой быстрого приготовления на весь её кабинет.

— Ну и гадость, — она поморщилась, но все же продолжила. — Я нашла номера твоих ребят, но информации на них не особо много. Главное, что все они сейчас в Париже.

— Нат, мне нужны были только номера, — возмутился Адриан. — Но спасибо.

Мужчина придвинул к себе листок, на котором Натали записала номера и в очередной раз отправил в рот вилку с лапшой.

— Хочешь, я сама всех обзвоню? — Нат отчаянно пыталась задержать дыхание.

— Да не надо, я сам со всеми поговорю. — Он задумался и вдруг спросил. — А на кого ты ничего не нашла?

— Слушай, на них на всех мало информации, — она ткнула на второй пункт своих записей. — Например вот эта журналистка оказалась закрытой личностью. О ней основная часть информации кончается обучением в вузе. Но это логично, она — журналистка, могла просто все за собой подчистить. — Натали едва заметно вздохнула. — Главное, что они все не судимы.

— Ладно, мне важны только номера, остальное я сам узнаю. — Адриан забрал со стола листок, исписанный аккуратным почерком. — Все, я к себе.

Забрав со стола еще и свою лапшу, мужчина поднялся к себе в комнату.

Пристанище мужчины мало изменилась со школьных времён. Исчез лишь настольный хоккей, теперь на его месте стояла простенькая скамья для отжиманий и парочка гантелей. Набор для реального спорта так удачно заменял игру для друзей. Диван все с той же белой обивкой стоял у журнального столика напротив плазмы. Адриан завалился на огромную кровать, которую Натали в очередной раз заправила шелковым постельным бельем. Он терпеть не мог шелковую постельку. Да, она выглядела эстетично и красиво, но тело постоянно соскальзывало с нее, а после душа на нее просто невозможно было лечь. Мужчина снял футболку, чтоб хоть как-то удержаться на шелковых простынях, и достал из кармана джинс телефон и бумажку с номерами.

Нино Лейф в этом списке был первым.

— Йоу, здарова, — донеслось из трубки. — Чем обязан?

— Привет, Нино, — произнёс Адриан, ковыряя пальцами дырки на джинсах. — Это Адриан Агрест.

— Привет, Адриан Агрест, — человек на том конце провода явно спал, и, услышав имя старого друга, лишь слегка оживился. — О-о-о, как дела, братан?

— Все прекрасно, дружище, — мужчина рассмеялся. Его помнили и это было приятно. — Как раз по этому поводу звоню. У меня тут идея возникла…

— Вещай, уже интересно.

— Я хочу устроить вечеринку старых друзей в эту субботу, как тебе идея? — Адриан с надеждой замер, в ожидании ответа.

— Крутая идея, я буду! — Нино и вправду был рад. — Отправь место и время смс-кой.

— Да место все то же, а время скину, — блондин готов был положить трубку, но кое-что вспомнил. — Слушай, а Алья согласится?

— Твой дом я знаю, окей. — На том конце провода зевнули. — А вот Альку сам спрашивай, мы ж не вместе давно.

— Окей, тогда позвоню ей. До встречи, братан.

Следующей в списке и правда была Алья. В отличии от Нино — трубку она взяла сразу.

— Алья Сезар на линии, — официально заявила она. — Слушаю вас.

— Здравствуйте, Алья Сезар, — так же официально начал мужчина. — С вами разговаривает Адриан Агрест. Хочу пригласить вас на встречу с вашими старыми друзьями.

— Ой, — женщина смутилась, но старалась не подавать виду. — Привет, Адриан. А когда?

— В эту субботу, у меня. Время я скину в сообщении, а то не всех еще обзвонил.

— Хорошо, я буду. — Девушка поспешно положила трубку.

Разговор был на удивление коротким. Адриан не узнавал в этой официальной журналистке ту Алью Сезар, которую когда-то давно знал. Что ж, видимо, люди и вправду меняются. Мужчина надеялся, что другие разговоры будут не такими однообразными, но и они были ничем не примечательны. Лука согласился без лишних размышлений, Джулека и Роуз тоже будут рады присутствовать, а Феликсу и Кагами не пришлось и звонить. Адриан просто отправил им смску, чтоб эти двое зашли к нему в комнату. К облегчению мужчины, брат с его девушкой одобрили идею дружеских посиделок. Ребята были рады поучаствовать в приготовлениях и увидеться со старыми знакомыми. Кагами даже решила сделать свои фирменные моти на вечеринку.

В списке Натали осталось лишь одно имя. Наверное вся эта заварушка с вечеринкой началась именно из-за Маринетт. Глядя на нее Адриану стало интересно, что все-таки стало с его друзьями и исполнили ли они свои детские мечты?

Он с некоторым облегчением набрал этот самый последний номер и приложил телефон к уху. Устройство уже нагрелось из-за количества звонков за сегодня.

— Алло, — юноша на другом конце провода казался раздраженным.

— Добрый вечер, — Адриан был в замешательстве. — Мне нужна Маринетт Дюпен-Чэн. Могу я её услышать?

Со стороны вызываемого абонента послышалась возня и короткое «Ты тут нужна кому-то».

— Да? — Её голос ни капли не изменился со школьных лет. — Кто это?

— Здравствуй, Мари. Это Адриан Агрест… — Мужчина чуть не забыл о причине своего звонка.

— Да? Привет. По какому поводу звонишь? — Её голос звучал отстраненно.

— Я хотел пригласить тебя на встречу во старыми друзьями. Она пройдет у меня в эту субботу.

— Заманчиво, — всё так же отстраненно протянула женщина. — А кто будет?

— Приглашал я почти весь класс, но время нашлось не у всех. — Он поднял с колен листок с номерами, прослеживая те, что не вычеркнуты. — В итоге будут Алья, Нино, Куффены и Роуз, Кагами и Феликс. — После перечислений он выдохнул. — Надеюсь, что и ты сможешь.

— Приятная компания. Во сколько планируешь сбор?

— Около трех. Как раз успеем подготовить все до этого времени.

— Хорошо, я приду, — закончила девушка и положила трубку.

Маринетт записала новый номер в телефонную книгу. Она не любила беспорядок, а незнакомые номера в звонках — тот же беспорядок. Да и этот звонок стал для нее сюрпризом. Пару часов назад звонила Алья и рассказала о том, что Агрест младший что-то задумал и созывает всех на какую-то вечеринку, но Мари искренне считала, что на это мероприятие она не попадет. Девушка даже успела расстроиться по этому поводу, но вот в трубке уже звучал давно забытый голос. В юности она бы не раздумывая согласилась и отдала бы все на свете, лишь бы оказаться в одном помещении с Адрианом Агрестом. Однако… Прошло столько лет… Ей давно не шестнадцать, и уж тем более не четырнадцать. Стоит ли идти туда?

Она отказалась от своих чувств к этому обаятельному блондину миллион лет назад, будто их никогда и не было вовсе. Точкой невозврата стал выпускной из той самой школы, где сейчас учится её сын. Тогда Маринетт Дюпен-Чэн решила признаться ему в любви и даже попыталась это сделать, но все в очередной раз пошло не по плану.

Фраза «ты хороший друг» звучала чаще приветствий. Со временем это надоело девушке и она просто отказалась от него: перестала пытаться заговорить, перестала заботиться и ежедневно писать теплые сообщения. В итоге общение попросту сошло на нет, но Мари это уже не волновало — она нашла себе замену. Кота Нуара. Адриан уехал из города, а девочка занимала напарником все мысли, пыталась его полюбить и принимала ухаживания. От безысходности она согласилась встречаться с Котом.

И это её ошибка номер один.

— Ма-а-ам? — Лишь голос Хьюго вывел её из воспоминаний. — Мам!

— Что случилось? — Женщина взглянула на сына, который тревожно рассматривал её лицо.

— Кто это был? — Осознав, что с матерью все в порядке, парень распластался по креслу. — После этого звонка ты уснула с открытыми глазами.

— Это Адриан Агрест, — отстранённо произнесла она. — Тот мужчина, перед которым ты опозорил меня в школе своим дурным поведением. — Последние слова прозвучали особенно грубо.

— А-а, ты про того олигаршонка. — Мальчишка презрительно закатил глаза. — Понятно. И что ему от тебя надо?

— Встреча выпускников, — коротко бросила Мари и направилась к выходу из комнаты.

— Отлично, значит завтра оба не ночуем дома.

— Ты и так дома не появляешься, — грустно вздохнула женщина и вышла за дверь.

— Прости, мам… — Фраза улетела в пустоту.

Маринетт надеялась, что с возрастом Хьюго перерастет все: и его наглость, и ночевки с друзьями, и проблемы с учебой.

* * *

Этой ночью Адриану впервые за месяц снились сны. Вернее, это был единственный сон, который мужчина хоть частично запомнил. Со стороны могло показаться, что он беспокойно спал и отбивался от кошмаров всю ночь, но это было не так. Виной всему были все те же пресловутые воспоминания о школе и волнение перед встречей. Несколько дней прошли в волнительном ожидании и подготовке к этому странному событию, что явно составляло в сознании неловкие ситуации, которые могут случиться. Вот эти ситуации Адриану и снились. На утро он вспомнит лишь крупицы своего сна и часть диалогов, но это не будет иметь уже никакого значения. Господин Агрест был слишком воодушевлен сегодняшним днем, чтоб придавать значение таким мелочам.

В особняке Агрестов все было привычно: Натали с самого утра носилась туда-сюда, мелькая между кабинетом и холлом, занимаясь приемкой алкоголя для посиделок Адриана; Амели наблюдала за этим со стороны, жалея подругу, стараясь ей чем-то помочь и заодно накормить завтраком. Даже сам Адриан, несмотря на раннее утро, уже бегал по дому весь в делах и заботах. Мужчина обходил все комнаты, собирая подушки и мягкие пуфики. Сегодня он даже решил отказаться от многочисленных домашних работников. Во-первых, он считал, что нет ничего лучше праздника, организованного самостоятельно. Во-вторых, Адриан не хотел, чтоб кому-то из гостей было неловко в присутствии незнакомцев. Агрест младший вспоминал свою последнюю вечеринку. Кампус, гирлянды, реки алкоголя и около сотни незнакомых людей… Нет, это все не то. В то время ему были неинтересны чужие судьбы и новые знакомства, но сегодняшний вечер должен стать приятным и интересным. Стыдно признаться, но он соскучился по друзьям.

Мужчина зашел в старый кабинет отца, забрал пару подушек и тут же вышел, отгоняя от себя неприятные воспоминания. Подавляя в себе желание вернуться и рассматривать отцовские вещи, он зашел в свою комнату. Адриан аккуратно расставил пуфики у дивана, раскидал вокруг несколько десятков подушек и вытер от пыли стеклянную столешницу.

— Адриан, — в дверях появился растрепанный Феликс. За собой он катил две низеньких этажерки. — Густав сказал, что эти малышки сегодня ночуют у тебя. Куда парковать?

— Доброе утро, — Адриан улыбнулся и указал рукой на стеклянный столик. — Давай к нему. Ты как-то рано сегодня встал.

— Вы так громыхали, что дальше спать было стыдно, — брат рассмеялся. — Там Кагами уже оккупировала кухню. — Он развернулся и исчез из вида.

С возрастом Феликс все больше становился похож на отца, а их с Адрианом различия становились все заметнее. Лицо Агреста вытянулось и слегка огрубело, а господин Фатом приобрел обворожительные скулы и кустистые брови.

В комнату снова кто-то заглянул. На этот раз в дверях появилась Натали.

— Все уже на кухне, — весело произнесла она, стряхивая с фартука муку. — Еще немного и Амели с Кагами подерутся за красивые тарелочки. — Все так же смеясь она удалилась обратно.

Адриан медленно побрел вслед за ней, надеясь, что все еще живы.

Все и правда были живы, более того: на кухне кипела жизнь. Тетушка где-то нашла формочки для канапе и сейчас самозабвенно вырезала сердечки и звездочки из всего, что попадалось под руку. Девушка брата чистила фрукты и овощи, а сам Феликс нарезал их на салаты и фруктово-овощные тарелки. В духовке томились свежие булочки, которые оставалось лишь посыпать кунжутом или заправить черничным кремом. Адриан принялся раскладывать все по тарелкам.

— Ближе к приходу гостей я поставлю индейку в духовку, — весело заявила Кагами. — Она уже замаринована и ждет своего часа.

Ты моя умничка, — Феликс нежно чмокнул девушку в щеку.

Казалось, эти двое созданы друг для друга. Блондинка, вырезавшая из хлеба квадратики, довольно улыбалась, поглядывая на эту парочку.

Манящие ароматы домашних блюд распространялись по всему особняку, а к прибытию гостей было готово абсолютно все: еда, алкоголь, гирлянды и несколько тупых комедий.

Иногда Адриан представлял, как в самый последний момент звонит его телефон и кто-то на том конце провода отказывается прийти. А потом ещё звонок, и ещё, и ещё…

Но все гости прибыли почти одновременно, так удачно избавляя хозяина дома от неловкости и глупых разговоров.

Все расселись кто куда, занимая пуфики и диван. Лишь Маринетт и Алья — как истинные лучшие подружки — сели рядом на подушки, так удачно расположившиеся напротив дивана. Стол был заставлен многочисленными тарелками с едой и закусками, сбоку стояли бутылки элитного алкоголя — все в духе семьи Агрестов. Мари скромно поставила на самый краешек стола коробку с самодельными макарунами, но вторая коробочка осталось лежать на её коленках. Она ждала подходящего момента, чтоб открыть её и предложить всем присутствующим по печенью с предсказанием.

Адриан, как истинный джентльмен, начал разливать по фужерам игристое, протягивая каждому гостю красивый цветастый бокал.

— Я помню, что ты не пьешь, — произнес блондин, протягивая Роуз яблочный сок.

— Да, спасибо, — она улыбнулась, нежно взглянув на Джул, которая в ответ лишь тревожно выдохнула.

Комната наполнилась запахом ягодного шампанского — до одури сладкого и пьянящего. Сначала разговор как-то не шел. Друзья застенчиво обсуждали погоду, природу и прочую чушь, не зная, можно ли вообще открывать рот в присутствии кандидата в мэры. На самом деле никто не понимал, с какой целью молодой мужчина устроил данное мероприятие. Гостям с трудом верилось, что господин Агрест организовал праздник с чистыми намерениями.

— Погода с природой — дело хорошее, — подал голос Нино, — но мы даже за встречу не выпили! — Он поднял вверх руку с фужером, призывая к этому всех.

Гости дружно его поддержали: помещение наполнилось праздничным звоном бокалов и шипением алкоголя. Даже Роуз радостно подняла бокал со своим соком, чокаясь с остальными. Как и ожидалось — после первого бокала пропала всякая неловкость и ребята стали дружно обсуждать школьные годы, упоминая какие-то — известные только им — моменты.

— Да, а ведь когда-то я видел эту комнату только по видеосвязи, — рассмеялся Нино.

— Да и мы тоже, — поддержала Алья. — Ты даже прощался с нами во-от с той кровати, — она указала на постель Адриана, застеленную шелком.

— Ну, в принципе, с тех пор тут гостей и не было, — блондин широко улыбнулся и кивнул на брата. — Только Феликс с Кагами появляются тут время от времени, скрашивая моё одиночество. — Он заразительно рассмеялся.

Как ни странно — он не лгал. Кагами и Феликс были единственными, кто появлялся в особняке уже много лет. Они колесили из Парижа в Нью-Йорк и обратно, периодически навещая Адриана, чтоб тому не было скучно.

— Я почему-то думала, что вы после выпускного укатили в Нью-Йорк, — произнесла Маринетт, допивая оставшееся в бокале шампанское.

— Так оно и было, — отозвался Феликс, — пока Адриан не предложил поработать на бренд дядюшки.

— Поэтому теперь мы живем на два города, — продолжила его девушка. — Но госпожа Амели теперь официальный представитель бренда и нам приходится ездить сюда не так часто, как раньше. — Кагами снова улыбнулась.

Наверное, никто не помнил японку такой разговорчивой, поэтому все, внимали, не пропуская ни слова. Тем временем, девушка выложила почти всю свою жизнь после выпускного. Этим вечером все узнали, что она всю жизнь мечтала иметь сувенирный магазинчик и её мечта исполнилась, словно по волшебству. Она с упоением рассказывала о том, как собственноручно обставила их с Феликсом квартиру, как выбирала шторы и как, оказывается, сложно найти хорошие обои в Нью-Йорке, особенно — если не знаешь, что искать. Кагами плавно перетекала с темы на тему, находя в вопросах старых друзей интерес к своей деятельности. Еще минута — и она уже рассказывает о туристическом магазинчике, который они недавно открыли и том, какая крутая вещь — спальные мешки.

Маринетт и Алья переглянулись и с улыбкой кивнули друг другу. Такие изменения Кагами пришлись им по душе.

Феликс периодически включался в её монолог, нахваливая девушку, а та стыдливо краснела, на пару мгновений умолкая. Адриан с гордостью посматривал на эту парочку, но в разговор никак не влезал. Пока шло активное обсуждение отдельного жилья и ванных комнат — Агрест младший рассматривал гостей, отмечая в каждом какие-то изменения.

— Одна лишь проблема, — заключила японка после разговора о походных ножах, — мы никак не можем найти подходящую модель на рекламу.

— Да уж, — подхватил Феликс, — в основном к нам приходят маленькие худощавые леди, которые стараются корчить из себя неумелую Лару Крофт. — Он рассмеялся. — Я, конечно, не против, но это выглядит комично.

— Да ладно вам, — засмеялась вдруг Алья, — сейчас можно что угодно создать в фотошопе. Возьмите одну из моделей и сделайте с ней в фотошопе то, что вам нужно.

На некоторое время комната погрузилась в тишину. Кагами и Феликс переглянулись и уставились а журналистку.

— Госпожа Сезар, — игриво начал молодой человек, включая все свое обаяние. — Вы так хорошо смотритесь на экране…

— Может ты попробуешь стать нашей моделью, — просто закончила Кагами. — Просто ты по всем параметрам подходишь… Да и возможность попробовать себя в этой сфере точно не будет лишней.

— А еще ты сможешь прославиться за пределами Парижа и Франции в целом, — добавил Адриан.

Не то что бы он пытался давить на Алью, но эта перспектива должна была её обрадовать. Девушка и вправду задумалась.

— Я обещаю об этом подумать, — произнесла журналистка, пожимая плечами.

— Лучше подумай, сможешь ли ты совмещать это с работой, — язвительно заметил Нино и тут же осекся.

— Это же не отношения — это можно включить в расписание. — Алья ядовито посмотрела на него и он тут же замолчал, не успев договорить парочку оскорбительных шуток.

Никто не понял такого поведения этих двоих, но Маринетт готова была рассмеяться от комичности ситуации. Но она сдержалась. Посмотрела на подругу и слегка улыбнулась.

— Не берите в голову, мы просто расстались из-за работы, — ответила журналистка на повисший в воздухе вопрос. — Причем не только из-за моей, — она улыбнулась и налила себе еще шампанского.

Отпив из бокала, она поведала всем про свои сложные отношения. Она не в коем случае не осуждала Нино, не пыталась обвинять его или унижать его заслуги — она просто рассказала, как эта ситуация выглядела с её стороны. Алья не стала рассказывать про начало отношений и их прочие сложности, а рассказала лишь о том, что они почти не виделись.

— Я дома только в выходные, — с грустью заявила журналистка, — да и то не всегда. По будням я прихожу под ночь, а у Нино в это время только начинается рабочий день в клубах и барах. — Она выдохнула. — Он видит меня только по телевизору, а я его только спящим после работы.

Наверное, многим была бы непонятна такая причина разрыва отношений, но все присутствующие отнеслись с пониманием. Кто-то просто воздержался от комментариев по этому поводу, а кто-то сказал, что все обязательно наладится и так молодые люди смогут проверить свои отношения. На самом деле по этим двоим было заметно, что они все еще дорожат друг другом. Пусть сами Алья и Нино это старательно скрывали — это было заметно по каждому их движению.

— Мы тоже боялись, что рано или поздно разойдемся, — почти шепотом произнесла Кагами и все глаза устремились на неё. — То есть я… Из-за своего воспитания я боялась, что просто не могу правильно выражать эмоции и однажды мне выйдет это боком.

Феликс обнял её, поглаживая по волосам.

— Но в итоге у нас свадьба через два месяца, — улыбнулся он, целуя девушку в щеку. — Но приглашения мы пришлем чуть позже, а то мы не можем определиться с дизайном. — Он так и сидел, трепетно сжимая Кагами в своих объятиях.

— Приду, если можно будет не пить алкоголь за здоровье молодых, — Роуз рассмеялась, указывая на сок в своем бокале.

— Я думал, что твои проблемы с давлением ушли с возрастом, — произнес Адриан, доливая блондинке сок. — Как в школе обещал врач.

— Да, они прошли. — Девушка загадочно улыбнулась и посмотрела на Джулеку, та лишь кивнула. — Дело немного в другом…

Изящные ладошки скользнули вниз по розовой вязаной кофточке и ловко приподняли её. Под теплой шерстью виднелся уже слегка округлившийся животик. Роуз всегда была очень худой девушкой, и с возрастом в весе почти не прибавила, поэтому живот явно бросался в глаза.

— Дело в малыше, — радостно произнесла она, — хочу, чтоб он родился здоровым. Мы с Джул сделали эко.

Девушка просто сияла. Естественно, они никому не говорили о том, что эко было удачным. Ровно так же, как и не говорили, что это далеко не первое эко. Блондинка настолько боялась, что что-то случится, что первые два месяца она запретила Джулеке даже спрашивать о результатах: чтоб лишний раз не нервничать и подвергать опасности свое здоровье. Но когда все стало известно — заволновалась уже Джул и начала гиперопекать свою жену. Эта огромная кофта, кстати, — тоже её решение.

— Так эко все-таки было удачным, — обрадовалась Маринетт. — Тогда будь готова, что первые три года дети растут очень быстро.

— Я помню, как рос Хьюго, — тихо сказала Джулека, — поэтому у нас уже есть некоторые вещички на вырост. — Она улыбнулась.

— Хьюго? — Адриан не понимал, о ком идет речь. — А кто такой Хьюго?

Все уставились на блондина с откровенным изумлением.

— Вот это ты выпал из жизни, братан. — Нино залпом осушил бокал. — Это сын Маринетт.

— У тебя есть сын? — Адриан Агрест вопросительно уставился на раскрасневшуюся от алкоголя Мари.

Раскраснелась она не только от алкоголя, но никто не придавал этому значения. Сейчас она как никогда не хотела рассказывать о своем сыне. Нет, не потому что стыдилась его, а потому что это было бы странно. Да и правду знает только Алья…

А что она скажет Адриану? Что в школьные годы была от него без ума, но сдалась и переспала с Котом Нуаром, потому что очень хотелось близости и чувствовать себя нужной? Или что она никогда не сможет рассказать Хьюго правду об отце? Или что и сама не знает как выглядит человек, с которым она завела ребенка?

Но, неожиданно, ситуацию спас Лука. До этого он просто включался в общие обсуждения, при этом не рассказывал ничего о себе, но тут решил помочь Маринетт, которая явно замялась.

— Да, славный мальчишка. Ему недавно исполнилось пятнадцать. Характером, конечно, явно не в нашу Мари, но внешне — одно лицо. — Он подбадривающе улыбнулся девушке, показывая, что все под контролем.

— Ну не то что бы одно лицо, кое-что от папы все-таки есть. Глаза и улыбка точно не мои, — Маринетт засмеялась, глотнув вина, которое кто-то налил ей в бокал.

— Так тот мальчишка не твой брат, как я подумал изначально? — Адриан распахнул глаза, прикидывая, во сколько лет девушка родила.

— Это как раз Хьюго. — Все с тем же задором произнесла она. — Я у директора бываю чаще, чем в пекарне.

— Да, он слегка своенравный, но это не делает его плохим человеком, — возразил Лука.

Примерно после этих слов у Адриана сложилось впечатление, что Маринетт и Лука давно женаты и воспитывают взрослого сына. Обсуждение незаметно перетекло к плохим людям, бывшим одноклассникам, бывшим пассиям и пристальному вниманию к самому Адриану, из-за чего ему было крайне неловко.

— Мы все рассказали о своей жизни, а вот ты, Адриан Агрест, молчишь и молчишь. Твоя очередь, — Алья протянула ему бокал. — Выпьем за хозяина дома, который сейчас будет откровенничать.

Со смехом все снова соприкоснулись фужерами и приготовились слушать.

— Хорошо, что именно вас интересует? — Адриан и вправду не знал с чего начать.

— Давай с момента, когда мы все дружно разошлись на выпускном. — Алья заговорщицки подмигнула и улеглась на полу, подминая под себя колени Мари.

— Ну хорошо… — Он вздохнул. — Тогда готовьтесь к долгому монологу и куче подробностей…

— Не томи, — Нино похлопал друга по плечу. — Мы готовы.

— После выпускного я уехал домой вместе с Гориллой…

— Адриан, — Мари засмеялась. — Это можно опустить.

— Ладно. Вообще, сначала все шло очень хорошо. Я добился девушку, о которой мечтал несколько лет…

— О которой, кстати, мы ни разу не слышали, — перебил Феликс. — Он даже мне об этом ничего не говорил.

— Так вышло… В общем, мы провстречались где-то полгода и она меня бросила. Я только оправился от этого потрясения — умер отец. — Он грустно вздохнул. — Натали отправила меня учиться в Америку, чтоб там я мог немного отойти. Вообще, я решил учиться там сам, но Натали помогала мне и с поступлением, и морально. Я даже с вами смог попрощаться только по видеосвязи… Я тогда из дома вообще не выходил. Уехал через неделю после прощания. В итоге, пока Натали управлялась с огромной компанией — я учился и работал. Потом вернулся сюда и начал помогать ей вести дела отца. Потом решил, что семейное дело и правда должно быть семейным и отписал часть акций ребятам, — он кивнул на Феликса и Кагами, — и Амели. Теперь это не только моя забота. К тому же, Амели и Натали очень сдружились…

— Мне кажется, они уже лет десять, как встречаются, — снова прокомментировал Феликс.

— Не исключено, — Адриан рассмеялся. — Это их дело, они уже взрослые люди. Теперь вот баллотируюсь в мэры, в общем-то.

— Скомкано как-то, — заметила Алья. — Я думала, что сейчас мы узнаем побольше о тайнах и личной жизни Адриана Агреста.

— Если бы у меня была личная жизнь — я бы точно рассказал об этом. — Мужчина засмеялся. — А так у меня только работа и поиски ассистента-имиджмейкера. Кстати, если кто такого знает — номерочек дайте.

— Сам возьми, — Алья ткнула пальцем вверх, где по предположениям девушки было лицо Мари, и уткнулась ногтем той в подбородок.

— Что еще я должен знать о вас всех? — Адриан снова уставился на Маринетт. — Если ты и правда можешь помочь мне с этим — я только за.

— Могу, но мне нужно обсудить это с родителями и Хьюго. Ребенок и пекарня для них будет большой нагрузкой.

— Тогда жду твой ответ к завтрашнему дню, — засмеялся мужчина.

Несмотря на то, что многие выпили — никто не был достаточно пьян, чтоб забыть о сегодняшнем вечере. Каждый, конечно, считал, что собеседник не в себе и не воспринимал его слова всерьез, но все сказанное было чистой правдой. Да, все недоговаривали и были не очень-то и откровенны, но никто не лгал. Сотни тем для разговоров и каждая перетекала в последующую. Обсуждения становились жаркими, а животрепещущих тем становилось все больше и больше. Так и продолжалось бы, если бы кто-то не посмотрел на часы и не засобирался домой. Роуз и Джулека соблюдали режим, а Лука за них волновался и решил проводить. Нино должен быть на работе через шесть часов, поэтому он надеялся за это время выспаться и протрезветь. Мари и Алья решили поехать домой вместе, вызвав такси.

Маринетт так и не отдала никому печеньки с предсказаниями. Если честно — она и сама про них забыла.

— Я тут кое-что принесла, но случая не подвернулась, — Она отдала коробку Адриану, прежде чем попрощаться. — Думаю, им лучше остаться у тебя.

— А над предложением моим все же подумай.

Девушка кивнула, но Алья уже увела её к машине такси.

По дороге домой они болтали. Причем Алье тоже было интересно, что подруга ответит на предложение о работе. Маринетт молчала.

«Боже, он же вдрызг пьян» — пронеслось в голове.

Да, она и правда считала, что на утро мужчина даже не вспомнит о своем предложении по поводу работы, поэтому решила забыть об этом инциденте.

Ночная тьма медленно отступала и над балконом повисли предрассветные сумерки. Ледяной ветер пробирал до костей. Тонкая пижама не грела, но плед и чашка горячего чая спасали ситуацию.

Этот балкончик был самым настоящим достоянием семьи Дюпен-Чэн, ведь они сделали его собственными руками. Давным-давно — когда Маринетт была только на шестом месяце беременности — мать предложила ей оформить балкончик более комфортным образом. Мари слегка поразмыслила над этим и с радостью согласилась. Тогда девушка ещё не знала, что для того, чтоб начать реконструкцию — нужно разрешение на перепланировку, поэтому не понимала, почему родители оттягивают ремонт. В итоге Том Дюпен бегал по различным инстанциям и смог получить все нужные бумаги только спустя месяц бесконечных скитаний по кабинетам. Пока отец занимался бумажной волокитой — его прекрасные женщины выбирали мебель и декор для будущей террасы. На ремонт балкончика ушло всего две недели, что было неудивительно. Территория немного расширена, пол устелен новым паркетом. Старые и очень шаткие перила заменили на красивую кованую оградку, оплетенную искусственными вьюнами. Старый импровизированный столик и грязные цветочные горшки тоже были утилизированы — теперь на их месте стояли широкие кресла-качалки и красивый деревянный стол, лакированный сверху донизу. Балкон становился все больше и больше похож на роскошную летнюю веранду, с не менее роскошным и красивым навесом.

К сожалению, сама Маринетт не смогла оценить всю красоту свежего ремонта — огромный живот не позволял ей подниматься по маленькой неудобной лесенке.

Обновленный — руками родителей и Луки — балкон она увидела только после родов. Пока девушка восстанавливалась в больнице — мать с отцом приняли решение переделать в доме лестницы, чтоб было удобнее забираться и в старую комнату школьницы, и на крышу. Когда Мари впервые ступила на паркет балкона — она очень удивилась. Под красивейшим прочным навесом стояли два крепких кресла и… детская кроватка на колесиках.

— А кроватка зачем? — Она удивленно уставилась на отца.

— Я сделал её, чтоб Хьюго мог дышать свежим воздухом перед сном, — скромно произнес Том, примеряя малышу кроватку. — И по размеру идеально! Ты можешь катать его по балкончику, и даже сможешь расширить, когда внучок подрастет…

— Спасибо… — Еще немного и Маринетт расплачется — то ли от благодарности, то ли из-за гормонов.

Поначалу новая терраса была лишь местом откровенных дружеских разговоров и вечернего променада малыша, но со временем превратилась в излюбленное место веселья и праздников. Особенно красиво здесь становилось зимой: огромная ель, увешанная блестящими игрушками и мишурой; переливающаяся всеми цветами радуги гирлянда и новогодний салют, рассыпающийся цветными искрами в безоблачной черноте ночного небосвода.

Но сейчас не было ни ёлки, ни детской кроватки, ни красочного салюта. Была лишь Маринетт Дюпен-Чэн, наблюдавшая за прорезавшимся рассветом. Она пила терпкий чай, и, накинув на плечи мохнатый пудровый плед, вглядывалась в пустоту небес.

Вечером она ввалилась в квартиру и сразу же легла спать. Было всего девять вечера, но алкоголь туманил голову и гнал в теплую постель. Из-за этого инцидента пробуждение произошло гораздо раньше, чем обычно. После вчерашних посиделок она с ужасом ожидала похмелья, но голова, на удивление, была ясной и свежей.

Несмотря на ранее утро, Париж начинал медленно просыпаться: в некоторых окнах уже горел свет, а мимо пекарни прогуливались люди, оживленно о чем-то болтая.

Сегодня был второй выходной Мари, который она, по обыкновению, решила посвятить домашнему уюту и чистоте. Домашние дела не были для женщины чем-то сложным и обременительным, скорее напротив: уборка её успокаивала и отвлекала от дурных мыслей. А сейчас ей как никогда было нужно отвлечься, ведь Хьюго снова не ночевал дома. Это был не первый случай, да и такое поведение не считалось редкостью, но материнское сердце все равно было не на месте. В ожидании сына, женщина начала уборку в пустой квартире. За несколько часов квартира сияла от чистоты: ковры пропылесошены, посуда перемыта, сантехника сияет чистотой и… ни пылинки.

Маринетт довольно окинула взглядом квартиру, любуясь результатом своих трудов. С чистой совестью женщина вновь ушла на балкон, прихватив с собой кофе с молоком. Усевшись на одно из кресел она, с неприлично громким звуком, отпила напиток из чашки. Женщина снова всматривалась в бесконечное небо над своей головой.

Вчерашний день заставил задуматься о своих поступках, но единственный вывод, к которому пришла Мари — она правильно сделала, что отреклась от своей идиотской детской влюбленности. В какой-то степени ей даже стало обидно. Если бы этому идиоту была интересна Маринетт Дюпен-Чэн — он как минимум знал бы, что у нее есть ребенок.

Но он не знал.

Более того — у него была девушка, пусть и не очень долго. Но вся эта злость меркла на фоне тревоги за сына. Женщина выложила на стол телефон и периодически посматривала на него, глоток за глотком опустошая кружку. Услышав звонок телефона Маринетт обрадовалась. Она схватила телефон, в надежде увидеть на дисплее фото сына, но экран был темным. «Адриан Агрест» — показывала бегущая строка сверху.

— Слушаю, — коротко ответила женщина, приняв вызов.

— Доброе утро, — дружелюбность на том конце провода зашкаливала, поэтому выглядела неискренней. — Ты подумала над моим предложением?

— Над каким?

Мари предполагала, что Адриан не вспомнит о вчерашнем дне ничего кроме встречи гостей. Ей казалось, что он достаточно много выпил и был просто не в состоянии запомнить хоть что-то.

— Вот уж не думал, что пара бокалов шампанского могут стереть память, — рассмеялся он. — Тогда я повторюсь…

— Не надо, — грубо прервала женщина, — я все помню.

— Так каков же будет ответ?

— Десять утра, — прошипела Мари в трубку. — Я еще не успела поговорить с родными.

— Понимаю, извини…

— Я сама позвоню вечером. Мне пора, — она положила трубку, не дожидаясь ответа.

Ситуация казалась неловкой и грубой, но предложение звучало весьма заманчиво. Настолько заманчиво, что верилось с трудом. Где-то во всем этом был подвох, но Маринетт никак не могла его нащупать или как-то почувствовать. Все, что она знала — что родители такому предложению точно обрадуются, ведь женщина давно искала работу за пределами пекарни. Мари искренне хотела реализоваться, в конце-концов, она получила хорошее образование, которое должно ей пригодиться в жизни! Она слишком многим пожертвовала ради этой проклятой корочки, чтоб просто так прозябать в пекарне родителей и отдаваться ей на все сто процентов. К тому же, у женщины было все, чтоб преуспеть в этом деле: знания, смекалка, смелость и острый ум. Родители уже сотни раз отправляли Маринетт на собеседования и стажировки, уверяя, что сами справятся с пекарней. Им этот бизнес нравился явно больше, чем женщине. Она чувствовала себя не в своей тарелке.

Оставался лишь Хьюго. Мальчик и так совсем отбился от рук. Страшно представить, что будет, когда мать станет появляться дома только по вечерам и выходным. Нет, Хьюго искренне порадуется за мать. Он прекрасно понимает, что Маринетт Дюпен-Чэн — совсем молодая женщина, которой хочется строить и свою личную жизнь и карьеру. Мальчик все понимает и принимает, уважает решения мамы и желает ей лучшего.

Несмотря на такие позитивные предположения о родных, Мари все равно сомневалась. Отчасти поэтому она поспешно набрала номер лучшей подруги, тревожно ожидая ответа.

— Не разбудила? — заботливо спросила она, услышав родной голос.

— К сожалению, нет, — бодро донеслось из динамика.

— Тогда приезжай пить кофе, — засмеялась Маринетт.

— Скоро буду, — смех сменился короткими гудками.

Такие встречи давно перестали быть неожиданными и превратились в обыденность. Алья появлялась на этом балкончике чуть ли не чаще, чем дома. Мари могла доверять свои секреты лишь лучшей подруге, а журналистке было невыносимо куковать одной в пустой квартире. Поэтому через час после звонка Алья уже стояла на знакомой террасе, доставая из сумки упаковки с китайской едой.

— Я заехала по пути в тот ресторанчик, — протянула она, усаживаясь на свободное кресло. — Очень уж захотелось.

— Ты ешь такое только с похмелья, — со смехом отозвалась Маринетт, распаковывая бамбуковые палочки. — Перебрала вчера, значит?

— Нет, я налакалась дома, — равнодушно произнесла подруга. — Меня довели все эти разговоры.

— Да ладно тебе, вечер был довольно приятным, — Мари отправила в рот порцию риса с мятой. — Твой бывший благоверный, конечно, пытался вставить свои пять копеек, но…

— Зато твой выгораживал как мог, — засмеялась подруга.

— Лука спасал меня от неловкости, а не позорил перед всеми, — возразила брюнетка. — Кстати… Агрест звонил.

— Ого, все-таки вспомнил о своем предложении? — Алья изумленно изогнула бровь. — И что ответила?

— Пока не ответила, — равнодушно протянула Маринетт. — Да и не знаю, стоит ли…

Девушка поделилась с подругой своими опасениями по поводу искренности этого предложения и чистоты намерений Адриана, но Алья всеми силами старалась убедить подругу принять это приглашение.

— Слушай, такие шансы выпадают нечасто. Так что не смей ими раскидываться, — она раскладывала всё по полочкам. — Да и деньги, знаешь ли, лишними не будут.

Естественно, Алья была права. Сейчас у нее не было финансовых проблем, но так было не всегда. Да, Маринетт с сыном и родителями жили не бедно, но и богатой такую жизнь назвать сложно. Свое дело, конечно, приносило определенный доход, но этого было маловато для четверых человек. Особенно, учитывая тот момент, что в силу некоторых обстоятельств Маринетт не могла кормить грудью, из-за чего приходилось тратить немаленькую сумму на смеси. Но, с окончанием учебы Мари, финансовая ситуация улучшилась: девушка смогла устроиться на полную ставку и брать побольше заказов на пошив одежды. Кстати, вместе с этим нормализовался и график девушки — она наконец смогла проводить побольше времени с сыном.

Она и так многое пропустила.

— Умеешь убеждать, Алья Сезар, — задумчиво произнесла брюнетка.

— И посмотри на это с другой стороны, — продолжала подруга, — ты наконец-то сможешь быть ближе с Адрианом…

— Он меня давно уже не интересует, — протянула Мари. — Это в прошлом. К тому же, он уже другой человек. Да и мне далеко не четырнадцать.

— Ну-ну, — Алья цокнула языком, — перед Котом Нуаром ей до сих пор стыдно, а Адриан, видишь ли, в прошлом.

— Ну ты и сравнила, конечно…

Да, в очередной раз госпожа Сезар была права. Маринетт привыкла к тому, что подруга видит все наперед и предсказывает какие-то события. Возможно, журналистка просто слишком хорошо знала свою подругу.

— И как это было? — изумленно спросила школьница, когда Мари рассказала ей про отношения с Котом Нуаром.

— Ну, он признался Ледибаг в любви, а она в ответ его поцеловала, — смущенно ответила она.

— Ты же потом себя возненавидишь, — шокировано протянула Алья.

— Но не сейчас же…

— Да, это будет потом. Когда вы оба будете ненавидеть… тебя. — Она закатила глаза.

Маринетт решила подождать сына и решить все окончательно. Подруги распрощались и женщина смиренно отправилась готовить ужин. Она провела несколько часов в глубоких размышлениях о возможностях новой работы.

Мальчик появился дома лишь к вечеру, когда на улице стемнело и зажглись фонари.

— Где ты был? — Набросилась Мари на сына.

— Сегодня же воскресенье, — просто ответил он.

— И?

— По воскресеньям в баре через пару кварталов проходит открытый микрофон, — все так же откровенно продолжал мальчик. — Я выступал.

— Лучше бы ты столько времени уделял школе, — разочарованно выдохнула женщина. — Толку было бы больше.

— Ну мам! — Он быстро подошел к лестнице, ведущей в комнату.

— Подожди, — Маринетт грустно выдохнула. — Нам нужно кое-что обсудить.

— Если о школе — я пошел.

— Нет, мне работу предложили. — Женщина коротко объяснила о работе и новом работодателе.

— Принимай, я же не против. Если тебе нравится это — дерзай.

Хьюго поднялся к себе в комнату, а Маринетт незамедлительно набрала номер Адриана Агреста.

— Я согласна работать на тебя, — произнесла она, как только длинные гудки сменились знакомым голосом.

— Тогда завтра к семи часам ты должна быть у меня в особняке, — официальным тоном заявил мужчина. — Натали подготовит документы и мы сразу поедем в офис и в ателье. Начинать работать тоже можно сразу же, если сможешь, естественно.

— Хорошо, до завтра, — протянула она и тут же положила трубку.

Она старалась общаться с Адрианом как можно официальнее и холоднее, чтоб ему не показалось, что былые чувства могут вспыхнуть вновь.

Если, конечно, он вообще знает про её чувства.

Весь вечер женщина пыталась поговорить с сыном, но тот лишь поджимал губы или с фальшивой улыбкой отвечал на многочисленные вопросы матери. Он, конечно, был рад, что у матери появилась возможность построить карьеру, но вот работодателю он не особо доверял. Газеты и интервью на телешоу были хорошим источником информации, но довольно скудным. Именно поэтому юноша решил встретиться с подругой матери, чтоб узнать у той хоть что-то об этом странном мужике.

Получается, пока мать будет на новой работе — Хьюго будет пить чай дома у Альи и слушать про их старого одноклассника. Маринетт об этом, конечно, не знает. Хьюго искренне надеялся, что она об этом никогда не узнает.

Сейчас она старается понять сына и надеется, что он не наделает глупостей.

В итоге, полные недопониманий, они ложатся спать: каждый в своей комнате и каждый при своих мыслях.

* * *

Избавившись от бремени Ледибаг — Маринетт превратилась в довольно пунктуальную личность, поэтому уже в семь часов утра стояла в холле особняка Агрестов. Она неловко переминалась с ноги на ногу, выдавая вознёй свое волнение. Женщина рассматривала внутреннее убранство, пытаясь хоть как-то скоротать время, пока Натали распечатывала какие-то бумаги и шаманила над документами новой работницы.

— Маринетт Дюпен-Чэн, — донеслось из кабинета, — зайдите.

Брюнетка послушно зашла в кабинет, громко цокая каблуками и незаметно озираясь по сторонам. Адриан сидел за столом, просматривая что-то на мониторе компьютера.

— Натали, Выйдите, — приказным тоном произнес мужчина и, когда Нат все-таки покинула помещение, продолжил. — Садитесь, Маринетт.

Мужчина выложил на стол два комплекта бумаг, наспех скрепленных зажимами. Он начал что-то рассказывать, но Маринетт его особо не слушала. Она внимательно изучала каждую страницу, просматривая текст и вникая в каждое слово.

— Меня все устраивает, — произнесла она, скрепляя кипу документов всё тем же зажимом. — Однако, мне нужен пункт о непредвиденных обстоятельствах или что-то подобное.

— Хорошо, что именно мне нужно вписать? — Адриан открыл что-то на компьютере и притянул к себе клавиатуру.

— У меня есть сын и меня могут срочно вызвать к нему в школу, — твердо произнесла Мари, — ну или в полицию. Этого я тоже не исключаю.

— Подожди, — мужчина непонимающе качнул головой, — а Лука с этим разобраться не может?

— А причем тут Лука? — Теперь ничего не понимала уже Маринетт.

— Разве отец не может заниматься этим всем?..

— Может, но Лука же не его отец, — женщина звонко рассмеялась.

— Прости, — ему было очень стыдно. — Просто он с такой гордостью рассказывал про мальчика, что я решил…

— Да все нормально, не бери в голову, — она наконец-то успокоилась. — Просто он воспитывал Хьюго с детства, вот и относится как к сыну.

— Ладно, — Адриан старательно пытался замять тему. — Тогда я просто впишу тебе плавающий перерыв. У тебя будет час обеда и час перерыва в любое время рабочего дня. Ты сможешь использовать это время для посещения сына, если это вдруг понадобится. Такси до дома, кстати, будет оплачиваться компанией.

Мужчина снова кликнул мышкой и принтер тихо зажужжал, выдавая лист за листом. На столе снова оказались две одинаковые пачки бумаг. Маринетт снова пробежалась по документам глазами, подписала их и передала блондину. Господин Агрест поставил на документах свою подпись и встал со своего места, протягивая один из экземпляров — теперь уже — коллеге.

Вдвоем они вышли из особняка. Следующим пунктом назначения был офис, в котором Маринетт предстоит периодически появляться.

Мужчина подошел к пассажирской двери автомобиля и открыл её, галантно приглашая ассистентку присесть. Сам Адриан по-хозяйски сел на водительское место, повернул ключ зажигания и медленно выехал за ворота. Машина стремительно набирала скорость и Мари нервно посматривала на водителя.

Они ехали в гнетущей тишине и никто из них не смел её нарушать. У них были сотни вопросов друг другу, но озвучивать их старые друзья не решались. Неловкая пауза могла бы затянуться, но они, к счастью, довольно быстро добрались до офиса.

Женщина вышла из машины, прежде чем Агрест младший успел в очередной раз проявить свою галантность. Маринетт уставилась на офисное здание: красивая высотка, огромные зеркальные окна, крутящиеся двери и вход по пропускам.

Адриан привычно зашел в здание и обаятельно улыбнулся на пропускном пункте. Он коротко попросил сделать пропуск для новой работницы и занести его в офис. Маринетт, тем временем, оглядывалась по сторонам, рассматривая лестницу и стеклянный лифт. Она проходила по фойе, минуя десятки кожаных диванов и столиков, на которых скромно стояли вазочки с цветами и пару конфет. Господин Агрест взял женщину под руку и повел её к лифту.

— Это огромное здание, тут легко потеряться, — произнес он, когда подруга удивленно посмотрела на него.

Сам же офис располагался на тринадцатом этаже, что слегка позабавило Маринетт, но в самом офисе не было ничего необычного: стандартные кабинеты, которых полно в подобного типа зданиях. Пока Мисс Дюпен-Чэн рассматривала все вокруг — Адриан представил её коллективу, заботливо поясняя коллегам, что теперь вся почта и вопросы о личных встречах снимаются с плеч Натали и переходят на хрупкие плечи моложавой азиатки. Кто-то из сидящих в офисе мужчин передал ему папку с какими-то наработками и Адриан унес её в кабинет, приглашая Мари пройти с ним.

Когда дверь личного кабинета закрылась — мужчина заметно расслабился и плюхнулся на свое кресло.

— Ваше рабочее место находится в приемной, то есть — за стенкой этого кабинета. С основными работниками Вы будете контактировать лишь по делу. Ваша задача — быть ассистентом. Грубо говоря, Вы — Натали, я — Габриэль Агрест. — Он выдохнул. — Ваша задача — мой имидж. То есть Вы занимаетесь моим внешним видом для всяких мероприятий и заведуете мелкой бумажной волокитой.

— Внешность… Это в прямом смысле? — Озадаченно спросила женщина, опираясь лопатками на стену.

— Да.

— Тогда снимите этот отвратительный галстук и смените рубашку. — Фыркнула она. — Выглядит отвратительно и совсем не сочетается.

— Молодец. Как раз сейчас едем в ателье. Там и проявите все свои таланты, Маринетт Дюпен-Чэн. — Мужчина явно был оскорблен, но довольно быстро остыл.

До ателье они ехали все так же тихо, но на этот раз они всего-навсего были погружены в свои мысли.

Ателье хотя бы выглядело интереснее, чем офис. Вернее, ателье выглядело как детская мечта Маринетт. Везде стояли манекены, обернутые тканью, сбоку по стене стояли рейлы с кучей вешалок.

На какое-то мгновенье женщина замерла. Она встала, как вкопанная, рассматривая выкройки и вслушиваясь в тарахтение швейных машин. Она всю жизнь мечтала работать вот в таком месте, быть частью этого творческого процесса.

Но сейчас у нее другая цель.

Она забрала с вешалки костюм, водолазку, попросила ботинки к этому костюму и вышла к машине, чтоб подождать Адриана на улице. Она убрала кофр на заднее сидение и встала у автомобиля, упираясь в стекло спиной. Женщина так и стояла бы там, размышляя о своей жизни, сложившейся иначе, но Адриан уже вышел из здания.

— Все нормально? — Он тревожно вглядывался в лицо женщины, отмечая её опечаленность чем-то.

— Да, — она заглянула ему в глаза. — Все хорошо, просто вспомнила свое детское хобби.

Через сорок минут они уже были в особняке. Все эти сорок минут дороги Адриан пытался отвлечь подругу от грустных мыслей. Он объяснял Маринетт её обязанности: как правильно заполнять документы, кто может звонить и что с этими звонками делать. Объем работ у Мари был не особо большой, но для неё это все было в новинку.

Вопреки собственным ожиданиям — Маринетт довольно быстро втянулась в новый режим, да и работа ей нравилась. Она научилась управляться с документами и вскоре полностью заменила Натали для господина Агреста. Мари везде сопровождала начальника, что — совершенно логично — породило некоторые, весьма неприятные, слухи.

Особенно женщине не нравилось, как на неё смотрели новообретенные коллеги. Сначала она не придавала этому значения. Мари предполагала, что такое внимание к её персоне обусловлено лишь тем, что она — новенькая в коллективе и её никто не знает. Однако, все было чуть сложнее. Сначала её считали просто молоденькой девочкой, которой подкинули работу через богатеньких родителей. Но когда коллектив узнал, что Маринетт Дюпен-Чэн далеко не двадцать три, а уже тридцать два года — все были слегка шокированы. Ни у кого не поворачивался язык даже женщиной её назвать, а тут еще и оказалось, что у нее есть довольно взрослый сын. Мать-одиночку приписали к «охотницам за богатыми мужиками». Никто не мог объяснить такие хорошие отношения между Маринетт и Адрианом Агрестом, поэтому им сразу же приписали бурный роман.

С тех пор Мари стала профурсеткой, а Адриан — недобросовестным начальником.

Слегка омрачали положение еще и иски о домогательствах, о которых знал весь коллектив. Но окончательно ситуация усугубилась когда кто-то из офиса завозил бумаги в особняк и заметил там мило беседующих Мари и Адриана.

Через пару недель работы мисс Дюпен-Чэн вообще перестала появляться в офисе. Она уже не могла терпеть эти сплетни, слухи и то, как тыкают в неё пальцами, хихикая за спиной.

— Маринетт, — Адриан не понимал, что происходит. — Может ты объяснишь мне, в чем все-таки дело?

— Я просто устала, что нас сосватали все, кому не лень, — ляпнула она, совершенно не думая.

— Хорошо, я просто попрошу привозить документы в особняк, а не в офис. — Он следил за выражением лица Мари. — Тебя задевает, что коллеги приписывают нам роман, или что-то… Ну… Иного характера?

Маринетт села на кресло. Кабинет Натали успел стать её рабочим местом. Женщина ничего не ответила, лишь уткнулась в очередные документы, перебирая в руках листы и просматривая их с нарочитой внимательностью. Адриан посмотрел на часы и уверенно заявил:

— Собирайся.

— Куда?

— Обедать и разговаривать. Отказы не принимаются.

— Ладно. — Женщина поморщилась, но все же последовала за начальником.

* * *

Маринетт не была готова к этим разговорам. Она не была готова к разговорам в принципе, с кем бы они ни были и где бы не состоялись. Алья тоже была частично права. Теперь она и Адриан Агрест проводили вместе поразительно много времени, и женщина смогла увидеть его совершенно с иной стороны. Если раньше Мари и правда представляла его снобом с непонятными намерениями, то теперь, за время, проведенное вместе, она изменила о нем мнение в лучшую сторону.

Он был хорошим начальником, ценил своих сотрудников, был открытым и искренним человеком. Почти таким же, как в детстве. Да, Адриан Агрест вырос в красивого брутального мужчину, который знал себе цену и мог поставить себя на первое место, если того требовала ситуация. От прежнего зависимого мальчика не осталось и следа, но вот та юношеская участливость и доброта в этом мужчине все же прослеживались. С Маринетт он был как открытая книга. То ли от того, что хотел, чтоб она ему доверяла, то ли от того, что женщина ему действительно понравилась. Пока ответа на этот немой вопрос не предвиделось, но хорошее отношение и вправду было подозрительным: с другими подчиненными он был иногда строг, хоть и справедлив, но с Мари… Молодой человек не позволял себе даже повысить голос в сторону ассистентки.

Если Адриан был открыт и искренен — то Маринетт оставалась для начальника неопознанным объектом с непонятными целями. Вернее… Девушка не спешила обнажать свою душу перед Агрестом младшим. Она была хорошим сотрудником. Ассистентка безукоризненно выполняла все поставленные задачи, идеально делала свою работу. Но вот что происходило у девушки на душе и что происходило за закрытыми стенами её квартиры — оставалось загадкой.

Она красиво говорила, больше не заикалась при разговорах с Адрианом, была искренне уверена в себе и держалась холодно и отстраненно.

И это завораживало.

Маринетт Дюпен-Чэн была закрытой книгой, и оттого более интересной в своей недосягаемости.

Так уж случилось, что Адриан Агрест очень любил загадки.

Сейчас друзья сидели в самой глубине ресторана, отгородившись от остального зала стеной с надписью «ВИП-зона». Они отчаянно рассматривали друг друга краем глаза и дожидались кофе, заказанного заранее. Маринетт видела лишь руки мужчины, который сидел напротив, чуть нервно пролистывая меню заведения. Дорогие часы слегка выглядывали из-под рукава пиджака.

Сама же девушка делала вид, что читает в телефоне что-то чрезвычайно увлекательное. Через пару минут подошел официант. Юноша, лет двадцати, поставил на стол два кофе и принял заказ.

— Ну, а теперь я жду, — требовательно произнёс блондин, прокручивая чашку на блюдце.

— Чего ждешь? — Мари непонимающе вперилась в него взглядом. В зеленых глазах плясали дьявольские огоньки.

— Жду, что ты расскажешь о том, что все-таки случилось в офисе. Дело же явно не в том, что нам с тобой приписывают роман.

— Адриан Агрест, вы не правы. Дело только в этом. — Она глотнула напиток, старательно игнорируя направленный на нее взгляд.

— Это неофициальная встреча, поэтому ты можешь сказать мне правду. Я знал тебя в школе, — задумчиво произнёс мужчина, — и сейчас я вижу, что ты мне лжешь. Если тебя так выводит именно мое имя в этом лже-романе, то я могу постараться сделать с этим что-то, это не так сло…

— Дело не в тебе, Адриан, — перебила она. — Дело в том, что во мне не видят человека. Думаю, слухи до тебя уже дошли. — Мари горько выдохнула.

— Ничего кроме слухов я и не знаю, поэтому и спрашиваю.

— Хорошо, тогда я объясню, — Маринетт заглянула собеседнику в глаза и яростно продолжила, — все думают что за эту работу я просто кому-то, извини, отсосала. Но вот о том, что я училась, работала как проклятая и во всем себе отказывала — никто не думает. Легче же принимать во внимание мой внешний вид, чем профессиональные навыки.

Мари обхватила чашку всей ладонью и, не обращая внимания на раскаленную керамику, глотнула горячего кофе. Она считала, что сейчас — со всеми своими жалобами — выглядит отвратительно жалко и нелепо, поэтому старалась не смотреть на собеседника ни при каких обстоятельствах.

— Я тоже сначала переживал, — подал голос Адриан. — Меня не воспринимали всерьез. Вообще. Даже Натали. — Он улыбнулся, вспоминая оскорбления американцев в свой адрес. — Я был для всех папенькиным сынком, родившимся с золотой ложкой во рту. Никто не думал о том, сколько я учился и работал.

— И как ты с этим справился? — Маринетт выпрямилась, положив ладони на колени.

— Просто смирился. Многие до сих пор так считают и будут считать так всегда. — Он посмотрел женщине в глаза и улыбнулся. — Это их проблемы. Пока они думают о том, олигаршонок я или сноб — я просто иду вперед и делаю хоть что-то, работаю над собой.

— Здраво, — протянула Мари.

Краем глаза она заметила официанта с заказанными блюдами.

— Еще я хотел бы узнать кое-что личное, — произнёс Адриан, когда лишние уши в виде официанта исчезли. — Если, конечно, ты мне доверяешь.

— Доверяю, — Маринетт коротко кивнула. — Но тогда ты ответишь на мой вопрос.

— Идет. — Он старательно подбирал в голове слова, чтоб никак не задеть ассистентку. — Отец Хьюго помогает тебе с воспитанием?

— У Хьюго нет отца. — Она заметно напряглась. — Так. Теперь я. Ты говорил, что встречался здесь полгода с девушкой, но уехал ты где-то через месяц после выпускного.

— Значит, попался? — Адриан рассмеялся. — Да, в моих словах была ложь.

— И это весь твой ответ? — Брови вопросительно нависли над голубыми глазами.

— Такой же как и твой, вообще-то, — он самодовольно глотнул кофе.

— Ладно, — Маринетт выдохнула. — У Хьюго правда нет отца. Его папочка не знает, что у него родился сын.

— Как так получилось?

— Это были мимолетные отношения. — Женщина решила рассказать придуманную данным-давно версию. — Я называю их ошибкой молодости.

— Как же так получилось? — Агрест слушал с неподдельным интересом.

— Ну, у меня была одна влюбленность тогда. Весьма бессмысленная и болезненная. Взаимности я не добилась, поэтому решила ответить взаимностью другому парню. Повстречались, погуляли, расстались. Он уехал, а я узнала, что беременна. Вот и вся история, в общем-то. Ничего интересного. — Маринетт настойчиво всматривалась в лицо Адриана. Она ожидала осуждения, но он лишь откинулся на кресло.

— Понимаю, — грустно произнёс он. — Похожая история.

— Теперь твоя очередь изливать душу.

— Ну, после выпускного я пробыл в городе около года.

— Год? — Мари удивленно прищурилась. — А учеба?

— Я не поступил в том году. Пролетел. — Адриан пожал плечами. — Да, я пролетел.

— И что же ты делал тут целый год?

— Сначала следил за всеми. Кто куда поступил, чем занимается и прочее…

— Вернись к первому вопросу.

— После выпускного мы с той мадам сошлись, — он вновь грустно улыбнулся. Съехать не удалось. — Тоже отношения, жаркие встречи и все в таком же духе. Всего через месяц умер отец. Она не знала, конечно, но видела мое состояние и поддерживала, ну… как могла. — Он допил оставшийся кофе. — А потом бросила меня по смс. Вот так вот глупо. Я страдал, скорбел по отцу и готовился к новым вступительным экзаменам.

— Прости…

— Да ничего страшного. Я никому этого не рассказывал, да и не собирался. — Он выжидающе посмотрел на девушку.

— Я не расскажу, но и ты об отце Хьюго молчи.

— Идет.

* * *

Детская площадка было огромной. Элитный район как-никак. Красивые яркие горки, новые качели и огромная песочница.

На лавочке, под старым каштаном, сидит юноша. Волосы цвета вороного крыла выбриты по вискам, чубчик собран в маленький хвост, который уже растрепался от ветра. Зеленые глаза смотрят в пустоту под ногами. Со стороны казалось, что он спит.

Алья тронула мальчика за плечо.

— Давно ждешь? — Журналистка моргнула, поправляя съехавшую линзу.

— Не, минут десять, — отозвался он. — Может меньше.

— Пойдем в квартиру, хоть чаем напою. — Она кивнула на свои окна.

— Может лучше пива? — жалостно произнёс юноша.

— Может лучше губу закатаешь? — Женщина пошла в сторону дома.

Хьюго цокнул языком и направился вслед за госпожой Сезар. Они быстро поднялись в квартиру и журналистка уже старательно отогревала мальчика чаем.

— Я на самом деле хотел… О вашем с мамой однокласснике узнать, — брезгливо протянул он, сидя в огромном мягком кресле. — Об этом вашем Адриане.

Что-то такое Алья и подозревала. Просто так Хьюго никогда не приходит.

Она поразмыслила над тем, что стоит рассказать названому племяннику и пришла к выводу, что лучше вывалить все, что знаешь. Она так и сделала. Рассказала о том, как Мари была в него влюблена, как пыталась признаться и как млела от каждого его взгляда. Но этого мальчику показалось недостаточным.

— А сейчас у него что происходит?

— Ну, он баллотируется в мэры, а мать твоя работает на него, — непонимающе пробубнила журналистка. — Не понимаю вопроса.

— Тетушка Алья, ты же знаешь, что ты моя любимая женщина после мамы, да? — Юноша по-детски надул губы.

— Давай к делу, — засмеялась женщина, — ты уже не так юн, чтоб щенячьи глазки сработали.

— Ла-адно, — он вернулся к своей невозмутимости. — Можешь найти мне на него что-то помимо того, что есть в журналах и всяких программах по телеку?

— Постараюсь, — вздохнула женщина. — Ночуй дома почаще, мать же волнуется.

— Знаю.

— А толку?

Маринетт уже несколько часов не было дома.

Она встала с первым звуком будильника и поспешно выключила его. Женщина принялась за свою стандартную утреннюю рутину: в тишине сходила в душ и в кромешной тьме оделась. Последним пунктом утренних забот был визит к сыну. Женщина аккуратно открыла люк и увидела руку, свисающую с кровати. Убедившись, что Хьюго все-таки дома — Маринетт все так же бесшумно вышла из дома, плотно прикрыв за собой дверь. Она старалась двигаться максимально тихо, чтоб своими действиями не разбудить единственного домочадца. Мари была заботливой матерью, но иногда просто душила собственного ребенка своими вопросами, внимательностью и опекой. Да и сейчас эта тишина при сборе на работу была лишней.

Хьюго влетел в квартиру всего пятнадцать минут назад, пока мать плескалась в душе; в два прыжка забрался в свою комнату и прямо в уличной одежде прыгнул в холодную постель. За несколько лет постоянных тренировок он научился и притворяться спящим, больным и придумывать самые правдоподобные отмазки. На каждый глупый промах у него было логичное оправдание. Хью стал поистине восхитительным лжецом, но нисколько этим не гордился. Наоборот — ему было очень стыдно перед матерью, ведь с завидной регулярностью мальчик вешал ей лапшу на уши. Неприятнее становилось, когда время от времени вскрывалась какая-то ложь и спустя некоторое время юноша понимал, что именно этого обмана можно было избежать. Тем не менее, он все равно продолжал лгать матери. В силу своего юного возраста и не очень-то большого жизненного опыта, он искренне считал, что иного выхода у него нет. Его увлечений матушка не понимает, рьяно настаивает на важности учебы и откровенно не в восторге от друзей сына. Все это невыносимо нагнетало атмосферу.

Однажды в голове молодого человека что-то щелкнуло и он решил сыграть роль идеального ребенка перед своей идеальной матерью. Хьюго продержался так всего пару месяцев, пока Маринетт не вызвали в школу из-за отвратительного поведения её ребенка. Там наивную женщину посвятили во все грехи и прегрешения её чада, и та, наконец, прозрела.

Именно в тот день в семье Дюпен-Чэн состоялся пренеприятнейший разговор, перетекший в громкий скандал. Тогда Мари узнала о сыне много нового, даже то, что знать не особо хотела. Она еще не успела отойти от того, что на нее вылили ушат помоев в школе, а тут подоспела новая информация, которая тоже пришлась не по душе. Если Маринетт была в какой-то степени готова услышать, что Хьюго пропускает уроки, хамит и ввязывается в школьные разборки, то вот о его новой компании, курении и девушке в четырнадцать она слушать попросту не хотела. После этой информации женщина была готова смириться с чем угодно, лишь бы Хью отказался от «плохой» компании. Поэтому она отчасти согласилась с желанием мальчика выступать на сцене со своими шуточками.

Выбор профессии она не одобряла, но и препятствовать развитию парня в этом плане не стала. Маринетт лишь взяла с мальчика обещание, что тот хотя бы постарается приемлемо закончить школу, и… пустила все на самотек, даруя мальчику — так называемую — свободу.

Относительно свободы у госпожи Дюпен-Чэн тоже были свои представления, поэтому она с завидной регулярностью устраивала в комнате своего ребенка несанкционированный обыск, пока тот был в школе или с друзьями. Она воровала у него сигареты, заменяя на пачку презервативов. Табак же женщина остервенело кромсала кухонными ножницами и смывала в унитаз.

Вредной привычке Хьюго, кстати, это нисколько не мешало.

Так было до тех пор, пока Маринетт не начала усиленно заниматься своей карьерой. Она — с головой в работе, Хьюго — отыгрывает послушного мальчика. Уставшая за день женщина не замечала, что юноша тихо уходит ночью и возвращается примерно до первой мелодии её будильника. Да и сам Хьюго старался вести себя идеально, чтоб не дергать мать с работы. Поэтому последние недели выдались довольно тихими: не было ни криков, ни скандалов, ни вызовов в школу или полицию.

Сейчас, когда Мари на работе — квартира полностью в распоряжении Хьюго. Если бы он не обещал тетушке Алье держать себя в руках — он завалился бы спать, с удовольствием пропустил бы школу, а после долгого сна позвал бы домой пару друзей, чтоб распить с ними по бутылочке пива и обсудить планы на грядущие выходные.

Но все было не так просто.

В итоге он просто стоял на балконе и, с сигаретой в зубах, нервно терзал любимую зажигалку. Попытки выжать из нее хотя бы слабый огонек не увенчались успехом. Зажигалка была старой, явно потрепанной и выглядела, честно говоря, весьма непрезентабельно. Даже отвратительно. В ней быстро кончался газ, поэтому под рукой всегда была какая-нибудь одноразовая дешманская замена, которая спасла и сейчас.

Сигаретный дым мутным облачком поднялся ввысь, растворяясь в воздухе.

Можно сказать, что Хьюго именно из тех людей, которым нужно знать абсолютно все, чтоб просто чувствовать себя спокойнее и счастливее. Сейчас ему всего пятнадцать лет, но у него уже обострилось чувство справедливости, ну и необходимость защитить мать, причем от чего угодно — будь то его личные тревоги и переживания, или начальник-мудила. Поэтому сейчас мальчик проверял все свои социальные сети, в надежде увидеть в какой-нибудь из них сообщение от знакомой ему с детства журналистки. Но от тети не было ни единой весточки — она словно забыла про уговор.

Хьюго ждал известий уже не первый день и, устав от неизвестности, решил попробовать найти сам хоть что-то про этого Агреста младшего.

Юноша собирал слухи в заплеванных кафешках, обшаривал бары в поисках грязных сплетен и листал гигабайты одинаковых статей про Адриана Агреста, его отца, их бизнеса, но… этого было невероятно мало. Наверно, именно поэтому Хьюго чувствовал себя неловко и даже как-то неуверенно.

Половина сигареты дотлела и обвалилась, опустившись легким пеплом на паркет балкона. Парень недовольно цокнул языком, прикуривая уже вторую.

Он никогда не признается в этом, но он устал. Очень устал. Прикидываться идеальным оказалось гораздо сложнее, чем он думал, а молчать в ответ на колкости давалось вообще невероятным усилием воли. Молчать, делать увлеченное лицо на уроках, смиренно соглашаться с каждым словом и прятаться в недрах дворика с сигаретой… Это выводило его из себя, а список людей, которым надо начистить физиономию, постепенно пополнялся. Кто-то в этом списке уже прописывался по второму, а то и третьему, кругу.

Но Хьюго считал, что цель оправдывает средства.

Этот цирк кончится, как только он получит досье на Адриана Агреста.

Юноша затянулся, смакуя дым. Выдох казался слишком шумным и напряженным.

«Это того стоит» — успокаивал он себя. У него часто возникали моменты, когда он хотел бросить эту затею к черту и сдаться, но эта фраза действовала как седативное. Она возникала в голове сразу, после малейших сомнений, развевая даже самые настойчивые из них.

Он вновь затянулся, но в этот раз голова была занята мыслями о матери. Хьюго не понимал, почему его настолько настораживает ее новый начальник. Он буквально возненавидел его с первой встречи.

«Так не бывает… Нет, такие люди не будут брать на работу кого попало, по доброте душевной…» — постоянно возникало в подсознании.

Именно это его и пугало.

Хьюго докуривал сигарету, пока и она не стлела. Он беспокойно всматривался в сумрак над головой, прокручивая в голове возможное развитие событий. Со стороны казалось, что он ждет ответов, которые вот-вот на него свалятся. Если бы фитнес-браслет на руке не завибрировал — юноша так и стоял бы, задрав голову к тучам, которые с самого утра заволокли небо. Мальчик отстраненно взглянул на время и, увидев цифры на дисплее, в ту же секунду отрезвел. Собрав со стола свои бычки, — чтоб мать не дай бог не узнала, что он курит еще и дома — рывком открыл люк, ведущий в комнату.

Если сейчас он не выйдет из квартиры — он опоздает.

Иронично для Хьюго.

* * *

Поведение Хьюго Дюпен-Чен стало приятным сюрпризом для всего преподавательского состава. Кого-то такие изменения радовали, кого-то немного тревожили, но все без исключения считали это лишь затишьем перед бурей. И с ужасом ждали, пока та самая буря нагрянет, стирая все с лица земли.

При этом мало кто замечал, что мальчику это мнимое спокойствие дается с огромным трудом. Он посещает все уроки, старательно конспектируя каждое слово; игнорирует подколы друзей и товарищей, чтоб шуточная драка не переросла в настоящую; не хамит преподавателям, когда те — по его субъективному мнению — абсолютно не правы.

Это было отвратительно, до шума в ушах и зубного скрежета.

Но страшнее всего было осознание, что в таком темпе нужно продержаться еще как минимум неделю, а кулаки уже невообразимо чешутся и сдают нервы.

Этот день мог стать таким же мерзким, как и двадцать с лишним дней до него, но сообщение от Альи делало этот унылый вторник самым лучшим днем месяца. Короткое «приходи к пяти» воодушевляло.

Откуда-то из груди вырвался выдох облегчения. Оставшееся до пяти часов время тянулось дьявольски медленно. Уроки казались более нудными, чем обычно, а держать себя в руках с каждым часом становилось сложнее. Все было словно в тумане, в противной сладковатой дымке. В душе появлялось праздничное ощущение. Такое он чувствовал лишь в детстве: перед своим днем рождения и перед Рождеством. То самое бесконечное и волнительное ожидание праздника, который вот-вот наступит, принося счастье и кучу подарков.

Во-первых, эта кабала с «хорошим Хьюго» кончится и он наконец-то сможет выдохнуть. Во-вторых, у мальчика в руках появится драгоценный ящик Пандоры, который он сможет использовать в благих целях. Теперь, с огромным досье на Адриана Агреста, он точно будет знать, что может выкинуть этот белобрысый олигаршонок, которого он так невзлюбил.

Мальчик с трудом дожил до конца школьного дня. Он едва не сорвался на бег как только вышел из здания коллежа, но быстро одернул себя. До встречи с тетушкой остался целый час, а идти от силы минут тридцать. Спешить некуда. Медленно, едва поднимая ноги и залипая в телефон, парень выдвинулся в сторону лучшей подруги мамы. Но как бы он не старался замедлиться — уже через сорок минут он увидел знакомую лавочку под раскидистым каштаном, которая промокла от недавнего ливня. Погода была не лучшей для долгого ожидания: на голову опускались тяжелые капли дождя, затекая за ворот кофты и вызывая противные мурашки по всему телу.

В знакомых окнах не горел свет, поэтому мальчику придется ходить туда-сюда, пытаясь не окоченеть окончательно. Хьюго курсировал от подъезда до дерева, обходя лужи и посматривая на свое отражение в них. Волосы полностью промокли от дождя, холодная кофта прилипла к телу, а обувь хлюпала и стала слишком тяжелой. Мальчик не знал, сколько еще такой прогулки он выдержит.

— Давно ждешь? — Оказалось, что Алья заметила юношу, когда парковала машину.

— Минут двадцать, наверное, — он не говорил, а стучал зубами.

— Боже мой, ты же простынешь…

Журналистка чуть ли не втащила Хьюго в свою квартиру. Пока он разувался — она принесла из ванной полотенце и накинула его на мокрые волосы мальчишки. Женщина заботливо усадила продрогшего ребенка в кресло и приказала снять мокрые вещи. Наверное, только в такие моменты парень действительно смущался. Алья оставила на маленьком столике большой домашний костюм и тактично вышла из комнаты. Хьюго быстро переоделся и поудобнее уселся в мягкое кресло, стараясь подсушить полотенцем волосы.

— Ты кофе будешь? — Журналистка появилась в дверях совершенно бесшумно, словно никуда и не уходила. — Мне на работе посоветовали новый кофе, теперь вот ищу с кем продегустировать.

— Да, — протянул школьник, — буду. А еще мне интересно, нашла ли ты что-то важное по моей просьбе?

— Подожди…

Алья выскочила из комнаты и буквально через минуту вернулась с увесистой папкой в руках. Она отдала её Хьюго и предложила полистать, пока сама будет варить кофе.

Стоит отдать Алье должное: досье было более чем полным. Папка действительно была огромной, толщиной сантиметров в десять. Черная обложка была окаймлена кислотно-зелеными полосами, а некоторые документы и вовсе вываливались, потому что попросту не умещались среди бумаг. Резинка плотно врезалась в обложку, оставляя на ней заломы.

Юноша в предвкушении осторожно открыл папку.

Своей дотошностью Хьюго был похож на мать: он не пропускал ни страницы, вчитываясь в каждое слово, стараясь запомнить каждую цифру. Если бы он был так внимателен в школе — цены бы ему не было.

Алья стояла на кухне и следила за туркой. Сквозь дверной проем было видно, как Хью вчитывается в папку, едва ли не водит пальцем по строчкам, чтоб точно ничего не пропустить.

«Да, лет пятнадцать назад Мари была такой же одержимой Адрианом Агрестом» — женщина тихо рассмеялась.

Она ничего не могла с собой сделать, но в Хьюго она видела Маринетт и Кота Нуара. Внешностью он может и был похож на Мари, но вот характер у него был такой же взбалмошный и открытый, как у Кота. Мать он любил и уважал так же, как в свое время это делал его отец. Жаль, что никто не знает, кем на самом деле был тот супергерой в черном латексном костюме. Может, он захотел бы общаться с Хьюго, ведь ему явно не хватает отцовского внимания. Хью, конечно, этого никогда не говорил, но ведь все могло быть и иначе…

Алья достала из маленького кухонного ящичка бутылку коньяка и плеснула немного в свою чашку. Бутылка вернулась на свое место, кофе разошелся из турки по двум кружкам.

— Ты слишком похож на свою маму, — протянула женщина, водружая на опустевший стол поднос.

— Почему? — Хью не отрывался от чтения, постукивая костяшками пальцев по коленке.

— Так же одержим симпатичным блондином. — Алья отхлебнула из своей кружки. — Пей, пока не остыл.

Смысл слов тетушки дошел до мальчика не сразу. Он захлопнул папку, заботливо закрыл её на резиночку и положил за спину.

— Продолжай, — он вопросительно вперился в журналистку, которая задумчиво разглядывала свой кофе.

— Юная Маринетт Дюпен-Чэн отдала бы за эту папку не только всё свое имущество, но и свои органы. — Женщина рассмеялась. — Она была слишком увлечена Агрестом младшим, а мы с девочками пытались помочь им сойтись…

— Моя мать и… Он? — Хью скривил презрительную гримасу и ждал от госпожи Сезар хоть какого-то ответа.

И она ответила. Вернее, поведала мальчику интересную историю из молодости его мамы. Отчасти, ему не хотелось копаться во всем этом, но, чтоб видеть всю картину целиком, пришлось узнать многое о школьных годах Мари. Алья старалась преподносить всю информацию как можно аккуратнее, чтоб не подорвать авторитет Маринетт в глазах сына.

Сначала журналистка решила рассказать вкратце обо всей ситуации: о том, как маленькая скромная девочка всеми доступными методами старалась заполучить парня, который не обращал на нее и малейшего внимания; и о том, как вся дружная женская компания пыталась изо всех сил помочь подружке достичь ее цели.

— И он правда не замечал всего этого? — Хьюго с недоумением посмотрел на Алью. Он порылся в своих мокрых джинсах и выудил из кармана пачку сигарет. — Он либо притворяется, — парень достал сигарету, которая чудом не промокла, — либо тупой до невозможности.

— Убери эту гадость, — женщина сложила руки на груди, агрессивно закатив глаза. — Ну а выводы делай сам, папка у тебя есть.

— Расскажи мне все об этом… — Хью недовольно уставился на собеседницу.

Алья немного замялась, но кофе с коньяком слегка отключали рамки приличия. Она вывалила на юношу все, что помнила из своей бурной молодости. Она начала издалека, с самого начала. С того, как познакомилась с запуганной девушкой, которая слишком уж неровно дышала в сторону новенького. Рассказала, как Маринетт была неуверенна в себе и боялась даже заговорить с Адрианом. Как была не в силах оставить ему даже голосовое сообщение, и как потом Мари беззастенчиво украла его телефон, чтоб удалить голосовое, оставленное случайно. Между делом Алья поведала и про огромный плакат с расписанием Агреста младшего, и про модельные фотографии мальчишки, развешанные по всей комнате.

Хьюго скривился. Теперь эта комната принадлежит ему и мысль о том, что раньше на стенах его убежища висел смазливый блондин, сводила с ума. Становилось противно.

— Протру стену с хлоркой… — Пробубнил юноша.

— Не переживай, — Алья засмеялась, — она сняла их, причем сразу как начала встречаться с твоим отцом.

— Все равно неприятно.

На этом журналистка не остановилась и коротко пересказала разговоры на их прошедшей дружеской встрече. Вернее, рассказ Адриана о своей жизни после выпуска. Рассказав о смерти Агреста старшего, журналистка тут же показала рукой на уголок папки, который торчал из-за спины Хьюго. Он не мог понять, что женщина от него хочет, поэтому просто протянул ей документы. Алья пролистала папку, перевернула в сторону Хьюго и настойчиво ткнула в один из листов.

— На недавней встрече он соврал нам. — Она многозначительно кивнула. — Он сказал, что уехал после смерти отца, но на самом деле поступление датируется годом позже. Да и о девушке Адриана неизвестно вообще ничего, будто она воображаемая.

— Да, загадочный человек какой-то.

— Со школы я помню о нем только хорошее, на самом-то деле. — Алья грустно улыбнулась. — Ты зря к нему так относишься.

— Это мое дело…

Заметив, что Алья знатно опьянела, Хьюго поспешно засобирался домой. Во-первых, он не знал, как вести себя со взрослой пьяной женщиной. Во-вторых, ему хотелось самостоятельно изучить всю полученную документацию, причем без алкогольного амбре на заднем плане. За время импровизированного чаепития юноша успел полностью высохнуть, да и дождь за окном давно стих. О плохой погоде напоминали лишь мокрые кроссовки у входной двери. Юноша привычно сунул в обувь ноги и, тепло распрощавшись с Альей, направился в сторону дома. Ему хотелось вновь оказаться дома, среди запахов выпечки и горького кофе, хотелось нырнуть в свою теплую постель. В мечтах о теплой еде и спокойном вечере мальчик добрался до дома.

Хьюго ожидал, что в окнах уже горит свет и мать суетится на кухне, но вошел в пустую квартиру. Слабый свет проникал в комнаты через окна. Хьюго решил не трогать выключатели и только при слабом освещении уличных фонарей вошел в свою комнату, стараясь не шуметь. Мальчик быстро стянул с себя одежду и нырнул под теплую воду душа, звучно бьющую по ванной.

Со свежей головой и чистым телом, юноша наконец-то смог выбраться на балкончик. Он прихватил с собой то огромное досье на Адриана Агреста и начал изучать его с самого начала.

Как уже подмечала Алья — этой зависимостью от смазливого блондина Хьюго Дюпен-Чен был похож на свою маму. Он с остервенелой внимательностью рассматривал каждую страничку, опасаясь, что в первый раз пропустил что-то важное.

В принципе, в документах не было ничего примечательного. Школьные годы Агреста младшего не отличались особым озорством: мальчик был послушным, пропускал уроки крайне редко, да и администрация учебного заведения по этому поводу не волновалась. После школы он пропустил год, потом поступил в институт. В студенческий период на него тоже было не так много информации. Мальчик будто учился и работал, не имея вообще никаких интересов кроме этого. Если в школе его лучшим другом считался Нино, то в институте у него будто вообще не было друзей. За ним числились лишь периодические звонки Натали, Феликсу и тетушке Амели. Не было ни постоянных друзей, ни девушки, ни хобби. И это казалось странным. Молодой человек, в весьма интригующем возрасте, недурен собой… При этом ни друзей, ни девушки. Сейчас такое представить сложно, особенно учитывая дальнейшие документы, касающиеся работы. Хьюго заметил уже знакомые статьи об исках в сторону Адриана. Порядка десятка женщин заявляли, что начальник домогался их прямо на рабочем месте. Хью не знал чему верить: «пострадавшим» женщинам или господину Агресту, который отстаивал свои права в многочисленных судах и подавал ответные иски за клевету.

Хьюго так и просидел бы на балконе, изучая в полутьме статьи, фотографии и прочие документы, но у самых дверей пекарни послышался тихий шум мотора. Свет автомобильных фар был слишком ярким для этого времени и, само собой, привлекал внимание. Мальчик аккуратно выглянул вниз, рассматривая подъехавшую машину. Она казалась ему знакомой, и Хью понял почему.

Водительская дверь открылась и из машины вышел молодой мужчина. Его волосы в свете фонарей и фар светились, словно гладкий шелк. Мужчина подошел к пассажирской стороне, открыл дверь и галантно подал руку девушке, которая поспешно вышла из машины.

«Мда, беда пришла откуда не ждали» — подумал Хьюго, завидев мать.

Эти двое стояли около пекарни, мило о чем-то беседуя. Слов было не разобрать, но было понятно, что даже сейчас они не хотят быть услышанными: снизу доносились лишь тихие смешки и полушепот.

Казалось, что ничего плохого не произошло. Просто коллеги решили вместе доехать до дома, а сейчас просто мило беседуют о чем-то своем. Только вот это не коллеги, а начальник и подчиненная, и ничего общего у них не может быть. Пока у Хьюго в голове роились не всем понятные мысли — Маринетт успела попрощаться с начальством и зашла в дом. Юноша прикинул, что где-то через минуту она уже будет в квартире.

— Эй, можем поговорить? — Крикнул он неожиданно для самого себя.

Мужчина под балконом ошеломленно оглянулся. Пару секунд он не понимал, откуда доносится звук, но, увидев на балконе молодого человека, невозмутимо облокотился на машину и скрестил руки на груди.

— Мне подняться? — В том же тоне ответил Адриан.

— Не, я спущусь сам.

Мальчик тут же пропал с балкона. Он быстро спустился вниз, вышел через запасной выход и тут же предстал перед собеседником. Предстал, кстати, прямо в домашних тапочках.

Они обменялись изучающими взглядами и Адриан тут же заговорил.

— Так в чем проблема? — Он все так же опирался на машину, всем своим видом демонстрируя уверенность.

— Ну, может в том, что ты подбиваешь клинья к моей матери? — Хьюго сунул руки в карманы, чтоб беспокойно не дергать ими и не казаться смущенным.

— И с чего ты это взял? — Мужчина улыбнулся.

— А, то есть вы, господин Агрест, подвозите до дома всех своих работников?

В ответ блондин лишь рассмеялся и направился к водительской двери.

— Если это все, то я поеду.

—Такой игнор красноречивее любых ответов, — прыснул Хью. — Только имей ввиду одно — Маринетт Дюпен-Чэн не игрушка, которой можно попользоваться. — Голос мальчика звучал непривычно твердо и решительно.

— Я и не собирался, — Адриан опешил от такого напора, но с самым безразличным видом сел за руль.

На самом деле Агрест младший ни о чем таком и не думал. Во всяком случае, пока этот наглый мелкий пацан не озвучил вслух все свои предположения. Мальчик прав: кого попало Адриан в свою машину не сажает.

Сейчас он ехал домой по промокшим дорогам, но всеми мыслями был в недавнем разговоре.

С момента устройства на работу Маринетт Дюпен-Чен, он стал относиться к ней слегка иначе. Особенно когда в один прекрасный день начал анализировать их взаимоотношения в школьное время.

Да, с высоты своего возраста и жизненного опыта он уже понимал, что когда-то давным-давно Мари была влюблена в него. Однако, сейчас у женщины есть ребенок, причем ребенок довольно взрослый. Она больше не заикается, разговаривая с ним, ее глаза больше не горят при взгляде на него: в них больше нет того очаровательного обожания, которое Адриан хотел бы сейчас видеть и ощущать в свою сторону.

Она стала холодной, рассудительной и равнодушной. Маринетт заботила лишь работа и то, что происходит у нее дома. За все время у нее была лишь одна претензия — и та по поводу коллег. Она не делилась ничем личным, не пыталась заигрывать, как это делали другие девушки в офисе. Эта максимальная закрытость напоминала Адриану Агресту девушку, которую тот когда-то давно знал и очень сильно любил. Когда-то из-за той самой девушки он поклялся больше не заводить романтических отношений, но сейчас и сам не заметил, как начал испытывать что-то вроде симпатии к столь независимой особе.

Он начал заботиться о ней.

Проявлялось это в различных мелочах, которым Мари даже и не думала придавать какого-то значения.

Кофе на работу, совместный обед, совместные поездки по работе. Адриану хотелось сделать женщине приятно, но чтоб при этом она не чувствовала себе неловко. Он не смел грубить коллеге, ставить в неудобное положение перед коллективом, не обсуждал ее решения при всех — лишь наедине.

Господин Агрест старался стать лучшим другом для Маринетт. Но выходило у него это не особо хорошо. То ли дама не замечала его намеков, то ли целенаправленно их игнорировала, стараясь как можно дальше отстраниться.

Да, была у Маринетт Дюпен-Чен одна проблема. Она боялась хорошего отношения к себе со стороны мужчин, потому что попросту не верила в то, что ее могут искренне ценить и уважать.

А теперь Адриан Агрест был мужчиной, который оказывает ей знаки внимания, хоть и дружеские.

Тем временем Хьюго вернулся домой. Мать в этот момент снова была в душе и не заметила отсутствия молодого человека. Он снова пробрался на балкон, постоял там пару минут, убеждаясь, что Адриан Агрест уехал от их жилища и, удовлетворенный, вернулся в свою комнату. Хью сделал вид, что корпит над уроками, но головой все еще был в той папке с документами, которая сейчас мирно лежала под кроватью.

— Как день прошел? — Маринетт появилась словно ниоткуда. Она не стала заходить в комнату, а просто встала на лесенке, приоткрыв люк.

— Все хорошо, только промок по пути домой, — констатировал юноша, не вдаваясь в подробности.

— У тебя все хорошо? — Женщина спросила это будто вскользь, но тут же замерла, ожидая ответа.

— Да, лучше всех.

Мари не ожидала от сына какой-то невообразимой отдачи, честности или откровенных разговоров, но в последнее время ее смущало поведение сына.

Естественно, разговоров по этому поводу между ними не будет.

Она никогда не узнает причин этого затишья, но попадет под страшную бурю, как и все остальные.

Хьюго проснулся в прекрасном расположении духа. Такое случалось нечасто, но сейчас было именно то редкое утро, когда погода и настроение совпадали. Теплыми лучами в комнату врывалось яркое солнце, озаряя светом столик и пол.

Мать, по обыкновению, ушла из дома с рассветом.

Тишина, пустота и покой. Запах свежей выпечки и кофе, ставший обыденностью.

Маринетт не было дома, но на плите стояла заботливо вымытая ей турка. Юноше понадобилось около двадцати минут, чтоб приготовить себе полноценный завтрак.

Хью с громким выдохом откинулся на спинку кухонного дивана, с наслаждением отпивая горячий кофе без сахара.

Превосходно.

В квартире ничего не изменилось, но Хьюго мог поклясться, что на кухне пахнет не бутербродами и кофе, а… свободой. Сладковатый запах заполнял ноздри, проникая в легкие. Хью чувствовал себя пленником, который вырвался из подвала спустя месяц близкого общения с крысами и тараканами.

Вдох-выдох.

Юноша закрывает глаза, делая очередной глоток кофе. Горячий напиток приятно разливается по горлу. Все идет по плану. Он максимально наслаждается одиночеством утра, посвящая его себе и своему комфорту. Из-за чего и опаздывает в школу.

Но… Впервые за этот месяц Хьюго не испытывает и малейших угрызений совести за свои поступки, и ему это нравится.

Во внутренний дворик коллежа он ввалился ближе к концу второго урока. Вальяжной походкой Хью прошел к лавочке и плюхнулся на нее, словно это и есть конечная точка сегодняшнего путешествия.

— Ого, наш отличник сегодня опаздывает, — произнес кто-то над самым ухом.

Хьюго медленно повернулся, чтоб узреть обладателя этого мерзкого голоска. Это лицо было для юноши еще неприятнее, чем голос. Рыжая челка спадала на лицо, слегка кривой нос обрамляли веснушки, а глуповатая ухмылка так и просила стереть ее с лица.

— Сдаешь позиции, Дюпен-Чен, — белёсые брови приподнялись в театральном изумлении.

— Рот закрой, пока я сам тебе его не замуровал, — сквозь зубы процедил Хьюго, закуривая сигарету.

Он затянулся, в абсолютном спокойствии развалившись на лавке. У него уже чесались кулаки, да и это лицо всем своим видом просило его подпортить. Однако, если бросаться на каждого, кто несет бред — психбольницы останутся без привычного контингента.

— А, я понял… — Рыжий обошел лавочку и немного наклонился над Хьюго. — Тебе наконец-то дала Мишель. — Он мерзко рассмеялся, будто эта шутка была самой искрометной в его жизни.

Ответ не заставил себя долго ждать. Хью притянул оппонента за ворот рубашки и кулак влетел точно в бледную веснушчатую щеку, которая за считанные секунды покраснела. Действие неприятное, но у Хьюго на душе появилось чувство радости и холодного облегчения. Рыжий хотел ударить мальчишку по лицу, но промазал и просто толкнул его в плечо, вдавив тем самым в лавочку.

Все случилось быстро, практически молниеносно. Хью моментально поднялся с лавки, схватил одноклассника за руку и повалил на землю, заламывая плечо в неестественное положение. Рыжий старался сбить Хьюго с ног, размахивая своими ногами в разные стороны, и ему это удалось. Разнять этих двоих не смог даже звонок с урока и высыпавшие на улицу школьники. Сначала одноклассники и друзья просто играли роль наблюдателей и болельщиков, но когда рыжий грузный паренек забрался на Хьюго начал избивать его кулаками по лицу — из толпы вылетели двое тощих юношей, похожих друг на друга как две капли воды. Они схватили зачинщика и отволокли его к лавочке, и, надо сказать, сделали это очень вовремя. Над школьным двориком пронесся низкий мужской бас.

— Оба ко мне в кабинет. — Месье Дамокль выглядел не просто недовольным — он был разъярен.

Седовласый мужчина убедился, что его услышали и развернулся, медленно шагая в сторону здания.

Тем временем Хьюго с трудом поднялся на ноги, с удивлением заметив, что не может нормально двигать правой рукой. На губах и подбородке запеклась кровь, футболка была порвана и заляпана грязью, рюкзак валялся где-то поодаль. Но юноша, полный чувства собственного достоинства, подхватил свой грязный рюкзак, пострадавший в пылу драки, и уверенно пошел за директором. Нет, это была не показная бравада, а самая настоящая уверенность в собственной безнаказанности. Вернее, уверенность в том, что ничего нового не произойдет и ничего интересного уже явно не случится. Очередной вызов матери в школу, полиция, наказание — ничего страшного, чего не было бы в жизни Хьюго Дюпен-Чен до этого дня.

Минута — и Хью уже в кабинете директора, играет в гляделки с рыжим ублюдком, который недавно беззастенчиво зубоскалил в его сторону, а сейчас так невинно смотрит в глаза директору и лопочет что-то о своей невиновности. Игнорируя все юношеские уловки, месье Дамокль позвонил по внутренней линии в медицинский пункт школы, срочно вызывая медсестру в свой кабинет.

Нет, мужчина и сам дошел бы до медсестры, но очень уж не хотел потом возвращаться к очередной бойне. Это не первый случай драки в школе, и, видит бог, далеко не последний. Однако, больше четверти конфликтов почему-то возникает именно между этими двоими. Хьюго Дюпен-Чен и Элиот Ластьен вечно не могут что-то поделить и даже как-то подрались в кабинете директора.

Денис Дамокль был грозным и — в большинстве своем — седым мужчиной, но считал, что лишние белоснежно-серые пряди ему уже не пойдут. Возраст еще не тот.

— Я понимаю, что вы двое молоды и горячи, — начал мужчина и его брови невольно сдвинулись к переносице, — но это была последняя капля. — Месье Дамокль шумно выдохнул, взглянув на часы. — В этот раз будут не только родители, но и полиция.

Он ожидал хоть какой-то реакции от молодых людей, но те смиренно сидели на диване. Элиот вытирал с лица кровь и грязь, а Хью прижимал к телу руку, которая предательски ныла и пульсировала от боли, заставляя лицо иногда кривиться.

Взглянув на драчунов, Денис Дамокль тихо выдохнул и решительно схватился за телефон.

* * *

Маринетт скакала по офису как заведенная. Ей не нравилось появляться здесь, поэтому она старалась как можно скорее решить все офисные вопросы и поскорее удалиться оттуда восвояси. С коллективом она отношения так и не наладила, да и не очень-то и хотела, если честно. Ее контракт все равно кончается после выборов в мэрии, так что мириться с отвратительным отношением к себе женщина попросту не собиралась. Считала это нецелесообразным и глупым.

Мари бегала от стационарного телефона в кабинете Адриана к факсу, от факса к принтеру, от принтера к мобильному, от мобильного к архивам, а от архивов обратно в кабинет Адриана. Этот путь за несколько часов работы повторялся уже трижды, что весьма раздражало и утомляло.

Когда Маринетт впервые за день присела за свое рабочее место — она думала, что сегодняшний день не может стать еще хуже, но женщина очень ошибалась. Она поняла это в ту секунду, когда телефон зазвонил.

— Здравствуйте, приемная господина Агреста, — произнесла она привычным деловым тоном. — Маринетт Дюпен-Чен слушает вас.

Адриан, разгребающий документы за столиком рядом, понял что что-то не так, когда женщина обессилено облокотилась на стену позади себя и побледнела, едва ли не сливаясь с ней. Она слушала собеседника на том конце линии и теребила в руках рабочий мобильник. Мари кивала, поддакивала в трубку и, ответив, что выезжает, тут же положила оба телефона в карман. Женщина пару секунд молчала, просто вперившись взглядом в одну точку.

— Мне нужно отъехать, но я не уверена, что мне хватит положенного часа, — пробубнила она, словно в трансе.

— Сын? — Озабоченно произнес начальник.

— Да. — Мари все так же смотрела в одну точку.

— Я подвезу.

Не дожидаясь ответа, Адриан схватил со стола ключи и, аккуратно взяв подругу за руку, вывел ее из кабинета. Он плотно закрыл дверь и под пристальные взгляды коллег вывел Мари из офиса. Женщина уже отошла от первичного шока и самостоятельно смогла спуститься на парковку, без приглашения запрыгнув на пассажирское кресло машины. К ней быстро возвращался рассудок и все, что она чувствовала сейчас — злость и страх, поочередно сменяющие друг друга.

— Похоже, Хьюго сломал руку, разбил нос и черт знает что еще… — На выдохе выпалила Мари, когда Адриан повернул ключ зажигания. — Меня в школе ждет не только сын, но и офицер полиции.

По женщине было видно, что ей крайне неловко перед Адрианом, но выбора у нее особо не было. Такси она ждала бы минимум полчаса, а так хоть какая-никакая моральная поддержка, да и доберутся они гораздо быстрее, чем медлительные таксисты, любящие поболтать и вынуть душу.

— Не переживай так, — произнес Адриан, выкручивая руль. — Если что — помогу.

Он видел, что Маринетт просто на пределе. Как бы она ни старалась казаться сильной и волевой — сейчас ее глаза были влажными от вот-вот польющихся слез.

— Спасибо, — смогла выдавить из себя Мари.

— Из школы сразу поедем в больницу, — заключил блондин. — Чтоб убедиться, что ничего серьезного со здоровьем твоего сына не приключилось.

До коллежа Франсуа Дюпон они доехали в полной тишине, женщина смотрела в окно, подпирая подбородок рукой. Она отчаянно старалась ни о чем не думать и отгонять от себя тревожные мысли, но выходило это крайне тяжело. Когда Мари увидела в окно знакомое с детства здание коллежа — на душе стало как-то спокойнее. Она выпорхнула из машины и тут же, быстрым шагом, направилась внутрь. Адриан не отставал ни на метр и нежно взял девушку под руку.

— Все нормально, просто прими это как факт. — Ответил он на непонимающий взгляд девушки.

Господин Агрест немного отсудил ее пыл, заставив смутиться от всей этой сложившейся ситуации. Девушка замедлилась и немного успокоилась. Пару медленных выдохов возле кабинета директора — и Маринетт Дюпен-Чен вновь невозмутима и холодна.

— Что произошло? — Спокойно поинтересовалась она, поздоровавшись с директором.

Хьюго сидел в стороне, прижимая к себе перемотанную кофтой руку и агрессивно поглядывал на Адриана Агреста, который вошел сразу за матерью.

«Придурок» — подумал мальчишка, пока сознание не затуманилось резкой болью сломанного запястья.

Пока Агрест младший старательно игнорировал все взгляды в свою сторону — месье Дамокль с досадой в голосе рассказывал родителю о сложившейся ситуации, которая повторяется уже не в первый раз. Директор поведал, что мальчики подрались из-за какой-то девушки, чью личность не хотят раскрывать, не упустив и того, как остервенело школьники перекидывались бранными фразочками, пока медсестра накладывала шину на сломанную руку Хьюго.

— По итогу: у Хьюго перелом запястья, разбит нос и гематома нижней челюсти, а у Элиота сломанный нос, сильные ушибы и, скорее всего, сломан палец левой руки. — Констатировал седовласый мужчина. — Предлагаю переговорить вам с полицией. — Он указал рукой на офицера и тактично вышел из кабинета.

— Заявления они друг на друга писать собирались? — Адриан обратился к офицеру, будто ничего и не случилось.

— Нет, — в один голос протянули мальчики, словно вопрос был адресован им.

— Тогда в чем дело? — Блондин вплотную смотрел на офицера, который вместо ответа протянул ему какие-то документы.

— Видите ли, господин Агрест, — с тревогой начал офицер. — Хоть они и не пишут заявления друг на друга — роли это не играет. Они оба встанут на учет и вынуждены будут раз в неделю отмечаться в участке. — Мужчина сочувственно вздохнул. — Это не первая жалоба что на Дюпен-Чен, что на Ластьен. Поэтому мы, в качестве последней инстанции, принимаем соответствующие меры.

— Отлично, мы можем забрать юношу или нужно что-то еще оформить? — Адриан быстро пролистал документы, возвращая их офицеру. — А то нам нужно посетить больницу и наложить гипс на руку.

— Да, господин Агрест, — промямлил мужчина в форме. — Вы можете забирать сына, все документы, копия протокола и памятка у него есть.

— Отлично. До свидания.

Адриан жестом приказал юноше встать и все так же — под руку — вывел Мари из кабинета. По дороге к автомобилю он не проронил ни слова. Лишь Маринетт, вырвавшаяся из крепкой хватки блондина, шла сзади, рядом с Хью и активно приседала ему на уши моралью и правильным поведением в школе. Она бубнила что-то о том, что такими темпами мальчишка мало того, что сядет, так еще и школу не закончит, ведь такое поведение без особых усилий выстилает ему дорогу в тюрьму. Ведь отмечаться раз в неделю — всего лишь начало, а что будет дальше — Мари и представить страшно. До Адриана доносились лишь обрывки фраз, которые со стороны звучали довольно смешно. На самом деле он понимал Маринетт и ее волнение. В конце-концов, это ее единственный и любимый сын, за которого она переживает и не может смириться с тем, что его жизнь складывается не очень-то и удачно. Адриан замечал, что Мари слишком наседает на мальчика, но тот и сам справлялся с давлением, отшучиваясь в своей привычной манере.

В машине женщина села на заднее сидение, чтоб быть поближе к сыну и всю дорогу к больнице просто справлялась о его самочувствии и спрашивала, как же он умудрился так сломать руку. Мол, столько драк за спиной, а руку сломал при глупом падении во время потасовки.

Маринетт начала подтрунивать над сыном, чтоб хоть как-то разрядить обстановку.

Во взаимных подколах и шутках она и не заметила, как Адриан Агрест, ставший на сегодняшний день водителем семьи Дюпен-Чен, уже привез их в какую-то навороченную лечебницу. Маринетт помогла Хьюго выйти из машины и они вдвоем послушно следовали за Адрианом, который целенаправленно вел их куда-то вглубь помещения.

Если Мари за месяц работы с Агрестом младшим уже привыкла к тому, что перед ним все стелятся мягкими ковриками для ног — Хьюго этого не понимал и даже презирал такое поведение. Для него это было очередным доказательством того, что Адриан Агрест и его мать — несовместимы. Причем не только по гороскопу, но и по социальному статусу.

Пока Хьюго размышлял о том, как уберечь мать от этого блондинистого извращенца с кучей денег — Адриан исчез в одном из кабинетов, оставив коллегу с сыном ждать за дверью. Через пару минут он вышел из этого кабинета с усатым доктором, который приветливо улыбнулся всем присутствующим.

— Идите за мной, юноша, — с улыбкой произнес он. — У нас с вами всего лишь рентген и осмотр.

Хьюго взглянул на мать и послушно ушел вслед за виднеющимся вдалеке белым халатом.

Маринетт сидела на гостевом кресле и нервно барабанила пальцами по коленке, обтянутой капроном. Она то и дело натягивала ткань пальцами, тут же отпуская ее.

Адриан беспечно плюхнулся на кресло рядом и взял Мари за руку, которая вот-вот ногтями прорвет тонкие колготки.

— Не переживай так, — улыбнулся мужчина. — Полчаса — и ты будешь знать все о состоянии здоровья своего сына.

Маринетт выглядела разочарованной и разбитой, словно эта была последняя капля, переполнившая и без того небольшую чашу терпения. Она шумно дышала, стараясь успокоиться. Считала вдохи и выдохи, чтоб сконцентрироваться на чем-то кроме Хью, который в очередной раз ее расстроил. В такие моменты она считала себя отвратительной матерью и думала лишь о том, что зря в свое время оставила ребенка. Зачем ей ребенок, если она не в состоянии уберечь его от таких простых вещей как полиция и больница?

Адриан сейчас видел в ней ту пятнадцатилетнюю девочку, которая расстраивалась, что получала неудовлетворительную оценку и злилась на себя за то, что была недостаточно хороша. Он прекрасно помнил, как девушка вела себя в школе. Сейчас скинувшая маску безразличия Маринетт ничем не отличалась от юной версии себя. Лишь волосы стали длиннее, а взгляд погас.

— Да я не за это переживаю, — выдохнула женщина. — Просто последний месяц Хью был настолько спокоен и безучастен, что я решила, что мой сын наконец-то перерос свои подростковые драмы… — Она всхлипнула, выдавая свои чувства. — Но теперь я вижу, что его подростковый бунт не кончится никогда.

— Ой, Мари, — Адриан рассмеялся, — вспомни себя в его возрасте. Все мы были взбалмошными, вспыльчивыми и не слушали родителей. — Он следил за реакцией женщины, которая впервые за день улыбнулась.

— Я просто не хочу, чтоб он стал таким же, как я… — Она уставилась на свои колени, замечая, что мужская рука все еще сжимает ее ладошку. — Мой подростковый бунт закончился беременностью. Я чуть не осталась без образования. Если бы не родители и друзья — у меня не было бы ничего. — Женщина откинулась на спинку кресла, запрокинув голову к потолку.

— Но в итоге ты образованная и красивая женщина, — тихо протянул мужчина, — у тебя прекрасный сын, пусть и остро переживающий фазу взросления. — Адриан потрепал коллегу за локоть. — Умный и хороший мальчик, который хочет решить все свои проблемы сам и не привык просить помощи…

— Да, это у него явно не от меня. — Мари снова улыбнулась. — Успокаиваю себя тем, что ему просто не хватает отца.

— Да ладно, я тоже был таким. — Мужчина скрестил руки на груди. — Причем при живом отце. Так что, Маринетт, это — далеко не показатель. Просто такой уж у него характер.

— Да нормальный у меня характер, — влез Хьюго, с презрением вглядываясь в лицо Адриана.

Он стоял у кабинета, опираясь на стену у двери. В его руках ютился огромный рентгеновский снимок и пара каких-то бумажек. Хью хотел отпустить какую-нибудь колкую шутку в сторону начальника матери, но дверь около него со скрипом открылась и уже знакомая фигура в белом халате приблизилась к Адриану. Маринетт машинально поднялась с кресла и тут же спросила о сыне.

— Не переживайте, все с вашим сыном хорошо. Перелом запястья, легкое сотрясение мозга и гематомы. — Врач кивнул на ребенка. — Гипс наложили, осталось лишь неделю соблюдать постельный режим и поменьше волноваться. — Мужчина дернул своими густыми усами, улыбаясь, и протянул Маринетт кипу справок. — Все предписания и рекомендации записаны, вы можете идти.

— Спасибо… — Лицо женщины сияло. Наконец-то она смогла отпустить все свои переживания и просто выдохнуть.

Пока Мари с сыном направлялись к выходу — Агрест младший тепло попрощался с врачом и направился вслед за сладкой парочкой. День для него оказался сложнее, чем мужчина планировал, но он наконец смог увидеть, что происходит, когда Маринетт Дюпен-Чен скидывает свою маску. Все та же нежная и трепетная девочка.

В итоге, день кончился тем, что Адриан отвез коллегу домой и вернулся в особняк в гордом одиночестве.

Четверг

Это раннее утро мало чем отличалось от предыдущих. Маринетт встала с самым первым будильником, в привычной тишине сходила в душ, оделась и тихой поступью вышла на кухню.

— Ты вообще спал? — Женщина не сразу заметила сына, который сидел в самом углу диванчика и медленно раскачивался вперед-назад.

— Да, — тихо протянул мальчик. — Я просто встал в туалет, а потом захотел попить.

— Ладно, потихоньку ложись. У тебя законный больничный. — Мари включила свет на кухне, заставив мальчика зажмуриться.

— Ты сегодня до вечера? — Хью закрыл глаза рукой, откинувшись на спинку дивана.

— Да, но если что — будь на связи.

Остальное утреннее время они провели в гробовой тишине.

Хьюго мирно ушел в свою комнату, а Маринетт молча сварила себе кофе, в мыслях сетуя на свою бесхребетность в отношении сына. День обещал быть сложным и довольно нервным, но женщина обещала себе, что не будет позволять тревожным мыслям засесть в сознании.

Убедившись, что Хью уснул в своей комнате — Мари выпорхнула из квартиры и нырнула в такси, которое по обыкновению ждало ее у дома. Дорога была не особо долгой и интересной, но Маринетт все равно неизменно пялилась в окно, рассматривая проплывающие мимо дома и парки. Женщина старательно очищала свою голову, не думая абсолютно ни о чем, просто исследуя взглядом все вокруг.

Особняк Агрестов был все таким же величественным, в некоторых окнах уже горел свет.

В видеодомофоне послышался короткий гудок, но никто из живых не подал голоса.

— Густав, это Маринетт Дюпен-Чен.

Она давно привыкла к такой «теплой» встрече. Охранник семьи Агрестов всегда был немногословен и довольно закрыт для людей, но Мари знала, что человек он добрый.

Засовы тихо скрипнули и тяжелая дверь отъехала в сторону, открывая обзор на небольшой дворик с невероятной красоты клумбами. Пару минут спустя Маринетт Дюпен-Чен уже была в кабинете Габриэля Агреста, который в свое время занял Адриан.

Семь часов утра — время весьма ранее, но и Мари и Агрест младший уже были полностью в работе. Им обоим предстояла довольно тяжелая неделя. В большинстве своем, тяжесть заключалась в работе: текущая и следующая неделя будут довольно насыщены различными интервью, съемками, рекламами, а завершающим этапом всей этой вакханалии станет предвыборная гонка на дебатах.

Хоть Маринетт и была довольно образованной леди — в политике она ничерта не смыслила. Вся эта работа и политические споры были для нее чем-то новым и непонятным, но вместе с тем весьма интересным. Неизвестность пугает и завораживает. От работы и познания чего-то нового женщину отвлекало лишь самочувствие сына. Вернее, боязнь за то, что это самое самочувствие может ухудшиться. Здесь Маринетт Дюпен-Чен вела себя как типичная мать, волнующаяся за свое несмышленое дитя. Она постоянно посматривала на телефон, чтоб точно не пропустить звонок Хьюго и это, само собой, привлекло внимание начальства.

— Просто включи звук, мы находимся дома. — Произнес мужчина, дружески погладив коллегу по плечу.

Адриан не был зол или раздражен, он прекрасно понимал, что чувствует Мари и посто хотел помочь ей, как-то облегчить ее переживания. Да и сам он не волновался ни капли. Эта политическая гонка будила в блондине давно забытый азарт. Впервые за прошедшее десятилетие он чувствовал себя в своей тарелке. Вся эта ситуация возвращала мужчину во времена сражений героев со злодеями, но теперь все было чуть сложнее: у него не было маски, скрывающей лицо и того черного костюма, который спасал его от боли ударов. Сейчас был лишь Адриан Агрест собственной персоной, защитой которого была лишь честность перед избирателями и завораживающая открытость всему новому.

Он искренне любил жителей Парижа, и большинство из них отвечало ему взаимностью.

Каждый в особняке занимался своим делом. В каждой комнате и каждом кабинетике кипела работа, пусть и не вся эта работа была направлена на благо избирательной кампании Адриана — каждое действие было важно для семьи Агрестов и играло свою роль.

Амели курсировала по кухне, готовя очередной перекус для большой семьи.

Натали занималась бумажной волокитой и брендом Агрестов, который Адриан немного забросил из-за своей попытки баллотироваться в мэры города.

Кагами и Феликс спорили по поводу свадебного оформления и непременно мирились, приходя к общему знаменателю.

Мари и Адриан ждали коллегу из офиса, который должен был вот-вот прибыть в особняк.

Все были заняты чем-то своим, что на данный момент было намного важнее всего остального.

— Господин Агрест, — Густав тихо вошел в комнату и встал у стены, — Жак дэ Мюлье ожидает вас.

— Пригласи его сюда. — Произнес блондин не отрываясь от документов.

Через минуту в кабинете Адриана Агреста стоял жеманный молодой человек лет двадцати пяти и восторженно рассказывал о своих идеях относительно образа Адриана на предстоящее интервью.

— Но последняя идея самая восхитительная, — Жак сделал паузу, наблюдая за реакцией слушателей, — я подумал и решил, что вы, господин Агрест, будете шикарно смотреться в образе… Кота Нуара!

Маринетт и Адриан зависли на пару секунд и каждый в этот момент думал о своем.

Образ супергероя для Адриана давно уже перестал быть привлекательным и манящим. Да, отчасти это было лучшее время в его жизни, но образ Кота и связанные с ним обстоятельства уже не радовали как раньше. Наоборот, воспоминания о разбитом сердце вызывали некоторое отвращение.

Маринетт же в этот момент думала лишь об отце своего ребенка, надеясь хоть раз увидеть его снова и рассказать ему правду.

— И с чего ты это взял? — Опомнившись, спросил мужчина. — Не вижу сходства, если честно…

— Нет, вы не правы, — настаивал де Мюлье, — у вас больше сходств с этим персонажем, чем вы можете себе представить…

— И какие же? — Адриан сделал вид, что не понимает о чем идет речь и не представляет о каких-таких сходствах ему говорит этот молодой человек.

— Ну что вы! — Совершенно искренне воскликнул Жак. — Ваши зеленые глаза, белокурые локоны… — Он вдруг замялся и чуть тише продолжил. — Да и представьте, как мы поднимем ваш личный рейтинг в глазах горожан! Каждый третий точно решит, что в своей совсем недавней юности вы защищали этот восхитительный город под маской супергероя.

— Да, а еще, будучи моделью, я защищал сумочки Луи Виттон и костюмы от Баленсиага. — Мужчина усмехнулся. — Да и знаете… — Он горестно выдохнул. — Кот Нуар — взбалмошный подросток, который мешал Ледибаг исполнять свои обязанности и всегда был вторым номером, который мог только разрушать и путаться под ногами…

— Он никогда не был вторым номером и был верным напарником, помогающим Ледибаг бороться со злом. Он ставил интересы города выше своих, даже когда сам был абсолютно несчастен. — Агрессивно произнесла Маринетт, нагло врываясь в разговор. — Пусть он и был юн — он сделал много хорошего для Парижа…

Когда две пары глаз уставились на нее в изумлении — она резко замолчала. Мари не выглядела смущенной, но щеки горели изнутри, будто температура тела поднялась под сорок.

— И откуда же ты это знаешь? — Адриан прищурился, в его голове что-то щелкнуло от возникшей вдруг догадки.

— Алья в то время вела Ледиблог, — четко произнесла женщина, своей уверенностью отметая все дальнейшие вопросы.

Она чуть не погорела из-за своего чувства справедливости и желания отбелить имя бывшего напарника. Но, с другой стороны… Даже если кто-то сейчас узнает, что когда-то Маринетт являлась той самой Ледибаг — ничего не изменится. Ведь это было слишком давно, чтоб хранить это в тайне до сих пор.

Она хранила этот секрет лишь ради сына.

Если Хьюго узнает, что небезызвестная Ледибаг — его мать, то тут же постарается во что бы то ни стало разыскать человека под черной маской. Мальчик сразу решит, что напарник матери — его отец. И он будет прав.

Шестеренки в голове Адриана по обыкновению двинулись в другую сторону; размышления о том, что Маринетт — Ледибаг тут же сменились размышлениями о том, что она просто была фанаткой Ледиблога Альи.

— Вы меня извините, — уверенно начала Маринетт, — но Кот Нуар нам не подходит. Не потому что он несмышленый подросток или что-то вроде того, — она злобно посмотрела на Адриана. — А потому что это несерьезно. Наша целевая аудитория уже не в том возрасте, чтоб надеяться на супергероев в латексных костюмах, обтягивающих зад. — Женщина отошла к столу и удовлетворенно села в кресло.

— Я хотел сказать то же самое, — протянул Агрест младший. — Спасибо, Жак, но мы возьмем вариант с классическим костюмом и честностью.

По молодому человеку было понятно, что он расстроен. Он вынашивал эту идею несколько недель, сделал пару набросков костюмов, подготовил искрометную речь для рекламы, но его старания не оценили. Попрощавшись с коллегами, Жак де Мюлье отправился обратно в офис, слегка подавленный из-за своей неудачи.

А вот Маринетт и Адриан вновь остались одни, но на сей раз быть наедине им было довольно неловко. Удивительно, что причиной этому стал Кот Нуар, которого, по сути, давным-давно не существовало.

Так уж вышло, что Маринетт Дюпен-Чен всю жизнь старалась быть лучше.

Она не знала когда это началось и с чего, но неизменно старалась быть тем самым идеалом, который сама же и выдумала.

В школьные годы все силы уходили на то, чтоб стать идеальным подростком.

Для Мари это было слишком сложно.

Стать хорошей ученицей, поддерживать адекватную репутацию и не испортить отношения с родителями и так было сложно, но все это меркло на фоне ответственности за целый город.

Да, появился знаменитый образ Ледибаг. Образ, который нужно было оберегать всеми силами, при этом стараться быть максимально полезной в этом пятнистом костюме.

Непосильная задача для неуклюжей девчонки.

Времена — как и приоритеты — меняются, но Мари все еще старалась.

Старалась быть хорошим человеком.

Старалась быть хорошей матерью.

Старалась быть хорошей подругой.

Маринетт Дюпен-Чен всегда старалась быть лучше, но далеко не всегда это получалось.

К сожалению, она не была хороша ни в одном из дел, в которое ввязывалась.

Девушка пользовалась людьми, которые беззаветно ее любили; спихнула воспитание сына на своих родителей; годами игнорировала друзей.

Однако, самой больной неудачей для нее было то, что она так и не смогла влиться в рабочий коллектив. Добрая и искренняя брюнетка всегда всем нравилась и легко находила с людьми общий язык, но в этот раз система явно дала сбой.

Для Мари это было своеобразным ударом под дых.

Довольно болезненным ударом.

Но, невзирая на весь свой неудачный опыт, Маринетт считала себя хорошим человеком и довольно сносной матерью.

Сейчас женщина стояла у постели сына, наблюдая за тем, как он ворочается, пиная одеяло ногами.

За все годы своего юношеского протеста Хьюго ни разу не получал каких-то серьезных травм. Молодой человек постоянно ввязывался в ссоры и драки, но всегда отделывался легким испугом и парой незначительных ссадин, что было весьма удивительно, учитывая его вспыльчивый характер. Но в этот раз все обернулось более серьезными последствиями, за что Мари неизменно винила себя. Женщина никогда не была верующим человеком, но периодически обращалась к кому-то невидимому и благодарила за то, что Хьюго жив и относительно здоров.

— Мам, ты чего? — Из-под одеяла показалась лохматая макушка.

— Зашла убедиться, что ты жив, — улыбнулась женщина. — Как самочувствие?

Больше всего она боялась, что сыну стало хуже.

Все, что знала Маринетт о переломах — что у нее их никогда не было. Естественно, она понимала как устроено тело человека, следовательно, понимала и необходимость гипса. Ну и то, что под ним все чешется. Опережая предстоящие проблемы Мари захватила длинные вязальные спицы.

— Да все нормально, — Хьюго улыбнулся в ответ, обнажая небольшие клычки. — Только рука отвратительно чешется и болит, — он скорчил обиженную гримасу, — еще немного и я сойду с ума.

— Тогда я вовремя, — женщина вновь улыбнулась и протянула мальчику спицы. — Они довольно острые, так что давай аккуратнее.

— Ладно, — протянул мальчик, не замечая ничего вокруг.

Пока мальчик наслаждался моментом и развлекался с гипсом и спицами — Маринетт рассматривала комнату сына. За последние годы она изменилась до неузнаваемости.

Когда Хьюго был совсем маленьким и не мог полноценно существовать в комнате один — Мари опекала его как могла. Каждая острая вещь в комнате существовала либо в чехле, либо была во что-то обернута, либо была закрыта силиконовым наконечником. Силикон был везде: на уголках столов, стульев, на торцах и углах дверей. Когда малыш подрос — он собственноручно снес все эти уголочки и, по недосмотру матери, пару раз умудрился вписаться в острые углы лбом. Скоро из комнаты исчезли и полы из вспененного полипропилена. Тогда мальчик, опять же по недосмотру матери, разбил себе коленки о старый паркет.

По мере взросления Хьюго комната менялась: на стенах появлялись новые плакаты; менялась мебель; появлялись новые тайники. И каждым из тайников Хьюго пользовался, наивно полагая, что ни об одной из заначек мать не знает. Та, в свою очередь, нашла эти маленькие коробочки и неприметные полочки и успела их обшарить вдоль и поперек. Она знала обо всем: о блоке сигарет, который лежал под кроватью на балке; о нескольких бутылках пива, которые мирно пылились в старой коробке из-под обуви; о пачке презервативов в книге-сейфе. Последнее, кстати, женщину весьма радовало.

И сейчас, пока Хьюго самозабвенно чешется и жмурится от удовольствия — Маринетт рассматривает комнату, вспоминая, как жила в ней когда-то.

— У меня много работы, — выдохнула женщина, присев на край кровати, — но я все же постараюсь не задерживаться.

— Мам, я все понимаю, — Хью уже отложил спицы в сторону. — Если что — позвоню.

— Умничка, — Мари встала с кровати и подошла к двери. — Давай аккуратнее. — Она покинула комнату ребенка с легкой улыбкой на лице.

Это утро ей нравилось.

Ей всегда нравилось пятничное утро. Это было сродни глотку свежего воздуха, который полностью заполнит легкие лишь в выходные. Однако, радовало Маринетт не только это. Больше радости приносил первый месяц ее изматывающей работы, подошедший к концу.

Изначально Мари предполагала, что работа на старого друга станет просто приятным и прибыльным способом разбавить свои унылые серые будни, но все оказалось гораздо сложнее. Женщина очень хотела отвлечься от рутины, но новая работа стала еще более неприятной рутиной. Все могло бы быть иначе, если бы она нашла общий язык с коллективом.

Если бы.

Поначалу работа действительно была простой: Маринетт выполняла какие-то мелкие поручения, бегала по офису из стороны в сторону и наслаждалась новыми знакомствами. Но со временем поручения становились все сложнее и однообразнее, ответственность росла, а отношения с коллективом становились все напряженнее и неприятнее. Именно поэтому желание Адриана работать в особняке стало подарком судьбы.

До выборов мэра остался лишь месяц и Мари решила расслабиться, проведя этот месяц на волне позитива и отдыха. Это не значит, что она будет филонить на работе — это значит, что она проведет время не только с пользой для работодателя, но и с пользой для себя. Новая часть жизни выбивала женщину из колеи, вытягивала из нее все силы и время. Занятие было очень неблагодарным, но вместе с тем очень хорошо оплачивалось.

Мари расписала все свои планы на рабочие дни, учитывая все потребности начальства.

Так же расписала планы и на ближайшие выходные. И в эти планы не входили ни работа, ни Адриан Агрест с его пшеничной шевелюрой, ни родительская пекарня. Маринетт грезила лишь о горячей ванне, увлажняющих масках и скрабах, слезливых мелодрамах и малиновом мороженом в огромном ведерке. Эта мысль придавала ей сил и рисовала на лице довольную улыбку, с которой Мари и отправилась на работу.

Осталось лишь пережить эту пятницу.

Впервые за всю свою столь кратковременную карьеру Маринетт Дюпен-Чен вошла в особняк Агрестов с улыбкой на лице. Но, едва ступив за порог, женщина встретилась взглядом с хозяином дома. Он выглядел совершенно обычным, но вот его нахождение в холле «обычным» назвать было сложно.

— Доброе утро, господин Агрест… — Улыбка не сходила с лица брюнетки. — Я думала, вы в своем кабинете.

Адриан, опешивший от такого официального обращения, облокотился на лестничные перила и принялся за изучение столь лучезарной улыбки собеседницы.

— Нужно было ответить на один звонок, — дружелюбно произнес он. — Не очень приятный.

— И почему же не очень приятный?

— Интервью перенесли на завтра, — обронил Адриан, — но давайте лучше поднимемся, — он едва заметно кивнул на дверь Натали и жестом пригласил коллегу следовать за ним.

Мужчина с завидным спокойствием поднимался по мраморной лестнице, кончиками пальцев едва касаясь витиеватых перил. Ничто в его движениях или взгляде не выдавало ни малейшего беспокойства. Словно он уже привык к тому, что планы неожиданно меняются.

Он, может, и привык, а вот Маринетт такие моменты ненавидела всей душой.

Особняк Агрестов вполне оправдывал поговорку «мой дом — моя крепость». Внешне это был неприступный замок — не хватало только рва с водой и моста на цепях. И в этот замок было сложно попасть даже желанным персонам, так что о непрошеных гостях можно вообще не вспоминать. Внутри же особняк оставался неизменным.

Адриан решил оставить дом в первозданном виде — в дань уважения почившему отцу: даже кабинет Габриэля выглядел так, будто седовласый хозяин вот-вот вернется и сядет в свое кресло, негодующе покачивая головой.

Коридоры здания — широкие и светлые — напоминали скорее больничные, но никак не уютный гостеприимный дом. Комнаты и кабинеты были больше похожи на выхолощенные гостиничные номера, где только что потрудилась горничная. Комната Адриана Агреста была точно такой же: безжизненной, холодной и начищенной до блеска.

Была.

Пока в ней не стала появляться Маринетт Дюпен-Чен.

— Причины переноса сообщили? — Спросила женщина, оказавшись в комнате.

— Журналистка, занимающаяся нашим репортажем, уезжает из города.

— Понятно… — Мари слегка погрустнела. — Вообще, я планировала посвятить выходные себе, но…

— Но придется посвятить их мне, извини, — блондин засмеялся и подошел к девушке вплотную, положив ладони на ее плечи. — Мы постараемся закончить работу пораньше, чтоб ты смогла посвятить как можно больше времени себе.

Он обворожительно улыбнулся, но, заметив смущение подруги, поспешно убрал от нее руки и отошел к диванчику, приглашая присесть рядом.

— Раз уж у меня нет выбора — то нам стоит очертить фронт работ. — Она беззаботно плюхнулась на кожаную обивку.

— Работы не особо много. На тебе все по стандарту: имидж и… надо бы проработать вопросы.

Маринетт молча кивнула. Сейчас в ее голове пронеслись мечты о выходных, которые вот-вот разобьются о рабочую рутину и предвыборные интервью господина Агреста. Нет, работа была не особо сложной, но давила эмоционально и забирала чертовски много времени. Помимо подготовки к интервью на девушке повисла еще и подготовка к съемке рекламы, подготовка к дебатам. Это выматывало и совсем не давало какого-то личного пространства. Маринетт иногда чувствовала себя сломленной и загнанной в угол, насильно вытянутой из зоны комфорта.

Сегодняшний день должен быть стать тем желанным глотком свежего воздуха, но по итогу стал ложкой дегтя, которая разочаровывала до глубины души.

— Маринетт? — Адриан откровенно пялился на девушку, которая никак не могла выбраться из своих мыслей.

Он переживал за нее. Особенно после недавних испытаний, выпавших на ее долю. Да и за вчерашние разговоры о Коте Нуаре было как-то неловко. Откуда бралась эта неловкость — Адриан не знал, но эти разговоры его несколько смущали.

— Давай тогда начнем с самого простого, — мужчина откинулся на спинку дивана, — займемся для начала моим внешним видом, а потом уже перейдем к… моим внутренним качествам.

— А что не так с твоими внутренними качествами? — Маринетт усмехнулась.

— Вот просмотрим предполагаемые вопросы для интервью и ты мне скажешь, что не так с моими внутренними качествами.

— Господин Агрест, это работает слегка не так, — она по-свойски откинулась назад и ее голова оказалась чуть ли не на плече мужчины. — Есть как минимум одно «но». Сегодня пятница и ателье открывается в одиннадцать.

— Так и есть, — Адриан замер, стараясь не дышать.

Эта близость с коллегой ему нравилась и даже заставила взрослого состоявшегося мужчину на несколько секунд смутиться.

— А сейчас у нас… — Мари непринужденно взглянула на наручные часики, — половина восьмого. Так что сначала мы поработаем над вопросами, которые могут задать журналисты.

Особняк семейства был не просто большим, а по-настоящему огромным, но женщина успела выучить расположение всех кабинетов и теперь наизусть знала через какой коридор должна идти, чтоб попасть из пункта «а» в пункт «б». Также она знала и каждую комнату, в которой ей приходилось находиться. Маринетт бывала на работе чаще, чем дома, поэтому сейчас она с уверенностью подошла к журнальному столику, на котором давеча оставила свои наброски. Женщина разбирала кучу листков, просматривая каждую строчку и довольно быстро отыскала нужные страницы. Она, медленно изучая их, подошла вплотную к сидящему напротив Адриану. Немного не рассчитав шаг, Мари ударилась ногой о коленку мужчины.

— Давай уж поаккуратнее, — улыбнулся он, — нам не нужны травмы на работе.

Маринетт лишь фыркнула и тут же начала задавать Адриану неудобные вопросы, которые составила буквально на днях.

Поначалу вопросы были и вправду довольно легкими: о планах на посту мэра, о том, как Адриан пришел в политику. Эти вопросы в принципе были похожи на недавний классный час в школе, поэтому не вызывали какого-то негатива. Так было до тех пор, пока Маринетт не начала давить на больные точки. Безобидная беседа перешла в нападение, абсурдные темы сменяли одна другую. Господин Агрест знал, как отвечать на подобные каверзные вопросы, но из уст коллеги они звучали так жестко и оскорбительно, что становилось не по себе. Мужчина думал, что «неудобные» вопросы будут связаны лишь с его бизнесом, родителями и политической карьерой, но вот что вопросы могут затрагивать его личную жизнь — стало для него неожиданностью.

— И как мое долгое одиночество связано с политикой? — Блондин непонимающе вперился в Маринетт, когда та спросила о личной жизни завидного холостяка.

— Вообще, этот вопрос скорее связан с исками в твою сторону, — рассмеялась женщина. — А их было довольно много для человека, который убеждает всех в своей невинности.

— Ну слушай… — Он слегка замялся, будто не знал, с чего начать свою пылкую речь. — Все эти вопросы уже давным-давно решились, а виновные наказаны…

— Все прекрасно понимают это, но перед дебатами всплывет куча грязных вещей, о которых придется говорить. Но говорить с достоинством. — Мари выдохнула. — Если ты хотя бы на секунду смутишься вопросу — ты проиграл.

— Зато какая красивая попытка будет!..

Маринетт Дюпен-Чен лишь с осуждением смотрела на начальника, который ехидно улыбался, словно ребенок. Сейчас он был похож на Хьюго, когда тот в детстве приносил насекомых и вываливал их на кухонный стол. Женщина нехотя улыбнулась. Она понимала, что политическая гонка — дело хорошее, но так же подозревала и то, что поражение будет огромным ударом по самолюбию Адриана. Она все чаще и чаще замечала, как тот бахвалится, скрывая за своей маской добродушного клоуна свои переживания и тревоги.

Мари понимала его.

Она и сама зачастую делала так же.

— Попытка красивая, но провал подорвет твой авторитет. — Отчеканила женщина в ответ. — Ладно, — она вновь взглянула на наручные часы, — я за костюмом. Вернусь и продолжим.

Улыбка уже давно сошла с губ, выражение лица вернулось к привычному. Холодная и расчетливая Маринетт Дюпен-Чен снова вернулась к своим обязанностям.

Не оглядываясь и ни секунды не колеблясь она вышла из комнаты и направилась к машине, оставляя Адриана наедине с вопросами, аккуратно выведенными на листе бумаги.

Мужчина пару секунд смотрел вслед Мари, но через несколько мгновений уже изучал мелкий аккуратный почерк коллеги. Удивлен он был не их количеству, а тому, что девушка записывала каждое его слово. Рядом с каждым вопросом было заранее оставлено место под ответ, около некоторых ответов стояли смайлики или какие-то непонятные символы. Адриан улыбнулся. Работа с одноклассницей забавляла молодого мужчину: каждый раз Маринетт вытворяла что-то, что напоминало ему о школьных годах и это ненадолго возвращало его в юность.

Пока Адриан самозабвенно рылся в листках с записями — Маринетт с той же пылкой уверенностью носилась по ателье, стараясь отыскать что-то достойное для предстоящего события. И никак не могла найти. Стоило женщине переступить порог ателье, как она тут же забывала зачем сюда явилась. Тут, как ни странно, она чувствовала себя в своей тарелке и как-то автоматически расслаблялась. Ей нравилось чувствовать себя хотя бы частично причастной к дизайнерскому делу — своей несбывшейся мечте.

Однако сейчас у нее на это времени не было. Маринетт взяла себя в руки и не позволяла ностальгическим мыслям проникать в свое сознание. Она наслаждалась, но в то же время с головой зарывалась в шкафы и рейлы, прощупывая материалы и вдыхая аромат свежевыглаженных тканей. Маринетт рассматривала вешалки и где-то в своих мыслях хихикала со вчерашнего предложения Жака де Мюлье. Он так сильно хотел запихнуть Адриана Агреста в латексный костюм Кота Нуара, что это было даже странно. Благодаря этому забавному случаю Мари снова вспомнила о старом напарнике.

Во всяком случае, она себя в этом убеждала.

На самом же деле, про Кота девушка никогда и не забывала. Сложно забыть о человеке, когда на твоих глазах растет его копия. Иногда она пыталась предположить как сложилась жизнь старого друга, а иногда молилась, чтоб он никогда не появился в их жизни и Хьюго не узнал, кто его отец.

Женщина окинула ателье пустым взглядом и тут же заприметила неплохой вариант.

«Ничего лучше я уже все равно не найду» — Размышляла она, просматривая ровность швов.

Таксист, ожидавший Маринетт Дюпен-Чен в новом авто у здания, наконец-то ее дождался и помог убрать запакованный костюм.

Очередной день, когда Мари была личным ассистентом, а не дизайнером. Очередной день, когда мечты Мари разбились о реальность.

Теперь она думала лишь о том, что по окончании контракта она сможет заняться любимым делом.

На этот раз Мари зашла в особняк без улыбки — словно утреннего великолепного настроения и вовсе не существовало. Она быстро миновала привычный маршрут до комнаты начальника и тихо, стараясь не шуметь, открыла дверь. Адриан все также сидел на диване. Из-за спинки была видна лишь блондинистая макушка, но Маринетт готова была поклясться, что эта самая макушка за последний час даже не двинулась. Женщина молча прошла к одинокой вешалке, водрузила на неё кофр с костюмом и громко выдохнула. Никакой реакции не последовало. Тишина пугала и нагнетала, поэтому Мари решила бессовестно её нарушить.

— Только не говори, что все это время ты просидел с моими заметками в руках, — произнесла она, аккуратно усаживаясь рядом с начальником.

Ответом ей послужила все та же тишина. Мужчина даже не шелохнулся: он неподвижно сидел, держал в руках заметки коллеги и пялился в одну точку.

— Все нормально? — Мари встревожена взглянула в лицо Агреста младшего, стараясь понять о чем тот задумался.

— Что означают эти твои кружочки, квадратики и прочие заметки на полях?

На секунду женщина опешила.

— О, так он разговаривает, — улыбнулась она. — Эти пометки для меня, чтоб потом разобрать некоторые вопросы чуть подробнее.

— Раз ты закончила с костюмом — пора разбирать все твои записи, — Адриан забрался на диван с ногами и отдал всю макулатуру коллеге.

Если бы Мари могла — она тоже закинула бы ноги на диван, но строгая юбка-карандаш не позволяла ей так опрометчиво поступить. Поэтому девушка лишь расположилась поудобнее, разложив на юбке листы с вопросами.

— Думаю, за этот час ты успел изучить всё, что здесь написано, — протянула Маринетт, листая бумаги на своих коленях, — и уже успел поразмышлять над оставшимися вопросами.

— Я все это время думал о значении всех этих твоих кружочков и крестиков, — улыбнулся мужчина. — Поэтому давай начнём с начала.

— У нас мало времени, — Мари удивлённо выгнула бровь, — мы потратили на это три часа утром, поэтому мы прогоним интервью до конца, а потом уже займёмся пробелами и подготовим тебя к завтрашнему дню, — она устало выдохнула. — Надеюсь, мы все успеем.

Женщина в очередной раз просмотрела свои записи и вновь перешла в наступление.

Вопросы стремительно сменялись один за другим. Это интервью стало больше похоже на допрос, с каждым вопросом приобретая все более негативный окрас. Тема предстоящего разговора была обмусолена с разных сторон, в разных формулировках и с разной степенью агрессии. Если утренний разговор был довольно простым и протекал более-менее логично и приятно, то нынешний разговор со стороны выглядел как нападение на несчастного Адриана Агреста. Мужчина ещё не успел обдумать ответ на вопрос, как Мари уже озвучивала следующий, попутно записывая что-то. Страшно подумать, но на прогон всех вопросов было потрачено порядка шести часов. Коллеги заметили это лишь в тот момент, когда в комнате стало настолько темно, что даже печатный текст невозможно было разобрать

— Который час? — Вопрос был риторическим, Мари уже вглядывалась в наручные часы. — Уже половина шестого!

Адриан лишь взглянул на помощницу, не поранив ни слова. Женщина в это время истерично искала свою сумочку по всей комнате, силясь вспомнить, куда же она её дела. Где-то в голове она уже хаяла свою работу, это утро и все остальное, потому что в обычный день она уже давно была бы дома, с больным сыном.

* * *

Сны были идиотскими.

Хьюго просыпался каждый час. То от того, что запутался ногами в одеяле, то от того, что резко становилось очень жарко. Когда Хьюго проснулся в очередной раз — то заметил, что голова неистово раскалывается от количества сна на сегодняшний день. Юноша решил, что если сейчас он не встанет — самочувствие станет еще хуже, а это ему сейчас совсем не нужно. В другое время он обрадовался бы возможности посидеть дома.

Когда угодно — только не сейчас.

Воскресное выступление висело на волоске, поэтому не хотелось собственноручно ухудшать своё состояние.

Некоторыми привычками Хьюго был похож на свою мать. Даже сейчас, пока Мари на работе выводила строчки на бумаге — Хью занимался тем же: старательно записывал свои шутки в старую потрепанную тетрадь.

«Если мать узнает, что тетрадь по алгебре превратилась в сборник анекдотов — мне не жить " — думал юноша каждый раз, когда эта тетрадка оказывалась у него в руках.

Естественно, мама об этом уже знала. Она ничего по этому поводу не говорила, но была в ярости. Однако, чтоб не выдать себя, Мари смиренно молчала и ждала, пока Хьюго сам расскажет о своих достижениях в новом амплуа.

На самом деле мальчик многое старался скрыть от матери и о некоторых своих провалах знал, но о некоторых даже не догадывался, что порой выливалось в комичные ситуации.

Юноша заправил кровать и привычно сунул руку под матрас в поисках сигарет, но своей заначки не обнаружил. Зато Хьюго обнаружил сюрприз в ванной комнате: там — в объятиях унитазной воды — смиренно потонули сломанные сигареты. Такие ситуации должны вызывать раздражение или что-то подобное, но у Хью подобные ситуации вызывали лишь улыбку на лице. В эти моменты он понимал, что они с матерью не такие уж и разные люди.

Пока мальчик наблюдал за утонувшими сигаретами и чистил зубы — где-то в комнате зазвонил телефон.

— Солнышко, — прозвучало в трубке, когда Хьюго поднес её к уху. — У меня сегодня слишком много работы, поэтому я буду очень поздно, — женщина на том конце провода устало выдохнула.

— Мам, я всё понимаю, — мальчик улыбнулся, — я весь день спал, так что…

— Я еще позвоню, — женщина вздохнула — люблю тебя.

— И я тебя люблю, мам.

Женщина поспешно положила трубку.

Осознав, что следующий звонок будет часов через пять, Хьюго расслабился, выудил из рюкзака пачку сигарет и вышел с ней на балкон.

Удивительно, но погода была восхитительной. Быть в одиночестве в такое время было для юноши чем-то новым и отчасти необычным, поэтому он опасливо озирался по сторонам при каждом движении. Особенно, если это движение могло быть расценено как нарушение правил родного дома.

Он устало закурил, всматриваясь в простирающееся под балкончиком человеческое течение. Дым быстро поднимался вверх и моментально рассеивался, не оставляя ни следа. Люди внизу двигались туда-сюда беспокойным потоком мелких рыбешек. Для Хьюго это было в какой-то степени даже приятно. Ему редко удавалось побездельничать дома на законных основаниях. Особенно приятно было осознавать, что все люди весь день работали или учились, а он в это время мирно спал в своей постели.

Пока Хьюго радостно наблюдал за людьми внизу — в комнату без какого-то предупреждения вошел Том. Не обнаружив внука он, естественно, вышел на балкон.

Дедушка и бабушка знали о пристрастии внука к табачным изделиям, но никогда его за это не осуждали. В конце-концов, Том Дюпен тоже иногда позволял себе посидеть на балконе с сигарой.

— Постыдился бы хоть, — прозвучало над самым ухом Хьюго.

— Господи, — пробубнил юноша. — Только маме не говори, а то она взбесится. Она и так спустила в унитаз мою заначку.

— Прятать надо лучше, — дедушка улыбнулся, но шутливо пригрозил пальцем. — А лучше вообще бросай это дело.

— Да я всё понимаю.

Они стояли и молча курили.

Наверное, со стороны эта картина выглядела весьма своеобразно. Дед и внук стояли на балконе и спокойно курили. Никто никого ни в чем не обвинял, не было криков или ссоры. Умудренный жизнью мужчина понимал, что криками ничего не добиться. У него была дочь, с которой временами было очень сложно.

Нет, она не курила.

Но родила в семнадцать.

А лучше бы курила, если честно.

Короткого — не особо содержательного — разговора женщине хватило, чтоб немного успокоить расшалившиеся нервы.

Ответственность за предстоящие события настолько глубоко засела в голове, что вытеснила собой все остальное: мысли о доме, заботу о сыне, бытовые трудности. В общем, из-за работы Маринетт совсем забыла позвонить сыну. Однако, будучи женщиной с большим жизненным опытом, Мари сначала позвонила отцу, и только потом уже удостоила Хьюго своим вниманием. Она, конечно, не знала, что добрый дедушка Том не только присмотрит за обожаемым внучком, но и поделится с ним секретиками надежных заначек и маскировки табачного запаха.

Женщина выдохнула и, полностью успокоившись, развернулась к наблюдавшему за ней начальнику. Она старалась выглядеть максимально невозмутимой, дабы не упасть лицом в грязь из-за нахлынувшей недавно паники, но коленки предательски подрагивали. От холода это было или от нервов — она не знала. Урчавший желудок вступил в преступный сговор с коленями, подталкивая к горлу непонятный ком желчи. Мари стиснула зубы, чтоб не выблевать утреннюю чашку кофе прямо на этот кипельно-белый диван.

— У тебя все хорошо? — Адриан сидел на том самом диване и рылся в телефоне, внимательно что-то изучая.

— Да, — протянула женщина, подавив наконец рвотные позывы. — Я забыла позвонить домой, — призналась она.

— Главное, что сейчас ты вспомнила про это и причины для волнения пропали, — он все так же копался в телефоне, лишь изредка поглядывая на подчиненную.

Маринетт молчала. Просто не знала что ответить. В мыслях она уже по второму кругу проклинала и эту работу, и эту журналистку, из-за которой она все еще торчала здесь. Сейчас она хочет только домой: принять горячий душ, сесть в любимое кресло и, чувствуя себя в своей тарелке, есть китайскую еду прямо из коробки. Да, вот это белоснежное блюдо с золотой каемкой, в котором жил Адриан Агрест, не имело ничего общего с тарелкой Мари.

Во всяком случае, так считала сама женщина.

— На чем мы остановились? — Растерянно пробубнила она.

В поясницу откуда-то настойчиво поддувало, даже накинутый на плечи пиджак не спасал ситуацию.

— На том, что пора сделать перерыв, — мужчина повернул телефон дисплеем к собеседнице, — я осмелился заказать нам ужин.

Это было весьма кстати, но Маринетт никогда не скажет этого вслух. Как и того, что продрогла до кончиков пальцев. Она всегда была благодарна Адриану за каждый подобный поступок, но как на это благородство реагировать — не знала. Женщина старательно искала в каждом действии какой-то скрытый смысл, так называемый подвох.

— Но для начала ты присядешь и отдохнешь, — Адриан улыбался, но по его взгляду было понятно, что это вовсе не вежливая просьба. — За день ты присела всего несколько раз, — продолжал он, — и один из них — в такси.

Мужчина был прав, отчего Мари в очередной раз стало неловко. Пусть рабочая атмосфера и была «одомашненной», но женщина не могла позволить себе расслабиться. Она всегда помнила, что это — не ее крохотная квартирка над пекарней и строго разграничивала дом и работу. Да и особняк Агрестов, вычищенный до блеска, не наводил на мысли об уюте. Зато наводил на мысли о музее, каждая безделушка в котором стоит состояние: что-то разобьешь — век не расплатишься.

Маринетт выдохнула и села на край дивана, скромно прикрыв ладонями коленки.

— Присела. Дальше что? — С вызовом спросила она.

— Дальше отдыхай.

Он едва сдержал смешок, взглянув на Мари. Выглядела она как школьница, волнующаяся перед экзаменом, что было весьма комично и неловко. Мужчина вновь взглянул на телефон и резко встал с дивана, чем заставил Маринетт невольно вздрогнуть — а она и так дрожала, как осиновый лист. Адриан же вальяжно подошел к шкафу, выудил из него цветастый мохнатый плед и подошел к девушке, которая испуганно следила за каждым его шагом.

— Я тебя не съем, — он заботливо укрыл Мари пледом с головы до пят.

Господин Агрест, оставив девушку расслабляться на диване, со спокойствием самоуверенной домохозяйки принялся за уборку комнаты. Маринетт не обращала на это внимания — она рассматривала цветные квадратики на пледе и водила по ним пальцем. Плед был действительно красивым. Девушка пыталась вспомнить, откуда ей знакома эта вещь, но пришла к выводу, что просто когда-то в далеком прошлом хотела купить подобную. Приняв свой вывод как единственный верный, Мари закинула ноги на диван, поплотнее зарылась в плед и начала наблюдать за мужчиной. Тот с непревзойденной ловкостью и скоростью сортировал все вещи по своим местам, убирая беспорядок и мельтеша из угла в угол.

Минут через пятнадцать бесконечной беготни комната резко стала просторнее и чище, лишь на кровати беспорядочным ворохом лежали кипы бумаг, за которыми молодые люди провели весь вечер.

Адриан удовлетворенно сел на диван.

Они вновь остались в тишине.

Интимная обстановка, если честно, не располагала к задушевным разговорам. Они остались наедине, но каждый, при этом, оставался в своих мыслях. Тишина была в какой-то степени неловкой, но эти двое давно привыкли к неловким паузам. Обоих это напрягало, но обговорить это они не хотели.

Адекватные взрослые люди считают нормальным обсуждать такие вопросы между собой; считают, что должны решать проблемы во взаимоотношениях сразу, по мере их поступления. Но эти «два взрослых человека» решили, что они сегодня, вообще-то, никому и ничего не должны.

Гробовая тишина прервалась лишь скрипом открывающейся двери и звуком каблучков вошедшей Натали. Она решила поддержать застоявшуюся тишину.

Женщина молча поставила на очищенный от бумаг стол пакет с едой.

— А вот и ужин, — потянувшись произнес Адриан.

Маринетт все так же молчала. Она стащила плед с плеча и нервно дергала длинный ворс пальцами.

— Почему ты всегда молчишь? — Гостеприимный хозяин раздербанил пакет, вынимая из него содержимое.

— Соблюдаю субординацию. — Простенько ответила девушка. — А что такое?

Она искренне не понимала, чего от нее хотят.

Рабочих разговоров в перерыв?

Беседу о погоде?

Партию в шахматы?

— Просто я помню тебя совершенно другой, — растерялся Адриан.

Он аккуратно придвинул стол к диванчику, сел на свое место и жестом пригласил коллегу к трапезе. Ее молчание начинало подбешивать и даже расстраивать мужчину, но как исправить ситуацию — в голову не приходило. Именно поэтому мужчина решил просто быть чуть более открытым и разговорчивым, чем обычно.

Крафт-пакет был беспощадно порван, все его содержимое быстро оказалось на столе. Это были всего лишь картонные коробочки со скромным ужином из доставки, но голод настолько проедал желудки, что аромат еды казался самым восхитительным моментом за день.

Для полного расслабления и развязывания языка Адриан достал припрятанную бутыль вина.

— Я тоже помню тебя другим. — Мари наблюдала за мужчиной, пока тот наполнял бокалы. — Но это было слишком давно. Мы выросли.

Маринетт хотела отказаться от алкоголя в тот же момент, как заметила бутылку, но… Накаляющаяся атмосфера вечера не позволяла сделать этого. Примерно в этот момент женщина осознала, что намечается разговор. Один из тех разговоров, где люди изливают друг другу души и ностальгируют. Причем иногда не в самом пристойном виде.

К таким разговорам, как правильно, сложно подготовиться заранее.

Особенно, если не хочешь готовиться к такому вовсе.

— Я прекрасно понимаю это, — Адриан протянул подруге бокал, — Просто иногда мне кажется, что ты меня боишься. — Он вздохнул. — Словно мы никогда и не были друзьями.

Мари невольно улыбнулась, раскручивая бокал за ножку и тут же выпила напиток залпом. Она, звякнув стеклом о стол, поставила фужер.

«Друзьями…» — пронеслось у нее в голове.

— Не боюсь, — коротко бросила она, подтягивая за краешек первую попавшуюся коробку. — Просто не хочу подтверждать слухи и домыслы.

Девушка агрессивно сорвала крышку и впилась одноразовой вилкой в карбонару. Что у нее, что у Адриана не было в голове и единой мысли. Все естество сейчас обратилось лишь к ужину, доставленному на дом. Аромат еды затмевал собой всю напряженность тишины. Молодые люди трапезничали и оба думали о предстоящем разговоре. Они понимали, что это уже неизбежно: тишина перестает быть приятной, тема разговора напрашивается сама собой. Игнорировать это уже невозможно.

Молодые люди разделались с ужином за считанные минуты, при этом не пренебрегая и вином.

Долгий голод давал о себе знать, как и вино на изначально голодный желудок.

— Мне казалось, что со слухами и домыслами мы уже разобрались, — Адриан решил начать этот разговор первым. — Дело не в этом. Так в чем? — Мужчина был настойчив и явно ждал чего-то более вразумительного, чем молчание и банальные отговорки.

— Если мы ушли от эпицентра слухов — не значит, что люди начали думать иначе, — Мари глотнула вино, заботливо подлитое начальником. — Просто теперь люди не шепчутся у нас за спиной и не тыкают в меня пальцем. — Она улыбнулась. — Друзьями мы были до выпускного. Сейчас мы просто коллеги.

Адриан опешил.

Он совершенно искренне не понимал, в какой момент они перестали быть друзьями.

Может быть, Маринетт имела ввиду его несговорчивость и то, что он неожиданно пропал из жизни друзей, когда у Кота Нуара начались отношения с Ледибаг? Может быть, он успел как-то обидеть одноклассницу, сам того не подозревая?

Сама Мари свои слова никак не прокомментировала. Женщина обронила их, будто между прочим, будучи абсолютно уверенной в том, что Адриан Агрест прекрасно понимает, о чем идет речь.

— Я предполагал, что несмотря на все жизненные неурядицы наши отношения остались близкими… — Он и вправду так считал. — Я обидел тебя чем-то?

Маринетт лишь тихо рассмеялась. Все произошедшее было для нее делами давно минувших дней, которые частично стерлись из памяти, оставляя после себя лишь легкий шлейф грусти.

— Скорее, просто когда-то давным-давно задел мое и без того хрупкое эго, — она улыбнулась. — Прямо перед всеми на выпускном. — Она выдохнула и тут же затараторила, — но это было очень давно, так что я не в обиде.

— Значит, ты все еще меня не простила за это? — Он не верил ни единому слову.

Проницательный Адриан Агрест сейчас даже не мог представить, о чем говорит коллега, но пока решил не уточнять этот вопрос. За время работы с женщиной он понял немногое: что она целиком и полностью отдается работе, что она до одури любит своего сына и что за семнадцать лет она научилась разговаривать с ним без заиканий, не пряча глаза. Вот и сейчас она беззастенчиво смотрела ему в глаза, словно улавливая его непонимание.

— Что ты помнишь о выпускном? — Выпалила она без показной холодности. Процент алкоголя в организме уже слегка превышал норму.

— Честно?.. — Мужчина виновато улыбнулся. — Помню, как мы с Нино напились в этот день. Остальное довольно смутно.

— Тогда все понятно, — Мари грустно рассмеялась.

— Может, освежишь мою память? — Адриан встал с дивана и принялся убирать все со стола.

В какой-то степени это было его дурной привычкой — прерывать зрительный контакт в неуютные для него моменты. К сожалению, он действительно не помнил практически ничего о том дне и даже был не в состоянии представить как мог обидеть девушку. С одной стороны, ему было интересно узнать об этом, но с другой стороны… он этого боялся. Вечер выпускного был первым и последним разом в жизни Адриана Агреста, когда тот напился до беспамятства. Что он мог вытворить в неадекватном состоянии — было загадкой даже для него. Все что мужчина знал — так это то, что Маринетт Дюпен-Чен с этого дня перестала отвечать на его звонки и появляться на дружеских встречах.

— Ты просто отверг меня, когда я призналась тебе в любви, — девушка рассмеялась, всем своим видом показывая, что сейчас ее это нисколько не задевает. — Я не виню тебя в этом и просто держу дистанцию.

На самом деле, где-то в глубине души Мари все еще расстраивала эта ситуация. Она предполагала, что Адриан помнит все события того дня и всем видом старалась показывать, что больше ничего не чувствует к нему. Убедить молодого человека в том, что давно переросла все детские переживания и они не помешают ей исполнять свои рабочие обязанности.

— Прости… — Адриан был ошарашен, — я правда не помню этого…

— Да ладно тебе, — она вновь отхлебнула вина из бокала, — это в прошлом. У всех бывают мимолетные влюбленности и ошибки.

— Не сказал бы, что это ошибка, — мужчина взял бутылку и сделал пару глотков прямо из горла. — Тогда у меня тоже была влюбленность. Ничем хорошим это не кончилось, но я все равно не назову это ошибкой.

— И чем все кончилось, если не секрет? — Мари снова заглянула в глаза собеседника.

— Я уже рассказывал, она бросила меня через смс.

Они вместе рассмеялись.

— Давай мы все-таки закончим подготовку к важному дню?

Маринетт встала с дивана, поставила бокал на стол и проследовала к вешалке, на которой покоился костюм.

— Нужно примерить.

Дальнейший вечер прошел уже легче. Минувшие разговоры не оставили после себя какой-то неловкости или скованности. Можно сказать, что обсуждение было действительно ни о чем: видимых последствий не будет, ошибки прошлого уже не исправить, а пара-тройка бокалов вина расслабляла донельзя, развязывая язык. Основная часть работы — опять же — завершена.

Да и после мимолетных разговоров под вино настроение слегка улучшалось.

— Вот скажи мне, — Адриан стянул футболку через голову, — зачем примерять все сейчас?

— Нормальные люди сначала спрашивают, а только потом раздеваются, — Маринетт улыбнулась, рассматривая пряжку ремня. Она никогда не обращала внимания на стальную бабочку. — Вдруг я просто хотела тебя раздеть?

— Можно подумать, ты никогда не видела мужского тела. — Скептически отметил мужчина. — Всё-таки… зачем?

— Сейчас у нас будет контрольный прогон.

Брюнетка забрала с кровати кипу бумаг и начала расхаживать по комнате с важным видом. Казалось, ее не волновало, что Адриан Агрест ходил рядом в трусах и пиджаке. Пока мужчина одевался и привлекал ее внимание — волновала девушку лишь правильная очередность вопросов. Не в состоянии разобраться с кучей макулатуры в руках, она, значительно охмелевшая, прошла к кровати и, слегка ударившись о каркас коленями, разложила листы на покрывале. Мари критично осмотрела все, что совсем недавно собственноручно написала, расположила листы в логичном для нее порядке и непонимающе уставилась на эту огромную папку бумаг.

— Я перестаралась, — она оторвалась от созерцания своего почерка и тревожно взглянула на начальника.

— Буду благодарен, если ты конкретизируешь…

— Я выписала столько вопросов, что ни у одного интервьюера не хватит двух часов, чтоб пройтись по всем. — Мари смиренно выдохнула.

— В этом есть и плюсы, — Адриан подошел к девушке и легонько погладил ее по плечу. — Я буду готов к любой теме.

Вместо ответа женщина лишь благодарно улыбнулась. Надо признать, что ситуация выглядела комично. Особенно, когда Маринетт решила воссоздать завтрашнее интервью и усадила взрослого статного мужчину на маленький пуфик. Спасибо, что к этому времени Адриан успел влезть в брюки.

И Мари в очередной раз пошла в атаку.

Она вслушивалась в каждый ответ кандидата на пост мэра и вместе с тем размышляла: а она сама проголосовала бы за него?

Господин Агрест явно будет не единственным человеком, обещающим золотые горы. Люди любят конкретику и мелочи, которые кандидат должен озвучить.

— Не лей так много воды, — прервала Маринетт жаркий спитч о дошкольном образовании. — Не обещай абстрактного благополучия. Просто расскажи людям о том, что ты действительно будешь делать.

Под строгим взглядом Мари мужчина на секунду стушевался, но мгновенно взял себя в руки.

Именно сейчас мать-одиночка поняла, что точно голосовала бы за этого человека.

Разговоры о благополучии города превратились в монолог об инфраструктуре, реформах образования, благоустройстве городских и пригородных скверов и сохранении исторической ценности зданий. Такая честность, открытость и подкованность подкупала, заставляя скептически настроенную Маринетт верить в каждое слово.

Да, она бы точно проголосовала.

— Отлично, — взглянула она на мужчину, — только прекрати поправлять галстук.

— Понял. — Он выдохнул, почти полностью развязав эту удавку на шее. — Просто не умею их правильно завязывать.

— А раньше их тебе Натали надевала? — Маринетт подошла к нему вплотную, приподняла голову за подбородок и за пару движений перевязала галстук.

Огромные зеленые глаза смотрели на нее, не отрываясь.

— Вообще-то…

— Да, либо Натали, либо Кагами, — в дверном проеме стоял Феликс.

Рука в синей шелковой пижаме подтянула откуда-то из-за двери Кагами.

— Да, иногда этим занималась я, — девушка помахала рукой в знак приветствия.

— Ребята, — радостно протянула Мари, — как долго стоите тут?

— С темы личной жизни и семейного бизнеса. Не помню, что за чем шло, — улыбнулся Феликс. — Вы знаете, который час?

— Не совсем, — Дюпен-Чен взглянула на наручные часы. Обе стрелки неумолимо уходили за полночь. — Черт…

Влюбленная парочка уже оказалась на диване. Они сидели в обнимку, словно наслаждаясь каждой секундой проведенной вместе.

Незваные гости смиренно подождали, пока все рабочие вопросы друзей закончились и тут же выудили из пуфика, на котором пару минут назад сидел Адриан, шампанское.

— Я знаю все твои заначки, — с наслаждением произнес Феликс, заметив изумленный взгляд брата.

— Поэтому у меня иногда вино меняется на другой сорт?

— Да, — Кагами улыбнулась. — Я тоже причастна. Неси бокалы.

Извинившись, Маринетт встала и накинула на плечи пиджак. Сумочка тут же оказалась на сгибе локтя.

— Ты уже уходишь? — Кагами умоляюще уставилась на подругу, словно без нее вечер точно не удастся.

— Хьюго болеет, — Мари достала из сумочки телефон.

«Мы с отцом остались у вас, чтоб присмотреть за внуком. Не беспокойся.» — гласило смс от мамы.

— Но я могу остаться, — тут же продолжила Мари. — Мои родители спят в моей кровати, так что торопиться мне некуда.

— Ты можешь заночевать в гостевой, — предложил Феликс. — У нас имеется просторная комнатка и там есть все необходимое.

Немного подумав, Маринетт согласилась на такое предложение. Возможно, это было лучшим вариантом на сегодня: время уже шагнуло за два часа ночи, вставать через четыре часа. Так ей хотя бы не нужно будет тратить время на утренние сборы и дорогу до работы.

Шампанское звонко вытолкнуло пробку, празднично шипя на окружающих.

Да, пока Маринетт Дюпен-Чен неуклюже таскала этот пуфик по комнате — она умудрилась растрясти шампанское. Фужеры снова появились на столе, но Мари не стала злоупотреблять теплым алкоголем. Вино до сих пор не полностью выветрилось из организма, а если сверху его еще и залить теплым шампанским — никакого интервью завтра точно не будет.

Молодые люди все вместе разместились на огромном диване и Кагами, словно невзначай, приблизилась к самому уху Маринетт.

— Не хочешь переодеться во что-то более удобное и теплое? — Тихим шепотом произнесла она, дернув себя за ворот пижамы.

— Очень…

— Мы сейчас вернемся, — Кагами чмокнула жениха в щеку и встала с дивана, потянув Мари за собой.

Маринетт никогда не была здесь ранее…

Четвертый этаж особняка разительно отличался от других: симпатичные паласы, картины на выбеленных стенах, столик со стульями у огромного панорамного окна, огромные вазы с живыми цветами у каждого окошка. Двери пастельных тонов.

И не единого следа больничных коридоров и тошнотворного запаха хлора. Женщина шла за подругой и рассматривала все вокруг. Стоило только сработать датчику движения — как коридор освещался приглушенным светом, являя все новые и новые предметы декора.

Кагами распахнула одну из дверей, хлопнула в ладоши и зашла внутрь.

— Это твоя комната на сегодня, — улыбнулась Цуруги и вкратце рассказала что где находится. — Ты пока раздевайся, а я принесу пижаму.

Комната была просторной, но такой же холодной и безжизненной как у Адриана. Огромная двуспальная кровать, прикроватная тумбочка, шкаф и дверь — вот и все убранство этой гостевой комнатушки.

Маринетт разделась до нижнего белья и села на кровать, ожидая девушку с пижамой.

— Ого, никогда бы не подумала, что ты рожала, — послышалось сразу же после дверного скрипа. — Такая же стройная, как и во времена Ледибаг.

— Тише ты… Я просто таскаю мешки с мукой, — засмеялась Маринетт.

— Покажешь сына? — Аккуратно поинтересовалась Кагами. — Я просто никогда не видела его, интересно.

Мари поспешно натянула пижаму и показала подруге фото на телефоне.

— Подожди… — Кагами увеличила фото и округлившимися глазами вперилась в Маринетт. — Ты и… Кот Нуар?

— Тише… — Она лишь кивнула. Скрывать это не было никакого смысла. Правда уже смотрела на Кагами с дисплея смартфона и улыбалась такой же клыкастой улыбочкой. Да и Цуруги не из тех, кто будет трепаться об этом. — Так уж вышло. Но давай не будем об этом.

Кагами кивнула и девушки отправились назад — в окружение молодых людей с бутылкой игристого.

— Адриан, — начал Феликс, — мы не просто так зашли. Мы хотели, чтоб ты помог нам пригласить всех на свадьбу.

Маринетт улыбнулась.

Кагами и Феликс такие трепетные и нежные друг к другу. Ребята уже успели подготовить все к свадьбе и выглядели счастливыми, словно для них это было вовсе пустяковым занятием.

Она даже немного завидовала им: в ее жизни такого не было.

Не было ни свадьбы, ни мужа.

— Я могу заняться этим после завтрашнего интервью…

— Мы хотели, чтоб ты привлек Маринетт сделать нам пригласительные за хорошее вознаграждение, — захихикала Кагами, — но раз уж она сама здесь…— Девушка вопросительно уставилась на Мари.

— Конечно я согласна, — засмеялась та.

Они сидели еще минут сорок, обсуждая предстоящую свадьбу и подготовку к ней. После двух бокалов теплого шампанского Маринетт уже не помнила, что конкретно подвыпившие Кагами и Феликс говорили о гостях, но это уже было не столь важно. Очнулась девушка лишь на руках Адриана, который нес ее в гостевую комнату.

— Все хорошо, спи, — прошептал мужчина, когда заметил удивленный взгляд подруги.

Уже в кровати она провалилась в сон.

Недосып для Маринетт не был чем-то необычным или из ряда вон выходящим. В её жизни бывали времена и похуже, когда она могла поспать за неделю всего семь часов в общей сложности. В конце концов, у неё был ребёнок, первые полтора года жизни которого прошли в режиме выживания.

Проблема была в другом…

Мари не особо любила ночёвки вне дома. Более того — вынужденная ночёвка у начальника казалась ей вопиющей ситуацией. Женщину, как всегда, тревожило чужое мнение, и она с ужасом думала о том, что будет твориться на работе, если кто-то из коллег прознает об этом инциденте и разнесёт информацию по офису.

Как они могли об этом узнать — остаётся загадкой.

Маринетт Дюпен-Чен не любила пить. Напиваться с начальником и его семьёй в планы женщины тоже не входило. Она позволяла себе такое только с Альей — и то изредка.

Мари была из тех людей, кому для опьянения нужно совсем немного.

Один бокал — и девушка расслаблена и разговорчива; второй бокал — она любит всех вокруг; третий — беззастенчиво флиртует с первым встречным; четвёртый — готова уснуть при любых обстоятельствах. Вот и сейчас четвёртый бокал привёл к закономерному для девушки результату: едва коснувшись головой подушки, Мари просто выпала из реальности, скатав одеяло в комок между ног.

Ночь была короткой, но сон — длиной в пару часов — казался бесконечно долгим, хоть и бесполезным. Как только за окном начали просыпаться птицы, недовольно проснулась и Маринетт.

Сначала она изнывала от жары и скинула с себя одеяло. Легче не стало — лишь ткань перестала липнуть к потному телу. Затем пришла очередь влажной простыни, которая отчаянно запуталась в ногах и прилипла к бёдрам. Избавиться от неё никак не получалось, поэтому Мари сдалась. Бой с постельным бельём был проигран, и женщина раздосадованно открыла глаза.

Она медленно осмотрела комнату, словно видела её впервые в жизни и совершенно не помнила, когда и при каких обстоятельствах тут оказалась. Нехотя женщина села на кровати, распутала простыню в ногах и снова плюхнулась головой на подушку. Маринетт поёрзала в кровати, старательно считая овец, попыталась очистить голову и ни о чём не думать, но…

Надежды поспать ещё часок таяли на глазах. Всё ещё изнывая от жары, женщина стянула с себя бюстгальтер и пижамную футболку, вытерла ею пот с лица и рывком встала с кровати.

Пробуждение в этой комнате даже могло бы стать приятным.

Но не стало.

В комнате было темно и жарко. В иных обстоятельствах Маринетт это обрадовало бы: в таких условиях она спала сладко, с великим наслаждением. Но тут… она проснулась с гудящей и мокрой от пота головой, опасливо озираясь по сторонам.

Тяжёлые шторы оттягивали карниз, который, казалось, вот-вот упадёт. В комнате явно не хватало свежего воздуха — да и воздуха в принципе.

Потное полуголое тело и холодный утренний ветер — не самое лучшее сочетание, поэтому брюнетка с надеждой всматривалась в темноту, стараясь найти хотя бы намёк на кондиционер. Поиски не увенчались успехом.

Утро становилось всё унылее.

Мари до последнего не хотела открывать окно — но не потому, что остерегалась простуды, а потому что ей было страшно трогать эти шторы.

Тяжёлая плотная ткань оттягивала хрупкий карниз настолько, что тот прогнулся и норовил упасть при первом же удобном случае. Хорошо подумав, Маринетт решила, что не очень хочет задыхаться от жары, и аккуратно отодвинула одну штору, готовясь к худшему. Крючки недовольно скрипнули, но карниз всё-таки остался на месте.

За плотной тканью оказалось огромное окно во всю стену и небольшой балкончик, на который Мари буквально вылетела топлес, жадно глотая ледяной ночной воздух. Она наконец смогла вдохнуть, не ощущая в горле кома из чего-то склизкого и горячего.

За десять минут на балконе женщина успела проснуться и замёрзнуть. Осталось лишь одно человеческое желание — принять душ и умыться. Но это оказалось сложнее: местонахождения ванной на этом этаже девушка не знала, а дёргать каждую дверь посчитала нецелесообразным. Оставалось только ждать, пока кто-то из обитателей проснётся и начнёт ходить по коридорам.

Чтобы хоть как-то скрасить ожидание, Маринетт решила вновь проверить свои записи. Толку от этого не было никакого, зато это здорово убивало время. В бумагах уже не было ни опечаток, ни ошибок, но женщина всё равно разложила их на пледе, который накинула на наспех заправленную кровать.

Теперь их только двое: она и кипа макулатуры, которая уже вечером либо окажется в шредере грустной кучкой, либо сгорит в печи родительской пекарни.

Она почти закончила свою бесполезную проверку, как дверь тихо открылась и в комнату вошёл хозяин дома.

— Доброе утро, — полушёпотом произнёс Адриан. Мужчина был слегка помятым, невыспавшимся, но всё равно довольным.

Пока он пытался окончательно проснуться и открыть глаза, Маринетт стянула с прикроватной тумбочки футболку и, не показав и намёка на смущение, накинула её на грудь.

— Доброе… — Она мило улыбнулась и, придерживая футболку, присела на кровати.

— Прости, что не вовремя, — Адриан отвернулся к двери. — Ванная в конце коридора, за бежевой дверью. Новая щётка справа в шкафчике, полотенца на крючках, твои вещи на вешалке. Потом жду у себя в комнате на завтрак.

Протараторив всё это, он чуть ли не выбежал из комнаты, даже не обернувшись.

Мари осталась одна, но теперь хотя бы понимала, что делать дальше.

Наверное, это было самое неловкое утро в жизни Адриана.

Пока Маринетт Дюпен-Чен выполняла свою утреннюю рутину, Адриан Агрест занимался тем же, но этажом ниже. В какой-то момент он заметил, что если выключить вытяжку и воду в ванной комнате, можно услышать, как прямо над его головой кто-то едва слышно — хоть и слегка фальшиво — поёт. Заметив это, мужчина улыбнулся, но подпевать не стал.

Утро становилось ещё более неловким.

Спустя каких-то полчаса коллеги сидели за столом в комнате Адриана, старательно избегая зрительного контакта.

— Как ты себя чувствуешь после вчерашнего? — господин Агрест учтиво протянул девушке маленькую бутылку минеральной воды.

— Вполне неплохо… — бутылка в руках тихо прыснула, девушка залпом опустошила треть жидкости. — Даже голова не болит. Осталось лишь желание хорошенько выспаться в своей кровати.

— Да, понимаю, — мужчина улыбнулся, — в гостевых комнатах кровати весьма… посредственные.

— Да дело не в кровати на самом деле, — она выдохнула и снова глотнула из бутылки, — там просто очень душно…

Стук в дверь весьма кстати прервал этот разговор, избавив Мари от необходимости объясняться о причинах своего внезапного приступа оголения. Вслед за стуком в комнату вошёл Густав. В его руках был пакет с завтраком, а в глазах — ни единой эмоции.

Маринетт иногда думала о том, что Густав какой-то странный: за всё время, что она знала охранника Агрестов, он ни капли не постарел и словно никогда не спал. Женщина уходит с работы поздним вечером — а мужчина всё ещё на посту; она приходит ранним утром — а он уже встречает её у дверей. И даже сейчас — в выходной — он на своём рабочем месте, приносит им завтрак и смотрит пустыми, безжизненными глазами.

— А он настоящий? — по-детски пролепетала Мари, когда ручка двери снова щёлкнула. Она смотрела ему вслед, словно опасаясь, что сейчас суровый мужчина вернётся и сам ответит на её вопрос.

Адриан лишь непонимающе взглянул на неё, зависнув с порванным пакетом с едой в руках.

— Я к тому, что за всё это время он не изменился ни капли… — прошептала она под шуршание пакета.

— Тебе так кажется, — рассмеялся блондин. — Я увидел тебя спустя семнадцать лет, и мне тоже показалось, что ты нестареющая ведьма.

Адриан резко замолчал — видимо, понял, что сказал лишнее.

— Не ведьма, — улыбнулась Мари, — просто азиатские корни.

Напряжение, повисшее в воздухе пару секунд назад, рассеялось и сменилось короткими смешками, а затем и тихим смехом. Атмосфера стала более дружеской, и завтрак перестал быть таким неуютным и скучным.

Впервые за долгое время коллеги не обсуждали работу. Хоть до разговоров на личные темы было ещё далеко, но для этой парочки беседы о школе, клубах и киборге-Густаве стали настоящим прорывом.

Маринетт, которая планировала занять завтрак очередным прогоном своих вопросов, успела забыть об этом и с удовольствием уплетала оладьи с джемом. Пальцы были липкими от сладкого.

Опомнились молодые люди лишь тогда, когда тарелки опустели, а за окном окончательно посветлело.

— Нам пора, — коротко бросил Адриан, схватил пиджак со спинки стула и встал, медленно потягиваясь. — Мы как раз успеем спокойно доехать и всё подготовить.

— Отлично. — Мари поднялась вслед за ним и принялась убирать со стола.

— Боже, не надо, — смутился мужчина, — я потом сам приберу.

В машине было прохладно, что очень нравилось Маринетт. После душного особняка это стало глотком свежего воздуха и даже вселило веру в то, что день может стать чуть лучше. Весьма довольная девушка сидела на пассажирском сиденье и рассматривала машину изнутри. Она всеми силами старалась не выглядеть отчуждённой и холодной, чтобы потом Адриан Агрест не говорил ей о том, что она его стесняется или что-то вроде того.

— Скажи мне вот что… — Женщина нарочито участливо уставилась на водителя, — ты точно готов и помнишь все вопросы?

В ответ Адриан лишь кивнул. На самом же деле он закатил глаза, отвернувшись от коллеги. Она настолько замучила начальника всеми этими вопросами, прогонами и подготовками, что они снились ему в кошмарах и отскакивали от зубов. Он был готов к этому интервью как никогда не был готов ни к чему иному в своей жизни. Маринетт хотела спросить что-то ещё по поводу предстоящего интервью, но начальник вовремя остановил её.

— Сейчас не время, — он поднял руку, жестом умоляя ассистентку остановиться. — Если мы сейчас снова начнём опрос, то в самый ответственный момент моя психика сдастся и я забуду, что такое связная речь.

Женщина одобрительно кивнула. Как ни странно… Она всё понимала.

— Что ж, ладно, — они вышли из машины, и Мари кивнула на журналистский фургон, — тогда удачи.

Дальше всё происходило слишком быстро: в холле здания уже стояла незнакомая леди в официальном дорогом костюме, которая чуть ли не сразу увела Агреста-младшего из поля зрения любопытной толпы. Маринетт пришлось подниматься в офис одной. Она была искренне рада, что эта съёмочная суета её не касалась, оставляя в размеренности и тишине. Когда девушка оказалась в офисе, Адриан уже сидел за своим столом под прицелом трёх камер. Все вокруг суетились: кто-то бегал и искал нужный ракурс, кто-то настраивал свет, кто-то тащил кресло из приёмной. Маринетт взглянула в одну из камер и, заметив блестящее лицо Адриана, автоматически достала из сумочки бесцветную пудру.

— Вы кто? — Увидев, что к герою программы кто-то хочет подойти, журналистка преградила непрошеной гостье путь.

— Это Маринетт Дюпен-Чен, — чётко отчеканил каждое слово Адриан. — Она мой личный ассистент.

Журналистка боязливо попятилась, давая девушке пройти.

— Что-то тут делаешь? — шёпотом спросил Адриан, когда девушка начала бить его пуховкой от пудры по лицу.

— Алья Сезер убьёт меня, если я допущу, чтобы в интервью ты сверкал лбом и щеками. — Она замялась. — Побочные эффекты нашей с ней дружбы.

Журналистка, наблюдавшая за всем этим действом со стороны, хитро улыбнулась. В её голове моментально созрел очередной инфоповод.

Уже через несколько минут в кадре сидели двое. Они усиленно делали вид, что чрезмерно рады быть здесь и видеть друг друга. Маринетт в это время сидела в углу огромной комнаты и не особо следила за ходом интервью. Перед ней туда-сюда мельтешили люди, правильно подбивая технику и что-то бесконечно настраивая. До неё доносились лишь обрывки фраз, мимолётные восклицания и нарочито дружелюбный тон. Женщина сидела в телефоне, убивая время, и старательно листала новостную ленту, вчитываясь с интересом в каждую строчку. Прошло около полутора часов, а съёмки всё никак не заканчивались. Маринетт начала вслушиваться в разговор, чтобы понять, как скоро всё это наконец закончится.

— Самый завидный жених, известный холостяк города, — кокетливо вещала журналистка, — господин Агрест, ваше сердце всё ещё свободно?

Маринетт невольно замерла, всё ещё листая новостную ленту.

— Моё сердце всегда занято работой, — отшутился мужчина.

— А кто та милая мисс, что припудривала вас перед съёмкой? — Журналистка ехидно взглянула на Мари, будто через огромный кабинет видела её глаза.

— Это моя ассистентка, — улыбнулся он, даже не стараясь уйти от вопроса. Он выглядел максимально искренним.

— Интересно. И что такого она у вас делает?

— Свою работу, конечно. Организация моего времени полностью на ней, как и ведение документации и связи с общественностью, — Адриан вновь улыбнулся и продолжил. — Но сегодня она выполнила ещё и работу вашего гримёра. Но не переживайте, я сам оплачу её услуги в полном размере вместо вашего работника.

— Стоп-эфир, — из-за одной из камер вышел молодой человек, жестом приказывая людям расходиться. — А ты, — он указал рукой на журналистку, — нарушила правила уже третий раз, поэтому, как я и обещал, остаёшься без премии.

Съёмочная команда удалилась из офиса в считанные минуты. Либо быстрый сбор инвентаря и декораций был одним из правил, которые опасно нарушать, либо команду слишком впечатлил выговор коллеге, превысившей свои полномочия.

Кабинет стремительно опустел: лишь в центре стояли два кожаных кресла из приёмной, в одном из которых всё ещё сидел Адриан. Жестом он пригласил Маринетт сесть напротив.

— Как тебе этот перформанс? — совершенно серьёзно спросил мужчина, как только ассистентка оказалась в кресле.

— Я слышала только конец, — с улыбкой призналась она. — Боялась перенервничать и как-то помешать. — На лице закрепилась беспомощная улыбка.

— Ладно, — Адриан снисходительно улыбнулся. Ему даже нравилось, что никто за ним не следил и не играл роль суфлёра. — И как тебе конец интервью?

— Стыдно, что подставила начальство, но этой дамочке досталось по заслугам.

Они рассмеялись.

— У нас забронирован столик в ресторане…

— Нет-нет, — перебила Мари. — Мне уже давно пора домой.

— До конца рабочего дня ещё полтора часа. — Улыбнулся мужчина. — Рабочие часы уже оплачены. Я отвезу тебя домой, а в понедельник будет дополнительный выходной вместо сегодняшнего дня.

По лицу Адриана было понятно, что отказы сегодня не принимаются. С мыслью о том, что ей нечего терять, Маринетт Дюпен-Чен согласилась. Ей казалось, что более неловкой ситуации, чем сегодня утром, уже быть не может.

Коллеги вышли из кабинета.

Заперев дверь, Мари заметила, что кое-кто из работниц смотрит на неё с неприкрытым презрением. В этот момент в голове женщины сошлись все пазлы. Она мигом поняла, что эти каверзные вопросы всплыли не просто так, а с подачи любимых коллег. Женщина лишь гордо прошла мимо. Пока все обсуждали с Адрианом прошедшее событие, она вылетела из здания, ожидая его около машины.

Уже непосредственно в машине Маринетт уснула и проспала весь путь до ресторана.

Маринетт Дюпен-Чен никто не будил. Она проснулась сама, когда машина резко остановилась и девушку на пассажирском сиденье слабо, но резко качнуло из стороны в сторону.

— Извини, — послышалось со стороны водительского места.

Она ничего не ответила, лишь выпрямилась и прогнулась в спине, издавая звуки ломающихся сухих ветвей. Ремень безопасности был отстёгнут в считанные секунды, с той же скоростью открылась и дверь. Мари выпорхнула из машины на свежий воздух.

На улице было всё так же ярко: солнце всё так же светило, окутывая мир незримой теплотой. Место казалось Маринетт незнакомым, хотя она до последнего предполагала, что Адриан привезёт её в ресторанчик, в котором они уже неоднократно бывали.

Очередное величественное здание с очередным симпатичным швейцаром. В очередной раз Адриан Агрест удивляет Мари. Она оценила бы сей великодушный жест, если бы спала чуть больше, нервничала чуть меньше и хотела домой менее активно.

Она вперилась в мужчину непонимающим взглядом, а тот уже стоял, оттопырив локоть, приглашая девушку взять его под руку.

Хотел — получил.

Внутри ресторан практически ничем не отличался от предыдущего.

Вернее, Мари эти отличия мало волновали.

Ей, конечно, нравилось обедать и ужинать в красивых и дорогих ресторанах, но из-за накопившейся усталости и неудачно выбранной даты весь шарм посещения данного заведения пропадал. Стены — как стены, зеркала — как зеркала, столики — как столики, люди — как люди, Адриан только какой-то странный. Он выглядел так, словно бывал тут ежедневно и знал каждый угол.

На самом деле это было не так — Адриан был тут всего третий раз в жизни, но всё равно уверенно увёл свою спутницу в глубину зала, где красовалась табличка «VIP». За время работы с Маринетт у него сформировалась привычка брать на ужины VIP-зону на двоих, чтобы можно было поговорить с девушкой без лишних глаз и ушей. Естественно, это было не только ради комфорта Мари, но и в интересах самого Агреста-младшего. Так он не рисковал попасться на глаза кому-то с телефоном с камерой и в принципе не сильно рисковал увидеть себя в СМИ. Каким бы большим городом ни был Париж — слухи и сплетни тут разлетались быстро, особенно если ты не безвестная личность. Столик был словно рассчитан исключительно на романтические свидания: небольшой круглый классический столик на витиеватых ножках, обрамлённый слегка вычурной лепниной прямо по краю столешницы. Казалось, если сесть вплотную к этому столу и чуть наклониться вперёд — вы со своим собеседником коснётесь друг друга кончиками носов.

Использовав все приёмы галантного кавалера, Адриан усадил девушку за стол и устроился напротив.

— Что-то не так? — он заметил, как Маринетт Дюпен-Чен пялится на него, не отводя взгляд.

Она легонько кивнула, но ничего не ответила. Лишь откинулась на спинку стула.

На самом деле она просто наблюдала за своим начальником. Мари казалось, что сегодня в нём что-то ощутимо изменилось, но она не могла понять, что именно. Если раньше она видела в нём отголоски своего маленького милого одноклассника, который был для неё тем самым «недостижимым идеалом», то сегодня он был до одурения уверенным и жёстким мужчиной. То ли на него так подействовала удача на интервью, то ли он просто был таким теперь всегда, но Маринетт не обращала на это внимания, заменяя реального человека на его детский образ.

Пока Адриан листал меню и по-хозяйски заказывал блюда для себя и для спутницы, девушка разглядывала его, в очередной раз прокручивая в голове все изменения в своей жизни: работу, дом, проблемы с сыном и новый образ такого привычного доселе Адриана Агреста.

Он сделал заказ, и, пока Мари полностью погрузилась в свои мысли, его часть уже принесли.

— Хочешь чего-то особенного? — Мужчина смотрел на неё так, будто задавал этот вопрос уже не в первый раз.

— Нет. — Коротко ответила она, вдобавок помотав головой.

Маринетт уже давным-давно привыкла спать урывками или не спать вовсе, но вот к последствиям таких перформансов, наверное, не привыкнет никогда. Самым главным побочным действием недосыпа Маринетт считала свой развязанный язык и последующую гиперактивность. Отчасти поэтому сейчас девушка пыталась говорить меньше и просто глуповато улыбалась, чтобы её спокойное лицо не воспринимали как грубое, злое или расстроенное.

Бокал шампанского в руке Маринетт был нетронут. Она крутила его в руке, наблюдая за поднимающимися к поверхности пузырьками. Пить она не намеревалась: вчерашние посиделки дали ей понять, что организм уже не молод и нужно держать себя в руках.

— Я считаю, что интервью удалось, — произнёс Адриан, поднимая бокал.

— Лучше не спешить, — улыбнулась девушка, — нужно сначала увидеть его в эфире. Записать интервью не так страшно, как увидеть то, как его смонтировали.

— А я смотрю, Маринетт Дюпен-Чен превратилась в пессимистку?

— Нет, я стараюсь не радоваться раньше времени, — заявила Мари. — Всё ещё может обернуться катастрофой, так что давай с выводами подождём до завтра. — Она уставилась в бокал, снова считая пузырьки.

— Хорошо, — мужчина сдержанно улыбнулся, — значит, дождёмся завтрашнего дня и отметим это на следующей неделе.

— Почему ты так уверен в том, что всё прошло превосходно? — женщина подперла щеку рукой, уставившись на собеседника. — Они же могут смонтировать интервью как угодно…

— Могут, — он заговорщицки улыбнулся. — Но если они так сделают — ничем хорошим для них это не кончится. — Адриан вздохнул, видя непонимание в обращённых на него глазах, и продолжил. — У нас в офисе стоят камеры, причём стоят они везде, кроме туалета. Кабинет, в котором проходило интервью, просматривается с трёх камер. Ты не замечала?

— Нет… — Мари зависла. Она действительно никогда не думала об этом и камер вовсе не замечала. Теперь ей стало понятно, почему Адриан Агрест настолько уверен в себе. — Достойный ход. Но разве тебе не становится неловко под прицелом трёх камер в собственном кабинете?

Вместо ответа мужчина рассмеялся и взял бокал.

— Всё будет хорошо, не переживай так, — он пригубил бокал всё с той же обворожительной улыбкой. — Тем более, ты отлично меня подготовила. Замучила вопросами так, что они снились мне в кошмарах.

— Вообще-то, — Маринетт игриво вскинула указательный палец, — именно в этом и заключается моя работа.

Адриан засмеялся.

— Я хотел сказать тебе кое-что важное. — Он откинулся на спинку стула, осознанно нагоняя интригу. — Спасибо.

Маринетт была польщена. Вообще, никто и никогда не благодарил её за работу. Она считала это само собой разумеющимся: за работу тебе платят деньгами, а не добрыми словами.

Щёки зарделись.

Наверное, Маринетт Дюпен-Чен только сейчас поняла, что действительно находится на своём месте. Наверное, именно это простое слово растопило её сердце.

— Как это мило. — она улыбнулась. — Однако у нас впереди ещё очень много работы. Интервью прошло, но у тебя ещё съёмки рекламы, подготовка к дебатам, сами дебаты. Повезло, что у тебя уже почти готовая предвыборная кампания, но времени осталось очень ма…

— Да, времени осталось мало, — перебил месье Агрест, — но сейчас у тебя будет два выходных, и давай ты всё-таки отдохнёшь, а подготовкой мы займёмся со вторника.

Адриан видел, что с девушкой происходит что-то странное. Если пару часов назад она выглядела так, будто по ней проехался асфальтоукладчик, то сейчас она выглядела бодрой и жизнерадостной. Она активно включилась в диалог, хотя ещё полчаса назад на все вопросы отвечала односложно и скорее бубнила себе под нос, чем вовлекалась в тему разговора. Сейчас же она с неподдельным воодушевлением рассказывала о том, что ждёт Адриана Агреста дальше на выбранном им пути и как они будут работать дальше. Её можно было понять: до дебатов осталось две недели, до выборов — чуть больше четырёх недель. По стечению обстоятельств в день выборов состоится свадьба Феликса и Кагами. И за это время нужно успеть сделать приглашения для ребят, определиться с рекламой для бренда Агрестов.

— Ты всё-таки решила помочь этой сладкой парочке с приглашениями? — Адриан помнил, что вчера тема заходила в это русло, но не припоминал, чтобы Мари соглашалась на эту авантюру.

— Да, — девушка улыбнулась. — Почему бы и нет? Для меня это опыт, да и деньги — даже чисто символические — лишними не будут.

— Если тебе понадобятся средства, то ты всегда можешь обратиться ко мне, — начал было молодой человек, но Мари остановила его, подняв ладонь.

— Дело не только в деньгах, — она и не надеялась, что её поймут, но всё же продолжила, — дело в том, что несколько лет я была заперта в четырёх стенах, и сейчас для меня работа, помощь ребятам и любые встречи с друзьями — сродни глотку ледяной воды в жаркий летний день. Для меня это не столько способ заработать, сколько способ отдохнуть от своих домашних обязанностей. Деньги за приглашения в данном случае — просто приятный бонус. К тому же моя заработная плата меня вполне устраивает. — Мари выдохнула, ещё не осознавая, что и так слишком много сказала.

— Знаешь, в детстве я бы даже не подумал, что сейчас мы с тобой будем работать вместе и ты будешь отчитывать меня за блестящее под прицелом камер лицо. — Он засмеялся, стараясь перевести тему. Ему казалось, что Маринетт расстроилась, пока объясняла ему микрочастичку своей грустной жизни. — А ты?

— Когда-то давным-давно я всё за это отдала бы, — она осеклась и тут же засмеялась, стараясь сгладить неловкость. — Пойми меня правильно. Однако я прекрасно понимаю, что моя работа заключается в том, чтобы просто довести тебя непосредственно до самих выборов. Дальше я буду не нужна, поэтому считай это краткосрочным совместным проектом.

— Да, условием рабочего договора было именно облегчить мне жизнь до выборов, — мужчина задумался. — Но ведь договор всегда можно продлить и переписать.

— А нужно ли это?

Господин Агрест задумался. Сейчас ему очень хотелось бы, чтобы Мари осталась с ним в качестве ассистента. Да в качестве кого угодно, на самом деле. Всё, что эта женщина для него делала, не вписывалось в рамки какой-то одной должности. Зачастую она брала на себя гораздо больше обязанностей, чем должна была. Заботливая, внимательная и умная женщина очень пригодилась бы ему рядом вне зависимости от исхода выборов. Однако как предложить это Маринетт, он не знал.

— Слушай, Мари, — произнёс он, собравшись с мыслями, — хотела бы ты работать со мной уже после выборов? — Мужчина взглянул на неё, стараясь увидеть её искреннюю реакцию, не прикрытую вежливостью. — Неважно, проиграю я или выиграю.

Девушка замерла. Такой вопрос для неё был поистине неожиданным. На самом деле эта работа её иногда утомляла, давила на нервы, иногда лишала личного времени — как вчера и сегодня. Но, тем не менее, заниматься этим Маринетт очень нравилось. Да, это далеко от её мечты, но так она и ближе к миру моды, и зарабатывает неплохие деньги, при этом не лезет вон из кожи ради средств к существованию. Однако она не знала, сможет ли долго существовать в том же режиме, что и последние пару дней. Сможет ли так же много не видеть родных? Как быть с воспитанием ребёнка, с помощью родителям в пекарне?

— Я не могу ответить на этот вопрос сейчас, — наконец озвучила женщина. — У меня есть семья, ребёнок и подработка. Я планировала работать с тобой пару-тройку месяцев, потому что наш договор имеет срок. Мне нужно подумать…

— Хорошо, — Адриан подозревал, что будет что-то подобное, и был готов ждать. Благо время есть. — По факту наш договор не имел срока. Всё, что ты помнишь про временные ограничения, — устная договорённость за обедом. Но я хотел бы, чтобы ты осталась со мной подольше. — Слова прозвучали чересчур романтично, что могло оттолкнуть Маринетт ещё больше. — Сначала займёмся подготовкой к предстоящим событиям, а уже потом ты всё обдумаешь и дашь мне ответ.

Мари благодарно улыбнулась. Какой же он всё-таки понимающий и внимательный.

— Да, я тоже не могла представить, что спустя столько лет мы вдруг будем работать вместе. — Мари улыбнулась, отвечая на вопрос, заданный пару минут назад. Ей захотелось соскочить с темы, чтобы к концу дня Адриан Агрест и не вспомнил о том, что она должна над чем-то там подумать, и вновь не поднял эту тему.

— Мне вообще казалось, что я ничего не добьюсь, — засмеялся мужчина. — Я думал, что не смогу оправиться после смерти отца, не то что бы принять бразды правления огромной компанией на себя.

— Поэтому ты отписал часть акций на Амели и Феликса? — участливо произнесла девушка.

— Да. Не только им, — вздохнул он, — ещё и Натали.

Маринетт вопросительно приподняла бровь.

— Мне казалось несправедливым, что за столько лет работы на моего отца она в итоге останется ни у дел. — Адриан пожал плечами. — Она этого достойна, она же много лет заменяла мне мать. Только Натали просит это нигде не афишировать.

— Я её понимаю. Это и так огромная ответственность, а если об этом прознают в СМИ — начнётся куча вопросов, домыслов и недоверия.

— Я не знаю истинных причин, но я выполняю её просьбу. — Он глотнул шампанского и звучно поставил бокал на стол. — После смерти отца она помогала мне изо всех сил, пока я старался забыться в пьянках, учёбе и бесконечной работе на износ.

— Я думала, что тебя волнует исключительно учёба, — женщина поставила локоть на стол, окончательно расслабившись. Желание спать пропало, и на его место пришло желание активности, разговоров и эмоций.

— И почему же? — мужчина на пару секунд завис.

— Ну просто… — Мари смутилась, — я же делаю выводы по тому подростку, которого я помню. Ты был весьма ответственным и очень внимательным в таких вопросах. Поэтому в моей голове ты так и остался идеальным учеником. — Она смущённо захихикала, стараясь сгладить неловкость.

— Ну, может, конечно, так оно и есть… Но в первый год меня чуть не отчислили из-за пропусков, я еле-еле получил допуск к экзаменам и чуть не завалил сессию.

Глаза женщины заметно округлились. Адриан Агрест раскрылся перед ней в новом свете. На маске идеального человека с каждым днём появлялось всё больше и больше трещин, показывая Мари обычного — совсем не идеального — Адриана, который был вовсе не идеален. Он был обычным человеком — таким же, как и она; таким же, как и все остальные. Со своими тараканами, трагедиями и неудачами. И он даже не старался скрывать всё это от неё.

— Какая же ты, оказывается, оторва, — Маринетт звонко засмеялась.

— Ну, сомневаюсь, что у тебя было скучнее. — Он уставился на неё, словно ожидая каких-то новых подробностей.

— Ну да. — Девушка взяла бокал и залпом опрокинула в себя всё его содержимое, мысленно поклявшись, что это последнее спиртное на неделе. — Сначала неудачные отношения, потом поступление, потом токсикоз, огромный живот, роды, маленький ребёнок, бессонные ночи из-за ребёнка и дополнительной работы, ну и нищета. — Она улыбнулась. — У меня всё было чуть печальнее, но я не жалуюсь.

Она заметно погрустнела.

— Я — не женщина, поэтому вряд ли когда-то смогу осознать всё это и по-настоящему понять, — Адриан погладил девушку по руке, в которой та держала пустой бокал. — Зато посмотри на сына сейчас. Красивый, умный, напористый молодой человек. Всё самое сложное кончилось.

— Было бы славно, если бы этот молодой человек научился своим ртом решать конфликты, а не только шутить шутки со сцены сомнительных баров.

— Он выступает?

— Он старается, — Маринетт не знала, как объяснить начальнику, что она ни разу не была на выступлениях собственного сына. Да и он, в принципе, не звал. — Просто это идёт в ущерб его учёбе.

— Либо перегорит, либо втянется. — Заявил мужчина с лёгкой насмешкой. — Он не выглядит глупым. Не будь так строга, ты тоже в своё время уделяла больше времени моделированию, отчего иногда страдала учёба.

Женщина улыбнулась.

Конечно, она понимала, что этот — уже не такой идеальный — Адриан Агрест в чём-то прав. И она понимала, что эта упёртость досталась Хьюго не только от неё, но и от второго родителя, поэтому переубедить мальчишку в чём-то было просто невозможно. Ровно так же, как невозможно было в своё время доказать Коту Нуару, что Ледибаг — не лучшая партия для него.

— Ты прав. Только я не хочу, чтобы он совершал мои ошибки.

Адриан не совсем понял, к чему она. Только Мари прогоняла в голове своё прошлое. Конечно, она знала, что у её сына уже давно есть девушка, есть хобби, есть своя компания.

Она свято верила в то, что подростки предохраняются, но страх повторения сценария глубоко застрял внутри. Успокаивало одно: жизнь мужчин не слишком-то и меняется с появлением ребёнка.

Компания мальчишки ей не сильно нравилась, но она никогда и не пыталась познакомиться с ними нормально, потому свято верила, что они могут на него дурно повлиять. Наверное, как и любая мать, верила в святость своего ребёнка.

Ну, а насчёт хобби… Мари уже смирилась. Лишь бы Хьюго это нравилось и не вредило окружающим.

— Не нагнетай, у всех бывает подростковый бунт, — заявил Адриан.

— У тебя же не было, — она фыркнула и скрестила руки на груди.

— Ну, я не принадлежал себе. Я принадлежал отцу и делал всё, чтобы он любил меня больше, чем мог. Я понял это слишком поздно.

— Думаю, это не самая лучшая тема для разговора. — Заключила девушка, стараясь не бередить старые раны. Она хотела закончить вечер на позитивной ноте, а не заставить собеседника чувствовать себя выжатым, как лимон.

Адриан с ней согласился. Остаток вечера прошёл на позитивном настрое: речь зашла про Натали, которая перед теми самыми дружескими посиделками заказывала на всех алкоголь, параллельно журя всех за страсть к алкогольным напиткам. Они снова разговорились о недавней встрече, о людях, что когда-то были рядом.

Было очень забавно слышать такие маленькие и человечные подробности про семью Адриана, которые всегда казались холодными и отстранёнными.

— Мне уже пора домой, — протянула Маринетт, когда рассказ Адриана Агреста про любовные терзания Феликса наконец-то закончился. — Хьюго болеет, родители одни вряд ли справятся и с ним, и с пекарней.

— Хорошо, я тебя отвезу.

Солнце уже давным-давно окутывало город своим теплым светом, за окном птицы пели незамысловатые трели, гул машин доносился откуда-то со стороны улицы.

Да, Маринетт не слишком повезло с местоположением квартиры: здание пекарни находилось недалеко от дороги. С точки зрения бизнеса это было просто восхитительно, но вот с точки зрения сна в своей комнате — отвратительно. В будни никаких претензий не возникало: звуки начинали тревожить ровно в семь-восемь утра, прямо в момент пробуждения. А вот по выходным это особенно раздражало, ведь не обременённые работой люди стягивались на свидания, пикники и прогулки, используя личный транспорт.

Шум не затихал: стоило только прикрыть глаза и расслабиться, как громко проезжала очередная машина.

Она проснулась не от будильника, а это уже чего-то да стоило. Телефон молчал, вокруг стояла тишина — словно бочка с густым мёдом. Такая же густая, тягучая и сладкая. Лишь изредка в неё проникала чайная ложечка дёгтя — шум жизни вокруг. Но даже с автомобильным гулом за окном Маринетт была счастлива. Счастлива, что у неё выходной, счастлива спать в своей кровати, счастлива, что наконец-то проведёт время с семьёй, а не с бесконечной кипой рабочих бумаг.

Даже не открывая глаз, женщина видела, что в комнате уже вовсю резвятся солнечные зайчики. Ноги, по привычке высунутые за пределы кровати, уже напекло, и Мари скинула с себя одеяло. Она сладко потянулась, чувствуя, как хрустит спина и один за другим вправляются позвонки, ногами откинула одеяло как можно дальше, раскинула руки в стороны и замерла. Вдруг это мгновение сейчас исчезнет? Маринетт испуганно, но лениво приоткрыла глаза. Открытое окно впускало в комнату тёплый приветливый воздух, а на прикроватной тумбочке всю неделю копились чашки с водой. Женщина взяла одну из кружек, но заметила в ней плавающую мошку.

«Фу», — подумала она с улыбкой. Сегодня тот день, когда никто и ничто не сможет испортить ей настроение. Даже дохлые насекомые. В конце концов, на этот день у неё были планы. Не самые лучшие, конечно, но она пока не готова отказаться от малинового мороженого в ведёрке и слезливых мелодрам.

Женщина потянулась к другой кружке. Страшной, уродливой, со сколом у донышка и отбитой ручкой. За столько лет эта кружка пережила десятки падений и трагедию посудомойки. Пара глотков холодной воды — и Мари готова ворваться в этот день.

Ноги коснулись пола. Линолеум охлаждал перегретые солнцем ступни, но ощущался приятнее всего на свете. Приятнее рабочих шпилек уж точно.

Первым делом Маринетт Дюпен-Чэн отправилась в комнату сына. Она не видела его практически два дня. Один день Мари пропустила из-за работы, а во второй настолько сильно хотела спать, что ей было не до проверок взрослого юноши. Вчера она уснула, стоило лишь голове коснуться подушки, — но сегодня планировала исправить ситуацию и, проснувшись в прекраснейшем настроении, направилась в детскую, дабы проведать своё чадо. Однако сделать этого она не смогла — люк в комнатушку был закрыт владельцем.

Ничего страшного, это потрясение Мари сегодня способна пережить. Женщина расположилась на кухне, принимаясь варить кофе. Где-то снизу уже давно работали родители, из-за чего на кухне было довольно тепло — печи пекарни не только хорошенько прогревали всё здание, но и наполняли его ароматом свежей выпечки, которая, конечно же, уже приелась жильцам этого дома.

Мари открыла морозилку, откопала среди полуфабрикатов небольшое ведёрко с ванильным мороженым, залезла в него столовой ложкой и отправила её в рот.

Восхитительно.

Той же столовой ложкой она погрузила порцию мороженого прямо в горячий кофе и с наслаждением сделала первый глоток. Жизнь — до этого словно стоявшая на паузе — заиграла новыми красками. Женщина потянулась к маленькому радио, которое когда-то подарил ей сын, и включила первую попавшуюся волну. Из динамиков тихо донеслось что-то смутно знакомое. Она села на диванчик. Пижама была закапана кофе и мороженым, чашка обжигала нежные руки, а слова песни возникали в голове сами собой. Лишь через пару секунд Мари поняла, что это одна из старых песен Джаггеда Стоуна. Да, в ней он пел о любви: красивой и нежной. Лишь сейчас Маринетт Дюпен-Чэн по-настоящему расслабилась: она сидела на чистейшем диване в грязной пижаме, двигалась в такт музыке с полной кружкой кофе и тихо подпевала. Она наконец-то чувствовала себя живой. Словно вся предыдущая неделя разом свалилась с её плеч и навсегда канула в небытие.

Сполна насладившись утром, женщина отправилась обратно в свою комнату. Выходной выходным, но домашние дела никто не отменял. Хотя для неё эти хлопоты наоборот были в радость. Уборка была её методом расслабиться и отдохнуть. Вот и сейчас она планировала как следует расслабляться и отдыхать. Сначала Мари сняла с окон шторы и тюль, наблюдая за происходящим на улице, а затем принялась стаскивать с одеяла пододеяльник. Пудрово-розовая ткань в белый горошек оказалась на полу. Вслед за пододеяльником на полу оказались и наволочки, и простынь, и телефон, который каким-то чудом был зажат простынёй. Мари дёрнулась из-за резкого грохота и с опаской покосилась на мобильник, побаиваясь к нему подходить. Да, устройству было много лет, но Маринетт пока не была готова его менять. А вот её неуклюжесть и неосмотрительность были к этому давно готовы. Она подошла поближе, подняла телефон и разочарованно вздохнула: помимо пары старых сколов на дисплее теперь красовалась огромная паутина треснувшего стекла. Женщина попыталась включить устройство, но оно не поддавалось на провокации, щеголяя тёмным экраном.

Ну нет.

Это тоже не повод расстраиваться и руинить свой выходной тоской по железяке без кнопок.

— Мамуль, — она поцеловала матушку в щёку, едва спустившись из квартиры, — дай, пожалуйста, позвонить. — На лице застыла глупая улыбка. — Я разбила телефон.

Сабин без лишних слов протягивает дочери мобильник, практически не отрываясь от дел. Пекарня уже открыта, работа идёт полным ходом, и Маринетт быстро удаляется обратно в квартиру, чтобы не попасться в таком виде кому-то из посетителей. Будет крайне неловко предстать перед покупателями в грязной пижаме с уродливыми Микки-Маусами, спутанными волосами и босиком. На лестничной клетке, не заходя в комнату, Маринетт набирает номер подруги. Она знает его наизусть, но это на самом деле не требуется: Алья не меняла свой номер телефона со школьных лет, и с тех самых пор она записана у Сабин как «Лучшая Алья». Можно подумать, она знала ещё одну Алью, которая уже не была лучшей.

Набрав номер подруги, Маринетт заметила в углу экрана цифры часов.

Половина двенадцатого дня.

Звучало не слишком плохо: день только начался, режим не сбит и осталась ещё целая куча времени на полноценный отдых.

— Алло? — испуганно прозвучало после гудков.

— Всё нормально, я просто разбила телефон, — тут же отозвалась Маринетт, опережая все возможные вопросы. — У тебя остался твой старый?

— Ты как всегда, подруга, — послышался вздох облегчения. — Привезти? У меня есть сплетни.

— Ты меня радуешь, мисс Сезар, — рассмеялась Мари. — У тебя есть часа два, пока я убираюсь.

— Жди, Дюпен-Чэн. — В той же манере ответила Алья и положила трубку.

Маринетт с годами не менялась. Она не была как «хорошее вино» — лучше с годами не становилась. Она бывала иногда всё такой же рассеянной, всё ещё жила мечтой стать известным модельером и всё так же любила наводить порядок, отпуская поток мыслей куда-то во вселенную. Изменились лишь жизненные обстоятельства, которые научили её контролировать себя гораздо лучше, чем прежде.

Чтобы не томиться в длительном ожидании подруги без дела, женщина принялась завершать свои маленькие домашние радости. Постельное бельё было отправлено в стирку, и на его месте появилось чистое, сладко пахнущее кондиционером с ароматом свежести Альп. Маринетт не бралась за домашние дела целую неделю и немного переживала по этому поводу. Как и подавляющая часть матерей, она считала, что если оставить подростка дома одного, обязательно приключится что-то необъяснимое и ужасное. Например: квартира порастёт мхом, а ребёнок умрёт от голода и будет беззастенчиво пропускать школу. Хьюго, конечно, и так её пропускал, но в этот раз хотя бы по уважительной причине. О том, что он сам организовал себе эту «уважительную причину», Мари тоже помнила. Но, проходясь по квартире в поисках грязи и пыли, Маринетт поняла, что дела обстоят не так уж и плохо.

Вслед за постельным бельём в расход пошли тряпки для уборки, которыми убирать было не слишком много. Женщина протёрла неочевидные места-пылесборники, помыла пару тарелок и прошлась чистой тряпкой по столешницам.

«Вот и всё, вот и вся уборка», — возникло в голове.

Сначала Маринетт слегка расстроилась этому факту. Нет, не потому что она не сможет забыться в хлопотах, а потому что на секунду почувствовала себя ненужной. Она увидела, что, в принципе, здесь справляются и без неё. Но уже через секунду обрадовалась этому обстоятельству. Без неё справляются — и это здорово.

С этой чудесной мыслью женщина зашла в ванную комнату. Изначальной целью была всё та же уборка, но всё пошло не по плану.

Прохладная вода стекает по волосам, делая их тяжёлыми и неприятно-скользкими. Маринетт любила забираться под душ и ждать, пока вода нагреется, прогревая и своё тело. За это время она успевала обдумать всё, что крутилось в голове, всё, что беспокоило. В конце концов, если ты можешь отрефлексировать что-то за полторы минуты прогрева воды — не такая уж это и большая проблема. Она подставила лицо под лёгкие струйки, которые с каждой секундой становились всё теплее и теплее. Воздух в ванной наполнялся приятной теплотой и ароматом персикового геля для душа, а кроме звука воды не было ничего. Совсем ничего. Сегодня её — впервые за долгие годы — устраивала собственная жизнь. Не идеальная, не как с картинки, но она была гораздо лучше той, что Мари представляла себе ещё пару лет назад.

Тёплая вода вместе со следами шампуня стекала по лицу, капала с груди, спускалась мыльной пеной по спине и, сбегая по ногам, исчезала где-то в воронке слива. Даже тогда вода не останавливалась и продолжала течь всё дальше и дальше, по пути, известному только ей. Аромат шампуня смешался с запахом персикового геля, а пар поднялся к потолку, затягивая зеркала матовой дымкой.

И память услужливо, но совершенно неожиданно подсовывает девушке образ из прошлого.

Та же ванная комната, тот же душ. Тот же аромат персика, разносящийся по всей комнате. Та же Маринетт Дюпен-Чэн, что стоит под тяжёлыми каплями воды. Секунда — и под душем стоит уже Ледибаг, что-то печатает в маленьком йо-йо. Ещё секунда — и под душем снова Маринетт, но уже не одна. Рядом её отчитывает Тикки, которая терпеть не может повышенную влажность, воду и всё, что с ними связано. Одно сообщение, а столько нравоучений.

Маринетт одёргивает себя, стараясь думать о чём-то другом. Стремительно перебирает в голове более-менее приятные темы, вспоминает список дел на сегодня, но ничего не выходит. Случайно — смывая бальзам с волос — она попадает себе в глаза, и неприятные воспоминания уходят сами собой, сменяясь судорожными попытками вымыть мыло из-под век.

Уже через двадцать минут Маринетт Дюпен-Чэн сидела на том же кухонном диванчике, но уже в свежей пижаме, с новой чашкой кофе и без радио на фоне. Она ни о чём не думала — она просто наслаждалась. Наслаждалась до тех пор, пока сонный мальчишка в пледе не плюхнулся на диван рядом с ней.

— Доброе утро, — Маринетт улыбнулась. — Кофе будешь?

В ответ юноша прошептал что-то нечленораздельное и откинулся на спинку дивана. Мари налила ему бодрящий напиток, добавила — как и себе — порцию пломбира и с улыбкой протянула сыну. Из-под пледа вынырнула рука, жадно схватила чашку, и в секунду та была опустошена.

— Буду, — довольно произнёс Хьюго и вернул матери посуду.

Он делал так всегда, и в этом не было ничего удивительного для Мари. Это был своеобразный утренний ритуал выходного дня, который соблюдался уже чуть больше года. Вторая чашка кофе уже была у Хью на коленях, и он с наслаждением касался её губами, делая небольшие глотки.

В этом они были похожи.

— Как себя чувствуешь? — Женщина взглянула на сына, словно пытаясь найти ответ на свой вопрос без его объяснений.

— Да уже всё нормально, — беззаботно отозвался он. — Оказывается, мне нужно было просто выспаться. — Мальчик добродушно улыбнулся. — А как твоя работа?

— Я от неё устала, — честно отвечает Мари и снова делает глоток. Она и правда устала от этой активной беготни, но усталость не отменяла того, что работа ей нравилась. — Назовём это одним из проектов, который потребовал очень много сил и времени для завершения. — Она выдохнула.

— Да ладно тебе, — он прекрасно всё понимал. Да, ему всего пятнадцать, но он не глуп. — Я не против того, что у тебя есть работа и что ты можешь иногда на ней пропадать. Я уже не маленький, могу дома и один переночевать. — Хью понимал, что сейчас его маму волновало именно то, что она бросает его одного. — Как видишь, квартиру не сжёг, ничего не сломал, — он взглянул на гипс и ухмыльнулся, — к тому же бабуля с дедом всегда рядом. От них так просто не избавишься.

— Вообще, я хотела с тобой поговорить…

На самом деле она не знала, как начать этот разговор. Мари и сама терзалась сомнениями по поводу продолжения работы с Адрианом Агрестом. Их контракт не был краткосрочным, не имел каких-то временных рамок, но коллеги искренне считали, что их совместная деятельность закончится после выборов. Вообще, это был бы вполне логичный виток истории: Маринетт помогает с подготовкой, а потом — когда её помощь уже не требуется и цель достигнута — удаляется восвояси, вспоминая работу как очередной этап своей жизни. Но Адриан решил иначе: он захотел видеть женщину рядом с собой гораздо дольше, чем она рассчитывала изначально. Но… Она не вправе принимать такое решение одна. У неё есть семья, которая — как казалось Маринетт — в ней нуждается.

— Я сидел дома и ничего ещё не успел натворить, — непонимающе выдал мальчик.

— Спасибо и на этом, — женщина улыбнулась. — Господин Агрест предложил работать с ним и после выборов…

— Я думал, ты с этим олигаршонком будешь только до оглашения результатов, — Хьюго сделал несколько маленьких глотков кофе.

— Я тоже так планировала, но вчера он предложил продолжить сотрудничество и после.

— Уверена, что он не хочет стать моим папочкой?

Маринетт показательно скривилась, словно увидела в своей чашке дохлую мышь вместо кофе.

— Думаю, с этим я разберусь сама в случае чего.

— Как знаешь, — он равнодушно дёрнул плечами. — Я тут точно справлюсь. Только предупреждай, когда задерживаешься, я же тоже переживаю. — Последние слова он произнёс тем же тоном, что и мать. Она говорила так, когда он не ночевал дома и приходил наутро прямо на лекцию о человеческих взаимоотношениях от Маринетт Дюпен-Чэн.

— Я пока только думаю, — Мари встала с дивана, потянулась и беззаботно закинула грязную чашку в раковину. — Скоро придёт Алья, так что мы облюбуем твой балкончик.

— Да пожалуйста, — он снова напустил на себя максимально равнодушное лицо. — Я поваляюсь на твоей кровати и посмотрю сериал на твоём телеке.

— Идёт.

Такие спокойные и умиротворённые разговоры в этом доме не были редкостью, но нередко разбавлялись скандалами. Зачастую кого-то из собеседников не было дома, и второму это очень сильно не нравилось. Естественно, большинство конфликтов возникало из-за того, что Хью то пропадал ночами, то заявлялся как-то с явным ароматом алкоголя, то сбегал после запретов на выход из дома. Как-то Мари, собирая вещи в стирку, заметила, что от одежды мальчика подозрительно пахнет какой-то гарью. Так она поняла, что её сын курит. С тех пор их отношения подпортились, но через некоторое время всё пришло в норму и адекватное общение вернулось. Хью не курил при матери, а она свято верила в то, что он перебесится.

Они дорожили друг другом, как бы ни были недовольны чужим выбором.

Вот и сейчас Хьюго принимал выбор матери, вне зависимости от того, какой именно выбор она всё-таки сделает. У него уже не так сильно болела голова по поводу Адриана Агреста — у него болела голова просто так, из-за лёгкого сотрясения. Но это бывало изредка, поэтому не сильно волновало мальчика. Сейчас он развалился на кровати в комнате матери, включил на телевизоре какой-то старый сериал, закутался всё в тот же плед и тупо залип. Ему это было нужно: расслабить мозг, чтобы впоследствии напрячь его по максимуму.

Он слышал, как кто-то топал по лестнице, и по громким разговорам у двери и шуршанию пакетов понял, что пришла Алья. Он обязательно к ним сунется, но чуть позже. А пока у него нет ни сил, ни желания, нужно просто подремать под сериал.

Алья Сезар пришла меньше чем через полтора часа после звонка. Такое быстрое прибытие подруги означало лишь одно: у неё явно есть что рассказать, и она намерена поделиться этим как можно скорее. Мари встретила подругу тёплыми объятиями и крепким чаем, но та открыла один из своих пакетов, недвусмысленно намекая, что бутылочка белого сухого должна скрасить их дружескую атмосферу гораздо ярче какого-то там чая.

— Ну не-е-ет, — тихо взвыла брюнетка, впуская подругу на кухню.

— Да, Дюпен-Чэн, — ехидно произнесла Алья и аккуратно поставила позвякивающие пакеты на диван. Бутылка явно была не одна. — Да.

Во-первых, журналистка хотела отпраздновать первый месяц работы Мари у Адриана Агреста; во-вторых, хотела узнать, как у той дела на работе и за её пределами; в-третьих, у неё и самой произошло кое-что интересное, что Маринетт точно должна узнать. В конце концов, они не виделись немногим меньше месяца, и новостей накопилось достаточно много, чтобы выделить вечер и посплетничать. Под недовольным взглядом подруги Маринетт сдалась и достала из кухонного ящика два винных бокала. Вместе с пакетами Алья направилась на балкончик, а хозяйка дома смиренно поплелась за ней, по пути хватая пледы, телефон и закуску, чтобы не опьянеть, как это было в особняке Агрестов.

— Ну, рассказывай, — журналистка уселась в кресло и со всей дури оттолкнулась ногой, раскачивая его. — Я жажду подробностей твоей работы с твоей экс-любовью.

— Да ничего необычного, — Маринетт расставила на столе закуски и закинула в рот кусочек сыра. — Вчера не ночевала дома, потому что одна из твоих коллег подставила нас, и пришлось готовиться к этому чёртову интервью в режиме выживания, — она недовольно поморщилась. — Я так злорадствовала, когда кто-то сразу после съёмок её отчитал и лишил премии, что аж страшно от себя стало.

— Ого, а я слышала о вашем интервьюере только хорошее, — Сезар пожала плечами. — Кто-то даже восторгается её работой. Что там у вас случилось, что тебя до такой степени всё взбесило?

— Да ничего особенного на самом деле, — Мари махнула рукой. — Она просто перенесла интервью на субботу из-за каких-то своих личных дел, потом пыталась вывести господина Агреста на неудобные вопросы, и, видимо, это всё было запрещено правилами, потому что сразу после записи её отчитали за это как школьницу. — Женщина хищно улыбнулась и воткнула в пробку вина штопор. — Теперь я просто жду, когда это интервью выйдет в эфир. Надо посмотреть, как его смонтировали. — Она плавно нажала на оба рычага. Пробка осталась на винте, а по балкончику разнёсся кисловатый аромат вина, сразу же растворяясь на свежем воздухе. Да, Алья такое любила.

— Господина Агреста? — Она изогнула бровь. — Что за неудобные вопросы? — Журналистка наблюдала за тем, как подруга быстро и чётко выполняет все действия, словно делает это несколько раз в день.

— Да там… — Маринетт раскраснелась. — Я по привычке запудрила ему лицо своей пудрой, а эта мадам прицепилась к этому во время записи.

Алья рассмеялась, и сделала это настолько громко, что прохожие, шествующие мимо пекарни, подняли голову вверх в поисках источника звука.

— Ты очаровательна, — произнесла она, перестав задыхаться от смеха.

Маринетт в очередной раз смутилась. Она знала, что эта привычка до добра не доведёт, но не думала, что она стрельнёт спустя восемь лет. Она появилась совершенно случайно. Хьюго тогда только начал учиться в школе, благодаря чему у Мари появилось значительно больше времени на работу и подработки, за которые она охотно бралась, чтобы заработать как можно больше денег. Одной из таких подработок стала работа с Альей на её первой студии. Им тогда нужен был визажист, потому что у Джулеки элементарно не хватало на всех времени, и девочки подумали, что самым лучшим вариантом будет пригласить на время Маринетт. И ей будет чем заняться, и деньги лишними никогда не бывают. Тогда её чехвостили за то, что она не пудрила людей, идущих в кадр, из-за чего кадры выходили не слишком хорошими, а лица — весьма пересвеченными из-за отблесков. С тех пор Мари пудрила всё и вся даже просто перед селфи или дружескими фотографиями.

— Одна из моих душевных травм, между прочим, — недовольно произнесла Мари.

— Если бы твой Адриан блестел в кадре, я бы тебе этого не простила, — засмеялась Алья и взяла бутылку. Сделав пару глотков прямо из горла, она разлила вино по бокалам.

— Если ты ещё раз скажешь «твой Адриан», я начну ехидничать по поводу твоего Нино, — раздражённо заметила Маринетт.

— Как бы тебе сказать… — Алье и нужно было, чтобы подруга как-нибудь сама вспомнила про её бывшего, потому что просто не знала, как завести этот разговор. — За эти пару недель он ночевал у меня раза четыре.

Маринетт обомлела и в удивлении уставилась на журналистку, но та и бровью не повела. Мари молчала, потому что не хотела делать поспешных выводов и ждала ещё каких-то вводных. Они сидели и смотрели друг на друга несколько минут. Они обе помнили, почему такая — казалось бы — крепкая пара распалась. И дело было не совсем в работе и графиках, как эта парочка уверяла всех вокруг. А ведь всем вокруг они тогда казались идеальными. Понимающие друг друга, чуткие по отношению друг к другу, всегда вместе и всегда заодно. В те годы пришла пора выпускных, университета и первой работы. И пришло время выпорхнуть из родительского гнезда. Она с этим успешно справилась, а он — нет.

Она училась и уже работала как проклятая, а он учился и любовался на девушек в клубах, где работал диджеем. Она ревновала.

Она копила на первый взнос по ипотеке, а он копил на новый хороший микшер. Она бесилась.

Она хотела жить долго и счастливо, а он хотел жить интересно и постоянно на адреналине. Она разочаровалась.

Она хотела семью и детей, а он хотел выступать и собирать овации. Она собирала вещи.

В итоге она повзрослела, а он так и остался взбалмошным ребёнком.

И тогда Алья не выдержала.

Она верила, что любовь — это когда ничего не боишься и уверена в завтрашнем дне. Но уверенность пропала. Вместе с ней исчезло и желание тянуть на себе эти отношения и ждать каких-то решительных действий. Девушка ушла в карьеру ещё глубже, но уже не знала, куда углубился Нино. До неё доходили слухи, что первые пару месяцев он активно углублялся в стакан. Спустя год они снова начали общаться. Общаться так, будто ничего не произошло. Общаться так, будто всю свою жизнь были просто друзьями.

— Я жду подробностей, — серьёзно заявила Маринетт и сделала один-единственный глоток вина.

— После тех посиделок у Адриана мы начали активнее общаться, — журналистка нервно сглотнула. Она никогда не любила лгать, но сейчас говорить правду ей было слишком неловко. — Потом встретились, чтобы прогуляться, и прямо на улице нас застал ливень. Ну мы и спрятались от дождя у меня в квартире. — Она крутила в руке бокал, беспощадно сжимая его за ножку. — Ну, мы мокрые, уставшие. Естественно, мы избавились от мокрой одежды, переоделись и решили согреться чем-то горячительным.

— Насколько я понимаю, потом вы грелись ещё и в кровати в разных позах. — Заключила Мари.

Она слишком хорошо знала подругу. Как и то, что её чувства до сих пор не остыли.

— Да, — просто ответила Алья.

— Понимаю, это один раз. А дальше как вышло?

— Мы просто решили, что можно и потрахаться по дружбе, пока не найдём кого-то.

Смущение пропало. Она это произнесла, и теперь можно влиться в подробности и послушать мнение своей подруги по этому поводу. Журналистка поведала незатейливую историю про дружбу с привилегиями, рассказала о том, что Нино всё ещё хорош в постели, как когда-то много лет назад. Всем своим видом она показывала, что всё ещё любит его. Всем своим видом она старалась не показывать, что всё ещё любит его, но дурацкая улыбка и восхваления до уровня бога выдавали её с головой.

— Алья Сезар, — грустно начала Маринетт, — что же ты будешь делать, когда он найдёт себе какую-нибудь девушку и ваши встречи интимного характера прекратятся?

— Я и рассказала тебе об этом, чтобы ты дала мне совет с высоты своего жизненного опыта. — Она вздохнула. — У тебя с Котом была такая ситуация, вы же тоже просто трахались…

— Я не любила его, — возразила брюнетка. — И я бросила его сама. При этом мне было дико стыдно за свой обман, и я не повторяла бы больше такого опыта.

— Я делаю это чисто ради здоровья, — отмахнулась девушка. — Я больше не школьница, чтобы постоянно ждать и надеяться.

— Но если ждёшь и надеешься — поговори с ним и лучше прекрати, чтобы тебе не было потом слишком больно. — Мари перевела глаза на свой бокал. — Больно будет, даже если не любишь. Если есть совесть, конечно.

В воздухе снова повисла тишина, каждая из подруг смотрела в свой бокал.

— Давай мы не будем пока трогать эту тему, — нерешительно начала Алья. — Давай лучше поговорим о тебе. Как там твоя работа и как ты умудрилась разбить телефон? Он же у тебя уже двенадцать лет.

Она уже взрослая девочка, сможет и принимать важные решения, и пережить любую ситуацию. У неё всё стабильно, а про нестабильного «друга» она уже рассказала. Пора побыть слушателем.

— Ну… — Маринетт всё ещё не отошла от новостей и судорожно вспоминала, что же хотела рассказать. — Адриан предложил остаться работать на него и после выборов.

— Когда? — Алья выгнула бровь.

— Позавчера вечером, в ресторане.

Брюнетка добавляла подробностей и наблюдала, как лицо подруги в изумлении вытягивается.

— Давай я лучше начну с самого начала.

И она правда начала с начала. Со своего первого визита в огромный особняк, с переживаний и внутреннего мандража, который старалась не показывать при совершенно чужих людях. Она поведала и про первый визит в офис неописуемой красоты, упомянула про трудности, возникшие с коллективом, и про то, как Адриан Агрест великодушно решил работать из того самого огромного особняка. Свой длинный рассказ она закончила недавними событиями: ночёвкой у Адриана, интервью и просьбой работать дальше.

— И что ты решила? — с неподдельным интересом спросила Алья.

— Я ещё не решила. — Маринетт взяла бокал за ножку, понюхала вино и поставила обратно на стол. — Кстати, если мне позвонят, я не на связи. — Она вытащила из кармана новой пижамы свой разбитый телефон и протянула его подруге.

Та покрутила устройство в руках, критически осмотрела и выдала многозначительное: «Мда-а…»

— Вообще, я поговорила с Хьюго по этому поводу, — Мари наблюдала, как Алья вытаскивает из телефона симку и карту памяти. — Он вроде не против.

— Ох, кстати, — журналистка остановилась. — Твой отпрыск приходил ко мне недавно, да приходил с благой целью.

— Почему сразу не сказала?

— Да там ничего серьёзного, ну и я замаялась с работой, если честно.

— Давай ты уже расскажешь нормально, — когда дело касалось Хью, Маринетт сходила с ума от переживаний.

— Он попросил меня нарыть что-нибудь на твоего начальника, чтобы за тебя не волноваться. — Сказала она на одном дыхании.

— И ты нашла? — Настала очередь Маринетт удивляться.

— Да там мелочи, — журналистка отмахнулась который раз за вечер и вставила симку Мари в свой старый телефон. — Я же прекрасно понимаю, что даже если и было что-то провокационное, всё уже давно зачищено, поэтому остались только документы из общего доступа. Всё то же самое он мог узнать, просто порыскав в интернете и походив по городу. А тут просто толстая папка с той же информацией, просто собрано всё в одном месте. — Она закончила, щёлкнула чехлом и протянула телефон подруге.

— Спасибо, — Мари начала настраивать старый-новый девайс. — Меня пугает такое рвение Хьюго, если честно. — Она вздохнула. — Он уже шутит про то, что Адриан претендует на место его отца.

— Пойми мальчика, — грустно констатировала Алья. — Единственные нормальные мужики в его жизни — Лука и твой отец. Остальные особи мужского пола будут расцениваться им как угроза твоему спокойствию. — Она улыбнулась. — На самом деле он примет любое твоё решение, как когда-то Тикки.

— Тихо…

Дальше они уже обсуждали мелочи: Алья рассказывала про трудности на работе, тупых людей и свою чрезмерную усталость, а Маринетт делилась мелкими деталями своих трудовых будней с Адрианом Агрестом.

Она так же поделилась тем, что не может понять, как правильно реагировать на заботу о себе. Поведение начальника слишком напоминало ей поведение Луки в самом начале их отношений: нежность, забота, красивые мелкие жесты и человеческое тепло, которого Мари давно не чувствовала.

И именно на фразе «да пусть всё идёт своим чередом» в балконном люке возникла голова мальчишки.

— Да, а пока всё идёт этим вашим чередом, я иду на выступление, — задорно произнесла голова и исчезла.

Когда до Маринетт дошёл смысл сказанных сыном слов, его уже не было в квартире. Он задорно махал ей рукой снизу, на подходе к пекарне.

— Вот же засранец, — разочарованно протянула она. — Он меня в могилу загонит.

— Ничего рассказать не хочешь?

Сначала Мари не понимала, о чём хочет знать Алья, но через несколько секунд размышлений до неё всё-таки дошло, что про травмы Хьюго она так и не рассказала.

— Я даже сама не знаю, что там произошло, — она откинулась на кресло и забралась на него с ногами. — Меня вызвали в школу из-за его драки, Адриан отвёз нас в больницу, ему наложили гипс и сказали, что он заработал сотрясение. — Она отодвинула от себя бокал. — Вот и вся история.

— А Адриан действительно как-то много времени и внимания тебе уделяет, — равнодушно отметила Сезар. — Не думала об этом?

— Я целенаправленно не думаю об этом, — Мари пожала плечами. — Опять же, пусть всё идёт своим чередом.

Они сидели молча ещё несколько минут. Маринетт настраивала старенький телефон и скачивала нужные ей приложения. В голове крутились мысли, жужжа, как пчёлы в улье. Женщину очень расстраивало, что Хьюго так наплевательски относится к своему здоровью. Идти и выступать на сцене и, соответственно, нервничать из-за этого в то время, когда у тебя загипсована рука и, пусть и лёгкое, но всё же сотрясение — глупо и неосмотрительно, да ещё и вредно для здоровья.

Но самого Хьюго сейчас это волновало в последнюю очередь. У него ничего не болело, чувствовал он себя прекрасно, а путь до бара преодолел довольно быстро. Волосы взъерошены, загипсованная рука немного ноет, но не доставляет какого-то явного дискомфорта. Рисунок на любимой толстовке уже потёрся из-за многочисленных стирок, но парень считал, что этот кусок ткани приносит ему удачу, поэтому постоянно — каждое воскресенье — таскался в нём на выступления. Вообще, он впервые оказался на сцене бара именно в этой толстовке и решил, что это не иначе как судьба и он не будет отходить от своего образа оборванца.

Столики бара уже были заняты: где-то сидели компании, где-то были грустные одиночки, пришедшие расслабиться, где-то восседали парочки, выбравшие себе формат «открытый микрофон» в качестве досуга. Хьюго был ещё совсем юн для того, чтобы выступать на более серьёзных сценах, но этот маленький «кружок по интересам» по воскресеньям его вполне себе устраивал. Посетители бара весьма хорошо оценивали юмор мальчишки, отчего его соцсети неплохо росли. Он не был звездой мирового масштаба, но несколько тысяч человек оценивали его видео и посты. И это здорово подстёгивало мальчика на дальнейшую работу над собой.

За столиками у сцены уже сидели старые знакомые юноши, с которыми он обычно выступал. Кто-то из них приветливо помахал мальчишке, когда тот проходил к барной стойке, чтобы записаться в очередь. В ответ Хью поднял загипсованную руку, глупо улыбнулся и, записавшись в журнал, юркнул за кулисы. Привычный маршрут по воскресеньям.

За кулисами уже стояла рыжеволосая девочка лет пятнадцати. Она озиралась по сторонам, словно выискивая что-то или кого-то, но, так и не увидев нужное лицо, грустно села на маленькую табуреточку за своей спиной. Закинув ногу на ногу, она облокотилась на колено и принялась ждать дальше. Все вокруг знали, кого эта девочка ждёт, и незаметно высматривали мальчишку вместе с ней.

— Миша, — он появился с другой стороны, чего она совершенно не ожидала. — Давно ждёшь?

Она окинула его изучающим взглядом, словно не могла понять, что в нём поменялось за пару дней, пока они не виделись.

— Да не, — Миша встала со стула, разминая затёкшие руки. — Что с тобой такое? — Она кивнула на гипс.

— Да всё в порядке, — он улыбнулся сдержанно, лишь кончиками губ. — Перелом и сотряс.

Девочка весьма скептически осмотрела друга. Как минимум, ссадины на его щеках и выцветающий фингал на виске говорили в пользу того, что рассказал он далеко не всё. Мишель нередко видела его с такими украшениями на лице, но крайне не одобряла такое поведение. Для неё это было деструктивным и отвратительным. Миша искренне считала, что из таких вот мальчиков вырастают отцы, доказывающие свой авторитет ремнём и кулаками. Отцы, не представляющие из себя ничего, но требующие безусловного послушания и внеземного повиновения. Отцы, пристрастившиеся к бутылке через пару лет после рождения ребёнка, если ещё не во время беременности жены. Такие же отцы, как и её собственный.

— Ты не меняешься, — тоскливо произнесла она. — Когда твой выход?

— После Лиффи, — он постарался улыбнуться как можно искреннее и теплее.

Вообще, всё сразу пошло не по плану Хьюго. Он хотел выдать пару искромётных шуток со сцены и как всегда рассказать про забавные домашние ситуации. Однако, глядя на разочарованную девчонку, решил пойти по проторенному пути межличностных и романтических отношений. Сегодня он будет, как и другие комики, — рассказывать про жизнь и искать поддержки в толпе зрителей и других выступающих. Воспримут ли серьёзно такой порыв от пятнадцатилетнего парнишки? Слава богу, никто не знает, что он так юн. Хотя, по субъективному мнению парнишки, зрители были не намного старше его, поэтому его речь должна была зайти им на ура.

Сцена освещается одним единственным прожектором, в помещении пахнет подгорелым попкорном и, кажется, пивом. На столике стоит бутылка воды, у столика — барный стул. Хьюго решительно делает шаг вперёд и оказывается на своём привычном месте. Старая толстовка светится под искусственным светом, рисунок издалека выглядит грязными неоновыми кляксами. Он здесь почти каждое воскресенье делится своей жизнью, чтобы другие посмеялись над его неудачами и промахами. Ему это нравится. А вот Мишель сейчас явно не понравится то, что он расскажет. Она не любит выносить личное напоказ.

— Всем привет, — произносит он, едва добравшись до микрофона. — Меня всё ещё зовут Хьюго Дюпен-Чэн и сегодня я не буду шутить. — Совершенно серьезно произносит мальчик. — Я — единственный человек в Париже, у которого сотрясение мозга, сломанное запястье и матушка, которая отчаянно делает вид, что не контролирует меня, но при этом роется в моих карманах и иногда выкуривает мои сигареты.

В зале послышались смешки, некоторые гости засмеялись. Мальчишка выдохнул.

— Она искренне верит в мою самостоятельность, — он саркастично закивал головой, — постоянно напоминает мне, что я взрослый мальчик, а пока я в душе — устраивает шмон. Причём делает это вполне логично для себя, — он делает паузу, — но слишком уж нелогично для меня.

Мальчишка отходит от микрофона и лезет единственной здоровой рукой в карман своих джинс. Перекладывает содержимое в загипсованную руку, слегка корчится, но вновь возвращается к микрофону.

— Чтобы вы понимали, — он слегка трясёт больной рукой, — это презервативы. А раньше в этом кармане у меня были сигареты и ягодная жвачка.

Зал взрывается от смеха.

— Я очень люблю свою маму, правда, — он бросает содержимое карманов на сцену. — Но что происходит в её голове? Задумайтесь, — он берёт микрофон в руку, потому что не привык стоять на одном месте, — она верит в меня настолько, что вместо лекций просто рассовывает по всем карманам презервативы. — Он пожимает плечами. — Сигареты, кстати, она если не выкуривает — выкидывает в унитаз. Делает это демонстративно и даже не смывает. — Он проходится вдоль края сцены. — Она думает, что без её подгонов я стану школьником-отцом. Мам, спасибо, про защиту я бы догадался.

Он замирает на месте. Голова предательски закружилась, и к горлу подступила тошнота.

— Она подкладывает мне презервативы, но при этом не догадывается, что один из гандонов к ней подкатывает. — Он снова подходит к краю сцены и садится на неё, по-детски болтая ногами пару секунд. — Я про её начальника, если что. Кстати, её начальник — тот самый Адриан Агрест. Вы и без меня в курсе, кто он такой. Кандидат в мэры, бывшая модель, человек с обложки и все вот эти смазливые регалии. — Он закатил глаза.

Зал замолчал. Никто пока не понял, к чему была эта речь.

— Я в принципе не слишком доверяю всем этим красавчикам, они слишком успешно пользуются своим лицом.

Он нагнулся вперёд, будто сейчас заговорит шёпотом.

— Адриан Агрест мне не нравится, — громко и чётко произнёс мальчишка. — Он — лжец. Человек, который с экранов телевизора говорит о доступной среде для горожан, посещает школы с благими намерениями, но при этом рассекает по городу на машине, которая стоит дороже, чем все мои органы вместе взятые.

Зал рассмеялся.

— И нет, это не зависть, — спокойно и рассудительно произносит юноша. — Я просто знаю, что когда-то он сделал моей матери очень больно, и сейчас об этом даже не помнит, потому что напился в тот день, как свинья. Она вроде как пыталась признаться ему в любви.

Мальчишка пытается встать, но с первого раза у него не получается. Пока Мишель помогает ему справиться с этим казусом, зал молчит. Девушка ставит на стол стакан и уходит. Зрители ждут, что будет дальше, но в то же время все хотят услышать какие-нибудь грязные подробности про господина Агреста. Чужое грязное бельё и скандалы всегда были и будут интересны людям. Хьюго подсматривает в зал, проверяя реакцию публики.

— Кстати, это — моя Мишель, — он показывает вслед удалившейся девушке. — Но о ней мы поговорим в следующий раз. Сегодня мы поговорим о том, что происходит сейчас и невероятно бесит меня. — Он едва заметно выдохнул. — Пару раз в неделю этот смазливый олигаршонок водит её «на обед» по ресторанам, а ещё он перевёз офис в свой особняк, чтобы матушке комфортнее работалось. Видимо, он решил, что может купить не только весь Париж, но и мою мать. — Он скривился. — Мама пока не понимает, что это за приколы с его стороны. Наверное, она всё ещё воспринимает его как того самого школьника, в которого была влюблена когда-то. Только вот она не берёт в расчёт, что сейчас это уже взрослый мужик, который — судя по всему — хочет затащить её в свою золотую клетку. Или в постель, тут я не знаю.

Хью выдыхает и смотрит в зал. Снова кружится голова.

— Худшим сценарием будет, если они поженятся. И нет, отчимов я не боюсь. — Он игриво кивает на свой гипс. — Я и подраться могу. Но дело не в этом. Я просто чувствую, что он совсем не тот, за кого себя выдаёт. — Мальчишка хищно улыбнулся. — Просто задумайтесь о том, каким моральным уродом нужно быть, чтобы прийти со своим телохранителем в бар на стендап подростка и слушать, как я рассказываю про нерешительность моей матушки, вместо того чтобы попробовать честно поговорить с женщиной, к которой катишь яйца…

Где-то за кулисами громко вздыхает Мишель. Настолько громко, что микрофон улавливает звук. Но Хью продолжает.

— Красивый и богатый, но трус. — Мальчик пожимает плечами и пьёт воду, оставленную Мишей на столике. — «Просто старый друг», — передразнивает он маму.

Зал смеётся, а Хьюго вздыхает и трёт здоровой рукой с микрофоном лицо.

— Знаете, что самое мерзкое? — Он расхаживает по сцене. — В день драки менты приняли его за моего отца. — Он смеётся. — Спасибо, что отмазали, Адриан Агрест, но больше не надо.

Он смотрит в пустоту и зависает. Голова идёт кругом, но он замечает, что сладкая парочка собирается уйти.

— Ей нужен нормальный мужик, который возьмёт ответственность. Я младше почти в два раза, но даже я понимаю, что нужно брать ответственность за свои поступки, — он перекидывает микрофон в больную руку и собирает презервативы, которые раскидал по сцене. — Как минимум, я не разбрасываюсь такими ценностями.

Зал захохотал.

— Ты всё сказал? — На сцену вышла Мишель. Время Хьюго вышло, и пора готовить аппаратуру к следующему человеку.

— Всё, — отвечает Хью. Но после он смотрит на гипс. Вообще-то, этот тип вроде как помог им. — Господин Агрест, если вы всё ещё тут… Во-первых, спасибо за помощь после драки. — Он шуточно кланяется. — А во-вторых… Она любит розы, — произносит он конкретному зрителю, застрявшему у выхода. — И не любит, когда врут и опаздывают. — Мальчик выдохнул. Мать не слепая и сама разберётся, Хьюго прекрасно это знал. — Она заслуживает того, чтобы с ней честно разговаривали о чувствах, не прикрываясь работой и гориллой-охранником. Вот теперь точно всё.

Он ставит микрофон на место, отходит от него, берёт Мишу за руку и вместе с ней уходит со сцены под аплодисменты.

Он считает, что сегодня худшее выступление в его жизни, потому не оглядывается.

Адриан Агрест никогда всерьез не задумывался о том, нужна ли ему женщина. Он всегда как-то справлялся своими силами.

К тому же, он еще в юности зарекся, что больше никогда и никого не подпустит к себе.

Нет, не потому что все женщины поголовно злые и расчётливые. Адриан просто был не уверен в том, что когда-нибудь сможет полюбить кого-то так же, как любил в свое время её. Для него она была той самой, единственной и неповторимой — девушкой, которую он любил так сильно и искренне, как никого и никогда уже — наверное — полюбить не сможет. Кстати, эту свою «единственную» он довольно часто вспоминал. Вернее, с каждым годом он вспоминал её все реже, но окончательно забыть так и не смог, как бы не старался. Да, сразу после отъезда из Парижа он отчаянно пытался забыться. Забыться в новых знакомствах, работе, вечеринках. Но как и следовало ожидать — такой способ не слишком подходил пай-мальчику из приличной семьи. Нет, поначалу у него даже получалось. От количества новой информации и различных событий у него попросту не было времени. Проще говоря: количество значительно превышало качество, что послужило отправной точкой для отдаления Адриана Агреста от общества. Снова. Тусовки, новые знакомые и вероятные девушки отошли на второй план, зато вперед гордо выдвинулась учеба, ведущая за руку работу.

Но вот мы здесь: там, где учеба уже закончилась, но работа, как и прежде, особняком стоит на своем пьедестале с циферкой один. И Адриан Агрест клялся, что так будет всегда, до самой его смерти.

Опустим тот факт, что смерть — с таким-то графиком — будет скоропостижной и явно не от естественных причин.

А сейчас он восседал на заднем сидении машины и размышлял о словах этого сопливого наглеца. Врать не будем — в баре он оказался не случайно, а вполне себе целенаправленно. Мужчину чрезвычайно заинтересовали рассказы своей подчиненной, которая горестно поведала про хобби своего сыночка. Заинтересовали до такой степени, что он даже нашел место, где проходят тематические вечера подобного характера. Чего он точно не ожидал — так это того, что его настолько ненавидят и что его собственное имя будет произнесено в микрофон столько раз, что его начнет тошнить от самого себя. А советы по соблазнению Маринетт Дюпен-Чэн и вовсе его добили. Адриан считал это в вышей степеи несправедливым, ведь повода так пропесочить себя он не давал. Да, возможно его отношение к своей ассистентке действительно разительно отличалось от отношения к другим работникам. Но даже это можно было легко объяснить, если включить хотя бы одну извилину в голове и выключить слепую ненависть.

Адриан Агрест никогда всерьез не задумывался о том, нужна ли ему женщина. Но сейчас он понимал, что последний месяц справляется со всем только благодаря ей.

— Поверни в сторону моста, Густав, — он нервно потирал перстень, который стал заменой «колечку неудачи».

Густав обычно был немногословен, но тут откровенно уставился на зеркало заднего вида, в котором отражалось задумчивое лицо пассажира.

— Вы уверены, что в столь поздний час стоит пребывать в таком… необычном месте? — сипло произнес телохранитель.

— Уверен. — Адриан привычно улыбнулся. — Не переживай, я просто хочу подышать минут десять.

Водитель послушно повернул к заданной точке и Адриан — стоило только автомобилю остановиться — буквально вылетел из машины. Густав вышел вслед за ним: мужчина встал около водительской двери, чтоб в случае непредвиденной опасности не тратить время на лишние движения. Грузный телохранитель наблюдал за своим подопечным. Адриану уже тридцать два года, но Густав все никак не мог воспринимать его как взрослого мужчину. В его глазах Адриан так и остался ребенком, которого нужно защищать, направлять и поддерживать.

На мосту в это время было прохладно, но Адриан Агрест раз за разом на протяжении последних нескольких лет возвращается сюда, чтоб подумать в тишине. Внизу течет вода, разбивая в тысячи осколков отражения прибрежных фонарей. Воздух здесь особенный: он пахнет мокрым известняком и мерзким бензином от проплывающих где-то далеко прогулочных барж. Блики от уличных фонарей льются мягким, теплым светом, который не режет глаз, а окутывает пространство вокруг легким медовым сиянием. На мосту становится холоднее. Но от этого холодка, щипающего щёки, возникает чувство безграничной свободы. И весь Париж, как на ладони — подсвеченный, дымчатый, немного грустный и бесконечно прекрасный.

Здесь останавливается время.

И Адриану хочется стоять так вечно, глядя, как медленно тают в чёрной воде блики света. Стоять, смотреть вдаль и чувствовать себя романтичной француженкой, брошенной на произвол судьбы. Во времена бытности Котом Нуаром он точно так же стоял, но на крыше напротив Эйфелевой башни, раздумывая о своих бедах, разыскивая выход из ситуаций, в которых спонтанно оказывался.

— Десять минут прошло, — учтиво отметил Густав. — Скорее всего, Натали уже ждет нас дома.

Адриан вздрогнул и обернулся на своего телохранителя. Каждый раз Густав привозил его сюда «подумать», но каждый раз Агрест младший ни о чем не думал. Совсем. Он стоял, тупо пялясь на текущие воды, разглядывал фонари сквозь дымку и вспоминал, что иногда мозг можно выключать.

Густав грозной горой мышц стоял у автомобиля и Адриану вдруг стало немного грустно. Его телохранитель все еще невероятно силен, но уже отнюдь не молод. Что будет, когда эта гора мышц захочет покинуть свою должность? Как всё, что осталось от семьи Агрестов, сможет довериться новому человеку?

С этими мыслями мужчина снова водрузился на заднее сидение.

Мозг снова заработал в своем привычном режиме и весь путь до дома снова прошел в мыслях о работе, предстоящих событиях и, на удивление, о Маринетт Дюпен-Чэн.

•••

— Где вы были?

Натали выкатила кресло из своего кабинета и сидела у входной двери. Где-то на заднем плане цокала каблучками леди Амели. Блондинка вздыхала, закатывала глаза и осуждающе посматривала на Нат, но не вымолвила и слова.

— Наблюдали за народным творчеством, — уклончиво ответил блондин и подошел к недовольной женщине. — Я уже давно не ребенок, перестань так сильно волноваться за меня, — он прикрыл ее ладони руками. — Я уже умею решать свои проблемы сам, тебе пора заниматься своей жизнью и уделять побольше времени тетушке Амели. — он обворожительно улыбнулся и ушел.

Поднимаясь по лестнице, Адриан слышал, как грохочут по мраморному полу колесики стула, который Натали откатывает обратно в свой кабинет. Она ничего не ответила мужчине на его слова, но понимала, что в чем-то он все-таки прав.

Будем честны, Адриан Агрест был прав в любом разговоре, который не касался его самого.

Советовать что-то старому другу? Ой, да запросто.

Настаивать на нетривиальном решении по работе? С превеликим удовольствием.

Направлять подчиненных на путь истинный? Да почти ежедневно.

Учить кого-то — всех — жизни? Естественно.

Оказаться невероятно талантливым и правым в любом из вышеперечисленных вопросов? На все сто процентов.

Но следить при этом за своей жизнью и принимать в ней правильные решения он, к сожалению, не умел.

Комната встретила хозяина привычным сумраком и холодом. Окно было открыто настежь — привычка сбегать через него пропала, но вот привычки закрывать его так и не появилось. И, стыдно признаться, сейчас он не отказался бы облачиться в костюм и свалить из этой треклятой комнаты на ту самую крышу. Или хотя бы просто поговорить с Плаггом.

Поход в душ незначительно улучшил ситуацию. Десять минут под прохладной водой и мужчина лежит на кровати — Натали опять застелила эти отвратные шелковые простыни — и смотрит в потолок, старательно анализируя все то, что сегодня услышал. Вообще, он и так знал все, о чем вещал этот мальчишка. О многом он услышал непосредственно от его матери, обедая с ней в достаточно уединенной обстановке.

«Маринетт Дюпен-Чэн, — думал он, поправляя подушку, — чего же хочешь ты сама?»

Если с самим собой у Адриана Агреста были просто легкие недопонимания, то вот Маринетт была для него совершенно непонятна.

Он уже как с неделю понял, что женщина ему не безразлична, но к каким-то решительным действиям перейти не решался. Разве что, предложил ей задержаться в компании чуть дольше.

Может, так она поймет его намеки и скромные шаги?

Господин Агрест уделял ей внимание, заботился и старался облегчить ее жизнь по-максимуму, но никогда раньше не анализировал ее ответное поведение.

А стоило бы.

Как минимум для того, чтоб понять самую простую вещь: ей чертовски неловко и она намеренно игнорирует все знаки внимания. Адриан считал, что сама Мари списывает это на их — когда-то — дружеские отношения и совместную учебу.

И ее можно понять: если она ответит на его ухаживания — ей придется с этим разбираться. Ей придется признать, что какие-то чувства все же остались и начинают всплывать со дна ее подсознания, как маленькая резиновая уточка со дна ванной. Готова ли она к этому? Нет, конечно. У нее есть сын, семья, друзья и родительская пекарня, которые требуют много сил и… времени. Удастся ли среди всего этого выкроить силы на отношения?

Есть еще кое-что, что следует помнить про Адриана Агреста. Он был довольно популярным молодым мужчиной, но при этом совершенно не умел ухаживать за женщинами.

Будучи подростком он старался как-то это делать, но раз предмет его воздыханий оставил его — значит, глупые каламбуры и нежные свидания не очень-то и хорошо действуют на женщин.

И теперь Адриану предстояло разобраться в том, что действует на одну конкретную женщину — женщину по имени Маринетт Дюпен-Чэн. Оставалась одна небольшая преграда. Ростом примерно метр семьдесят-восемьдесят, с иссиня-черными волосами и очень взрывным характером. И с точно такой же фамилией.

•••

Кстати, о небольшой преграде.

Сейчас Хьюго стоял за кулисами и под неодобрительный взгляд своей девушки пытался делать вид, что его не тошнит и голова у него вовсе не кружится. Получалось где-то на троечку. Мишель прекрасно все понимала, она никогда не была глупой. Возможно, именно за это Хью её и любил.

— И что это было? — недовольно произносит девочка.

— Не понимаю, о чем ты, — Хьюго обворожительно улыбнулся, словно и правда не имеет и малейшего понятия.

— Дурака не валяй, — казалось, медные пряди электризуются от гнева. — Что за концерт ты устроил и откуда эти ссадины с гипсом?

Хьюго на секунду замер. Он не знал как реагировать на такого рода выпад в свою сторону, да и ссориться сейчас ему категорически не хотелось. Но Мишель вновь задала все тот же вопрос: в голосе звенела сталь, а в глазах явно отпечатался гнев.

— Мы так долго не виделись, а тебя интересуют только мои ссадины? — он игриво обнял Мишу, но та на объятия не ответила.

— Меня интересуют не ссадины, а старые договоренности, которые ты нарушил, — она показательно отстранилась. — Ты обещал, что научишься договариваться ртом, а не кулаками.

— Миш, — Хьюго вздохнул. — Не я это начал. — солгал он.

Их договоренность была проста: юноша не выступает в роли провокатора. Однако вестись на провокации он имел полное право, чем — как думала Мишель — успешно и пользовался. Естественно, после слов парня она чувствовала себя неловко.

— Почему сразу не сказал?

— Потому что не хочу поднимать эту тему. — Хью насупился. — К тому же, я ни разу не получал травм, когда лез первым. Так что…

— Да поняла я, поняла.

Миша сдалась. В этом вопросе она так и оставалась наивным ребенком, искренне доверяющим дорогим ей людям. Вот и Хьюго она сейчас поверила без малейшего сомнения. В ее голове даже не возникло никаких вопросов.

Кто?

Зачем?

Почему?

За что?

Она даже не представляла, что молодой человек может ее обмануть.

Они стояли и обнимались, пока на сцене выступал новый артист-любитель. Болтали ни о чем и обо всем сразу. Хьюго вкратце поведал своей подруге про новую работу матери. До сего момента они как-то не задевали эту тему, да и к слову не приходилось. Про драку и ее причины он предусмотрительно промолчал. Как и про помощь Адриана Агреста после данного мероприятия.

Но, пришло время готовить сцену к следующему выступлению, молодые люди наконец отлипли друг от друга. Мишель быстро сделала все свои мелкие задания: поправила микрофон, проверила все соединения, подмела сцену и быстро вернулась к своему прекрасному брюнету. Казалось, что они вновь проведут вечер вместе. Такое происходило довольно часто: Миша следила за сценой, подрабатывала уборщицей и лгала о своем возрасте, а Хьюго ждал ее в перерывах между рабочими задачами, помогал с уборкой и тихо смеялся с того, что ей «девятнадцать минус пять». Сегодня вечер пройдет иначе: Хьюго пришлось рассказать о последствиях той — не самой удачной — драки и о том, что еще немного и его вырвет прямо здесь. Голова предательски кружится, к горлу подступает тошнота, а рука ноет. Полный набор того, о чем волновалась мама. Теперь осталось добраться до дома, не проблеваться на лестнице и прошмыгнуть мимо матери в свою комнату.

— Позвони, как доберешься, — Мишель чмокнула его в щеку на прощание. — Только не забудь, пожалуйста.

— Хорошо.

На улице стало гораздо легче. Тошнота медленно отпускала из своих цепких лап, но голова все еще кружилась, ароматы окружающего мира усугубляли положение. Райончик бара был не самым благополучным: с редким вывозом мусора, частыми гопниками и нечастым асфальтом. Воняло со всех сторон. И от прохожих, покидающих соседние питейные заведения, и от переполненных мусорных баков, и от самого Хьюго, честно говоря, тоже. Рука под гипсом потела, а как-то помыть ее не представлялось возможным. Эту руку он мог только чесать, и то — спицей. А рука, кстати, чесалась страшно. Только вот чесать ее на улице он не будет — он не самоубийца, чтоб останавливаться тут.

Вокруг пахло сыростью и, кажется, мокрой шерстью. Наверное, именно так пахнут крысы после дождя — мальчик не мог этого наверняка сказать, но точно знал, что крысы тут водятся. Одна из них в прошлый раз вышла ему навстречу — прямо под гудящий мигающий фонарь — и напугала своей уродливой тенью. Хьюго тогда поздоровался с незнакомкой, но крысюк не обратил на него внимания и дальше пытался сожрать кусочек стекла. А разбитого стекла тут было достаточно. Редкие фонари освещали путь, но большая часть из них были побиты или вовсе повалены. На некоторых даже виднелись следы от камней. Видимо, бить их — местная забава. Задерживаться здесь и рассматривать остатки былой цивилизации парень не хотел, поэтому довольно быстро миновал разрушенные катакомбы и вышел на улицу, ведущую к центру. В принципе, там и до дома недолго.

Уже через полтора часа он был у пекарни. Торопливо набрав сообщение Мишель он тихо прошмыгнул к запасному выходу, надеясь просочиться в дом незамеченным.

У него не получилось.

Мать стояла на кухне, делая себе сотую кружку кофе с мороженным за день.

— Может ты всё-таки перестанешь сваливать из дома при первой же возможности? — спокойно произнесла женщина едва завидев мальчишку в дверях.

— Да ма-ам, — Хьюго сел на кухонный диванчик. — Я просто не хотел пропускать свое выступление…

— А, то есть ты считаешь, что это достаточно веские основания, чтоб гробить свое здоровье? — внутри Маринетт все кипело, но она старательно делала вид, что спокойна.

— Мам, — он выдохнул. — Я признаю, что ты была права.

Вместо ответа женщина вопросительно изогнула бровь.

— Да-да, мне было плохо с того момента, как я вышел на сцену, — мальчик удрученно вздохнул. — Я еле продержался и сразу после выступления ушел домой. Кажется, Миша на меня обиделась…

— Не переживай так. Займись лучше учебой, — Мари кивнула на его гипс, — Тебе нужно подтянуть школьные предметы, иначе вместо своих выступлений тебе придется работать в этом баре со своей Мишель.

— Кстати, насчет работы…

Хьюго нарочито выпрямился и стал невероятно серьезным.

— Урезонь своего олигаршонка, — процедил он сквозь зубы.

Маринетт на пару секунд зависла, пытаясь осознать, причем тут вообще Адриан.

— Твой несостоявшийся будущий бывший приперся на мое выступление, за что и поплатился позором на весь бар, — лицо мальчика стало чересчур недовольным. — Как он вообще узнал, где меня искать?

— Я жаловалась на твое хобби, — невозмутимо заявила женщина. — Может, решил посмотреть, маразматичка ли я или ты правда слишком много времени уделяешь своим хиханькам да хаханькам.

— Мам, это не просто хиханьки…

— Ну, еще и хаханьки, — Мари улыбнулась.

— Ма-ам. Я не про это вообще сказать хотел, — мальчишка обиженно насупился.

— Хорошо-хорошо, я молчу.

— Я хотел сказать, что дело не только в юморе. Там я просто могу высказаться о наболевшем, и все такое, — Хьюго откинулся на спинку дивана. — Могла бы хоть раз посетить. Тебе я был бы рад, в отличии от твоего этого Агреста.

— Ты можешь все рассказать мне, ты же знаешь, — конец фразы оно осознанно пропустила мимо ушей. Ей было не стыдно. Просто не хотела объясняться.

— А на тебя мне кому жаловаться? Деду с бабушкой?

Маринетт села на диванчик, рядом с сыном и приобняла его одной рукой. Нежно, по-матерински.

— Я не против твоего увлечения, родной, — тихо произнесла она, — я против того, что твои увлечения вредят другим аспектам твоей жизни. — Мари подготовила эту речь очень давно, но все никак не было подходящего случая для этого сказочного монолога. — Если бы ты хотя бы в школе вел себя нормально — у меня даже вопросов не возникало. Мне было бы плевать, на что ты тратишь свое свободное время, я же не монстр какой-то, — она шумно выдохнула. — Если ты нормально не закончишь школу — ты просто не сможешь больше заниматься своими «хихишками».

— Все будет нормально, не переживай так сильно по этому поводу, — Хьюго улыбнулся, чуть обнажив клычки, — если у меня хреновые оценки — не значит, что я тупорылый, как хомяк.

— Хомяков вот только не трожь, — снисходительно произнесла она и обняла мальчишку крепче. — Давай ты побудешь дома до полного выздоровления?

Мальчик кивнул головой. Не сказать, что разговор был каким-то необычайно плодотворным, но, возможно, именно подобные моменты помогали двум людям понять друг друга чуть лучше и не совершить непредумышленное убийство на эмоциях.

Зато теперь все были более-менее спокойны и могут с чистой душой заниматься своими делами. Хьюго пойдет выздоравливать во сне, а его мама займется тем, что возложила на свои плечи совсем недавно — свадебные приглашения для сладкой парочки. На самом деле задание было не шибко сложным, к тому же у женщины в голове уже были пару идей, для реализации которых нужно было лишь немного времени.

За окном уже давно стемнело и кроме размытых фонарей ничего не разобрать. Маринетт мельком глянула в окно и тут же отвернулась к столу. Там — за окном — уже кипит совершенно иная жизнь. Ночная. Немая и незаметная. Звуки улицы растворились, словно их никогда и не было. В мире не существовало ни сигналов машин, ни человеческих шагов, ни собачьего лая. Тихий вечерний сумрак медленно заполнял комнату: ложился на подоконник, забирался в полость под кроватью, заполнял углы и сгладил резкие линии мебели. Так романтично и нежно, что настроение само собой перетекло в умеренно-романтическое. Мари включила настольную лампу и выключила верхний свет, с размаху долбанув по выключателю. Творческий процесс никак не вязался с неестественным холодным освещением под потолком. Зато с маленьким островком света, приглушенным внешней тьмой — ещё как.

На столе уже были разложены материалы — Маринетт хотела заняться этим чуть раньше, но разбитый в дребезги телефон слегка подвинул планы и пришлось несколько часов качать все приложения и переносить все номера на старое-новое устройство. Женщина села за стол, элегантным движением поправила лампу и взяла в руки приготовленные листы бумаги. Работа плавно пошла.

Времени понадобилось гораздо меньше, чем рассчитывала Мари: шесть пригласительных открыток были готовы уже через два с половиной часа. Разные: простые и сложные, с тиснением, с цветными контурами, с пометками о молодоженах, с карточками дресс-кода. Под каждую открыточку женщина сделала индивидуальный конверт, подходящий одновременно и под дресс-код свадьбы и под оттенок самого приглашения. Вышло здорово, но самого творца — по обыкновению всех творцов с синдромом самозванца — что-то не устраивало. Однако, Маринетт знала, что если вдруг попытается недочеты исправить — непременно все испортит, потому, взяв себя в руки, убрала свои творческие потуги в рабочую сумку. В первый рабочий день она сразу же передаст их Кагами.

Со спокойной душой Мари улеглась в кровать.

•••

Мерзкий визгливый звук оторвал женщину от интересного сновидения, разрывая ту приятную полусонную и — что невероятно важно — тихую атмосферу. Звук был непонятным, мерзким, исходил непонятно откуда. Мари резко дернулась, нащупывая на прикроватной тумбочке визжащее нечто. Она еще не привыкла к новым звукам, да и в принципе к новому устройству. Алья и сама использовала этот телефон слишком давно — настолько давно, что он — хоть и исправно работал — уже считался раритетом. И вот сейчас этот раритет истошно верещал в руке Маринетт.

— Слушаю, — поспешно ответила она, лишь бы сирена успокоилась.

— Никакого сна, пора вставать, — знакомый голос на том конце провода вещал чрезвычайно бодро. — Интервью твоего Адриана вышло, так что можем обсудить через полчасика у тебя. — Алья хмыкнула. — Хотя, судя по твоему голосу… ты смотреть будешь впервые.

— С тебя завтрак, — буркнула Мари и положила трубку.

В половину двенадцатого дня опочивальня Маринетт Дюпен-Чэн превратилась в смотровую площадку. Интервью с участием Адриана Агреста было просмотрено за полчаса, хотя шло всего пятнадцать минут. Все это время женщины валялись на огромной кровати хозяйки комнаты, ели непонятные вреднющие снеки и легонько пинали друг друга ногами — как в былые времена. Словно и не прошло много-много лет с последних полноценных ночевок, проходивших без токсикоза, орущего младенца и постоянных «мам, ма-ам». Орущий младенец, кстати, все-таки убежал в школу. Зачем — Мари не знала. О его отсутствии она узнала лишь из смс-сообщения «ма, я сегодня в школе, не теряй».

— Интервью получилось неплохим, — улыбнулась журналистка. — Вполне приличным, я тебе скажу.

— Ко мне это никак не относится, — пробурчала Маринетт. — Почему мы вообще смотрим это?

— Я хотела посмотреть как ты подготовила этого белокурого ангелочка к неудобным вопросам, — Алья пожала плечами, — а ты тут уже на скандал изошла.

— Ну, у меня есть на это свои причины, — она закрыла лицо рукой. —Э-этот идиот притащился в бар к Хью. — женщина шумно выдохнула.

— Ты сейчас серьезно? — подруга изогнула бровь, смешно и неестественно.

— Серьезнее некуда.

Маринетт начала рассказывать подруге о разговоре со своим ребенком, но та слушала лишь краем уха и отчаянно рылась в телефоне. То ли искала что-то, то ли отвечала своему новому-старому молодому человеку — Мари так и не поняла.

— И кому я тут все это вываливаю? — раздраженно произносит брюнетка, но тут же натыкается на сияющий взгляд подруги. Она тыкает в телефон и на что-то настойчиво показывает.

И тут началось зрелище поинтереснее. На экране сиял Хьюго. Причем запись была явно свежей — на ней мальчишка в пух и прах разносил Адриана Агреста, с загипсованной рукой наперевес. И теперь Маринетт знала все, о чем думает мальчишка. А так же, в очередной раз увидела Мишель. Девочку она знала, но лично видела пару раз, и то — в школе. В основном, она лицезрела школьницу в те моменты, когда директор или учителя в бешенстве вызывали родителей Хьюго Дюпен-Чэн в школу. Лишь через полгода постоянных визитов в учебное заведение женщина увидела, как подростки целуются и с ужасом поняла, что они встречаются. С ужасом — потому что с того дня беспокойная мать начала разоряться на презервативы.

— Какой кошмар, — прошептала она, едва досмотрев видео. — Я думала, он просто пришел втихую посмотреть на Хьюго…

— Ой, а то ты своего сына не знаешь, — усмехнулась Алья, — он уж точно в долгу не останется.

Стыдно Маринетт было не за то, что Хьюго с легкостью мог пропесочить кого угодно — за это она даже в какой-то степени гордилась мальчиком, — а за то, что он решил раздавать советы касательно ее личной жизни. Где-то в глубине души ей было даже интересно: последует ли этим советам Адриан Агрест?

Погруженная в свои мысли Маринетт даже не заметила, что где-то под миллионом пушистых пледов снова звонит телефон. Алья судорожно начала искать аппарат под многочисленными постельными принадлежностями и, отыскав, кинула его в Мари. Рефлексы уже не те — увернуться не вышло. Она бросила взгляд на дисплей и на мгновение замерла. Имя, высветившееся на экране заставило сердце на секунду сбиться с ритма, но потом снова забиться ровно, но уже с каким-то щемящим чувством тепла, вперемешку с легким удивлением.

— Здравствуй, — под недоверчивый взгляд Альи произнесла она в трубку. — Ты уже в городе?

— Приземлился чуть больше часа назад. Кофе?

Голос в трубке был спокойным, слегка хрипловатым. Наверное, так на Луку Куффена влиял долгий перелет и множество чашек кофе, которые он выпил на борту авиалайнера. Он всегда появлялся вовремя, но никогда не спрашивал о делах или проблемах. Мужчина просто предлагал кофе или сыграть на гитаре. Или просто молчание.

— Неплохой предлог, — она улыбнулась, словно через телефон он должен был увидеть ее улыбку. — У нас с Альей как раз общий сбор, только тебя не хватает.

— Тогда ждите, скоро присоединюсь.

Он отключился, а Маринетт откинулась на кровать и смотрела в потолок. Алья все еще недоверчиво пялилась на подругу, но понимающе молчала. Странное чувство — родное, но почти забытое — разливалось где-то в груди. Нет, это далеко не любовь. То, что было между ними когда-то, уже превратилось во что-то не столь романтичное, но более сложное и осознанное. Они расстались на спокойной ноте.

Попытались построить отношения — не получилось, но никто ни на кого не был в обиде.

— Лука? — Алья с интересом устроилась рядом с подругой и кокетливо взглянула ей в глаза.

— Да, скоро будет здесь, — она привычно улыбнулась, — прямо с самолета.

•••

По одному лишь звуку Мари поняла, что пришел Лука. Он постучался аккуратно: негромко, словно вежливо. Женщина вскочила с кровати, снесла телефон на пол и, привычно одернув рубашку пижамы, пошла открывать.

— Привет, — сказал он с порога.

Лука облокотился на косяк двери и игриво протянул девушке одноразовый стаканчик.

— Про тебя я тоже не забыл, лучшая журналистка на свете, — он вошел в комнату и протянул Алье один из оставшихся стаканчиков.

Он был идеален, как и всегда. Пришел без опозданий, заранее предупредив о своем «неожиданном» визите, купил именно тот кофе, что любят его прекрасные подруги. Волосы, чуть отросшие за время «командировки» были собранны в низкий хвост, но это нисколько не делало его хуже. На нем была старая кожаная куртка, настолько старая, что Маринетт помнила её со времен совместной жизни десять лет назад.

— Терпеть не могу эту куртку, — по-доброму произнесла она.

— Обожаю эту куртку, — в тон ей ответил мужчина.

— Хватит флиртовать, — фыркнула Алья, — проходи, садись. Места много.

На кровати Маринетт Дюпен-Чэн и правда места было много. Мари всегда выбирала для себя необъятные кровати, словно заранее знала, что на них непременно будут валяться втроем, а то и вчетвером, предаваясь сладким воспоминаниям о давно минувших днях. Лука без лишних церемоний скинул с себя куртку, аккуратно повесил ее на спинку стула и сел на край кровати, словно присматриваясь к своим старым знакомым. На самом деле аккуратен он был по другой причине: просто не хотел получить выволочку за испачканное в кофе постельное белье.

— Мы тут смотрели интервью твоего конкурента, — игриво отметила Алья и ехидно улыбнулась.

— Я пока не понимаю, о чем ты, но могу посмотреть вместе с вами.

— Да тут просто предвыборное интервью Адриана, — закатив глаза произнесла Маринетт.

— Алья, — он засмеялся, — я даже не участвую в забеге.

— Ладно, пока ты так думаешь — я пойду, — она залпом допила свой кофе и встала с кровати, — меня уже ждет Нино.

Лука хитро прищурился и покачал головой.

— Подробности тебе расскажет Маринетт, — она послала ребятам воздушный поцелуй, схватила свои вещи и исчезла в дверях. — Люблю вас, — крикнула она уже с лестницы.

Они остались вдвоем и посвободнее разлеглись на кровати. В этом не было какого-то скрытого интимного подтекста — они просто предпочитали быть рядом.

— Теперь рассказывай, — серьезно произнес Лука.

И… она рассказала. Не все, конечно. Лука никогда не требовал всего. Однако она вывалила то, что копилось внутри: все эти сложные рабочие дни, странное поведение Адриана, выступление сына и, естественно, свои личные сомнения. Лука выслушал все это в привычной ему манере — молча. Он иногда кивал, внимательно рассматривал лицо подруги и поправлял красную нить на запястье. От браслета действительно осталась одна крохотная тонкая ниточка, которая вот-вот порвется.

— Ты злишься на Хьюго, — констатировал мужчина.

— Да не слишком… — Маринетт выдохнула. Где-то в глубине души она понимала, что он прав. Впрочем, как и всегда. — Просто я и сама еще не знаю, чего хочу, а мой сын решил, что в курсе моих желаний и раздает советы. — Она улыбнулась. — Вредные советы. Ненавижу розы. Видимо, Хьюго все еще считает, что лучшая пара это мы с тобой, а я… — она запнулась и немного смутилась.

— А ты уже знаешь, что это не так, — закончил за нее Лука. Он поставил стаканчик из-под кофе на прикроватную тумбочку и повернулся к женщине всем телом. — Мы уже прошли этот путь и он привел нас сюда, — на его лице не было и капли сомнения, не было ни ревности, ни раздражения. Лишь легкая улыбка.

— Мы хороши, как друзья, — улыбнулась Мари, — хороши, как семья…

— Но не как возлюбленные, — вновь закончил за нее мужчина.

Они никогда не говорили об этом вслух. С момента расставания они не поднимали эту тему. Нет, не потому что отвратительно разошлись. Нет, не игнорировали. Они просто молчали. Они —как в дурацких романтических фильмах — прекрасно понимали друг друга и без слов.

Маринетт и Лука расстались спокойно. Без криков и скандалов, без битой посуды, без громких обидных фраз вслед удаляющемуся партнеру. Расставание прошло как-то буднично, практически незаметно. Она просто сказала «я не могу так больше», а он ответил, что… тоже не может.

Никто не спрашивал «как так?», «что не можешь?»

Оба прекрасно знали ответ.

Они просто переросли эти отношения, выросли из них. Так же, как вырастают из старой одежды или школьных ботинок. Дело же явно не в одежде и обуви, дело в том, что за это время ты здорово изменился и просто уже не помещаешься в том, в чем чувствовал себя максимально уютно. Ты просто стал другим.

Она стала уставшей взрослой женщиной, разрывающейся между материнством, учебой, работой и родительской пекарней.

Он тоже заметно изменился. Музыка и магазинчик музыкальных инструментов требовали времени, путешествий за «редкими диковинками» и тишины, которой так не хватало в доме с маленьким ребенком.

Любви оказалось недостаточно, чтоб строить совместное будущее.

Но достаточно, чтоб оставить в своих сердцах местечко друг для друга. Местечко, куда можно прийти без приглашения. Прийти, когда страшно, когда тяжело, когда просто хочется побыть рядом. Остаться там на час, на ночь, на выходные, а потом уйти — уйти, зная, что за тобой никогда не захлопнется дверь и ты сможешь вернуться вновь.

И они приходили. Приходили и на время оставались.

В основном, приходил Лука. Он приезжал раз неделю-две, а Маринетт наконец могла выдохнуть. Они сидели на кухне, разговаривали, слушали друг друга, молчали. Они могли молчать часами, но это молчание не было неловким и давящим. А когда у Мари случались тяжелые дни — а после рождения ребенка их было достаточно — Лука приезжал без предупреждения. Просто появлялся на пороге с готовой едой в руках, отправлял Маринетт с сыном в комнату и брал на себя заботу о доме. Мыл посуду, убирался, готовил ей еду на неделю вперед. Иногда, он брал на себя и заботу о малыше: уходил гулять с Хьюго на пару часов, кормил и купал маленького активного безобразника — занимал его как только мог, чтоб Маринетт могла уделить хотя бы каплю времени себе. Хотя бы просто выспаться, поесть и помыться…

Но когда его помощь ни в чем не требовалась — он просто приходил помолчать. Садился рядышком и не задавал лишних вопросов. Просто был тем самым надежным плечом, в которое можно поплакать.

— Ты не обязана быть сильной каждый день, — говорил мужчина и гладил Мари по голове. — Иногда можно просто устать.

Вот и сейчас он просто был рядом. Без лишних слов, без лишних эмоций. Был той самой немой поддержкой.

— Я могу поговорить с Хьюго, если хочешь, — тихо произнес Лука.

— Нет. Думаю, не стоит.

Они проговорили обо всем на свете еще около часа. О поездке Луки, о свадьбе Кагами и Феликса, о новой коллекции гитар, о свадебных приглашениях, о личной жизни Альи, о Хьюго и его поломанной руке. И Маринетт поняла, что ей стало легче. Не потому что Лука ее поддержал, а потому что просто был рядом.

Когда он собрался уходить, то задержался в дверях и картинно обернулся.

— Будь осторожнее, — с улыбкой произнес он. — Не наступи на те же грабли.

— Я постараюсь, — сказала она в пустоту.

Мари смотрела на дверь, за которой скрылся Лука. Стыдно признаться, но такой дружеской беседы ей не хватало.

•••

У любой важной шишки в своем особняке был личный кабинет. Адриан Агрест был важной шишкой, но своего кабинета у него не было. Вернее, был кабинет отца: мрачноватый, с тяжелыми книгами на полках и старым захудалым манекеном. Адриан никогда не будет считать его своим, но будет аккуратно в нем работать. Как и сейчас.

Он сидит на отцовском кресле, рассматривает солнечные блики на столе и нервно крутит в руках телефон. За столом он сидит уже несколько часов, но работа все никак не идет. Он встал в пять утра, чтоб успеть как можно больше, но силы как-то быстро иссякли. Понедельник — день тяжелый, но не до такой же степени? Документы размываются перед глазами, цифры пляшут, мысли возвращаются к неловкой ситуациив баре.

«Она любит розы. И не любит, когда врут и опаздывают.»

Адриан берет телефон и, набравшись смелости, все-таки набирает номер.

— Слушаю, — голос Мари звучит устало и отстраненно, будто она разговаривает с кем-то совершенно неважным.

— Маринетт, — он уже пожалел, что позвонил, — это я.

— Да ладно, а то я не поняла, — равнодушно ответила она. — Что-то случилось?

— Я звоню извиниться, — он запустил пальцы в волосы, норовя выдернуть пару прядей на нервах. — За бар, за вчерашнее. Ты же точно уже все знаешь.

На том конце провода повисла тишина. Тишина, которая невероятно напрягала, давила. Адриан грешным делом даже подумал «может, бросить трубку?».

— Да, знаю, — наконец отозвалась женщина.

— Я знаю, что поступил глупо.

— Глупо? — в голосе Маринетт зазвенела откровенная неприязнь. — Адриан. Это было не просто глупо, это было неуважительно. Ты сунулся в жизнь моего сына, причем сделал это открыто. Ты ему не отец, чтоб позволять себе подобное. — Она барабанила пальцами по чашке. — У него сотрясение. Он мог разволноваться, ему могло стать хуже.

— Я не собирался ему навредить.

— Я это знаю, — женщина замолчала. — Но ты перешел все границы.

Адриан молчал. Она была права, абсолютно права. Он даже не знал, что в таких ситуациях нужно делать.

— Ты права, — тихо признал он в трубку. — Если я захочу в следующий раз побывать на его концерте, то непременно посоветуюсь с тобой.

— В следующий раз? — Маринетт тихо вскипала. — То есть такая ситуация еще и повторится?

— Не знаю, — честно произнес Адриан. — Но если такое случится — я обязательно с тобой посоветуюсь.

В трубке снова повисла тишина. После длительного молчания Маринетт все-таки простила мужчину и похвалила вышедшее утром интервью. Адриан слушал, как она рассказывает все плюсы и минусы, объясняет, что нужно подправить в вопросах интервью, чтоб быть готовым к дебатам. Он слушал голос Мари, которая все распалялась и распалялась, и он понимал, что сегодня он сделал маленький шаг. Не идеальный, не совсем правильный, но небольшой шаг.

А значит, завтра можно будет сделать следующий.

•••

По школьным коридором разносился звук звонка, эхом распространяясь и по двору.

Хьюго вышел из здания одним из первых, встал у старого каштана и усиленно старался ни о чем не думать. Люди мелкими компаниями выходили во двор, как высыпается из банки драже. Они медленно заполняли внутренний дворик: кто-то курил, прячась за друзьями, кто-то оживленно обсуждал последний вышедший фильм, кто-то спорил и сплетничал. А Хью тем временем пытался выудить из кармана пачку сигарет. Единственной рабочей рукой это было сделать сложно. Затея провалилась и он перестал даже пытаться. Так и бросить курить можно, вообще-то.

Мишель вышла из школы последней. То ли задержалась в кабинете литературы, то ли в библиотеке. Рыжие волосы растрепались, под глазами залегли синие тени. Девочка была какой-то взвинченной, нервной. Совсем не похожа на себя.

— Миш? — Хьюго шагнул к ней. — Ты чего?

Она подняла на него глаза — красные, опухшие от слез.

— Мне идти некуда, — стыдливо призналась Мишель. — Отец выгнал.

Мальчишка замер.

— Как выгнал?

— Пришёл вчера под утро, — Мишель говорила и как спичка гасла с каждым словом. — Пьяный вдрызг. Пользуется тем, что мама в командировке. Начал на меня орать, обзывать шлюхой, спрашивать, где я ошиваюсь и откуда взялись деньги. А потом и вовсе схватил мой рюкзак и вышвырнул за дверь. А затем меня схватил за волосы и вышвырнул вслед за рюкзаком. В три часа ночи, — она закрыла лицо ладонями и зашлась в тихом плаче.

— Ах ты ж… — Хьюго сжал здоровую руку в кулак. — А где ты была оставшееся время?

— В бар попросилась, там как раз Бэтс на смене. Сидела с ней до утра, а дозвониться до мамы так и не смогла...

— Идём ко мне, — выпалил он, даже не думая.

Мишель подняла на него удивлённые глаза.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Пока Мишель вытирала слезы с лица — Хьюго отошел чуть дальше и набрал мать. Он что-то очень долго ей рассказывал, пиная кроссовком мелкие камешки. Миша услышала лишь «Люблю, мам». На этой фразе он подошел к ней.

Миша смотрела на него и в её глазахзажглась надежда, слезы окончательно высыхали.

— Согласилась? — она нервно теребила край свитера между пальцами.

— А куда она денется, — усмехнулся мальчишка.

Ребята сели на скамейку. Хьюго обнял Мишу здоровой рукой, прижал к себе и нежно погладил по — и без того потрепанной — шевелюре.

— Теперь давай, — сказал он, — расскажу, из-за чего подрался. Я вроде как обещал.

Мишель подняла голову.

— Ты подробностей не рассказывал. Только сказал, что не ты это все начал.

— Он и начал, — Хьюго сжал зубы. — Но я не говорил, как именно.

Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Юноша думал лишь о том, что Мишель не простит ему, если узнает всю правду от кого-то другого. К тому же, это очень здорово подорвет доверие, которое зарабатывалось достаточно долго. Хью не хотел, чтоб из-за такого глупого поступка его откинуло на год назад: во времена сдержанного общения в переписках. И он рассказал. Слово в слово передал каждую реплику, расписал каждое движение, каждый жест. Уточнил даже то, что по сути своей начал потасовку первым.

Он закончил свой монолог. Мишель молчала рядом, гладила его по здоровой руке.

— Ты должен был сразу рассказать мне это, — наконец сказала она. — Честно рассказать.

— Вот, сейчас рассказал. — Хьюго усмехнулся.

Мишель ничего не ответила. Только крепче сжала его ладонь. Такое она ему прощала.

•••

После уроков они уже нисколько не спешили.

Медленно прогулялись до пекарни, поздоровались с дедушкой и зашли в квартиру. Маринетт была в своей комнате и не заметила возвращения сына из школы.

Пользуясь этим Хьюго провел Мише экскурсию по квартире. Он показал ей все стратегически важные объекты: ванную комнату, кухню, балкончик. Провел краткий экскурс по заначкам в своей комнате и по окончанию своеобразной экскурсии сделал девушке чай. Мишель смотрела на всё широко распахнутыми глазами.

— У вас очень красиво, — восторженно произнесла она.

— Мать старалась, — пожал плечами Хьюго. — И бабушка с дедушкой. Многое они сделали своими руками.

Кухонная дверь щёлкнула.

— Ребятки? — раздался голос Маринетт.

Хьюго облегчённо выдохнул.

— Ма, мы тут.

Маринетт вошла, скинула теплый халат на спинку стула. Взгляд её скользнул по сыну, потом по Мишель, которая смущённо переминалась с ноги на ногу.

— Здравствуй, Мишель, — сказала женщина. — Хьюго мне о тебе немного рассказывал, но вживую познакомиться приятнее.

— Здравствуйте, — Миша опустила голову. — Спасибо, что согласились меня приютить.

Маринетт подошла ближе и внимательно посмотрела на девушку.

— Ты голодна? — просто спросила она.

Мишель не ожидала такого вопроса. Она редко бывала у кого-то в гостях, а еще реже знакомилась с чьими-то родителями. И никогда до этого момента не оставалась ни у кого пожить на время. Хотя в подобную ситуацию она попадала раз в полгода-год. Сначала в такие моменты она жила у бабушки, но пять месяцев назад женщина умерла и Мише некуда было идти. Поэтому она старательно делала вид что все хорошо и иногда ночевала в баре.

— Я… немного…

— Хьюго, принеси тарелки, — бросила Маринетт, открывая холодильник. — У меня есть сырники, блинчики, бананы. Еще могу сходить вниз за свежей выпечкой. Чай будешь?

— Буду, — тихо ответила Миша.

Хьюго поставил на стол три тарелки, кружки, заварной чайник.

— Садись, — сказал он Мишель, пододвигая стул.

Мишель села. Маринетт выложила блинчики на тарелку, поставила перед девушкой.

— Ешь. Поговорим потом. — она повернулась к сыну. — А ты уроки сделал?

— Мам…

— Раз уж ты игнорируешь предписания врача, то игнорируй по полной программе и иди делай уроки, Хьюго.

Мальчишка вздохнул, чмокнул Мишу в макушку и ушёл в комнату, оставив женщин на кухне одних.

Мишель ела блинчики и чувствовала, как внутри потихоньку отпускает страх.

— Расскажешь, что случилось? — спросила Маринетт, садясь напротив.

Мишель подняла на неё глаза и, запинаясь, коротко обрисовала ситуацию. Рассказала про отца, который безбожно пьёт, про маму, которая работает на трех работах. Про то, как вчера он пришёл пьяный и вышвырнул её на улицу.

Маринетт слушала молча, не перебивая.

— Поживёшь у нас, сколько нужно, — женщина прошла к плите и поставила турку на огонь. — Я постелю тебе в своей комнате, а сама устроюсь здесь.

— Вам это правда не доставит дискомфорта?

— Нет, — Мари улыбнулась, — я все равно появляюсь дома только переночевать.

Мишель хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она лишь кивнула и уткнулась в кружку, пряча навернувшиеся слёзы.

А Маринетт стояла у плиты. Стояла, смотрела в окно и думала о том, как важно не пройти мимо. Как важно быть тем человеком, который примет и поймет.

— Мишель, — позвала она, не оборачиваясь.

— Да?

— Ты молодец, что приняла помощь. Ты не одна.

Мишель промолчала. А Мари улыбнулась и крикнула куда-то в сторону:

— Хьюго! Иди к нам лучше, уроки потом доделаешь!

— Бегу! — донесся из комнаты радостный голос мальчишки.

И в кухню откуда-то сверху упал взъерошенный Хьюго, который так и не сделал ни одного задания.

Потому что сегодня важнее было другое.

Хьюго знал толк в жизни и всю эту неделю планировал наслаждаться ею настолько, насколько это вообще возможно. Сейчас он чувствовал самое лучшее, что может чувствовать школьник на больничном — свободу. Ту самую щемящую свободу, когда у всех наступили рабочие будни, а ты можешь без зазрения совести сидеть дома и не шевелиться, пока конечности не начнет колоть от онемения.

Женщины снуют по квартире из стороны в сторону, поспешно собираясь на работу и учебу, старательно вливаются в будничный ритм, а Хью сидит на диванчике на кухне, по-детски трясёт ногой, потягивает горячий кофе из кипельно-белой кружки и с нескрываемым удовольствием наблюдает за мельтешащими фигурами.

— Вы чего так рано встали? — с удивлением спрашивает Маринетт и льет кофе из турки в кружку с двумя кубиками сахара.

— Извините… — Мишель смущенно прячет глаза.

— Мише нужно помыть голову, а я провожу ее в школу, чтоб она не заблудилась, — лениво уточняет Хьюго, перехватывая инициативу. — Провожу и вернусь. Никакой учебы сегодня.

Мари понимающе кивнула, скрывая улыбку. Когда-то и она вставала засветло, чтоб привести себя в порядок перед школой. Однако, поведение Мишель слишком тревожило женщину. Девочка мнется с ноги на ногу, мямлит и боится даже двинуться как-то не так, лишь бы не разозлить приютивших ее людей, а Маринетт Дюпен-Чен это моментально считывает. Считывает и слегка раздражается.

— Солнышко, — обращается она к сыну и садится на диванчик с чашкой в руках, — сходи к деду, принеси круассаны с шоколадом.

Пока недовольный мальчишка бредет в пекарню — Мари зазывающие хлопает по диванным подушкам, приглашая девочку присесть рядом.

— Я сделала что-то не так?

Миша садится рядом, тревожно теребя края майки, в которой спала. Ее движения аккуратные выверенные, точные — как прогулка по минному полю. Она сидит на самом краю дивана и поглядывает на хозяйку дома, стараясь скрыть свое волнение.

— Нет, все в порядке, — женщина улыбается, касаясь чашки губами. — Мы вряд ли увидимся до выходных, поэтому…

И Маринетт начинает нудный рассказ о квартире. Вернее, о том, где и на какой полке что лежит, где можно взять средства личной гигиены, постельное белье, полотенца. Где заказать продукты и как пользоваться термопотом. Рассказывает, как зовут ее родителей и что можно у них попросить. Объясняет, как работает некоторая техника и где лежат бомбочки для ванны и новая зубная щетка. Мишель слушает женщину внимательно. Так, будто это самая важная информация, которую она должна усвоить за сегодняшний день, впитать, как губка.

— Спасибо, — бормочет девочка.

— Чувствуй себя как дома, — пропела Маринетт и поспешно встала, чтоб залить водой грязную турку. Когда она обернулась — Миши уже не было.

Мари и сама не понимала, почему настолько прониклась практически незнакомой девочкой.

Как бы то ни было — утро в семействе Дюпен-Чен шло по привычному сценарию.

Чего не скажешь про особняк господина Агреста.

— Нат.

Мужчина стоял на самом верху лестницы и уже минут десять с упоением наблюдал, как бывшая ассистентка отца и его собственная тётушка беззастенчиво флиртуют, не замечая никого вокруг.

— Да-да, — испуганно отозвалась женщина.

В такие моменты она лишь слегка смущалась, потому что застать врасплох ее было невозможно. Натали умела мгновенно переключаться в деловой режим, что сейчас и продемонстрировала: она потянулась к планшету, который вечно носила с собой. Исцарапанный корпус звякнул под ноготками.

— Рейтинги у тебя отличные, — буднично произнесла она. — Социальные сети бурлят, но есть нюанс.

— Какой?

— А та самая журналистка, — вмешалась Амели, поправляя идеально сидящий пиджак. — Все-таки решила сделать акцент, на вашем «особом» взаимодействии с Маринетт. — Она поправила блестящее колечко, которое носила поверх перчаток.

Адриан поморщился, но молчал. Он уже спустился вниз по лестнице и теперь стоял в холле, засунув руки в карманы домашних брюк. Тупорылые тапки-собаки сверкали глазками-пуговками в лучах утреннего солнца. Растрепанные волосы в скупых солнечных лучах казались еще светлее и ярче.

— Что за чушь? — спросил он, хотя прекрасно все понимал.

— Не чушь, — выдохнула Натали, — а грамотно выведенный инфоповод.

Женщина вздохнула и протянула ему планшет. Короткое движение пальцем — и на экране заиграло видео. Журналистка, видимо, сидела в своей квартире, и, судя по всему, записывала ролик глубокой ночью: растрёпанная, без привычного сценического макияжа, но с горящими глазами.

— Видео из её личных социальных сетей разлетелось за ночь. Эта девчонка открытым текстом говорит о том, что между вами с Маринетт что-то есть, а за попытку докопаться до правды её лишили премии и выписали огромный штраф.

— Она сама нарушила правила, — напомнил Адриан, пролистывая ленту. Пальцы бегло скользили по стеклу, но глаза уже не вчитывались — он видел заголовки, смазанные комментарии, сотни репостов. — Третий раз за месяц, вообще-то.

— А кому сейчас есть дело до правил? — Амели развела руками. Её тень метнулась по стене, повторяя грациозный жест. — История про то, как начальник покрывает свою фаворитку, продаётся куда лучше и дороже, чем очередное интервью о благоустройстве скверов и строительстве дорог.

Натали кивнула, подтверждая слова Леди Амели. Она стояла, скрестив руки на груди и смотрела на Адриана с той самой смесью беспокойства и усталости, которую носила на лице уже много-много лет.

— Ладно, — Адриан вернул планшет, провёл рукой по волосам, взъерошивая их еще сильнее. — С этим разберёмся позже. А сейчас…

Он замолчал. В холле повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем старинных напольных часов у стены. Маятник мерно раскачивался из стороны в сторону, отмеряя секунды. Мужчина смотрел куда-то в пол, собираясь с мыслями.

— Закажи букет роз, — наконец произнёс он.

Натали выгнула бровь. Жест вышел почти незаметным, но Адриан его уловил — слишком хорошо он изучил эту женщину за долгие годы.

— Роз? — переспросила она с лёгким нажимом.

— Да. Именно роз.

— Это как-то связано с недавними новостями?

Адриан поднял голову. В его глазах — обычно спокойных, чуть насмешливых — сейчас читалось что-то другое. Упрямство. И, возможно, лёгкое смущение, которое он старательно прятал за маской невозмутимости.

— Нет, — ответил он твёрдо. — Это связано только с Маринетт.

Натали и Амели переглянулись. Тётушка Агрестов слегка прикусила губу — жест, который всегда выдавал её попытку сдержать улыбку. Натали же вздохнула, коротко, едва неслышно, и кивнула.

— Красные, белые, розовые, кустовые? — спросила она деловито, уже открывая на планшете контакты флориста.

— Откуда ж я знаю, — Адриан развернулся к лестнице, бросив через плечо: — Выбери сама. Пусть к ее приходу стоят на столе в нашей… моей комнате.

— Тогда классика, — выдохнула женщина, — красные.

Он начал подниматься по ступеням — медленно, с достоинством человека, который привык, чтобы его слова всегда исполнялись. Где-то наверху хлопнула дверь — то ли Густав проверял периметр, то ли ветер распахнул незапертое окно.

Амели дождалась, пока фигура племянника скроется за поворотом лестницы, и тихо произнесла, глядя ему вслед:

— Если будет очередной иск — нам не отмыться.

Натали фыркнула, но улыбка всё-таки тронула уголки её губ. Да, мальчик вырос и, похоже, хочет ухаживать за девочкой. Она перевела взгляд на планшет, нашла нужный номер и нажала вызов. В трубке послышались гудки.

— Букет красных роз, — сказала она, когда на том конце ответили. — В особняк Агрестов. Сегодня. К девяти утра.

Она говорила тихо, почти шёпотом, словно боялась, что кто-то подслушает. Амели уже удалилась в сторону кухни — оттуда потянуло запахом свежего кофе и подгоревших тостов.

Уже через час Маринетт Дюпен-Чэн вошла в особняк. В руках — небольшой термос с остатками утреннего кофе и рабочая сумка, в которой ждут своего часа свадебные приглашения. Она собиралась показать их Кагами, если выдастся свободная минута. А если не выдастся — она эту минутку выбьет. В холле ассистентку встретила Натали. Она беззастенчиво стояла у своего кабинета. Не за столом, не с планшетом в руках, не в привычной позе «оторванного от очень важных дел человека» — а просто стояла. Скрестив руки на груди, с каким-то отстранённым выражением лица, будто ждала кого-то, кто должен был войти, но опоздал.

— Доброе утро, — Маринетт улыбнулась той самой улыбкой, которую обычно натягивает у ворот особняка.

— Доброе, — просто ответила Натали.

И всё. Ни вопроса о планах, ни напоминания о встречах, ни привычного «Адриан у себя». Просто — «доброе». И взгляд: странный, холодный. Задержавшийся на лице Маринетт чуть дольше обычного. Так обычно рассматривают что-то знакомое, но вдруг замеченное в новом свете. Или так смотрят на человека, про которого только что узнали страшную тайну, которая переворачивает прежнее впечатление.

Маринетт остро ощутила этот взгляд спиной. Она уже сделала несколько шагов по направлению к лестнице, но внутренний компас отчаянно визжал, что что-то было явно не в порядке. Натали никогда не смотрела на неё так. Словно видела впервые, словно над чем-то размышляла. Мари почти обернулась. Почти спросила: «Всё в порядке?»

Но не стала.

Потому что боялась услышать ненужный ответ. Потому что за последние недели она привыкла, что в этом доме всё идёт по накатанной: работа, обеды, редкие разговоры с Адрианом, которые становились всё менее официальными и всё более опасными. Опасными — потому что после каждого из них Мари уходила домой с чувством, что разрешила себе много. Слишком много.

Женщина поднялась по лестнице. На втором этаже пахло деревом и чем-то приторно-цветочным. Маринетт не придала этому значения — в особняке часто менялись ароматы в зависимости от настроения Амели или Феликса. Иногда пахло корицей, иногда гранатом, иногда лавандой. Сегодня — цветами.

Дверь в комнату Адриана была приоткрыта. Она привычно толкнула её плечом — руки были заняты сумкой и термосом — и замерла на пороге.

Букет.

Красные розы. Много. Очень много. Они стояли в высокой прозрачной вазе на столе, который ещё на той неделе был завален бумагами. Сегодня бумаги исчезли, стол блестел отполированной поверхностью, и на этом фоне цветы казались почти агрессивными — слишком яркими, слишком живыми, слишком… настойчивыми. И они были повсюду. Не только в вазе: несколько стеблей лежали рядом — видимо, не влезли. Лепестки, тёмно-красные, почти бордовые на сгибах, казались влажными. Свежими. Срезанными, наверное, сегодня утром, пока она пила кофе на кухне и объясняла Мишель, где лежат бомбочки для ванны.

Маринетт сделала шаг в комнату и сразу почувствовала этот запах. Тяжёлый, приторный запах, сладкий и с горьковатым оттенком. Розы пахли так, как пахнут только дорогие цветы в больших количествах — навязчиво, требовательно, заполняя собой каждую молекулу воздуха. Аромат обволакивал, лез в нос, в горло, в голову. Уже через несколько секунд Маринетт ощутила лёгкое давление в висках.

«Только не сейчас», — подумала она.

Как давно у неё была эта странная особенность — она не знала. Просто как-то заметила, что когда папа дарит маме цветы — она просыпается с больной головой. Мари никогда не говорила об этой своей особенности вслух, потому что это казалось глупым: кто не любит розы? Розы любят все. Их дарят на свиданиях, на праздниках, на похоронах. Розы — это универсальный язык чувств, который понимают без перевода. А у неё от них болела голова. Не сразу, конечно. Сначала приходило лёгкое головокружение, за ним поспевала тупая пульсация в затылке. Потом — тяжесть, будто кто-то налил свинец прямо в черепную коробку. И чем дольше она находилась рядом с розами — тем хуже ей становилось.

— Доброе утро.

Голос Адриана раздался справа. Он сидел на диване — не на своём обычном месте, а с краю, почти у подлокотника. В руках — ноутбук, на коленях — какие-то бумаги. Он выглядел так, будто ждал её уже давно и за это время успел сделать вид, что занят.

Маринетт поставила сумку на пол, кофе — на подоконник. Ей нужно было выиграть время, чтобы понять, что говорить. Спасибо? Удивиться? Сделать вид, что ничего особенного не произошло?

— Это… — она кивнула на букет.

— Это тебе, — сказал мужчина. Просто. Без долгих пояснений.

Он закрыл ноутбук, отложил бумаги и встал. Медленно подошел к столу, коснулся пальцами одного из бутонов: осторожно, будто проверяя, настоящие ли они.

— Красные, — добавил он. — Натали сказала, что это классика. Я не очень разбираюсь.

Маринетт смотрела на цветы, переводила взгляд на его пальцы, замершие у лепестка. На свет, падающий из окна и превращающий прозрачную вазу в призму, рассыпающую по столу крошечные радужные блики.

Красиво.

Дорого.

Неуместно.

Чертовски неуместно.

— Спасибо, — сказала она.

Слова прозвучали глухо. Она постаралась вложить в них благодарность, но вышло скорее растерянно.

Адриан, кажется, не заметил. Или сделал вид.

— Все, пора переходить к работе, — он хлопнул в ладоши, возвращаясь в привычное деловое русло. — У нас сегодня встреча с командой по дебатам в одиннадцать. Нужно подготовиться.

Маринетт кивнула. Достала из сумки блокнот и ручку, проверила эскизы для Кагами. Она скромно села у окна, где был журнальный столик и розетка для зарядки. И утро потянулось в привычной суете: Адриан диктовал правки к речи, она записывала, переспрашивала, уточняла. Периодически в комнату заглядывала Натали с документами или Амели с вопросами про меню на ужин. Всё шло привычно.

Кроме роз.

Чертовы розы стояли на столе — в центре, на самом видном месте. Аромат не выветривался. Он накапливался, становился плотнее, тяжелее. Мари старалась не подходить близко, дышать ртом, проветривать — но окно выходило на южную сторону, и утреннее солнце грело сильнее обычного, нагревая лепестки и заставляя запах испаряться быстрее.

К концу первого часа у неё разболелась голова. Не сильно — так, на грани ощутимого. Лёгкое напряжение в висках, которое можно было игнорировать, если не обращать внимания. Она потерла переносицу, моргнула пару раз — и продолжила работать. К концу второго часа боль усилилась. Теперь она чувствовала пульсацию — мерную, ритмичную, совпадающую с сердечным ритмом. Каждый толчок отдавался в затылке, заставляя щуриться от яркого света экрана. Она сделала глоток холодного кофе — не помогло.

А Адриан был увлечён. Он переписывал вступительную речь для дебатов, зачеркивал целые абзацы, что-то бормотал себе под нос и не смотрел на Мари. Не замечал, как она то и дело бросает взгляды на вазу с розами, как её пальцы сжимают ручку чуть сильнее обычного, как она непроизвольно трёт висок, когда думает, что он не видит.

В какой-то момент она уже не выдержала: когда Адриан вышел ответить на звонок — женщина поднялась. В комнате никого не было. Только она и цветы. И тишина, нарушаемая лишь её собственным дыханием — чуть более частым, чем обычно. Она подошла к столу, посмотрела на розы в упор. Вблизи они казались ещё более агрессивными — плотные бутоны, тугие лепестки, острые шипы на толстых стеблях. Они пахли так, что у неё защипало в носу. Мари взяла вазу обеими руками. Стекло было холодным, покрытым капельками конденсата — кто-то успел налить свежую воду. Она перенесла вазу на подоконник. В самый дальний угол, у самого стекла. Туда, где меньше всего солнечного света. Где запах хотя бы немного рассеивался. Потом отошла на несколько шагов. Через пару минут стало легче. Не намного — но легче. Воздух в комнате всё ещё был пропитан розами, но концентрация уменьшилась. Боль в висках перестала нарастать, позволяя думать и работать.

Адриан вернулся через полчаса. Посмотрел на пустой стол, потом на подоконник, на те самые розы, которые теперь стояли в стороне, словно их убрали подальше, потому что они мешали.

— Не нравятся? — спросил он.

Вопрос прозвучал нейтрально. Без обиды, без укора — скорее просто констатация факта.

— Нравятся, — ответила Маринетт, не поднимая глаз.

Она не хотела врать, но сейчас её голос звучал чуть тоньше обычного, чуть напряжённее — и мужчина отчетливо это слышал. Но не стал давить. Лишь кивнул и вернулся к бумагам.

Совершенно неожиданно ситуацию спасла Амели. Она пришла с подносом, выгнала работяг из комнаты и позвала их только тогда, когда уже накрыла стол у диванчика: суп, сэндвичи, салат. Просто, без излишеств. Какое-то время они ели молча. Вилки звенели о тарелки, за окном шумел город — приглушённо, будто через вату. Где-то вдалеке сигналила машина, кто-то кричал, но здесь, за толстыми стенами особняка, всё это казалось нереальным.

Адриан первым отложил вилку.

— Я хотел бы извиниться, — сказал он.

Маринетт подняла голову. Его лицо было серьёзным — без привычной полуулыбки, без лукавых искорок в глазах. Он смотрел куда-то в сторону, на край своей тарелки, будто собирался с мыслями.

— За то, что пришёл в бар, — продолжил он. — За Хьюго. За то, что перешёл границу.

— Ты уже извинялся, — тихо сказала Мари.

— Я знаю. Но чувствую, что недостаточно.

Он замолчал. Без трещания кнопок ноутбука и звука пролистывания бумаг было тихо — только часы на стене отмеряли секунды. Маринетт смотрела на него и видела, как ему тяжело даются эти слова. Адриан Агрест не привык извиняться. Не привык признавать ошибки вслух. И сейчас каждое слово давалось ему с трудом.

— Я забыл, что у него сотрясение, — сказал он. — Когда я пришёл, то думал, что он просто… выступает. Хотел понять, что он за человек, — он провёл пальцем по краю тарелки — нервное движение, которого Маринетт раньше за ним не замечала. — Это не оправдание, — добавил он. — Просто объяснение.

Она не знала, что ответить. У нее не было какой-то злости, только усталость — глубокая, тягучая, которая копилась неделями. И странное чувство, что она не может на него злиться, даже когда он ошибается. Особенно когда он ошибается.

— Я понимаю, — наконец сказала она.

И это была правда. Она отчасти понимала его желание узнать Хьюго. Возможно, даже понимала его неуклюжесть в этих вопросах — Адриан никогда не умел быть осторожным, если дело касалось близких людей. Мари понимала, что они стали ближе. И понимала, что он извиняется не потому что виноват, а потому что хочет, чтобы между ними не осталось этой недоговоренности, переросшей бы со временем в обиду. Но вслух сказала только два слова.

Адриан кивнул. Не улыбнулся — просто кивнул, будто принимая её ответ, как единственный верный. Потом вернулся к еде, и молчание между ними стало другим. Не давящим, не неловким. Тем самым, которое бывает между людьми, которые уже достаточно сказали друг другу без слов. Остаток обеда они немного обмолвились о работе: о дебатах, о встречах, о письмах от избирателей. О розах не вспоминали. О Хьюго — тоже. Но когда Маринетт подошла к окну, чтобы забрать пустой стаканчик от кофе — она остановилась у вазы. Посмотрела на букет. Он всё такой же яркий, навязчивый, чужой. Она не знала, зачем Адриан подарил ей розы. Вернее, не знала, почему он вдруг последовал совету Хьюго. Может, он решил, что так правильно? Может, это был жест, который ничего не значил? А, может, значил слишком много?

Она провела пальцем по стеклу вазы.

— Красивые, — прошептала она одними губами.

И вышла из комнаты, оставив цветы на подоконнике. Вышла она под предлогом «налить водички». В коридоре было тихо и спасительно прохладно. Только где-то далеко, на первом этаже, приглушённо переговаривались Натали и Густав. Маринетт прикрыла за собой дверь, но не до конца — оставила щель, чтобы Адриан понимал, что она сейчас вернётся. Она же прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Голова всё ещё болела. Уже не сильно. Фоново, но достаточно, чтобы любое резкое движение или яркий свет отдавались лёгкой пульсацией в висках. Женщина добралась до кухни и вернулась обратно. Она потёрла переносицу, сделала глубокий вдох и аккуратно приоткрыла дверь.

Адриан стоял у окна.

Он смотрел на розы. На те самые, которые она так беспощадно задвинула подальше. Его пальцы лежали на холодном подоконнике рядом с цветами — почти там же, где минуту назад женщина касалась влажной вазы. Он не заметил как она вошла. А может и заметил, но просто промолчал. Адриан стоял и смотрел на цветы так, будто пытался понять, чем они её не устроили. Шикарный большой букет и яркий аромат. Что не так?

Маринетт села на диванчик, взяла блокнот, ручку, открыла страницу с вопросами. Ей нужно было чем-то занять руки, чтобы не смотреть на его спину и не думать о том, что он сейчас чувствует.

— Мы на четвёртом блоке, — сказала она, стараясь быть максимально невозмутимой и спокойной. — Осталось ещё три. И мои провокационные.

— Да, — он развернулся. Лицо было спокойным, но глаза чуть прищурены — так он смотрел, когда о чём-то напряжённо думал. — Давай.

Мужчина сел на пуфик напротив. Не на диван, а именно на пуфик — низкий и неудобный. Колени оказались почти на уровне её коленей. Близко. Ближе, чем обычно. Ближе, чем следовало, но Маринетт не стала двигаться.

— Вопрос по экологии, — она пробежалась пальцем по строчкам. — Твоя позиция по поводу закрытия старых заводов на окраинах.

— Заводы уже не работают, — ответил он без паузы. — Здания пустуют. Их можно переоборудовать под культурные пространства или доступное жильё. Я уже говорил с инвесторами.

Он говорил, а она записывала. Слова лились ровно, без запинок — он готовился хорошо, знал цифры, названия законов, статистику. Маринетт слушала и думала о том, что сама бы за него проголосовала. Если бы была его избирателем. Если бы не была его ассистентом. Если бы не знала, что он способен прийти в бар к её сыну и сидеть там в толпе подростков, слушая, как его имя мешают с грязью.

— Жилищное строительство, — сказала она, перелистнув страницу.

— Я за точечную застройку. Без уничтожения зелёных зон.

— Транспорт.

— Развитие велоинфраструктуры и ночных маршрутов.

Он отвечал быстро, почти не задумываясь. Иногда жестикулировал, а иногда замолкал, подбирая слова, и тогда в комнате становилось слышно, как тикают часы. Маринетт записывала, кивала, иногда переспрашивала. Ручка скользила по бумаге, оставляя чёрные строчки — чёткие, ровные, без единого пропуска. Она старалась не смотреть на Адриана. Точнее, смотрела — но так, как обычно смотрят на собеседника во время делового разговора. В глаза, с лёгким наклоном головы, с внимательным выражением лица. Ничего лишнего. Никакого внимания на губы или на то, как красиво падает свет на его плечи. Конечно, иногда её взгляд соскальзывал. На пальцы, которыми он перелистывал бумаги. На часы на его запястье — дорогие, матовые, почти не бликующие. На то, как он оттягивает ворот футболки, когда думает, что Мари не видит. Каждый раз она устремляла взгляд обратно в блокнот.

— Остались мои вопросы, — уверенно сказала женщина, перевернув последний лист с официальными темами. — Четыре штуки. Провокационные.

— Давай.

Маринетт подняла голову. Он сидел напротив, чуть расслабленный, чуть улыбающийся той спокойной, почти домашней, улыбкой. Выглядел он так, будто чувствовал себя в своей комнате в своей тарелке.

Она задала первый вопрос — про его личные инвестиции в компании, которые могут конфликтовать с мэрской должностью.

Он ответил без паузы.

Второй — про старые иски о домогательствах.

Он поморщился, но ответил. Чётко, по делу, без лишних эмоций.

Третий — про то, почему он до сих пор не женат.

— Потому что не встретил ту самую, — сказал он. Просто. Без намёков, без заигрывания.

Маринетт опустила ручку. На секунду ей показалось, что он смотрит на неё чуть дольше, чем нужно. Но она не стала проверять — снова уставилась в блокнот, делая вид, что записывает.

Четвёртый вопрос она так и не задала. Потому что в дверь постучали. Негромко. Два коротких удара костяшками пальцев. Адриан не успел ответить — дверь уже приоткрылась, и в комнату заглянул Феликс.

— Не помешаю? — спросил он.

На нём была какая-то смешная футболка с бегемотом. Волосы чуть влажные, будто он только что вышел из душа. Выглядел Феликс расслабленным, почти сонным, но глаза смотрели внимательно — цепко скользнули по комнате, остановились на букете роз на подоконнике, затем на Маринетт, затем на Адриане.

— Нет, заходи, — Адриан кивнул. — Мы почти закончили.

Феликс вошёл, закрыл за собой дверь и прислонился к косяку. Руки он скрестил на груди — жест не агрессивный, скорее выжидательный. Маринетт заметила, что он не смотрит на брата, зато пристально смотрит на неё. И улыбается краем губ, словно говорит «я всё вижу, но пока молчу».

— Кагами ищет тебя, — сказал он, обращаясь к ней. — Говорит, что ты о-очень ей нужна.

Маринетт моргнула. Она совсем забыла про эскизы — они лежали в сумке, в отдельном кармане, проложенные калькой. Она достала их сегодня утром, чтобы показать Кагами после обеда, но закрутилась с вопросами, а потом был разговор о розах, да и этот этот странный взгляд Натали в холле не давал покоя…

— Да, — она встала. — Я сейчас. — быстро подошла к сумке, вытащила тонкую папку, перевязанную бечёвкой. Проверила, все ли листы на месте.

— Где она? — спросила Маринетт.

— В будущей «свадебной», — Феликс усмехнулся. — В той комнате на третьем этаже, где мы разложили образцы тканей. Она там уже час, перебирает кружево. Я боюсь к ней подходить. — Он развёл руками, изображая капитуляцию. — Она уже отмела три варианта. Третий, кажется, она и вовсе порвала. Я не смотрел

Маринетт улыбнулась в ответ. Она знала эту сторону Кагами — девушка могла часами мучиться над выбором, а потом взять самый первый вариант и сказать, что он всегда был идеальным.

— Я быстро, — сказала она, обращаясь к Адриану. — Допишу вопросы, когда вернусь.

— Не торопись, — он махнул рукой. — У нас есть время до встречи с командой. Если Кагами захочет переделывать эскизы — лучше сделать это сейчас.

— Она не захочет, — заверила Маринетт. — Просто не сможет выбрать.

Она вышла в коридор, закрыв за собой дверь. В руках — папка с эскизами, в голове — рой несформулированных мыслей. Она почти добралась до лестницы, когда пятка вылетела из обуви. Мари остановилась, чтоб поправить туфлю и услышала сквозь прикрытую дверь голос Феликса. Негромкий, спокойный — но очень отчётливый в тишине коридора.

— Ты ей розы подарил? — спросил он.

— Да, — ответил Адриан.

— Серьёзно?

— Натали выбрала.

Феликс хмыкнул. Что-то щёлкнуло — может быть, зажигалка, может быть, крышка от ручки.

— Она их на подоконник отодвинула? — заметил Феликс.

— Да ладно, а то я не видел.

— Ты спросил, почему?

— Нет. — послышался тяжелый шумный вздох.

Тишина. Маринетт замерла на месте, прижавшись спиной к стене. Она знала, что подслушивать нехорошо. Она знала, что сейчас нужно просто уйти — подняться на третий этаж, найти Кагами, показать эскизы. Но ноги не слушались. Пальцы сжали папку так сильно, что побелели костяшки.

— Может, она не любит розы, — предположил Феликс.

— Может, — голос Адриана звучал ровно, но в нём проскальзывало что-то сродни усталой задумчивости.

— А ты спросил?

— Нет, — повторил Адриан. — Я постеснялся.

Феликс засмеялся. Тихо, почти беззвучно — но Маринетт услышала.

— Адриан Агрест и стеснение? — в голосе брата сквозила мягкая насмешка. — Неожиданно.

— Она не просто моя ассистентка, — сказал он после паузы. — И я не хочу всё испортить.

— Понятно, — Феликс замолчал. Потом добавил: — Ты ей хотя бы спасибо сказал? За то, что она здесь? За то, что она вообще согласилась на эту работу?

— Сказал, но чуть иначе.

— И?

— И она сказала, что подумает. Насчёт того, чтобы остаться после выборов.

Снова тишина. Маринетт представила, как они сидят сейчас в комнате: Адриан на пуфике, Феликс — на подлокотнике дивана или, может быть, на подоконнике, рядом с розами. Два кузена, которые знают друг друга лучше, чем кто-либо другой. Которые могут говорить о важном вполголоса, без лишних слов.

— Не дави на неё, — посоветовал Феликс. — Она явно не из тех, кто принимает решения под давлением.

— Я знаю.

— Тогда жди.

Маринетт выдохнула. Тихо, почти беззвучно — но в горле пересохло. Она отлипла от стены и быстро пошла к лестнице, стараясь не стучать каблуками. Ей нужно было уйти. Сейчас. Пока они не заметили, что она все слышала.

Она почти бегом поднялась на третий этаж, нашла нужную дверь и постучала.

— Войдите, — раздалось изнутри.

Кагами сидела на полу среди россыпи кружева и лент. Её тёмные волосы были собраны в хвостик, на губах — следы помады, которую она уже успела съесть или стереть краем ладони. Вокруг неё лежали образцы тканей: белый шёлк, кремовый атлас, нежно-голубое кружево. Комната была залита светом — огромные окна выходили на юг, и солнце стояло высоко, освещая каждую пылинку в воздухе.

— Ты вовремя, — сказала Кагами, поднимаясь. — Я уже запуталась. — она указала на разложенные образцы. — Феликс сказал, что ему всё равно. А мне не всё равно. А я не могу выбрать. А без него я не могу выбрать, потому что это наша свадьба, а не моя.

— Поэтому ты сбежала в эту комнату и разложила всё на полу? — Маринетт улыбнулась и села на корточки рядом.

— Поэтому, — вздохнула Кагами. — Показывай свои эскизы. Мне нужно отвлечься.

Маринетт развязала бечёвку и выложила листы на свободный участок пола. Шесть эскизов — шесть приглашений. Каждый — разный. Каждый — с любовью. Кагами взяла первый. Молча. Второй. Третий.

— Они прекрасны, — сказала она тихо. — Все.

— Выбирай, — Маринетт пожала плечами. — Их можно комбинировать. Или переделать.

— Нет, — невеста покачала головой. — Не надо переделывать. Они идеальные.

Она взяла четвёртый эскиз — тот, где приглашение было выполнено в виде небольшого свитка, перевязанного шёлковой лентой. На бумаге были нарисованы пионы — нежные, розовые, почти живые.

— Этот, — сказала Кагами. — И этот, — добавила она, указывая на шестой — строгий, с тиснением и вензелями. — Остальные… остальные я возьму как образцы. Для вдохновения.

Маринетт кивнула. Она знала, что Кагами выберет несколько — так и задумывалось.

— Я пришлю на почту файлы для типографии, — пообещала она.

— Не торопись. — Кагами улыбнулась. — У нас пока есть время.

Она посмотрела на дверь, потом снова на Мари.

— Феликс у Адриана? — спросила она.

— Да, — Маринетт убрала эскизы обратно в папку. — Они разговаривают. Я их оставила.

— О чём?

— Не знаю, — солгала женщина. —Не вслушивалась.

Кагами прищурилась, но не стала уточнять. Она видела, что Маринетт лукавит. Но она также знала, что не стоит давить — правда откроется сама, когда придёт время.

— Тогда, — Кагами поднялась и отряхнула колени, — пойдём к ним? Или ты хочешь ещё посидеть со мной над тканями?

— Пойдём, — Маринетт встала следом. — Мне нужно дописать вопросы для Адриана.

Они вместе вышли в коридор. Солнце светило в окна, а пылинки танцевали в воздухе, как маленькие золотые искры. Где-то внизу хлопнула дверь — Натали, наверное, пошла за кофе. Или Амели решила проверить, как идут дела. Маринетт шла по коридору рядом с подругой и думала о том, что сказал Адриан Феликсу. О том, что она не просто ассистентка. О том, что он боится всё испортить. О том, что он ждёт.

Она не знала, что ответить ему.

Но знала, что скоро придётся это сделать.

•••

После того как Маринетт ушла на работу, а Мишель закончила сушить волосы — квартира погрузилась в особую тишину: густую, тягучую, почти осязаемую. Так бывает только в пустующем жилье среди рабочей недели, когда каждый звук обретает неожиданную отчётливость: тиканье часов на стене становится настойчивым, почти назойливым, а скрип половиц под собственной тяжестью заставляет вздрагивать.

Хьюго галантно проводил девушку до школы. Они шли молча, в утреннем, сонном молчании — том особенном, что возникает между людьми, которым не нужно наполнять паузы пустыми фразами. У дверей коллежа Мишель коснулась губами его щеки — коротко, почти по-сестрински, — и скрылась за дверью, а он развернулся и побрёл обратно, чувствуя, как утренняя прохлада постепенно уступает место дневному теплу.

Дома он скинул кроссовки у порога, не удосужившись поставить их ровно, и, с разбегу, плюхнулся на диван. Сон настиг его почти мгновенно — не тот поверхностный, тревожный, что оставляет следы от наволочки на лице, а глубокий, бездонный, без сновидений. Так спят только подростки, которых никто не будит по будильнику. И хорьки.

Тело, ещё не до конца восстановившееся после сотрясения, требовало покоя, а Хьюго ему не сопротивлялся. Он спал, раскинувшись на диване в той самой старой толстовке, что давно уже потеряла форму. Мальчик отказывался с ней расставаться, словно она хранила в своих вытертых швах память о всех его выступлениях, аплодисментах и свистах, обо всей той жизни, которая происходила вне этих стен.

Разбудил его дед.

Том Дюпен поднялся наверх, когда Хью проспал уже часа два. Он вошёл без стука — в этом доме двери редко закрывались наглухо. Эта привычка передавалась из поколения в поколение, став чем-то вроде семейного таинства. Некоторое время он просто стоял в проходе, глядя на внука. Взгляд у него был одновременно строгим и мягким — тот особенный взгляд человека, который видел в этой жизни всё: и взлёты, и падения, и рождение дочери, и её первую улыбку, и её первую любовь, и её первого ребёнка, которого она вынесла из роддома на руках, ещё не умея быть матерью, но уже отчаянно любя. Да, с годами дед стал сентиментальным. Он видел и сломанную руку в гипсе, и синяки, которые уже начали желтеть на скулах, превращаясь в некрасивые, но безболезненные пятна. Видел эту вечную взлохмаченность, которая не исчезала даже во сне. Видел в этом мальчишке огромное сходство со своей дочерью и умилялся.

Потом он прошёл на кухню — осторожно, стараясь не скрипеть половицами, хотя знал, что внука сейчас не разбудит даже ядерная война. Мужчина поставил на стол тарелку с пирожками, накрыв её льняным полотенцем с вышитыми васильками — Сабин вышивала его много лет назад, ещё до замужества. И вернулся к дивану.

— Вставай, соня, — сказал он негромко, почти шёпотом, и потрепал внука по макушке — так, как делал это, когда Хьюго был ещё совсем маленьким и засыпал у него на коленях под мерный гул пекарских историй. — Пирожки остынут.

Хьюго заворочался. Веки были тяжёлыми. Он приоткрыл один глаз, потом второй, но тело отказывалось подниматься, будто прилипло к дивану. Том не стал его торопить. Просто сел на стул напротив и принялся ждать. В этом ожидании не было ни раздражения, ни спешки. Дедушка Дюпен умел ждать. Он ждал, когда поднимется тесто, когда испекутся булочки, когда дочь закончит университет, когда внук перестанет быть несносным подростком. Ждал терпеливо.

Наконец Хьюго сел. Взъерошенный, заспанный, с красными полосами на щеке — точным оттиском диванного шва. Он потёр лицо ладонями: сначала здоровой, потом загипсованной, машинально, будто надеялся, что гипс исчез пока он спал. Зевнул — широко, по-кошачьи, обнажая клычки, что так раздражали его самого, но так нравились Мишель.

— Ты чего? — спросил он. Голос ещё сиплый после сна, с хрипотцой, которая делала его старше на несколько лет.

Том пожал плечами.

— Покормить больного внука пришел, — ответил он. — Бабуля твоя в пекарне, я на подхвате. А за тобой, вижу, приглядеть некому. И втык дать тоже некому.

Он кивнул на невымытую турку и чашку с остатками кофе — на дне чернела горькая гуща, похожая на высохшую землю. Хьюго проследил за его взглядом и поморщился: он обещал матери, что будет следить за порядком, но снова забыл. Обещания последнее время давались ему легко, а исполнение — с каждым днём всё тяжелее.

— Мишель была? — спросил дед, хотя уже знал ответ.

Хьюго кивнул. Жест вышел неловким, почти детским — он так и не научился кивать по-взрослому, с достоинством, всегда срывался на какой-то нервный, торопливый вариант.

— Ушла в школу, — сказал он. — Я её проводил. — в его голосе прозвучало что-то вроде гордости

Том одобрительно кивнул. Он не стал, конечно, говорить, что это правильно, что так и надо, что мальчик должен заботиться о девочке. Он просто встал — медленно, с лёгким кряхтением, которое выдавало возраст, — похлопал внука по плечу и направился к выходу.

— Ешь, пока горячие, — бросил он уже с лестницы, и голос его прозвучал откуда-то из полумрака, теряясь в глубине дома.

Хьюго кое-как поднялся. Пирожки ещё дышали паром — дед накрыл их полотенцем, чтобы те сохранили тепло как можно дольше. Он съел один, почти не чувствуя вкуса, механически пережёвывая мягкое тесто и сладкую начинку, что таяла на языке, оставляя после себя привкус вишни и чего-то неуловимо домашнего.

Остальные он оставил на блюдце и накрыл салфеткой — для Мишель.

Остаток дня до её возвращения он провёл в полудрёме. Валялся на кровати, переключая видео на ноутбуке без звука — мерцание картинок успокаивало. Листал ленту в телефоне, но новости были скучными, комментарии — предсказуемыми, а фотографии одноклассников — на одно лицо. Пару раз он сходил на кухню за водой — вода из графина пахла лимоном и чем-то металлическим, оседая на нёбе холодной свежестью.

Время тянулось медленно. В этой пустоте было что-то успокаивающее, почти медитативное. Где-то внизу работала пекарня: запах свежего хлеба поднимался по лестнице, смешиваясь с ароматом кофе из турки, которую Хьюго так и не вымыл после утра. Иногда он слышал голоса — дед что-то громко обсуждал с бабушкой, кто-то из покупателей здоровался, хлопала дверь, дребезжало стекло. Эти звуки создавали тот самый привычный фон, на котором одиночество переставало быть острым, превращаясь в нечто сродни колыбельной.

За час до окончания уроков он наконец поднялся.

Натянул джинсы — те самые, с дырками на коленях, которые мать терпеть не могла и при каждой стирке грозилась выбросить, но каждый раз складывала обратно в шкаф. Волосы он не причесал — только провёл пальцами, откидывая непослушную чёлку с глаз.

Вышел на улицу.

Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на асфальт. Воздух был прозрачным и прохладным, тем особенным, послеобеденным, что пахнет пылью, нагретым за день камнем и неуловимым летом. Где-то вдали кричали вороны и их надрывные голоса разрезали тишину.

Хьюго шёл медленно, без спешки, сунув здоровую руку в карман. Вторая, загипсованная, покоилась на перевязи — чёрной, невзрачной, которую мать купила в аптеке вместе с бинтами и жаропонижающим. Этот вид придавал ему некоторую театральность — раненый воин, возвращающийся с поля боя, — хотя он чувствовал себя скорее уставшим школьником, которого жизнь ударила по голове и даже не извинилась.

Он знал, что Мишель выйдет не первой, а одной из последних. Она всегда задерживалась: то в библиотеке, зарывшись в пыльные тома; то в кабинете литературы, где учительница вечно пыталась привить девочкам любовь к классике через слёзы; то просто разговаривала с кем-то у крыльца, запрокинув голову и смеясь тому, что другим казалось вовсе не смешным.

За эти годы он изучил её привычки так же хорошо, как свои собственные.

Он ждал её у старого каштана.

Дерево стояло здесь уже несколько десятилетий — быть может, ещё с тех пор, когда этот район только застраивался. Его крона была густой, почти чёрной на фоне светлеющего неба. Из здания один за другим выходили ученики. Кто-то с рюкзаком на одном плече, кто-то с наушниками в ушах, кто-то с сигаретой, припрятанной в рукаве. Подростки курили торопливо, опасливо оглядываясь, будто каждый прохожий мог вдруг оказаться переодетым учителем.

День подходил к концу и лица у всех были разными: уставшими до пустоты, оживлёнными от предвкушения свободы, равнодушными ко всему, что не касается экрана смартфона.

Мишель появилась, когда поток поредел до одиноких запоздалых фигур, спешащих к выходу. Он узнал её за несколько десятков метров — по легкой, почти танцующей походке, по тому, как она поправляет волосы, наматывая рыжую прядь на палец, по едва заметной сутулости, что появлялась к концу дня, словно усталость давила на плечи невидимым грузом.

Волосы, вымытые утром, уже снова растрепались — рыжие, с медным отливом, пряди выбивались из хвоста, падая на лицо. Она улыбнулась, когда увидела его. Не широко, не во весь рот — просто уголками губ, но этого было достаточно, чтобы в груди разлилось то самое тепло, для которого у Хьюго не было названия.

Он взял её рюкзак — тяжёлый, набитый учебниками, с потёртыми лямками и брелочком в виде махонькой лисички — и они пошли домой. Медленно. Идти молча им было легко. Иногда Мишель касалась его плеча. Случайно или намеренно — он не мог сказать. Иногда их руки соприкасались, и тогда Хьюго чувствовал, как дрожат ее холодные пальцы.

Дома их встретил запах выпечки — дед, видимо, успел напечь еще кучу всего до их прихода. Аромат свежего хлеба смешивался с пряным дыханием корицы и ванили, создавая симфонию запахов, что была фирменным знаком семейства Дюпен-Чен. Запах дома.

Хьюго кинул рюкзак на пол — тот глухо ухнул, подняв облачко пыли, — скинул кроссовки и направился на балкон. Мишель последовала за ним, бесшумно ступая босыми ногами по линолеуму.

На балконе было прохладно. Солнце почти село и его последние лучи подсвечивали крыши домов тёплым золотистым светом — тем самым, что фотографы называют «золотым часом», а поэты — «прощальным вздохом дня». Небо на западе было багряным, переходящим в фиолетовый у горизонта, и в этом переходе было что-то тревожное и прекрасное одновременно.

Хьюго уселся в одно из плетёных кресел — старое, продавленное, идеально повторяющее форму его тела, будто они росли вместе. Мишель заняла другое, поджав под себя ноги и накинув на плечи плед, что висел на спинке. Она куталась в него, как в кокон, и Хьюго заметил, как её плечи слегка подрагивают — то ли от вечерней прохлады, то ли от чего-то другого.

— Мам звонила, — сказала Мишель. — Пока я в школе была. Пришлось даже из класса выйти…

Она замолчала, теребя край пледа. Её пальцы — длинные, тонкие, с обкусанными ногтями — то сжимали ворс, то отпускали. Её голос был тихим — вечерняя тишина сама располагала к негромким разговорам, к исповедям на исходе дня, к тем словам, что днём кажутся слишком тяжёлыми для произнесения. Юноша повернулся к ней. Миша смотрела не на него, а куда-то вдаль, на линию горизонта, где небо уже сливалось с крышами в однородную синеву, и только звёзды, первые, самые яркие, начинали проступать сквозь вечернюю дымку.

— Она в командировке еще на две недели, — продолжила девочка.

Голос её был ровным, но Хьюго заметил, как дрожат её пальцы, сжимающие край пледа. Кожа на костяшках натянулась, став почти прозрачной, и под ней проступили тонкие нити вен — синие, хрупкие, как паутина. Она смотрела вдаль, а он смотрел на неё.

— Я сказала ей, что ушла, — произнесла Мишель. — Что не могу больше. Что он вышвырнул меня посреди ночи.

Она вновь затихла. Надолго. Так надолго, что Хью успел сосчитать вдохи — свои и её. Десять. Двадцать. Тридцать. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым.

— Она молчала, — наконец сказала она. — Очень долго. Я думала, что просто связь прервалась. Но потом мама сказала… сказала, что любит меня. Что вернётся и заберёт. Что мы переедем. Убежим куда-нибудь, где этого урода не будет.

В её голосе что-то дрогнуло — едва заметно, как трещина на старом стекле, которую можно не заметить, если не знать, куда смотреть.

— Мама плакала, — добавила Мишель. — Я слышала.

И снова тишина. Только теперь она была другой — не умиротворённой, не глубокой, а тяжёлой, наполненной всем тем, что тревожило. Всем тем, что копилось годами в тихих квартирах, в запертых шкафах, в сердцах, привыкших молчать.

Мальчишка смотрел на свои руки. На гипс — белый, исписанный чёрным маркером. Кто-то из одноклассников написал «лох», кто-то нарисовал неприличный рисунок, зачёркнутый потом в несколько слоёв. А мать нарисовала божью коровку — маленькую, красную, с чёрными точками. «Чтобы ты не грустил», — сказала она тогда. Хьюго закатил глаза, но замазывать не стал.

— Она не виновата, — сказала Мишель. — Ну… Мама. Она работает на трёх работах. Она устаёт. А он… — она запнулась, словно имя отца застряло в горле, — он не всегда был таким. Раньше он был другим.

«Раньше» — Хьюго знал это слово. Знал, как оно тяжело, как пахнет несбывшимися обещаниями и фотографиями, на которых люди ещё улыбаются.

Он ничего не сказал. Просто протянул руку и накрыл её ладонь своей. Ладонь у неё была холодной — даже сквозь ворс пледа чувствовалось, как все еще дрожат её пальцы.

— Она сказала, что заберёт меня, как только вернётся, — повторила девочка. — Через две недели.

— Четырнадцать дней — это не вечность, — Хьюго пожал плечами. Жест вышел небрежным, почти ленивым. — Поживёшь у нас. Мать же не против.

— Твоя мама… — Мишель запнулась, будто подбирала слова, — она… она не такая, как я думала.

— А какой ты её представляла?

— Не знаю, — Мишель опустила голову. Волосы упали на лицо, скрыв глаза, и Хьюго вдруг подумал, что она похожа на тех девушек со старых картин — такая же печальная, отрешённая, с тенью усталости. — Более… строгой. Более занятой. Она так много работает, я думала, у неё нет времени на… — она запнулась, — на то, чтобы объяснять, где лежат бомбочки для ванны и прокладки.

Хьюго засмеялся — негромко, почти беззвучно, одним выдохом. Он представил мать, сидящую на корточках перед открытым ящиком: она раскладывает бомбочки по цветам — розовые к розовым, голубые к голубым, жёлтые к жёлтым. Она делала так всегда, когда нервничала, — сортировала вещи, наводила порядок там, где его и так было достаточно.

— Она такая, — сказал Хьюго. — Работает много. Но если уж берётся о ком-то заботиться… — он замолчал, подбирая слово, — то по полной.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Мысли разбегались, но он поймал одну — самую важную.

— Ты её не бойся, — сказал он. — И не стесняйся. Если хочешь есть — открой холодильник. Если хочешь чай — поставь чайник. Если хочешь взять плед — возьми. Она не будет проверять, всё ли на месте. Она не из тех, кто считает столовые приборы и ругается из-за грязной сковородки.

Мишель подняла голову. В её глазах — усталых, глубоких, с зеленоватым отливом — промелькнуло что-то вроде благодарности.

— А если я что-то сломаю? — спросила она.

— Починим, — просто ответил Хьюго. — Или выбросим. Она не выставит тебя за дверь из-за разбитой чашки.

— Ты её хорошо знаешь, — сказала Мишель.

— Это моя мать, вообще-то, — Хьюго улыбнулся. Улыбка вышла кривой, немного болезненной. — Мы не всегда ладим, но я её знаю. Она добрая. Иногда слишком добрая. И если она сказала «чувствуй себя как дома» — она правда это имела в виду.

Мишель кивнула. Вытерла глаза краем пледа — незаметно, будто отмахнулась от назойливой мошки. Он сделал вид, что не заметил.

Они сидели так ещё долго — пока небо над крышами не стало совсем тёмным, пока первые звёзды не рассыпались по нему. Плед на плечах Мишель съехал, оголив ключицы, и она натянула его на голову.

— Может, лучше пойдем внутрь? — спросил Хьюго. — Я сделаю ужин.

— Да, давай, — пробубнила девочка.

Он встал первым, протянул ей руку. Она взяла её и на секунду крепко сжала, будто проверяла, что он настоящий, что не исчезнет.

Внутри было тепло. Пахло хлебом и корицей — эти запахи въелись в стены, в шторы, в диванную обивку, стали частью дома, его душой, невидимой, но осязаемой. Где-то внизу, в пекарне, дед всё ещё что-то громко обсуждал с бабушкой — их голоса доносились через неплотно закрытую дверь.

Мишель села на диван, закутавшись в плед. Хьюго возился на кухне — открывал холодильник, варил пасту, ставил чайник. Ложки звенели о край кастрюли, вода закипала и пар поднимался к потолку, собираясь под лампочкой облачком.

— Пирожки ещё остались? — спросила Мишель из комнаты.

— Конечно, — с улыбкой произнес юноша. — Целая тарелка. Дед напёк.

— Тогда я буду, — сказала Мишель.

И это «буду» прозвучало почти как «у меня всё хорошо».

•••

Маринетт же вернулась домой далеко за полночь. Машина остановилось у пекарни, когда фонари уже давно перешли в ночной режим — приглушённый, сонный, отбрасывающий на тротуар жёлтые круги, в которых танцевали запоздалые мотыльки. Маринетт буквально сбежала с пассажирского сидения и бегом поднялась по лестнице на ватных ногах. Если бы она помедлила еще секунду — точно не смогла бы избежать разговоров с Адрианом Агрестом, который снова вызвался ее подвезти. Она сняла туфли, стараясь ступать бесшумно — каждая ступенька, казалось, скрипела громче обычного, предательски выдавая её присутствие.

В квартире горел только ночник на кухне — тот самый, с абажуром в виде тыквы, который Хьюго слепил своими руками в детском саду и который мать отказывалась выбросить уже десять лет, несмотря на облупившуюся краску и трещину на плафоне. Его тусклый свет выхватывал из темноты диван, на котором спали двое. Хьюго сидел в углу, откинув голову на спинку, с загипсованной рукой наперевес. Мишель пристроилась рядом, положив голову ему на плечо, — рыжие волосы рассыпались по его толстовке, сливаясь с тканью в единое тёплое пятно. Плед сполз на пол, оголив их босые ноги, и Маринетт, не раздеваясь, подошла, накрыла их обоих — бережно, беззвучно, как делала когда-то, когда Хьюго был маленьким и засыпал перед телевизором с игрушкой в кулаке. Она не стала их будить. Только посмотрела на сына — на его сломанную руку, на синяки, что уже начали проходить, на беззащитное, во сне совсем юное лицо, — и что-то сжалось в груди, болезненно и сладко одновременно. Она погасила ночник и ушла в свою комнату, где рухнула на кровать, даже не раздевшись. Сон пришёл мгновенно, без сновидений.

Оставшаяся неделя проходила как-то странно. Нет, не в плохом смысле.

В среду утро снова началось с того, что в холле особняка Агрестов снова пахло цветами.

Маринетт сразу узнала этот аромат. Их шлейф она узнает где угодно. Ее любимые цветы.

Пионы.

Крупные, махровые, бледно-розовые. Лепестки казались полупрозрачными, словно кто-то добавил в молоко несколько капель малинового джема. Аромат был густым, настойчивым, но не таким тяжелым, как вчерашний запах роз. Любимый аромат мягким шлейфом тянулся по коридору, заставляя замедлять шаг и просто… наслаждаться. Маринетт замерла на пороге, втягивая носом воздух и медленно открыла дверь.

На удивление — ваза стояла не в центре стола. Там, где вчера возвышался пышный букет роз, теперь было пусто. От вчерашних пошло-красных бутонов не осталось и следа. Ни лепестка, ни стебля. Зато на подоконнике скромно возвышалась все та же ваза. Пионы стояли сбоку, у самого края. Там же, куда вчера Мари отодвинула букет роз, который доставлял ей столько дискомфорта. Они стояли скромно, будто их поставили туда с одной целью: чтоб Маринетт Дюпен-Чен сама решила, куда их переместить.

Ей хотелось подойти и зарыться носом в пышные бутоны, взять букет и поставить в центр стола, чтоб нежный и мягкий аромат разползался по всей комнате, по всему особняку. Забивал каждый уголок этого огромного дома, каждую трещинку декоративной штукатурки.

Но она не стала их трогать. Старалась даже не смотреть на букет. Принципиально.

Адриан стоял у окна.

Он был поглощен бумагами. Листы шелестели под пальцами, взгляд, вероятнее всего, скользил по строчкам. Настолько показательно, что Мари невольно улыбнулась. Она заметила , как он нервно теребит край листа. Да и дебаты лишь через полторы недели — спешить ни к чему, а вчера они уже сделали львиную долю работы, которую женщина планировала растянуть минимум до понедельника. Адриан не смотрел на нее. Целенаправленно пялился в окно, рассматривая плывущие по небу облака и ждал. Ждал, что она скажет хоть что-нибудь.

— Доброе утро, — произнесла она наконец.

— Привет, — максимально отстраненно ответил мужчина.

И ни слова про сегодняшние пионы или вчерашние розы. Ни одной попытки узнать, нравится ли ей букет.

И, естественно, ни одного «зачем ты заказываешь цветы?», «почему пионы?» или «спасибо».

День потянулся медленно и неспешно, без привычной для огромного особняка суеты. Время до дебатов есть — значит, есть возможность вздохнуть полной грудью, не зажимая себя во временные рамки желания «успеть все и даже больше». Маринетт проверяла график встреч, отвечала на письма, строила планы на неделю и прикидывала, какой костюм ей стоит взять для начальника в этот раз. Адриан активно делал вид, что чрезвычайно занят работой над своей речью: зачеркивал что-то в бесчисленных записях, подписывал абзацы сбоку, иногда что-то бормотал себе под нос. Что именно — Мари не разбирала, да и не старалась.

Ей были больше интересны цветы, на которые она отчаянно старалась не смотреть. Но, когда Адриан Агрест расхаживал по комнате и отворачивался от женщины — она смотрела на букет. Сначала просто бросала мимолетные взгляды, рассматривая краем глаза. Пионы стояли на своем месте. Они никуда не исчезали: стояли в вазе на подоконнике и манили своими влажными листами и крепкими зелеными стеблями. Вода в вазе была удивительно чистой, и это говорило лишь о том, что кто-то хорошо позаботился о цветах сегодня утром. Возможно, этим «кто-то» была Натали. Или Амели. А, может быть, даже сам Адриан. Маринетт этого не знала, но вдруг поймала себя на мысли, что ей бы хотелось.

— Задумалась? — тихий голос начальника оторвал ее от размышлений.

Месье Агрест был подчеркнуто внимателен весь день. Ненавязчиво, практически незаметно. Ты не заметишь такое внимание, если принципиально не хочешь замечать. Но Мари замечала. В голове звенел вчерашний подслушанный разговор, поэтому она подмечала любую мелочь: горячий кофе, подлитый в пустую чашку; галантно подвинутый стул, прежде чем она сядет; плед на плечах, когда за окном поднялся ледяной ветер.

— Да, немного, — честно призналась женщина.

Плед пах лавандой. Наверное, это тоже — как и все ароматы особняка — была заслуга Амели и подложенного ею в шкаф саше. Ткань была мягкой и теплой, такой уютной, что Маринетт вдруг подумала, что о ней давно так не заботились. Не по какой-то причине, а просто — просто потому что заметили, что что-то не так.

Мари отогнала эту мысль и вернулась к своим записям.

Расписание встреч на ближайшую неделю было готово. Вопросы для дебатов тоже вполне себе готовы, но она перечитывала их раз за разом, пытаясь найти несостыковки с текстом, проверяя формулировки, исправляла те моменты, что ей не нравятся. Адриан отвечал на немногие из них, что требовали уточнения и снова возвращался к своим записям — все тем же исписанным листам. И неизменно рассматривал женщину исподтишка. Маринетт замечала это, но исправить эту неловкость никак не могла. Она твердо решила игнорировать все его знаки внимания до тех пор, пока он не перейдет к каким-то активным действиям. Единственное активное действие Адриана Агреста — он сел на диванчик, откуда мог наблюдать за маячущей туда-сюда ассистенткой.

Время близилось к полудню, желудок начало потягивать от голода и Мари начала потихоньку собирать сумку. До законного обеда оставался всего час. Маринетт решила доехать до семейного ателье Агрестов. Уже взяла телефон, чтоб набрать номер, но в дверь постучали. Легонько, будто лениво поскреблись. Не дождавшись ответа в комнату нагло завалился Феликс. Он был не один — за его плечом маячила Леди Амели, с серебристой папкой в руках и выражением напыщенной сосредоточенности на лице.

— Не помешаем? — спросил он, завалившись на диванчик около брата.

— Мы ненадолго, — добавила Амели, поправляя перчатку. — И по делу.

Блондин отложил бумаги, жестом приглашая и тётушку присесть. Маринетт хотела было выйти — оставить семью наедине, — но Адриан покачал головой.

— Останься, — властно сказал он. — Это касается и тебя.

Она села на пуфик, удивляясь такому тону. Какого черта он сейчас демонстрирует свое превосходство и что может касаться ее в этих их семейных делах?

Феликс разложил на столе несколько листов с эскизами — не те, что Маринетт рисовала для приглашений, а другие: одежда, какие-то аксессуары. К каждому наброску был прикреплен образец ткани, и не один. Логотип бренда Агрестов стоял в углу каждого листа — аккуратный, серебристый, почти невидимый на белом фоне.

— Показ новой коллекции через три недели, — будто между делом произнесла Амели. — Всё уже почти готово, но нужна помощь с организацией. Мы не справимся.

— Ты не против взять на себя координацию? — спросил Феликс, глядя на Маринетт. — Натали слишком занята с выборами, Амели — с документами, а я… — он усмехнулся, — я с головой в предсвадебной подготовке.

Мари взглянула на Адриана. Он кивнул — едва заметно, опустив веки, но уверенно.

— Если вы считаете, что я с этим справлюсь, — расплывчато ответила она.

Прежде чем уйти, Феликс протянул ей папку с эскизами и списком задач: встречи с подрядчиками, проверка готовности зала, координация моделей и визажистов. Работы было много, но Маринетт чувствовала странное облегчение — наконец-то что-то, что не связано с политикой, с дебатами, с напряжёнными разговорами о будущем города. Просто мода. Просто красивые вещи. Просто то, что когда-то было её мечтой. И осталось ее мечтой, но она об этом больше никому об этом не расскажет. Она улыбнулась краешком губ, листая эскизы.

Адриан заметил эту улыбку и невольно задержал на ней взгляд дольше, чем следовало. Он смутился сам себя и поспешно вышел из комнаты, будто нарисовалось что-то очень срочное. И весьма удачно: телефон женщины завибрировал. Старый, потрёпанный, резерв Альи на случай неуклюжести лучшей подруги.

Алья.

— Ты где? — спросила подруга без приветствия. — Я звонила на домашний, никто не взял.

— На работе, — тихо ответила Маринетт, оглядываясь на дверь. — У меня скоро обед.

— У тебя всегда обед, когда я звоню, — усмехнулась Алья. — Ладно, дело есть. Нино приглашает нас на вечеринку в субботу. Своих, старых друзей. Будут Куффены, Роуз с Джулекой, ещё кое-кто. Ты придёшь?

— Не знаю, — Маринетт понизила голос. — У меня Хьюго. И Мишель теперь живет с нами.

— Приводи их. Тем более Мишель я видела один раз. Пора знакомиться. А Нино будет рад Хьюго.

— Я подумаю.

— Ты всегда думаешь, — вздохнула Алья. — Ладно, еще позвоню.

— Пока.

Маринетт положила телефон на стол — экраном вверх, чтобы в следующий раз было видно, кто звонит. И не заметила, как в комнату вернулся Адриан.

А вот он кое-что заметил.

Остановился на пороге, посмотрел на её телефон — старый, с выцветшим по бокам чехлом, на которых когда-то был рисунок, но теперь остались только смутные очертания. На трещину на экране — паутину, которая разбегалась от угла к центру.

— У тебя телефон разбит, — сказал он.

Маринетт подняла голову. Проследила за его взглядом — и внутренно поморщилась. Она забыла перевернуть его. Забыла спрятать. Забыла, что этот телефон — то, о чем не стоило знать начальнику. Несоответствие имиджу может дорого обойтись.

— Мой вообще вдребезги, — ответила она. — Этот мне дала Сезар. Я собираюсь купить новый.

— Я могу… — начал Адриан и замолчал.

Он хотел сказать «я могу подарить тебе новый». Хотел сказать «выбери любой, я оплачу». Хотел сказать «мне не трудно, это же мелочь».

Но вспомнил розы. И пионы. И то, как она отодвинула цветы, не сказав ни слова. Душевная травма взрослого человека выглядела как-то так.

— Что? — спросила Маринетт.

— Ничего, — он покачал головой. — Просто если тебе нужна рекомендация или какая-то помощь… я разбираюсь.

Она посмотрела на него — долго, внимательно, будто пыталась прочитать что-то между строк.

— Ты платишь мне достаточно, — сказала она, понимая, к чему он клонит. — Я могу купить себе телефон сама.

Слова прозвучали ровно, без вызова. Просто констатация факта — такая же, как его фраза про разбитый экран. Но Адриан услышал в них то, чего она, возможно, не вкладывала: «Я не твоя иждивенка. Я справлюсь сама. Мне не нужна твоя помощь». Он кивнул. Не настаивал и не спорил.

— Хорошо, — сказал он и вернулся к бумагам.

Но весь оставшийся день в его голове крутилась одна и та же мысль: она не принимает его помощь. Не принимает его заботу. Не принимает его.

Даже в мелочах.

Особенно в мелочах.

Он так и сидел бы, глядя на пустые страницы в папке, если бы Кагами не пришла с ними отобедать. Она ворвалась в комнату с целой корзиной моти — разноцветных, присыпанных мукой, с начинкой из красной фасоли и клубники. Неуклюжая и активная азиатка здорово разряжала обстановку. Пластиковый контейнер едва не выскользнул из её рук, когда она ставила его на стол, и Маринетт успела подхватить его на лету.

— Ты меня просто спасла, — выдохнула Кагами. — Если бы они разбились, я бы… не знаю. Заплакала, наверное.

— Они бы не разбились, — успокоила её Мари. — Коробка прочная. К тому же, контейнер тут не один.

— Коробка прочная, а моя нервная система — уже нет, — возразила японка, но улыбнулась. — Мне заруинили платье, кажется. Я на грани.

Они сидели втроём за журнальным столиком у окна — Адриан, Маринетт и Кагами, которая села на подушку так близко к Мари, что их плечи почти касались. За окном всё ещё было светло — день клонился к вечеру, но солнце висело ещё высоко, разбрасывая по комнате длинные косые лучи.

Кагами рассказывала о японской чайной церемонии. О том, как важно всё — не только чай, но и температура воды, и положение рук, и то, сколько времени прошло между завариванием и подачей. О том, что она изучала это целый год, но до сих пор не уверена, что делает правильно.

— Это как в боевых искусствах, — объясняла она, размахивая моти вместо меча. — Ты делаешь одно и то же движение сотни раз, пока оно не перестаёт быть движением и становится частью тебя.

Адриан слушал, открыв рот. Он забыл про бумаги, про звонки, про подготовку к показам и дебаты, которые оставались далёкой перспективой. Он просто сидел на подушке, опираясь руками на пол, и смотрел на Кагами, которая говорила о пустяках с таким воодушевлением, словно от этого зависела судьба мира.

А Маринетт смотрела на него. На его профиль — чуть расслабленный, без привычной маски деловой сосредоточенности. На то, как его губы чуть приоткрыты, когда он слушает. Как его пальцы лежат на столе — неподвижно, без нервного перебирания бумаг. Она рассматривала его длинные ресницы, бледные щеки и отмечала, что возраст ему к лицу.

Маринетт впервые за долгое время почувствовала себя не ассистенткой.

Не матерью-одиночкой.

Не женщиной, которую обсуждают за спиной.

А просто человеком, которому позволено сидеть в тепле и слушать, как подруга рассказывает о пустяках.

Кагами ушла к концу обеда, пообещав принести завтра еще моти, уже с другой начинкой, потому что эту они съели почти всю.

— Феликсу оставьте хоть один, — попросила она уже у порога.

— Даже не проси, — ответил Адриан.

Кагами засмеялась и закрыла за собой дверь.

Они остались вдвоём и работали до вечера в тишине. Без лишних слов. Без вопросов о цветах. Без разговоров о телефоне. Только рабочие вопросы. Только ответы. Только сухие строчки в блокноте, которые позже превратятся в речь для дебатов.

Чуть позже Маринетт собрала контейнеры со стола, сложила их в пакет. Адриан стоял у окна — смотрел на улицу, на то, как темнеет небо, как зажигаются фонари вдоль аллеи.

— Сегодня был хороший день, — сказал он.

— Да, — ответила Маринетт.

Она не добавила «потому что не было роз». Не добавила «потому что ты перестал давить». Не добавила ничего из того, что крутилось на языке.

Она просто взяла сумку и направилась к двери.

— Завтра встреча с подрядчиками по поводу показа, — напомнил Адриан. — Приедешь к семи?

— Конечно, — ответила она. — Я же твой ассистент. — слова прозвучали тяжелее, чем она хотела. Или легче — она не поняла.

Адриан кивнул, не оборачиваясь.

Маринетт вышла в коридор, закрыла за собой дверь — и только тогда позволила себе выдохнуть.

Пионы остались на столе. Она не тронула их, хотя очень хотела. Не переставила, не отодвинула. Сегодня они стояли там, где их поставил именно он.

•••

Адриан ничерта не понимал.

Он перебирал в голове события последних дней — и не мог найти объяснения. Розы. Он подарил ей розы, а она отодвинула их на подоконник. Не сказала «спасибо», не улыбнулась, даже не посмотрела на них. Просто взяла вазу и перенесла в самый дальний угол, будто цветы были чем-то отвратительным, от чего нужно избавиться как можно скорее.

А он даже не спросил, почему.

Ему показалось, что она просто не любит розы. Всегда есть риск ошибиться с выбором — не тот сорт, не тот цвет, не тот оттенок. Он попросил Натали, и она выбрала красные, классические. «Женщины любят красные розы», — сказала потом она.

Он поверил.

Но Маринетт их не приняла. Не отвергла — но и не приняла. Просто убрала с глаз долой, чтобы они не мешали. Ему. Ей. Кому — он не знал.

Сегодня он заказал пионы.

Утром, когда Маринетт ещё не пришла, он стоял в комнате и смотрел, как Натали ставит вазу на стол. Она хотела поставить её в центр — как вчера, — но он покачал головой.

— На подоконник, — сказал он. — У самого края.

Натали посмотрела на него странно — так, как смотрела в последнее время слишком часто. Так, будто у него вдруг разыгралась шизофрения. С тревогой. С жалостью. С той самой смесью, которую он ненавидел больше всего на свете.

— Ладно, как скажешь, — ответила она и поставила вазу туда, куда он показал.

Пионы пахли иначе. Мягче. Нежнее. Ему самому нравился этот запах — густой, но не тяжёлый, с оттенком мёда и утренней росы. С памятью о былых временах. Он надеялся, что ей тоже понравится. Что на этот раз она не будет их игнорировать. Не переставит. Не отодвинет.

Она не тронула.

Но и не сказала ни слова.

Ни «спасибо». Ни «как красиво». Ничего. Просто вошла, увидела цветы, вдохнула — и села за работу. Будто ничего не случилось. Будто пионы, как и розы, были частью декора, который не заслуживает внимания.

Адриан ничерта не понимал.

Он делал всё, что умел. Отодвигал стул — она садилась, не глядя. Подавал кофе — она пила, не поднимая головы. Поправлял плед на её плечах — она даже не вздрогнула, будто не заметила.

Что ещё? Что он должен сделать, чтобы она заметила? Чтобы она поняла?

Адриан не просил любви. Не просил признаний, объятий, поцелуев. Он просто хотел, чтобы она увидела: она ему симпатична. Он меняет цветы, потому что розы ей не понравились. Он старается быть внимательным — не навязчивым, не давящим, но таким, чтобы она чувствовала себя комфортно.

Она чувствует? Или ей всё равно?

Сейчас он остался один.

Адриан Агрест подошёл к окну, посмотрел на пионы.

Чертовы пионы.

Они стояли там же, где Нат их поставила утром, — сбоку, у самого края. Мари не трогала их. Не отодвинула. Но и не приблизила. Они висели в пустоте — ни её, ни его. Будто его действия не заслуживают ни благодарности, ни раздражения.

— Что мне сделать, чтобы ты заметила? — спросил он вслух.

Пионы молчали. Окно молчало. Тишина комнаты — подавно.

Адриан отвернулся, прошёл к дивану, упал на подушки. Закрыл глаза. В ушах всё ещё звучало её «я могу купить себе телефон сама».

Конечно, может. Он не сомневался. Она вообще всё может сама — справляться с работой, с сыном, с домом, с Мишель, которая — как он услышал — теперь живёт у них. Она сильная. Слишком сильная. Слишком независимая. Слишком… закрытая.

Он хотел пробить эту стену.

Но каждый раз, когда он протягивал руку, она отодвигалась.

— Я подожду, — прошептал он в пустоту. — Я умею ждать.

Он не был уверен, что это правда. И не был уверен, что сможет еще раз долго кого-то добиваться. Не был уверен, что снова готов пережить игру в одни ворота, снова заранее зная, что не нужен.

Но другого выхода попросту не было.

•••

Вечером в квартире Дюпен-Чэн было тихо.

Мишель сидела на диване с учебником по истории — завтра должна была отвечать параграф, который она не прочитала. Хьюго возился на кухне, грел ужин и иногда поглядывал на неё из-за стены.

— Ты бы хоть делала вид, что читаешь, — сказал он, высовываясь с половником в руке.

— Я делаю вид, — ответила Мишель, не отрывая взгляда от страницы.

— Плохо.

Она засмеялась.

За окном темнело. Где-то внизу, в пекарне, дед громко разговаривал с кем-то по телефону — кажется, заказывал муку. Бабушка мыла лестницу, и её шаркающие шаги доносились через неплотно закрытую дверь.

Хьюго налил суп в две тарелки, поставил их на стол.

— Иди ешь, — позвал он. — История подождёт.

— А если я не успею?

— Не успеешь — скажешь, что плохо себя чувствовала.

Мишель отложила учебник и подошла к столу. Села напротив — не с краю, как в первый день, а прямо. Уверенно. Хьюго заметил это и улыбнулся. Они ели молча — не потому, что не о чем было говорить, а потому что мама учила «закрой рот и ешь». Иногда Мишель поднимала голову и смотрела на него — на его сломанную руку, на синяки, на тень щетины, которая появлялась к вечеру. И он чувствовал этот взгляд — тёплый, спокойный, как плед на её плечах.

После ужина Мишель помыла посуду.

Сделала это сама — не спросила, куда положить тарелки, не позвала Хьюго помочь. Просто открыла кран, налила в раковину тёплой воды, взяла губку средство.

А он стоял в дверях и смотрел.

— Ты не обязана это делать, — сказал мальчишка.

— Знаю, — ответила она. — Но я сама хочу.

Миша поставила тарелки в сушилку, вытерла руки о полотенце, повернулась к нему.

— Твоя мама разрешила мне чувствовать себя как дома. Вот я и чувствую. Смирись.

Хьюго промолчал. Только подошёл и обнял её — одной рукой, здоровой, прижал к себе так крепко, как мог.

Мишель уткнулась носом ему в плечо и выдохнула.

— Всё будет хорошо, — сказала она.

— Конечно будет.

Маринетт вернулась раньше, но они уже спали. Опять.

Свет на кухне был выключен, но ночник — тот самый тыквенный — горел, отбрасывая на стену причудливые тени. Хьюго сидел в углу дивана, откинув голову на спинку, — заснул, не дождавшись. Мишель лежала рядом, свернувшись калачиком, её рыжие волосы рассыпались по его коленям.

Плед снова сполз на пол.

Маринетт подошла, накрыла их — осторожно, беззвучно. Поправила подушку под головой Мишель, убрала прядь с её лица.

Посмотрела на сына — на его растрепанные волосы и то, как он машинально гладит волосы девочки во сне. И подумала: он счастлив. Впервые за долгое время — по-настоящему.

Она выключила ночник, прошла в свою комнату, где валялись вещи Мишель. Мари села на кровать — и долго сидела в темноте, глядя в одну точку.

Пионы. Плед. Спящие дети. Адриан, который отодвигает стул, даже не спрашивая. Телефон, который она не хочет принимать. Взгляд, который она делает вид, что не замечает.

— Что ты творишь? — прошептала она в пустоту.

Никто не ответил.

Она легла, закрыла глаза и день для нее закончился.

Четверг начался с дождя.

Маринетт проснулась от того, как капли барабанили по крыше — размеренно, настойчиво, словно кто-то нервно отбивал ритм пальцами. В комнате было серо и прохладно, одеяло сбилось в комок у ног. За окном — ни просвета. Тяжёлые свинцовые тучи нависали над крышами, в их глубине иногда вспыхивали молнии, но грома женщина не слышала. Только тишина. Такая плотная, что казалось, её можно резать ножом. Даже фонари, которые обычно гасли с рассветом, всё ещё горели желтоватым, призрачным светом. Вода стекала по водосточным трубам с тихим, убаюкивающим шорохом, и в этом звуке было что-то тоскливо-романтичное.

На кухне Хьюго уже не спал. Он сидел на диване с чашкой кофе — второпях заваренного, слишком крепкого — и смотрел в стену. Загипсованная рука покоилась на подушке, подоткнутой под локоть. Мишель ещё дремала, свернувшись клубком на другом конце дивана, её рыжие волосы разметались по пледу, как осенние листья.

— Ты чего не спишь? — спросила Маринетт.

— Рука болит, — ответил мальчик. — Чешется очень под гипсом. И вообще… не знаю. Не спится.

Она села рядом, молча налила себе кофе. Пахло горелым — сын перегрел турку.

— Мишель сегодня пойдёт в школу, — сказал он. — Я опять провожу.

— Ты же на больничном.

— Я её провожу и вернусь, — мальчик пожал плечами. — Мне кажется, что отец может её там ждать. Жопой чую.

Маринетт посмотрела на Мишель — на её беззащитное лицо, на тени под глазами, на то, как она сжимает край пледа даже во сне.

— Хорошо, — сказала женщина. — Но чтоб таких выражений я больше не слышала.

Она допила кофе, оделась и вышла под дождь.

У пекарни её уже ждало такси.

Пока она следила из окна машины за проплывающим городом — в голове была лишь одна мысль: «только бы он не выкинул пионы». И тут же, следом, пришла другая, более тревожная: «Мне тридцать два года, у меня сын-подросток, а я боюсь признаться, что мне нравятся цветы». Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Внутри всё кипело — от стыда, от раздражения на саму себя, от этого глупого, детского ожидания, что он снова что-то подарит. Маринетт вздохнула, открыла глаза. За окном моросил дождь, и капли стекали по стеклу, как чьи-то слёзы. Она запретила себе думать об этом дальше.

•••

В особняке Агрестов было сыро. Не внутри — внутри было как обычно: тепло, светло и пахло чем-то цветочным, — а за окнами. Дождь хлестал по стёклам, размывая очертания сада, превращая аллеи в мутные серые ленты. Вода стекала по стенам, собиралась в лужи на подоконниках, и казалось, что весь особняк дышит влагой, впитывает её сквозь камень и штукатурку. Будто дом — живое существо, которое, наконец, может напиться.

Маринетт поднялась на второй этаж, открыла дверь в комнату Адриана — и остановилась.

На столе стояли цветы.

Опять.

Но не пионы. Лилии. Белые, длинные, с изогнутыми стеблями и тяжёлыми бутонами, которые ещё не до конца раскрылись. Они возвышались в узкой высокой вазе — совсем не такой, как вчера, — и их запах был резким, пряным, почти одурманивающим. Он бил в нос с порога, заполнял лёгкие, заставлял голову слегка кружиться — но не так, как розы. Хуже. Более терпко, более настойчиво.

— Нравятся? — спросил Адриан.

Он сидел на диване с чашкой кофе в руках и рассматривал цветы, будто и сам сейчас видел их впервые. Выглядел он лучше, чем вчера: волосы уложены, под глазами уже нет синюшности, белая свежая рубашка с закатанными до локтя рукавами. Но взгляд — настороженный, выжидающий — выдавал его напряжение. Он ждал её реакции, как узники ждут приговора.

— Они… неожиданные, — ответила Маринетт, всё ещё глядя на цветы.

Она задержала дыхание и подошла ближе, осторожно коснулась лепестка кончиком пальца. Лепесток был прохладным, гладким, с едва заметными прожилками, которые расходились от центра к краям. Лилии пахли сильно — слишком сильно для такого раннего утра. И в этом запахе не было вчерашней нежности. Только тяжесть. И горечь. И что-то неуловимо знакомое, ускользающее.

Так для Маринетт Дюпен-Чен пахла головная боль.

— Пионы были вкуснее, — она слегка расстроенно надула губы.

И тут же замерла. Слова вырвались сами собой — необдуманные, неотфильтрованные. Мимика тоже подвела. «Вкуснее» — какое глупое слово для цветов. Нелепое. Она снова чувствует себя той самой неуклюжей девчонкой, которая краснеет, когда он смотрит. Которая боится сказать лишнее. Которая боится и ждёт, что с ней обойдутся так же, как поступила однажды она.

Адриан смотрел на неё, с удивлением в глазах, смешанным с чем-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Но он такое уже слышал. Давным-давно, в прошлой жизни.

— Запах, — поспешно объяснила Маринетт, чувствуя, как щёки заливает краской. — Я имела в виду запах. От него раскалывается голова. Пионы пахнут нежно, мягко. Но лилии… они слишком резкие. Но красивые. Безумно красивые.

Адриан кивнул, но не отвёл взгляда.

— А розы? — спросил он. — В тот раз ты отодвинула их на подоконник.

Она нервно выдохнула и села рядом. Знала, что этот разговор рано или поздно случится. Знала ещё в тот момент, когда переставляла вазу в самый дальний угол, надеясь, что он не спросит. Но он спросил об этом сейчас.

— У меня и от них болит голова, — едва слышно произнесла Мари. — И чем дольше я рядом с ними, тем хуже мне становится.

Она замолчала, собираясь с мыслями, и продолжила:

— Я никогда не говорила об этом кому-то. Потому что это глупо. Все любят розы, в том числе и за их аромат. А меня воротит. Буквально тошнит от резких цветочных запахов.

— Мне ты могла сказать про это, — тихо произнёс Адриан. — Всё-таки это вопрос твоего комфорта.

— Я не хотела тебя обидеть. Ты подарил цветы, старался. А я… я просто грубо отодвинула их в сторону, чтобы не упасть в обморок.

Адриан молчал. Долго. Так долго, что Маринетт успела пожалеть о своей откровенности. Она смотрела в окно, на капли, которые стекали по стеклу, и думала о том, что сейчас он встанет и выйдет. Или скажет что-нибудь холодное, официальное, и между ними снова вырастет стена. Кирпичная, кирпича эдак в три, непробиваемая.

Возможно, ей даже хотелось, чтоб он так сделал. Чтоб ей стало легче, чтоб ей не пришлось подбирать слова и придумывать, как реагировать на все эти цветы, завуалированные комплименты и микро-знаки внимания. Чтоб не приходилось каждую секунду напоминать себе: ты взрослая женщина, ты мать, ты не должна вести себя как школьница.

— А пионы были правильным выбором? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Пионы были правильными. Спасибо.

Он кивнул. Он не стал спрашивать, почему она не сказала ничего в «день роз». Почему промолчала, когда пионы стояли на подоконнике. Почему «вкуснее» — это слово про запах, а не про что-то иное. Просто взял чашку и сделал глоток, давая ей возможность выдохнуть. Ненадолго.

Они посмотрели друг на друга — и оба отвели взгляд почти одновременно. В комнате повисла та неловкость, которая возникает после откровенности, когда сказано слишком много… или слишком мало.

— Сегодня встреча с подрядчиками, — напомнил Адриан, возвращаясь к деловому тону. — В десять. Потом примерка костюмов для показа. Феликс просил тебя обязательно присутствовать.

— Хорошо, — кивнула Маринетт. — Я подготовила список вопросов для них. И эскизы — они уже все пронумерованы и подписаны.

Она достала папку, положила на стол. Адриан взял её, пролистал. Его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — задержались на одном из конвертов. На том, из которого торчали приглашения. Он выудил эскиз, где были нарисованы пионы на конверте.

— Это твоё? — спросил он.

— Для свадебных приглашений, да, — ответила Маринетт. — Видимо, случайно сюда попали. Кагами, кстати, выбрала именно этот. Сказала, что пионы — ее любимые цветы.

Адриан усмехнулся — едва заметно, краешком губ.

— Кажется, пионы — любимые цветы всех женщин.

— Не всех, — возразила Маринетт. — Моя мама любит розы. Амели, по-моему, ландыши. А Кагами — пионы.

— А ты? — спросил он.

Вопрос повис в воздухе. Маринетт смотрела на забитую лилиями вазу на подоконнике, на капли воды на её стенках, на серое небо за окном.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Наверное, те, которые пахнут не слишком сильно. И которые не дарят просто так.

Адриан хотел что-то сказать — она видела, как шевельнулись его губы, как он набрал воздух в грудь — но в дверь постучали. Громко, требовательно. Это была Натали с планшетом в руках и выражением «у нас проблемы» на лице.

— Журналистка снова выложила видео, — на выдохе сказала она. — Теперь говорит, что ты угрожаешь ей увольнением. Хотя она не работает на тебя.

— Игнорируй, — сказал мужчина.

— Не могу. У неё сотни тысяч просмотров.

— Тем более игнорируй, — он пожал плечами. — Чем больше мы реагируем, тем интереснее это публике.

Натали посмотрела на него, потом на Маринетт — долго, внимательно, будто пыталась что-то прочитать по их лицам. Но не спросила ни о чём. Только кивнула и вышла.

— Она переживает, — сказала Маринетт.

— Все переживают, — ответил Адриан. — А я нет. Потому что знаю: правда на моей стороне.

Он сказал это так уверенно, что Маринетт почти поверила.

•••

Встреча с подрядчиками прошла быстрее, чем ожидалось.

Подрядчики оказались людьми ответственными, опытными, которые знали своё дело лучше, чем Маринетт могла себе представить. Они задавали вопросы, на которые у неё были готовы ответы, — о тканях, о сроках, о количестве моделей. Она отвечала спокойно, уверенно, и только когда встреча закончилась, поняла, что всё это время сжимала в кулаке край папки так сильно, что на ладони остался глубокий след.

— Ты хорошо держалась, — сказал Адриан, когда встреча кончилась.

— Спасибо, — она показала ему руку. — Я волновалась.

— Да? Не заметил.

Она не знала, комплимент это или нет.

•••

Примерка костюмов проходила в отдельной комнате на первом этаже — той, где раньше Габриэль Агрест принимал поставщиков тканей. Теперь там висели вешалки с пиджаками, рубашками, брюками, и всё это пахло кожей, деревом и чем-то цветочным — должно быть, саше из лаванды, которые Амели разложила по шкафам. Сама примерка закончилась, а вот зрители остались.

Феликс был там — сидел на диване и смотрел на Кагами, которая ходила вокруг манекена, поправляя складки на платье.

— Ты как раз вовремя, — сказал он, увидев Маринетт. — Поможешь ей, а то она меня уже загоняла.

— Я никого не загоняла, — возразила Кагами, не оборачиваясь. — Просто… не так.

— Что не так? — спросила Мари, подходя ближе.

— Всё, — японка вздохнула. — Ткань не садится. Швы кривые. И цвет… цвет не тот.

Маринетт посмотрела на платье. Оно было бледно-голубым — таким же, как тот шёлк, который видела, когда невеста выбирала приглашения. Швы и правда были кривыми — видимо, шили наспех.

— Это же просто макет, — она максимально спокойно улыбнулась. — Не финальная версия.

— Я знаю, — Кагами опустила руки. — Но если макет кривой, то и финальная версия тоже будет полным провалом. Так всегда бывает.

— Не всегда, — возразила женщина. — Иногда просто нужно перешить. Или начать заново.

Она сняла платье с манекена, разложила его прямо на полу. Швы трещали, когда она распарывала их маленькими ножницами.

— Ты умеешь? — спросил Феликс с уважением в голосе.

— Немного, — с улыбкой ответила Маринетт.

Она работала молча — распарывала, потом перекраивала уже на столе, скалывала булавками. Кагами стояла рядом, подавала нитки, иголки, иногда поправляла выкройку. Феликс сидел на диване и смотрел на них, как смотрят на картину в музее — с восхищением и лёгкой грустью.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — ты могла бы работать дизайнером. Настоящим. Не ассистентом какого-то странного старого знакомого.

Маринетт замерла на секунду, но быстро взяла себя в руки.

— Мой диплом тоже мне такие грязные вещи говорит, — засмеялась она. — Но времени нет особо. Работа, сын, дом…

— Всегда есть время, — возразил Феликс. — Просто не всем его дают.

— Иди отсюда. Видеть невесту в свадебном платье до свадьбы — плохая примета. — Кагами разъярённо вытолкала жениха за дверь. — Там Адриану грустно и одиноко без Маринетт, — бросила она ему вслед. — Вот иди и утешай.

Мари засмеялась.

Они работали почти молча — Кагами стояла на пуфике, затаив дыхание, а Маринетт уже прикалывала подол, аккуратно, ровно. Воздух между ними был наполнен лишь шелестом шёлка и редкими просьбами повернуться. Солнце двигалось по комнате, и его лучи скользили по ткани, заставляя её переливаться всеми оттенками голубого — от небесного до глубокого, почти вечернего.

Когда подол был готов и Маринетт села за машинку, Кагами вдруг заговорила.

— Можно тебя спросить? — тихо сказала она. — Об отце Хьюго?

Игла застыла в верхней позиции. Маринетт не подняла головы. Она смотрела на ткань, на белую нитку, которая едва заметно дрожала от её дыхания. В комнате стало тихо — так тихо, что было слышно, как бьётся сердце.

— Я не знаю его имени, — сказала Маринетт.

— Как это — не знаешь? — Кагами села на пуфик, поджав под себя ноги.

— Я знаю только его голос. И то, что он любил меня. А я — нет.

Она опустила иглу, но не включила машинку. Пальцы крепко сжимали край шёлка.

— Я использовала его, — продолжила она. — Он был для меня… заплаткой. Чем-то, что должно было заглушить боль. А он любил. По-настоящему. И знал, что я не люблю. И мне до сих пор стыдно.

— Вы не снимали маски? — удивлённо пробормотала невеста.

— Нет.

— И ты не хочешь узнать, кто он? — спросила Кагами.

— Не хочу. Потому что если я узнаю — я не смогу посмотреть ему в глаза. Не смогу работать, не смогу жить с этим. Лучше пусть это останется тайной.

Кагами не стала осуждать. Не сказала «ты была права» или «ты была не права». Она просто кивнула и спросила:

— А если он узнает сам?

— Не узнает, — Маринетт опустила иглу. Машинка застрекотала, заполняя комнату привычным шумом. — Хьюго уже взрослый, а никто до сих пор не узнал.

В комнате повисло молчание, шум швейной машинки вводил в транс. Но когда Мари закончила перекройку и посмотрела на платье — уже ровное, уже правильное, — что-то дрогнуло у неё в груди. То, что она старательно прятала годами. Мечта. Та самая, которую она присыпала землёй, когда родила Хьюго. И которую теперь, кажется, начала откапывать.

— Оно идеально, — с искрами в глазах произнесла Кагами. — Спасибо.

— Не за что, — ответила Маринетт.

•••

В то же время на втором этаже Феликс сидел на диване в комнате Адриана. Он крутил в руках пустую кофейную чашку — давно остывшую, с засохшей гущей на дне. Он не задавал вопросов. Он просто ждал.

Солнце светило в окно, и в этом свете его серая футболка с бегемотом казалась почти белой. Он смотрел на брата — на то, как Адриан стоит у окна, засунув руки в карманы, и смотрит на сад, на мокрые кусты, на капли, которые всё ещё падают с веток.

Адриан молчал долго. Так долго, что Феликс уже начал придумывать повод уйти. Проверить, как там Кагами. Убедиться, что она не зашила Маринетт в подол. Или наоборот.

— Я боюсь, — наконец сказал Адриан. Голос был тихим, почти чужим.

— Чего?

— Что если я сделаю следующий шаг — она исчезнет. Как тогда. Как исчезла она.

Феликс поставил чашку на стол. Он знал, о чём идёт речь. Он узнал об этом первым и единственным. Разделил эту боль со своим братом.

— Тогда не делай следующий шаг, — сказал Феликс.

— Что?

— Делай маленькие. Такие, чтобы она их не замечала. Отодвинь стул. Подай кофе. Поправь плед. Не цветы. Мелочи.

Адриан посмотрел на брата. В его глазах — усталых, но уже не таких пустых, как вчера — мелькнуло что-то вроде надежды.

— Ты думаешь?

— Я знаю, — ответил Феликс. — На Кагами это сработало.

— Я и так это всё делаю, — он взглянул на лилии. — Только с цветами.

— Тогда будь с ней чуть откровеннее. И без цветов.

— Я поцелую её, если она останется, — неожиданно произнес Адриан.

— С ума сошёл?

Адриан ничего не сказал. Только кивнул и снова повернулся к окну. Возможно, это не самое лучшее решение, но это его решение. Без советов, братьев и тёть. И его плечи уже не были такими напряжёнными.

•••

Вечером, когда дождь превратился уже в мелкие капли и тучи начали светлеть, Маринетт сидела в машине — Адриан подвозил её до дома. Они ехали молча. Молчание было усталым — тем, что бывает в конце долгого дня, когда слова уже надоели.

— Феликс сказал мне, — вдруг произнёс Адриан, — что ты хорошо работаешь с тканью.

— Я просто помогала, — ответила Маринетт.

— Он так не считает. Он считает, что у тебя талант.

Она посмотрела в окно. Фонари мелькали за стеклом, отбрасывая на её лицо жёлтые блики.

— Может быть, — сказала она. — А еще у меня диплом есть. — она улыбнулась. — Но талант и диплом без времени — ничего не стоят.

— Время можно найти.

— Не всегда.

Машина остановилась у пекарни. Маринетт взяла сумку, уже открывая дверь.

— Маринетт, — позвал Адриан.

Она обернулась.

— Ты не обязана отвечать сейчас, — сказал он. — И не обязательно соглашаться. Но подумай: после выборов, когда мы закончим… может, ты захочешь заняться чем-то другим. Не скучной документацией, не моими галстуками… А тем, что умеешь.

Она хотела сказать «я подумаю». Хотела сказать «спасибо, но нет». Хотела сказать «я пахала швеёй несколько лет и устала».

Но сказала только:

— Доброй ночи, Адриан.

И вышла из машины.

•••

Дома было темно.

Хьюго и Мишель уже спали — на диване, в обнимку, как и вчера. Плед сполз на пол, подушка валялась на полу, и Мишель положила голову на плечо Хьюго, а он обнимал её здоровой рукой.

В этот раз Маринетт не стала их укрывать.

Она прошла в свою комнату, села на кровать и долго смотрела в темноту. Думала о платье, которое перекроила за час. О словах Феликса — «у тебя талант». О словах Адриана — «может, ты захочешь заняться чем-то другим».

И о том, что она уже давно много чего хочет. Но не станет пускать всё на самотёк. Потому что она — взрослая женщина. Потому что у неё есть сын, дом, работа. Потому что она не имеет права быть той самой неуклюжей девчонкой, которая боится сказать лишнее и ждёт, что кто-то сделает за неё первый шаг.

Нет. Она не боится, что не получится. Боится, что получится слишком хорошо — и тогда придётся что-то менять. А менять — всегда страшно.

Но иногда нужно.

Дождь за окном стихал, превращаясь в мелкую морось — ту самую, после которой утром пахнет свежестью и мокрой землёй. И надеждой. Той, которую она так старательно в себе душила. И которая, кажется, начинала прорастать сквозь асфальт её собственной осторожности.

Пятница.

Утро.

Дисплей телефона показывает пять минут шестого.

От первого будильника она даже не шелохнулась. От второго приоткрылся правый глаз, но тут же закрылся, будто эти звуки его не касаются даже косвенно. Третий будильник заставил женщину сесть на кровати, панически хватаясь за орущий телефон. Омерзительная мелодия, подкрепленная таким же омерзительным темпом вибрации — и будильник начинает бесить еще до того, как зазвучит, но чуть позже, чем вспоминаешь о факте его существования.

Она просыпалась в этой комнате уже который день подряд, хотя должна была продирать глаза на кухне, в окружении ложек и поварешек.

Что творилось за окном — женщину мало волновало. Плотно задернутые этим утром шторы понимали ее удивительно точно, скрывая собой утреннее уличное безобразие и слегка приглушая звуки. Маринетт сидит на кровати, обнимая колени руками и мягко покачивается из стороны в сторону, глядя в одну точку на стене. Среди вещей Мишель спалось как-то удивительно сладко, хоть и не слишком долго.

Этой ночью она поймала себя на мысли, что ведет себя, как идиотка. Вернее, как подросток, который не знает, чего хочет. Ночная саморефлексия давала плоды: Маринетт анализировала свое поведение, поведение Адриана, ситуации, в которых умудрилась оказаться и наконец-то осознала. Осознала, что упрямая маленькая девочка где-то внутри нее взяла бразды правления в свои руки и старательно вела ее. Причем вела куда-то не туда. В противоположную сторону от взрослых взвешенных решений и искренности.

Полночи она решала, что же делать дальше. Полночи она решала, стоит ли что-то делать дальше.

Но сейчас — во время утренней рутины — ей не хочется ничего делать или решать. Ей хочется просто прожить эту пятницу по-человечески, после этого нырнув с головой в выходные, которые обещают быть насыщенными.

Очень насыщенными.

Мишель все еще посапывала на диване — её рыжие волосы разметались по подушке, одна рука свесилась на пол, вторая прижимала к груди край пледа. Она спала с лёгкой улыбкой, будто ей снилось что-то хорошее. Впервые за все это время — без тревоги, без сжатых бровей.

А Хьюго уже не спал. Закон подлости в действии ему не нравился: спать до обеда без больничного было очень сладко и притягательно, но на больничном внутренние часы начинали верещать в четыре-пять утра, не давая уснуть дальше ни на секунду. Юноша сидел на кухонном стульчике, рассматривая, как волосы Мишель занимали почти весь диван, и потягивал чай из огромной смешной кружки с надписью «У тебя спина белая» — подарок Маринетт на первое апреля, который он так и не выбросил. Память все-таки. Сегодня он решил ломать традиционный утренний уклад своей жизни и отказаться от кофе в кипенно-белой чашечке.

— Опять поднялся в несусветную рань, — прошептала Маринетт, проходя в ванную комнату мимо кухни.

Мальчик ничего не ответил. Приподнял бровь, полусонно качнул головой и принялся запихивать под гипс вязальную спицу. Была б его воля — он постоянно носил бы её с собой, спал бы с ней и чесался во сне, на улице, в школе, на сцене в баре… Под гипсом чесалось невыносимо — так, что иногда хотелось разбить его об стену и почесать нормально, но мать тогда точно его убьёт. А потом воскресит и сделает это еще раз.

— Чешется — значит, заживает, — произнесла Мари, когда вышла из душа, завернутая в длинное махровое полотенце. — Сделаешь мне кофе?

— Сделаю, — лениво отозвался Хьюго и водрузил турку на плиту.

Где-то внизу — в пекарне — уже разогревалась печь. Том Дюпен расхаживал шаркающей походкой — Маринетт слышала его шаги через приоткрытые двери: глухие, размеренные, привычные с детства. Снизу потянуло чем-то карамельным вперемешку с кофе. Этот запах всегда был для неё синонимом дома — уютного, надёжного, где её всегда ждут.

Маринетт вернулась в комнату, схватила телефон с прикроватной тумбочки и открыла шкаф. Она критически рассматривала себя в зеркале на одной из дверок, стянув махровое полотенце. В зеркале отражалась женщина. Взрослая, уставшая, с зарубцевавшимися маленькими шрамами между ребер и внизу живота. Уже не так прекрасна, как в юности, но все еще невероятно хороша.

Когда-то давно Мари мечтала, что ее шкаф будет полон одежды собственного пошива: платья, которые она придумала сама, костюмы, сшитые по её лекалам, ткани, выбранные ее же руками. Но судьба распорядилась иначе. Теперь в ее шкафу поселился деловой стиль: костюмы-двойки, строгие юбки, блузы с высокими воротниками. И целая куча домашней одежды — пижамы, мягкие штаны, старые свитера, в которых так уютно пить чай на балконе. Что-то другое попадалось редко и сочеталось между собой крайне посредственно. Женщине этого вполне хватало: кроме работы и дома она мало где появлялась, следовательно, в другой одежде не было необходимости. А вот в новых пижамах Мари чувствовала острую нужду, поэтому не могла пройти мимо симпатичного домашнего комплекта.

Маринетт вытаскивает из шкафа очередной готовый комплект и вешает его на дверцу. Юбка-карандаш — строгая, длиной выше колена. Пиджак цвета молочного шоколада — мягкий, с аккуратными плечами, на подкладке в мелкий рубчик. Белая рубашка под заправку с коротким рукавом повисла рядом — хлопок, почти прозрачный на свету, с маленькими перламутровыми пуговицами. Телефон издает звук каждые десять минут. Мари сама настроила таймер, чтоб не дай бог не забываться в трансе, рассматривая что-то в шкафу, или не погрязнуть в праздных размышлениях о чем-то очень важном.

Каждое утро — с некоторых пор — проходило практически одинаково: пробуждение, таймер, душ, таймер, новый костюм раз в три дня, нижнее белье, таймер, халат, кофе, таймер, переодевание, таймер, особняк Агрестов. Иногда в это расписание вклинивался Хьюго с просьбой дать денег, подписать что-то для школы, или просто поговорить ни о чём. А иногда она игнорировала будильник до последнего и в итоге неприлично опаздывала, впопыхах собираясь на работу.

— Хьюго? — шепчет Маринетт, с порога кухни, придерживая рукой край халата. — Пойдем попьем кофе на балкончике, пока время есть?

Тяжелый махровый халат женщины наглухо запахнут — бледно-розовый, с капюшоном в виде заячьих ушей, подарок Альи на тридцатилетие. Волосы забраны пушистым черным крабиком, из которого то и дело выбиваются непослушные влажные пряди. Хьюго сидит в плетеном кресле, с головой укутавшись в плед.

Над головами простирается серо-голубое небо, тронутое рассветными красками — где-то на востоке небо уже розовело, обещая хороший день. Там — в квартире — сопит Мишель, а тут — на балкончике — происходит какое-то семейное собрание, которое пугает мальчишку.

— Случилось чего? — Хьюго водрузил огромную чашку на стол.

— Это ты мне скажи, — загадочно протянула Маринетт, потягивая кофе мелкими глотками.

— Ма-ам.

— Да ладно-ладно. Нас пригласили к Нино. У него там какая-то вечеринка намечается. — Она поставила свой кофе рядом с чаем сына и потянулась, хрустнув спиной. — Идешь?

— Можно подумать, меня там ждут, — прыснул Хьюго и откинулся на спинку кресла так, что оно жалобно скрипнуло. — И… Не хочу, чтоб Мишель оставалась дома одна.

— Я же сказала, что пригласили нас, — пропела Мари, выразительно выгнув бровь. — Мишель тоже приглашена. Алья хочет с ней познакомиться поближе. Говорит, что уже заждалась, когда сможет наконец посплетничать с кем-то, кто не боится её микрофона.

— Ради такого я даже помоюсь, — произнес мальчик и улыбнулся.

Они допили чай и кофе, немного посидели в тишине, наблюдая за тем, как солнце потихоньку заливает землю своими лучами — сначала косыми, золотистыми, потом всё шире, всё смелее. Где-то внизу уже начали хлопать двери пекарни, послышалось шуршание пакетов.

Теплое семейное утро с мимолетными разговорами заканчивается в момент, когда Маринетт Дюпен-Чен выходит из квартиры, на ходу застёгивая пальто.

Внизу ее матушка гремит противнями, раскладывает по вазочкам какие-то сладости — макаруны, эклеры, маленькие тарталетки с ягодами, которые так любит Хьюго.

— Волосы хоть распусти, — произносит пожилая женщина после дежурного поцелуя в щеку. — А то от этих твоих заколок снова голова разболится. Смотри, лоб уже краснеет.

Мари об этом подумает, но не сейчас. Сейчас она занята работой и садится в такси.

Пальто свисает под пассажирское сидение. Пиджак расстегнут. Черные туфли-лодочки жмут, но для рабочего дня вполне сойдут. Когда-нибудь она купит удобные и на каблуке пониже, а пока — потерпит.

— Поехали, — произносит она водителю, и машина трогается с места.

Маринетт больше не наблюдает за дорогой в окно. Но не потому что путь ей уже до боли знаком, а потому что знает: увидит всё тех же ранних пташек, выгуливающих собак, те же дома и снова задумается о чем-то высоком и далеком. В голове — пустота, тишина и покой. Такое бывает, когда сложное решение уже принято, можно выдохнуть и… просто жить.

Особняк встречает ее распахнутыми дверьми, которые заботливо открывает каждое утро мускулистый седовласый охранник. Он сегодня в тёмно-синем костюме — наверное, у него какой-то важный день.

— Доброе утро, месье Густав.

Мужчина не отвечает — лишь коротко кивает, ничуть не меняясь в лице. Он все еще пугает мисс Дюпен-Чен своей холодностью — ей опять кажется, что он вообще никогда не моргает.

Наверху, опираясь на лестничные перила, стоит хозяин дома. В одной руке — чашка кофе, в другой — телефон, в который он даже не смотрит. Он просто держит его, будто забыл, зачем взял. Пижамные штаны, выцветшая футболка, волосы спутаны — видимо, только что встал.

— Доброе утро, — нарочито бодро произносит он, хотя голос ещё хриплый ото сна.

— Только проснулся? — Маринетт улыбается и без зазрения совести рассматривает его мятую футболку и штаны с какими-то черными кляксами.

Ночью она решила, что перестанет притворяться. Она устала строить из себя кого-то совершенно другого. Не понравится настоящая Маринетт — переживет как-нибудь.

— Да, меня разбудила Натали, когда ты звонила в видеодомофон, — честно отвечает мужчина, наблюдая за поднимающейся к нему ассистенткой. На его щеке отпечаток подушки. Как у Хьюго после сна.

— Прикольные штаны.

Только сейчас Мари рассмотрела эти сомнительные черные пятна, которые на деле оказались кошачьими мордашками. Очень забавными кошачьими мордашками — с ушками, усиками и даже маленькими розовыми носиками. Адриан лишь шуточно кланяется, а Мари сдерживает смех.

Комната встречает их прохладой осеннего утра и терпким запахом свежесваренного кофе — Адриан, видимо, успел запустить кофемашину, прежде чем выйти в коридор.

— Будешь? — Адриан кивает на столик, где гордо возвышается маленький чайничек и две кружки — одна с логотипом бренда Агрестов, вторая просто белая, с трещинкой на ободке.

— Я завтракала перед выходом, так что нет, — она, цокая каблуками, проходит к дивану.

Пока Адриан пьет вторую — а вторую ли? — чашку кофе: медленно, с расстановкой, будто пытается проснуться через силу — Мари восседает на диване и проверяет свои записи с планами на день. Исподтишка она посматривает на мужчину — на то, как он щурится от горечи, как проводит рукой по волосам, пытаясь уложить их хоть как-то.

Они даже разговаривают. О погоде, природе, о том, какая странная выдалась неделя, и как же здорово дышится пятничным воздухом, когда знаешь, что завтра можно не вставать по будильнику.

Адриан пытается найти, во что переодеться из своей пижамы. Открывает шкаф, закрывает, снова открывает и перебирает вешалки, вздыхает. Это было так неловко, что даже слегка глуповато. Он как будто забыл, что она здесь, и теперь мечтал, чтобы она просто не смотрела.

— Не против, если я выйду позвонить Алье? У нее было ко мне что-то очень важное…

Женщина старается не смеяться, наблюдая за напряженным выражением лица начальника. Ей даже немного жаль его — взрослый состоявшийся дядя, который боится выставить гостя из своей комнаты в своем же доме.

Маринетт смотрит на Адриана виновато и выжидающе, словно сейчас он накричит на нее и скажет несколько нелицеприятных слов о том, что она ужасно выполняет свою работу, а тут еще и решила устроить себе какие-то личные переговоры в рабочее время. Если он ее не отпустит — ей придется еще битый час наблюдать за тем, как мужчина неловко выбирает одежду и медлит-медлит-медлит, но не просит ее выйти.

— Дел мало, так что иди, конечно, — отвечает он мгновенно. Слишком быстро.

Она готова поклясться, что он едва слышно выдохнул.

— Тогда я на полчаса, а потом снова за дела, — Мари улыбается и выскакивает с телефоном за дверь.

«Целых полчаса» — с облегчением думает Адриан и уходит в душевую, на ходу стягивая футболку через голову. Переодеться перед Маринетт Дюпен-Чен он не стеснялся — тем более такой перформанс у них уже был. А вот проводить коллегу за дверь в разгар рабочего дня, чтоб просто сполоснуться после сна, было как-то неприлично. Как будто он прячется.

Хотя, наверное, так и есть.

Выйдя из душа — влажный, с каплями воды на плечах и полотенцем на шее — мужчина по привычке выглянул в окно. По аллее ходила та самая коллега, активно жестикулировала и общалась с кем-то по мобильному. Несмотря на открытое окно — слов он не разобрал, только обрывки интонаций. А он пытался разобрать. Мари казалась ему забавной. Дула губы, вскидывала руки к небу, топала — как будто спорила о чём-то важном, но при этом улыбалась. И все это сопровождалось громким стуком каблучков по асфальту.

И почему она такая естественная только когда так далеко от него?

Маринетт вернулась через обещанные полчаса и первым делом заметила, что галстук у Адриана завязан криво. Он пытался сделать это сам. Узел съехал в сторону, короткий конец торчал длиннее длинного, и вся конструкция выглядела так, будто её затягивали в темноте маленькие безрукие гномы.

— Ты учишься? — спросила она, кивая на галстук. В голосе не было насмешки — только лёгкое удивление.

— Пытаюсь, — ответил мужчина и дёрнул узел, сделав только хуже. — Не хочу, чтобы меня всю жизнь одевали.

Она ничего не сказала. Просто подошла, встала напротив — так близко, что чувствовала его запах — и привычным движением распустила узел. Пальцы быстро, почти машинально, затянули новый — правильный, ровный. И улыбнулась: он специально надел рубашку, чтобы показать, что учится чему-то новому. Чтоб показать, что старается. Для кого — не уточнялось, но она догадывалась.

Дальше работа шла удивительно легко. Маринетт просматривала документы, вносила правки, проверяла график встреч на следующую неделю. Адриан отвечал на письма — коротко, по делу, иногда хмурясь, иногда усмехаясь чему-то в экране. Никакой спешки. Лишь изредка кто-то из них посматривает на часы, чтобы не забыться и не пропустить обед.

Через полтора часа откуда-то со стороны двери послышался торопливый стук каблуков — частый, нервный. И в комнату из коридора тихо проскользнула Кагами. В длинном домашнем халате — шёлковом, цвета слоновой кости, с вышитыми драконами на спине — она выглядела так, будто только что вскочила с кровати и побежала, даже не успев расчесаться.

Коллеги моментально переглянулись, и на губах Адриана появилась легкая полуулыбка. Он явно знал больше, чем Мари, но делиться своими знаниями не спешил. Лишь встал и отошел к подоконнику, будто там его будет незаметно и они смогут поговорить «наедине». Мужчина взял кружку, сделал вид, что смотрит на улицу, но уши — Мари готова была поклясться — навострил.

— Маринетт Дюпен-Чен, — гневно произнесла японка, стоя в дверях.

Она облокотилась на стену и замолчала, будто пыталась отдышаться. По девушке было видно, что она спешила, но зачем и почему — Маринетт пока не понимала. Только видела, что халат завязан кое-как, волосы спутаны, а на ногах — домашние мюли на каблуке, с которыми Кагами, кажется, вообще не расстаётся.

— Да? — брюнетка зависла над блокнотом, боясь шелохнуться. Ручка замерла в пальцах, строчка осталась недописанной. — Что случилось? — Она наконец оторвалась от ежедневника, в который что-то усердно записывала.

— Следующая пятница, — Кагами оторвалась от стены и сделала шаг вперед. — Девичник. — Она уверенно подошла и уселась рядом с Мари на диван — так близко, что их плечи почти касались. — Ты придешь?

— Я не знаю, это же рабочий де…

— Ты придешь. Обещай.

Кагами откинулась на спинку дивана, длинный домашний халат растекся по сидениям, и Маринетт заметила, что под халатом — кружево. Кажется, невеста готовилась к чему-то важному.

— Обещаю, — засмеялась Маринетт и умоляюще посмотрела на Адриана.

Кагами счастливо обняла её — порывисто, по-детски, чуть не свалив с дивана — и удалилась так же внезапно, как и ворвалась, оставив после себя лишь шлейф цветочного аромата и легкий беспорядок. Стук каблуков вдалеке затих, а задетая халатом папка сползла с дивана. Листы разлетелись по полу.

Мужчина посмотрел на ассистентку с нескрываемой улыбкой. Он обнажал идеальные зубы, демонстрируя небольшие аккуратные клыки — те самые, которые Маринетт видела каждый день, но которые вдруг показались ей странно знакомыми. Но она тут же поймала себя на другой мысли: подобные визиты семьи Адриана ей нравятся. Они наполняют особняк каким-то непривычным теплом, словно делают его живым — менее стерильным и холодным.

— Девичник — это серьёзно.

— А ты боишься? — она наклонилась, чтобы собрать документы.

— За Феликса? Нет. За город — немного.

Маринетт хотела что-то ответить, но заметила, что Адриан уже смотрит не на неё. Он рассматривал что-то на поверхности оконного стекла — задумчиво, слегка нахмурившись. Какое-то пятно? Блик? Или он просто ушёл в себя, как часто делал в последнее время?

— Что-то случилось? — спросила она, складывая убежавшие листы в папку.

— Нет, — Адриан покачал головой, всё ещё глядя в окно. — Кое-что вспомнил просто… — Он резко развернулся, от улыбки не осталось и следа. — Натали напомнила, что в среду благотворительный вечер. Открытие фонда помощи детям, — он поморщился. — Меня записали в список приглашённых. Ещё неделю назад, а я забыл.

— Забыл? — Маринетт удивлённо приподняла бровь. — Ты? Обычно ты всё помнишь.

— Обычно — да, — он провёл рукой по волосам — жест, который она уже научилась читать как «я прокололся». — Но последние дни… — он не договорил, но посмотрел на неё. — Выдались какими-то спонтанными. — Он снова уставился в окно, но Маринетт заметила, как его пальцы сжались в кулак, а потом медленно расслабились.

И она поняла, о чем он. Последние дни он думал о другом. О ней. О розах, пионах, лилиях. О цветочных загадках и о том, как правильно. О том, как не ошибиться. Маринетт опустила глаза — ей стало одновременно тепло и неловко. Тепло — потому что кто-то старается ради неё. Неловко — потому что она всё ещё не понимает, как на это отвечать.

Но на самом деле Агрест младший попросту не любил подобные мероприятия. Они казались ему чем-то противоестественным, вычурным, показательным и не вязались в голове с самой идеей благотворительности. Он любил делать добрые дела за закрытыми дверьми: переводить деньги анонимно, помогать знакомым, не распространяясь об этом на широкую публику. Бахвальство в этом вопросе ему было чуждо. И сейчас он морщился при мысли о том, что придётся улыбаться в камеры и пожимать руки людям, которые пришли не помогать, а быть замеченными.

— Так что за вечер? — спросила она, возвращая разговор в деловое русло. Голос стал чуть твёрже, профессиональнее. — Дресс-код?

— Вот это «дорого-богато», как говорит тетя Амели, — Адриан усмехнулся. — Не смокинг, но и не джинсы с дырками. Что-то среднее. Чтобы и прилично, и не как на похороны. — Он осекся, поняв, что сказал, и на секунду замер.

— Поняла, — она кивнула, уже мысленно перебирая варианты в ателье, которые видела лишь краем глаза. — Я съезжу чуть позже. Что-нибудь подберу.

— Отвезти? — В голосе не было настоящего желания — скорее банальная вежливость, дань правилам. Дежурное предложение, от которого можно отказаться.

— Не надо, — ответила Маринетт твёрдо, но мягко.. — Ты будешь только мешать. И принципиально примерять всё, на что я сказала «нет». Лучше я сама.

Адриан вздохнул. С облегчением, как ей показалось.

— Хорошо. Доверяю.

— Зря, — женщина улыбнулась. — Я могу выбрать что-нибудь зелёное.

— Зелёное? — он чуть нахмурился. — Я не носил зелёное со школы.

— Не помню, чтоб ты и в школе носил зеленое.

Адриан посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, от которого у неё внутри всё перевернулось, хотя она запретила себе это чувствовать. Тем взглядом, который она видела на фотографиях в журналах, или в тех деловых интервью, но вживую он действовал сильнее — как будто под рёбрами разливалось тепло, от которого хотелось то ли смеяться, то ли бежать.

— Ладно, — улыбнулся он. — Зелёный, так зелёный.

Женщина ничего не ответила. Только взяла телефон, чтобы записать:

— Ателье. Костюм для благотворительного вечера. Зелёный? — она подняла глаза, проверяя, не передумал ли.

— Решай сама, — он уже углубился в бумаги, но краешек губ дрогнул в улыбке. — Ты же мой имиджмейкер-ассистент-стилист и все остальное.

Маринетт набрала сообщение водителю: «Через десять минут поедем в ателье». Потом положила телефон и вернулась к своим заметкам, но строчки расплывались перед глазами.

Черт, он флиртует?

В комнате снова воцарилась рабочая тишина. Но в голове у Мари уже крутился зелёный костюм. И цвет глаз, к которому он подойдёт. И то, как он будет смотреться на с этими пшеничными прядями.

Она отогнала эту мысль.

Не сейчас.

•••

В ателье сегодня было тихо и необычайно пусто: не было ни шума швейных машин, ни снующих туда-сюда швей, ни клиентов. Маринетт была в выставочном помещении одна.

Странное чувство — будто она вошла в музей, где все экспонаты жили своей жизнью, но замерли при её появлении. Манекены в углу казались призраками прежних коллекций, а огромные зеркала в пол отражали только её — одну — среди всей этой красоты.

Манекен в белом кружевном платье и вовсе ее напугал.

Женщина мечтательно прошла вдоль стеллажей, касаясь кончиками пальцев тканей. Шёлк, бархат, хлопок, лён. Каждый костюм был помещён в отдельный кофр, но на некоторых висели маленькие бирки с названиями и датами. Её рука замерла на одном — тёмно-синем, строгом. Хороший костюм, но слишком официальный. Скорее для похорон, а не для вечера, пусть и благотворительного. Причем для похорон кого-то не очень близкого и не шибко любимого.

Нет, не то.

Второй — серый, почти графитовый, с тонкой серебристой нитью в ткани. Дорого. Элегантно. Но слишком строго. Будто броня. Может, стоит найти ему что-то другое?

Тоже не то.

Она почти прошла мимо третьего, но все-таки заметила его краем глаза.

Чехол висел в самом конце ряда, чуть в стороне от остальных, будто его стеснялись. Или берегли для кого-то особенного.

Маринетт подошла, расстегнула чехол.

Тёмно-зелёный. В тонкую полоску — едва заметную, почти прозрачную. Ткань мягко переливалась под светом ламп, напоминая лес после дождя. Глубокий, насыщенный, не кричащий.

Она провела ладонью по рукаву и невольно улыбнулась. На самом деле Мари даже не задумывалась всерьез о зеленом цвете. Но теперь, когда перед глазами появился этот костюм…

«Это его цвет», — подумала она. И тут же одёрнула себя.

Нет-нет-нет. Не его. Просто цвет, который ей показался… уместным.

Она сняла чехол с вешалки, аккуратно сложила. Взяла ещё пару вариантов — для фона, чтобы не выглядело так, будто она специально искала зеленый. Тёмно-синий и серый поехали с ней за компанию.

Уже через пару минут она загрузила костюмы в багажник.

Она почти села в машину, когда заметила крохотную кофейню напротив. Не модную, не одну из тех раскрученных, точки которых были на каждом углу, а самую простую.

Маленькое здание, похожее на киоск, с облупившейся вывеской и двумя шаткими столиками на улице. Октябрьский воздух был холодным, но солнце всё ещё светило, и кто-то сидел за этими столиками, кутаясь в шарфы, и пил кофе из толстых керамических кружек.

Маринетт замерла. Это напомнило ей о чем-то хорошем. Почему-то, эти киоски ассоциировались у нее с чем-то приятным.

К тому же, Мари вспомнила, как он ждал её у входа сегодня утром. Как стоял на верхней ступеньке: в домашних брюках и футболке, растрёпанный, почти спящий, но улыбающийся. Он ждал ее, хотя еще не проснулся и это было… трогательно. Как будто для него ничего важнее в этом утре не было.

Она бодро перешла улицу, толкнула дверь кофейни. Внутри пахло корицей, молоком и чем-то сладким — может, ванилью. За стойкой стояла девушка с розовыми волосами и огромными серьгами-кольцами.

— Добрый день, что для вас?

Маринетт посмотрела на меню, нарисованное мелом на доске. Она рассматривала один единственный пункт. Тот напиток, что когда-то давным давно она попробовала в какой-то маленькой кофейне и заставила отца приготовить.

— Латте, пожалуйста. И… — она замялась на секунду. — А пряный раф с корицей — какой? — спросила она, показывая пальцем на строчку.

Интересно, здесь его делают так же, как папа или нет?

— Очень хороший, — улыбнулась бариста. — Согревает лучше, чем плед. Имбирные ноты, корица, немного муската. Вашему молодому человеку понравится.

Так же.

— Он не… — начала было Маринетт, но передумала. — Да, наверное, понравится. Сделайте на вынос, пожалуйста.

Она заплатила и взяла два бумажных стаканчика в поддоне. На рафе была наклейка — маленькая, с надписью «счастье в каждой чашке». Глупость, конечно, но Мари почему-то улыбнулась. Она вышла на улицу, села в машину, бросила короткое: «в особняк» и всю дорогу держала руки на стаканчиках, грея ладони.

«Ты должен попробовать», — прокручивала она в голове. — «Этот вкус мой любимый».

Она не знала, зачем это делает. Не знала, почему ей так важно, чтобы он попробовал именно этот кофе.

Из этой кофейни.

Сегодня.

Может, потому что сегодня — особенный день. Или может, потому что она наконец устала прятаться за холодностью и официальностью своих слов. Или потому что просто решила предпринять хоть какие-то действия в ответ на его цветы.

Машина свернула за угол. Особняк Агрестов показался из-за деревьев — серый, величественный, чужой. Но внутри ждал кто-то, кому она везла зелёный костюм и кофе с корицей. И это делало особняк чуть теплее и приветливее.

Адриан стоял у окна. Зачем — даже он сам не знал. Наверное, волновался за Маринетт и высматривал машину, которая должна была привезти женщину обратно, вернуть на рабочее место. С одной стороны он и правда волновался, а с другой… Она — взрослая женщина, способная добраться до его дома сама. Особенно, если где-то за ее плечами стоит водитель, способный сломать лицо любому, кто приблизится к ней больше, чем на три метра.

Пока он нервно всматривался в окно — он прошляпил момент приезда машины из-за погруженности в собственные мысли. Поэтому когда Маринетт Дюпен-Чен натуральным образом ввалилась в комнату — он невольно вздрогнул. Адриан обернулся и невольно засмеялся. В дверях стояла Мари, с костюмами, перекинутыми через одну руку и поддоном с двумя стаканчиками в другой. Стояла и глупо улыбалась.

Мужчина галантно перехватил кофры, перекинул их на диванчик и вопросительно посмотрел на стаканчики.

— Это тебе.

Она торжественно вручила ему кофе с наклейкой, глядя прямо в глаза. Без стеснения, без лишних объяснений.

И он взял. Взял этот картонный стаканчик, с этой дурацкой наклейкой. Это был первый одноразовый стаканчик со времен его возвращения в Париж.

— Мне?

Маринетт кивнула. Под выжидающий взгляд женщины Адриан сделал глоток. Поморщился. А потом еще глоток, и еще.

— Это мой любимый вкус, — сказала она, перекладывая кофры на одну сторону. — Холодными осенними вечерами папа делает его нам с Хьюго и мы сидим на балконе, попивая раф.

— Неожиданно, — он сделал еще глоток и поморщился. Корицы оказалось слишком много. — Но вкусно.

— Да, — она радостно улыбнулась и отпила свой латте, приземляясь на диван. — Я рада, что тебе понравилось.

Несколько секунд они пили молча. В комнате было тихо. Не было слышно даже тиканья часов и ветра за окном. Адриан поставил стаканчик на стол, но руку убирать не стал. Он рассматривал наклейку.

— Спасибо, — произнес он.

— За кофе?

— За счастье.

Женщина непонимающе уставилась на Адриана, а он лишь ткнул пальцем в наклейку. Они смотрели друг на друга.

Долго.

Неловко.

— Все-таки зеленый? — он кивнул на кофры, чтоб хоть как-то сгладить ситуацию.

— Как ты понял? — Мари взглянула на костюмы, но чехлы были все еще закрыты, повернуты вниз прозрачными вставками. — Откуда ты знаешь?

— У тебя лицо меняется, когда ты довольна решением. И ты выбрала зелёный. Я просто чувствую. — Он улыбнулся.

— Ты не можешь этого чувствовать.

— Могу. Я же теперь политик. Мы, политики, читаем людей. Ну, или делаем вид.

Маринетт рассмеялась — негромко, почти беззвучно. Этот смех был другим, нежели её обычный «деловой». Более искренним. Более тёплым.

— Значит, надену зелёный, — сказал Адриан.

— Примерь сначала. Вдруг он тебе вообще не подойдёт, — Мари пожала плечами.

— Подойдёт. Раз ты выбрала.

Она опустила глаза. Внутри медленно разливалось что-то тёплое.

— Маринетт, — позвал он.

Женщина подняла голову.

— На сегодня всё, — сказал он. — Даже не спорь.

— У меня ещё три встречи нужно согласовать на следующую неделю, и…

— И они никуда не денутся до понедельника, — перебил Агрест. — На прошлой неделе мы переработали. Оба. Я тебя отпускаю. — он указал на дверь.

Она хотела возразить — привычка, за которую её ругали ещё в школе, — но поймала его взгляд: спокойный, но настойчивый. Адриан не спрашивал. Он просто поставил её перед фактом, и в этом было что-то новое. Не приказ, который отдаёт начальник, не просьба, которую можно отклонить. Забота, завёрнутая в деловую формулировку, скрытая за сухими словами «переработали» и «отпускаю».

— Хорошо, — она закрыла блокнот, провела ладонью по обложке, словно прощаясь с ним до понедельника, и убрала его в сумку. — Но в понедельник…

— В понедельник разгребём, — он почти улыбнулся. — Иди. Я задолжал тебе одну субботу.

— Тогда до понедельника?

— До понедельника, — кивнул Адриан. И добавил уже в спину, когда она почти вышла за дверь: — Маринетт.

Она обернулась.

— Зелёный был… правильным выбором.

Она не нашла, что ответить. Только кивнула и вышла, а на лестнице поймала себя на дурацкой улыбке, которую не могла стереть с лица до самого такси. Дурацкой — потому что улыбалась без причины. Или причина была — просто она признает ее чуть позже.

•••

В такси зазвонил телефон. Мерзкая мелодия вырвала из транса. Мари так и не сменила ее — хотела, но забыла. На дисплее высветилась смешная фотография подруги.

— Ты где? — голос Альи звучал бодрее, чем позволял рабочий день. Будто она уже выпила третий кофе, два энергетика и готова свернуть горы.

— Еду домой. Начальник отпустил пораньше, — бодро ответила Маринетт и откинулась на сиденье. — Не представляешь, какой странный сегодня был день.

— Рассказывай.

— Завтра, — Маринетт вздохнула и посмотрела в окно — проплывали знакомые улицы, каштаны, которые уже сбросили листья, редкие прохожие, кутающиеся в шарфы. — Лучше скажи, что за вечеринку мутит Нино? Никто не знает ни адреса, ни повода, ни даже полного списка гостей.

— И я в том числе, — в голосе Альи послышались нотки раздражения. — Сказал, что сюрприз. Терпеть ненавижу сюрпризы. Особенно когда их организуют мужчины. Особенно, когда этот мужчина — Нино.

— Может, это мальчишник? — предположила Маринетт, хотя сама не верила.

— Ага. А причем тут мы тогда? — Алья затихла, и в трубке было слышно только её дыхание — быстрое, раздраженное.

Они обе замолчали на секунду, обдумывая возможные варианты. Помолвка? Юбилей? Неудачная шутка?

— Ладно, — Алья нарушила тишину. — Узнаю — скажу. Но ты, главное, оденься нормально. Без этих твоих…

— В каком смысле?

— В прямом, Дюпен-Чэн. Ты уже месяц ходишь в костюмах и пижамах. Сними с себя эту броню. Оденься как женщина. Ты красивая, у тебя отличная фигура, а ты прячешь её за воротниками и пиджаками. — Подруга цокнула языком.

— Я на работе…

— Была на работе, — отрезала Алья. — Сделай причёску. Надень платье. Покажи этим мужикам, кого они упустили. Ты что, забыла, что ты молодая женщина?

— Предлагаешь мне одеться как проститутка и идти на вечеринку в таком виде с собственным сыном и его подружкой? А волосы я вообще обрезать хотела!

— Я предлагаю тебе снять рубашечки и пиджаки, обрезать твою косу старой девы, раз уж ты так хочешь, и накраситься чуть ярче, чем мышь в зоомагазине.

Маринетт хотела возразить — что ей удобно, что ее все устраивает, что она никаких причесок вовсе делать не будет, — но слова застряли в горле. Она вдруг подумала: а когда в последний раз она одевалась не для работы и не для дома? Когда в последний раз смотрела в зеркало и видела не ассистента, не мать, не бывшую Ледибаг — а просто женщину?

— Подумаю, — сказала она.

— Вот и думай, — Алья сменила тон на более мягкий, почти ласковый. — Ты заслужила. Кстати, Лука будет. Я ему писала.

— Лука? — Маринетт невольно улыбнулась. — Соскучилась по нему.

— Он же в городе. Вот и приедет. Так что у тебя будет нормальный собеседник, а не только эти твои деловые переговоры.

Они попрощались. Маринетт сжала телефон и посмотрела в окно. Лука. Хорошо. С ним можно поговорить без стеснения. С ним можно сказать правду — ту, которую она боялась произносить вслух. Ту, которую она даже себе не всегда говорила.

«Хочешь сейчас зайти на кофе?» — написала она и без лишних размышлений отправила.

•••

Когда такси затормозило у пекарни — Лука уже стоял у входа. Без куртки, в одной футболке, хотя октябрьский ветер уже пробовал на зуб. Серо-голубая футболка, выцветшая на плечах, джинсы, которые помнили ещё их совместную жизнь. Увидел её — замер, убрал руки в карманы джинсов. Не торопясь, без суеты.

— Привет, — сказал он, будто они расстались утром, а не неделю назад.

— Привет, — она подошла ближе, и они обнялись. Не как бывшие — как родные. Люди, которые прошли через огонь, воду и медные трубы, оставшись друг для друга чем-то большим, чем просто воспоминание. Лука пах кожей и чем-то сладким.

— Кофе? — спросил Лука, кивнув на дверь.

— Я сегодня чайная леди, — улыбнулась женщина и рывком открыла дверь.

Они зашли в пекарню, взяли по кружке: она — фруктовый чай, он — кофе с молоком и поднялись в квартиру. По пути женщина зашла в свою комнату, скинула тесные лодочки. Они не успели натереть за короткий рабочий день, но ноги все равно болели. Пальто отправилось на кровать, пиджак вслед за ним, а старые друзья на балкон. Тот самый, где когда-то она пряталась от всего мира. Где плакала, когда Адриан её обидел. Где думала, что делать с животом, который рос слишком быстро. Где Лука впервые сказал ей, что всё будет хорошо. Это место стало уголком для разговоров — тихих, честных, без спешки. Квартира была пуста. Видимо, Хьюго ушел встречать Мишу из школы.

— Алья сказала, у Нино ты тоже будешь, — Лука сел в плетёное кресло, вытянул ноги, откинулся на спинку. Плед, который Маринетт накинула ему на плечи, он не сбросил — только поправил, укутываясь.

— Да. Хьюго тоже будет. И Мишель пойдет с нами. — Маринетт сделала глоток, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло, возвращая к реальности. — Не знаю, что за повод, если он зовет и детей.

— Если зовет и детей, то повод приличный, — он улыбнулся, заглядывая ей в глаза. — Расслабься. Лучше скажи мне, что ты решила по поводу того предложения.

— Какого? — она непонимающе уставилась на Луку и на мгновение замерла.

— Я про твою работу, — мужчина глубже укутался в плед. — Ты все еще думаешь?

— Думаю, — она посмотрела на небо — серое, низкое, но без дождя. — Не знаю. С одной стороны — хорошая работа. Деньги. Перспективы. С другой… я боюсь, что это превратится в то же самое, что было с пекарней. Я просто заменю один офис на другой. И снова буду не там, где хотела.

— А с третьей? — Лука смотрел на неё спокойно, без давления. Глаза — тёплые, внимательные — не отрывались от её лица.

— С третьей… — она помолчала, собираясь с мыслями. Провела пальцем по краю кружки, собирая капли конденсата. — С третьей стороны, он, вроде, нравится мне. Как мужчина. И это меня пугает больше всего. Я даже вести себя начала глупо.

Лука кивнул, будто ждал этих слов. В его взгляде не было ни ревности, ни удивления — только принятие и безграничное тепло. Да, он все еще любил ее, но по-своему.

— Он хороший, — сказал он. — Я его плохо не знаю, но он не выглядит как человек, который играет. Не похож на тех, кто привык бросать. И ты изменилась. Ты светлеешь, когда говоришь о нём.

— Я не…

— Светлеешь, — повторил он твёрдо. — И это нормально. Ты заслуживаешь кого-то, кто будет смотреть на тебя так, как когда-то смотрел я. — Лука улыбнулся. — Но не торопись. Не потому что он плохой. А потому что ты сама ещё не решила, чего хочешь. А спешить в таком деле — проиграть.

Маринетт молчала. Лука всегда умел говорить сложные вещи, не раня. Умел быть рядом, не лезть в душу, не требовать откровенностей, но принимать их, когда они приходили сами.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— За что? — он улыбнулся той мягкой, чуть грустной улыбкой. Она ее хорошо помнила.

— За то, что ты есть.

Он ничего не ответил. Протянул руку и сжал её пальцы — крепко, по-мужски, но не больно. Тепло. Просто тепло. По-дружески. Так, как делал лишь он.

Когда чай и кофе закончились, а находиться на балконе без кофты было слишком холодно — они спустились в квартиру. И с первого же взгляда их ждал огромный сюрприз в виде Хьюго и Мишель, целующихся на кровати мальчика. Первым спускался Лука, поэтому Мари застала лишь двух раскрасневшихся подростков, сидящих на кровати.

— Я думал, ты на работе, — мальчишка поправил задравшуюся футболку.

— А мы пили кофе на балкончике, — Лука старался разрядить обстановку. — Ну, я — кофе, а твоя мама — чай.

Маринетт стояла позади, с каменным лицом. С одной стороны ее смущала эта ситуация, а с другой стороны она прекрасно понимала, что такое происходит и когда ее нет дома. Женщина надеялась лишь на то, что презервативы все так же заполняют карманы Хьюго.

— Идите лучше перекусите, — наконец произнесла она. — Мишель, наверное, голодная после школы.

— Как твоя поездка? — мальчик встал с кровати и обнял Луку. Они ударились кулачками.

— Все отлично, завтра можем обсудить подробности, — он прошел к люку из комнаты и уже начал спускаться. — Через двадцать минут мне нужны быть в месте, до которого ехать полчаса. — Лука виновато улыбнулся. — Завтра встретимся у Нино.

Спустя несколько неловких минут Маринетт проводила гостя, усадила подростков обедать, а сама ушла в ванную. Она закрыла дверь, посмотрела в зеркало и вдруг подумала: Алья права.

Эти длинные волосы, которые она носила уже лет пятнадцать... Почему она их не стригла? Наверное, привыкла. Или боялась перемен. Или просто не было времени. А может, всё это время она ждала, что кто-то скажет: «Ты красивая и так». Но никто не говорил. А если и говорил — она не верила.

Уже в своей комнате женщина взяла телефон, нашла ближайший салончик — тот самый, мимо которого каждый день проезжала на такси, с вывеской в виде ножниц и расчёски, — и записалась через час. На кухню она вышла в джинсах, свитере и кедах — в чем не ходила на работу. Свободно. Легко. По-другому. И столкнулась с Хьюго, который убирал свою обувь с порога.

— Ты куда? — спросил он, зашнуровав кроссовки.

— По делам, буду не скоро, — ответила она и скрылась за дверью, оставив сына в недоумении.

•••

— Каре? — мастер, девушка с белыми — почти бумажными — гладкими волосами и пирсингом в брови, с сомнением посмотрела на неё. В руках она держала расчёску и ножницы, а вид у неё был такой, будто она готовилась к сложной операции.

— Каре, — твёрдо ответила Маринетт, глядя на себя в зеркало. На себя прежнюю — с длинными волосами, уставшую, немного потерянную.

— Вы уверены? Длинные волосы — это женственность, статус, в конце концов…

— Каре.

Ножницы щёлкнули. Сначала ей отрезали просто хвост, забранный резинкой. Волосы все равно были значительно длиннее, чем она хотела.

— Еще короче, до подбородка, — произнесла Мари.

Первая прядь упала на пол — тёмная, блестящая, почти чёрная в свете ламп. И Маринетт вдруг почувствовала, как с ней падает что-то ещё. Обиды. Страхи. Ожидания, которые она носила в себе слишком долго. Образ «хорошей девочки», которая не стрижёт волосы, потому что «это статус». Образ матери, которая должна выглядеть определённым образом, чтоб ее воспринимали всерьез.

Стрижка заняла всего сорок минут. Мастер работала молча, только изредка поправляла её голову, чтобы подровнять срез. Когда она убрала накидку — лавандовую, с вышитыми парикмахерскими ножницами — и протянула зеркало, Маринетт не узнала себя.

Волосы подчёркивали шею, скулы, глаза. Делали её моложе, но не по-детски — а по-женски. Уверенно. Она повернула голову вправо, влево — и улыбнулась. Волосы прикрывали уши, кончики едва доходили до подбородка.

— Прекрасно, — сказала она своему отражению.

И впервые за долгое время не соврала.

— У нас еще мытье головы и укладка, так что это не итоговая версия, — девушка отложила ножницы и улыбнулась через зеркало. — Вам очень идет.

•••

Когда за Маринетт Дюпен-Чен захлопнулась дверь — подростки зависли в смущающей тишине.

— Она точно ушла? — Мишель по-детски выглянула из-за стола и посмотрела вслед хозяйке дома.

Хьюго положил кроссовки в обувницу, открыл дверь и указал в пустоту рукой.

— Видишь ее? — он выглянул в коридор, картинно приложив руку ко лбу и высматривая кого-то. — Вот и я не вижу. — Он вернулся в кухню, развел руками, а после приобнял Мишель. — Когда она так уходит — ее не будет еще долго. И вернется довольная, как слон.

Миша улыбнулась и стыдливо уткнулась в тарелку, вилкой ковыряя рыбу. Сейчас ей было стыдно. И неловко. И очень важно, что о ней подумала мама ее парня.

— Теперь мне не по себе, — тихо произнесла она, когда юноша сел напротив. — Что она обо мне подумает?

— А теперь вспомни, что она распихивает мне по шмоткам презервативы, — он устало отпил воду из прозрачного стакана. — Она скорее за тебя будет переживать в этом плане, чем за меня. — Хью глупо усмехнулся и провел рукой по волосам. — Не бери в голову.

Но как бы Хьюго не успокаивал Мишель, как бы не рассказывал о ситуациях, которые случались в их семье, как бы не старался разрядить обстановку — у него не получалось. Девочка все еще нервно ковырялась в тарелке и прикидывала, как сегодня ее выгонят из этого дома на улицу и она будет ночевать на какой-нибудь лавочке в парке.

— Слушай, — он встал и чмокнул ее в лоб, — лучше помоги мне найти что-то нормальное, чтоб завтра к Нино пойти.

— Кто такой Нино? — девочка оторвалась от рыбной экзекуции.

— Помнишь рыжую подругу моей мамы? — Он усмехнулся. — Нино — ее бывший парень. У них там дружба со школы, все дела.

Он бесцеремонно схватил девушку за руку и повел в свою комнату, параллельно рассказывая и о Нино, и об Алье, и про их отношения со школьной скамьи, которые так неожиданно прервались, когда он был еще очень мал. Он рассказал все, что успел подслушать и подсмотреть. Мишель и не заметила, как во время всех этих рассуждений и рассказов она уже рылась в его шкафу, раскидывая вещи на стул и кровать.

— Примерь вот это, — она протягивает ему черный лонгслив и футболку с граффити.

— Ну не, я так в школу ходил уже, — он смеется, понимая, что девушку удалось отвлечь. — У меня много вещей, но они все однотипные.

— Я просто хотела снова посмотреть, как это выглядит, — Миша надула губы и убрала распушившуюся прядь за ухо.

Она долго рылась в шкафу, рассматривая каждую вещь. То, что Мишель считала вполне себе подходящим — теперь лежало на кровати в одной стопке. То, что не подходило — улетало обратно в шкаф, дожидаться подходящего случая. Она просматривала каждую футболку, водолазку, толстовку. Играла с молниями на зипках и старалась напялить на Хьюго водолазку. Он отчаянно сопротивлялся, но девочка победила и теперь мальчишка сидел рядом в теплой водолазке и домашних штанах в клетку.

— А это почему все еще не на помойке? — она добралась до нижней полки в шкафу и доставала оттуда футболки, которые были больше похожи на половые тряпки. — Эти уже слишком маленькие для тебя, — она откинула их на стул, — а эти рваные до ужаса и уже ни на что не годятся.

Хьюго пожал плечами.

— Ты как мать.

Мишель улыбается, но продолжает проводить археологические раскопки. Маленький рыжий детектив уже вошел во вкус и перебирает вешалки, то и дело прикладывая к груди Хью то одну, то вторую. Он уже успел пожалеть, что затеял эту игру.

Черная футболка с люверсами и булавкой оказывается на кровати, рубашка и толстовка лежат друг на друге, как неразлучная парочка.

— Слушай, — умоляюще произносит мальчишка, — может, хватит?

— Нет.

Миша села на корточки и полезла в самый низ шкафа, где пылились старые коробки. Первая оказалась очень тяжелой, с детскими вещами — крошечные футболки с принтами мультяшных героев, маленькие джинсы на вырост, панамки.

— О, — она вытащила одну футболку, — ты был милым.

— Был, — согласился Хьюго, не без гордости. — Пока не стал таким, как сейчас.

Вторая коробка была уже полегче. Хьюго открыл ее сам.

Куртка.

Кожаная.

Старая, потёртая, с замшевой подкладкой. Хьюго вытащил её, встряхнул — облако пыли взметнулось в воздухе — и на секунду замер. Он узнал её сразу. Это была куртка Луки. Та самая, которую он оставил ему много лет назад. Хьюго тогда было пять или шесть. Лука пришёл в гости, снял куртку, повесил на стул, а когда собрался уходить — сказал: «Оставлю тебе. На память». Хьюго тогда не понял, зачем ему чужая куртка. Он был маленьким, куртка была огромной. Но мама убрала её в шкаф, а мальчик и вовсе забыл. На много лет.

— А это что? — спросила Мишель, заглядывая через плечо. Её рыжие волосы пощекотали ему руку.

— Лука когда-то отдал, — ответил Хьюго, всё ещё рассматривая куртку. Кожа была мягкой, потёртости на локтях рассказывали историю долгих лет. Замшевая подкладка всё ещё пахла — кожей, кофе и чем-то неуловимым, что Хьюго не мог определить. — Я ещё мелкий был. Лет пять-шесть. Он тогда сказал: «На память». И надолго уехал куда-то. А мама вот сюда закинула.

— Примерь.

— Зачем?

— Примерь, говорю.

Он нехотя стянул с себя чёрную водолазку, натянул первую попавшуюся футболку и надел куртку. Кожа оказалась мягкой — обношенной, принявшей форму чужого тела, но Хьюго вдруг почувствовал себя в ней увереннее.

— О, — сказала Мишель, отступая на шаг и рассматривая его. — Это оно.

— Что — оно?

— То, что нужно.

Хьюго повернулся к зеркалу. Куртка сидела отлично — будто сшита на него, хотя была на размер больше.

— Идёт, — признал он.

— Я же говорю.

Мишель уже отвернулась к коробкам, и Хьюго вдруг заметил, что она всё ещё в своей старой футболке — той самой, в которой была в первый день. Выцветшей, растянутой, с небольшой дырочкой на вороте.

— А ты? — спросил он. — В чем ты пойдёшь?

Она замерла на секунду, потом пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботно.

— Да найду что-нибудь.

— В твоём рюкзаке книги, канцелярия, две футболки и одни джинсы.

Мишель покраснела. Не обиженно — скорее стыдливо, как будто её поймали на чём-то неловком.

— Давай поищем что-то у мамы, — предложил Хьюго. — У неё полно вещей, которые она уже не носит. Правда, я не помню, где они все…

Через пять минут в другой комнате он уже открыл мамин шкаф — аккуратные ряды костюмов-двоек, блузы на плечиках, пижамы. Склад воспоминаний молодости Маринетт Дюпен-Чен явно не здесь. Мишель с сомнением посмотрела на всё это великолепие.

— Я выпаду из этого всего, — сказала она. — Все слишком… деловое.

— Тогда моё.

Хьюго скинул с себя куртку и пошел перебирать свои вещи. Футболки — все на пару размеров больше, чем нужно Мишель. Джинсы — просто падают, даже ремень не помогает. Толстовки — одна хуже другой. Они стояли посреди комнаты, окружённые ворохом одежды, и оба молчали. Хьюго посмотрел на часы. Время неумолимо приближалось к полднику. Магазины начнут закрываться через четыре часа.

— Давай ты пока сделаешь нам чай и сходишь вниз за чем-нибудь сладким, а я подумаю, что будем делать? — он осматривает Мишу с ног до головы. — Схожу покурить на балкон. Ты все равно не любишь, когда я курю.

— Тогда я не буду спешить.

Она поморщилась и спустилась на кухню. Хьюго услышал, как щелкнул чайник, хлопнула дверь. Он вытянул из тайника пачку сигарет, достал недавно купленную зажигалку из рюкзака и вышел на балкон, попутно набирая номер матери.

Звонок от Хьюго застал Маринетт с мокрыми волосами, после массажа кожи головы и уходовых процедур.

Она блаженствовала. Голова больше не болела — мастер оказался с сильными, умелыми пальцами, которые разминали кожу так, что Маринетт почти мурлыкала от удовольствия. Пахло мятой и чем-то цитрусовым — эфирные масла, которые добавили в шампунь, проникали в лёгкие с каждым вдохом, успокаивая лучше любого чая. Полотенце на плечах было тёплым, почти горячим — пар от влажных волос поднимался к потолку, смешиваясь с паром от кофе, который она так и не допила.

Она почти закрыла глаза, когда под накидкой зажужжало бедро.

Маринетт вздохнула. Телефон. Старый, Альин, но верный. Она специально не брала сумку с собой — решила распихать всё по карманам, чтобы не оставлять вещи без присмотра в пустом зале. Справа телефон и ключи, слева наличка.

— Извините, — виновато улыбнулась она мастеру. — Ребенок.

— Работа у матерей не заканчивается никогда, — девушка понимающе кивнула и отошла к столику с инструментами, делая вид, что раскладывает расчёски.

Маринетт выудила телефон из кармана. На экране — «Хьюго». Она прижала трубку к уху. Динамик привычно заверещал громче, чем нужно.

— Мам, — голос у него был виновато-просительный — тот самый тон, который она знала с тех пор, как он впервые разбил вазу, а потом попытался склеить её обратно. Скотчем. Тогда ему было лет пять, и он плакал больше от обиды, что шедевр не удался, чем от страха наказания. Сейчас он не плакал, но интонация осталась той же — смесь вины и надежды на снисхождение. — Могу вытащить пару сотен из заначки?

Маринетт приподняла голову и извиняясь посмотрела на мастера. Та сделала вид, что не слушает, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Зачем? — спросила Маринетт.

— Мишель надеть нечего. У нее один школьный рюкзак, а в нем только доброта и отвага. Я серьёзно. Из вещей — две футболки и джинсы.

Он резко замолчал. Маринетт слышала его дыхание — тяжелое, сбивчивое. Не от бега. От того, что ему было стыдно. Не за себя — за Мишель. За то, что он не может исправить ситуацию сам, без помощи матери.

— И те пора на свалку, — добавил он тихо, так, чтоб было едва слышно в трубку. — Моих сбережений не хватит.

Маринетт закрыла глаза на секунду. У неё внутри что-то сжалось — не от боли, а от какого-то щемящего чувства, которое она не могла назвать. Жалость? Нет. Гордость? Почти. Но ещё не совсем.

Она вспомнила Мишель на кухне. Как девочка сидела в длинной футболке Хьюго и сжимала кружку обеими руками, будто боялась, что ту отберут. Как прятала глаза. Как её вещи — единственные — висели на батарее, сохли после стирки, потому что надеть больше нечего, а к утру они должны быть уже сухими.

— Возьми мою карточку, — сказала женщина в трубку.

Мастер завернул её волосы в белое одноразовое полотенце. Тугие, умелые движения — и мокрый ком на макушке превратился в аккуратную башню. Женщина что-то спросила про пожелания, но Маринетт не ответила — подняла палец, прося подождать.

— Но при одном условии, — она шумно выдохнула. — Купи мне хороший телефон, пожалуйста.

— Ого, — мальчик присвистнул. Она почти увидела его лицо — вытянувшееся, с приподнятыми бровями. — Что-то в твоем стиле и для работы?

— Именно, — в голосе явно звучала одобрительная улыбка, и Хью это понимал. Она слышала, как он выдохнул — с облегчением, с какой-то детской радостью, которую он никогда не показывал прилюдно. — В комнате на кровати валяются мои вещи, а под ними сумка. В сумке где-то валяется кошелек.

Она назвала максимальную сумму трат на сегодня. Мари говорила быстро, стараясь вспомнить, в каком именно отделении лежит карточка. В маленьком, с застёжкой-молнией? Или в том, где она хранила скидочные карты? А, чёрт с ним, пусть ищет сам. Хьюго умел искать — иногда лучше, чем она сама.

— Только карточку не потеряй, там почти вся зарплата.

— Спасибо, мам! — голос у него был почти счастливым. Почти — потому что Хьюго Дюпен-Чэн никогда не признавался в счастье вслух. Это было выше его сил.

Он положил трубку первым — всегда клал первым, чтобы она не слышала, как он выдыхает. Маринетт убрала телефон.

Мастер терпеливо ждала, перебирая кисти и расчёски на столике.

— Извините, — сказала Маринетт. — Сын.

— Красивый голос у вашего мальчика, — заметила женщина.

А Маринетт смотрела в своё отражение в зеркале — бледное, с влажными прядями, прилипшими к вискам, с тюрбаном на голове, похожим на корону. И в этом отражении она видела не себя. Она видела Хьюго в пять лет, который пытался склеить разбитую вазу и плакал от обиды. Хьюго в десять лет, который принёс домой котёнка, найденного в подворотне, и сказал: «Мама, его никто не возьмёт, я сам его покормлю». Хьюго сейчас — в пятнадцать, с загипсованной рукой и вечно взлохмаченными волосами, который стоит где-то в торговом центре и выбирает футболки для девушки, потому что у неё ничего нет.

Маринетт Дюпен-Чэн улыбнулась. Широко. Открыто. Так, что в зеркале отразились не только губы — глаза тоже засветились.

Надо же.

Её непутевый проблемный подросток — тот самый, кого вызывали к директору чаще, чем отличников на линейку, кто курил на заднем дворе и дрался с одноклассниками до разбитых носов, кто пропадал ночами неизвестно где и неизвестно с кем, — этот мальчик мог заботиться о ком-то, кроме себя. И не просто мог — делал. Не ради похвалы, не ради того, чтобы кто-то увидел. А просто потому, что Мишель было холодно. Потому что у неё не было вещей. Потому что он не мог смотреть на это и ничего не делать.

Это был не его ребёнок, не его сестра, даже не его ответственность. Просто человек, который стал ему дорог. И Хьюго — её Хьюго — встанет и пойдет в магазин, чтобы купить этому человеку футболки. Обычные, простые. Не для того, чтобы произвести впечатление. А чтобы она стала чуточку счастливее.

Значит, она всё-таки правильно его воспитывала.

Значит, все эти годы, когда она разрывалась между работой и домом, когда она плакала по ночам в подушку, когда она сомневалась в каждом своём решении, — всё было не зря.

Где-то внутри, глубоко под усталостью, под вечными «я должна», под страхом, что она всё портит, распустился маленький, но прочный цветок. Тот, что растёт на камнях, пробивает асфальт, не боится холода.

Гордость.

— Госпожа Дюпен-Чэн? — мастер деликатно коснулась её плеча. — Вы с нами?

Маринетт моргнула, возвращаясь в реальность. В зеркале отражалась женщина с мокрыми волосами и идиотским счастливым лицом.

— Да, — сказала она. — Давайте продолжим.

Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза, и под веками всё ещё стоял Хьюго — с серьёзным лицом, выбирающий футболки для девочки, которой некуда было идти.

«Ты молодец», — мысленно сказала она ему. — «Ты большой молодец, Хьюго Дюпен-Чэн. И я тебя люблю. Даже когда ты меня бесишь. Даже когда не ночуешь дома. Даже когда дерёшься». Она не скажет этого вслух — он же подросток, он умрёт от смущения, если мать скажет такое прилюдно. Может, напишет в сообщении сегодня ночью. Когда они оба не будут спать — он от мыслей о Мишель, она от мыслей об Адриане. Напишет короткое «спасибо, что ты есть». И он поймёт.

•••

Дома Маринетт была одна.

Она вошла, когда дети, видимо, уже давно убежали. Чего от греха таить — она и сама задержалась в салоне намного дольше, чем планировала. Женщина вдруг решила, что устала каждое утро подкрашивать брови. После стрижки и укладки она спросила у администратора, есть ли сейчас свободный мастер, который может заняться ее бровями и… руками. По счастливому стечению обстоятельств — мастера были. Благо, денег Маринетт взяла с запасом.

— На брови я запишу Вас прямо сейчас, а вот маникюр придется подождать. У нас как раз освободилось окошко через сорок минут. — Вежливая девушка-администратор смотрела на Маринетт с каким-то странным любопытством, будто просьба «сделать все здесь и сейчас» звучала в этих стенах впервые.

Маринетт объяснили, сколько времени процедуры займут, что в них входит и прочие мелочи, которые она не запомнила. В итоге она вышла из салона с новым маникюром и аккуратными бровями. Она давно не позволяла себе провести столько времени в уходе за собой и сейчас женщине было очень неловко за это. Перед кем неловко — история умалчивает. Мари утешала себя лишь тем, что по времени у нее все еще идет рабочий день и она и так не появилась бы дома ещё час.

Пришла она в пустующую квартиру, из которой уже выветрился даже запах обеда.

«В чем пошла Мишель, если ее вещи все еще сушатся?» — возникло в голове у Маринетт, когда она увидела батарею. Женщина скинула пальто, повесила его в шкаф. Прошла на кухню, включила свет. Из окна открывался вид на вечерний Париж — фонари уже зажглись, и город медленно погружался в привычную ночную суету. Где-то вдалеке мигала реклама на крыше, по улице проехала машина. Маринетт постояла у окна минуту, другую, просто глядя на этот знакомый с детства пейзаж, который сегодня почему-то казался другим. Будто она смотрела на него свежим взглядом.

Женщина порылась в холодильнике, поставила на плиту сковороду. Пока омлет жарился — быстро прошлась по комнатам: собрала разбросанные вещи, что-то закинула в бельевую корзину — в стирку, протёрла стол на кухне. Когда всё было готово — села на диван и выдохнула. Глубоко, с закрытыми глазами, запрокинув голову на спинку. Новая прическа приятно щекотала шею — коротко, легко, как будто с плеч свалилась не только тяжесть прядей, но и что-то ещё. Невесомое, но тяжёлое.

Может, прошлое?

Она почти задремала, когда услышала шаги на лестнице и в замке повернулся ключ.

— Мам, мы вернулись! — крикнул Хьюго из прихожей.

Он влетел в комнату с кучей огромных пакетов — пять, нет, шесть. За ним, красная и запыхавшаяся, тащилась Мишель с переполненным рюкзаком за плечами и еще несколькими пакетами. Рюкзак был набит так, что молния трещала, и из него торчал рукав какой-то кофты.

— Это что за склад? — приподняла бровь Маринетт, пряча улыбку.

— Это всё распродажа! — выпалил Хьюго, сгружая пакеты на диван. — Там было дёшево. Очень дёшево. Мы не могли пройти мимо. То есть я.

— Ого, сколько потратил?

Мальчик застыл. Посмотрел в потолок, потом на пакеты, потом снова в потолок, будто там был написан ответ.

— Не много. — Он замялся, почесал затылок здоровой рукой. — Ну… не очень много. Меньше, чем планировал. Но тут есть пара сюрпризов…

Маринетт улыбнулась. Она узнала этот тон — «меньше, чем планировал» означало «я оставил денег ровно на чашку кофе», зато теперь все будут счастливы. Но сегодня ей не хотелось его отчитывать. Сегодня она смотрела на сына и видела не проблемного подростка, а взрослеющего парня, который старался. Для Мишель. Для неё. Для себя. Зачем-то старался.

Маринетт вышла из кухни. Она притащила из своей комнаты небольшое зеркало на колесиках и плюхнулась на диван.

— А теперь показывайте свои обновки.

— А ты чего вдруг решила… подстричь волосы? — Хьюго начал разбирать пакеты и наконец-то заметил изменения.

Мари пожала плечами. Не скажет же она сыну, что в последний раз стриглась, когда лысела после родов, а сейчас решила что-то поменять в своей жизни.

Хотя бы волосы.

А тем временем на диване появлялись вещи. Хьюго и Мишель аккуратно распаковывали пакеты. Вернее, Хью безжалостно дербанил целлофан, вываливая содержимое на диван, а Миша аккуратно складывала вещи по разным стопочкам, перекладывая покупки на диван и на стол.

Пакеты были наполнены в разнобой: видимо, они брали понемногу в каждом магазине. Мишель складывала вещи и восторженно рассказывала Маринетт про магазин, в котором они это купили и про то, как выбирали ту или иную вещь.

Белые, черные и цветные футболки лежали высокой горкой на диване, рядом ютились несколько пар джинс, свитера, пижамы, школьная одежда, верхняя одежда. Несколько коробок с обувью остались у дивана. Два пакета были не разобранными. Хьюго лишь заглянул в них, улыбнулся и отставил подальше — к рюкзаку Миши, который тоже оставался нетронутым.

— Давай ты уже примеришь это все? — Маринетт сидела на диване, по-турецки скрестив ноги. — Так давно не радовалась за чьи-то обновки.

Мишель слегка смутилась.

— Здесь не только мои вещи, — тихо произнесла она. — Я заставила Хьюго взять кое-что для себя, — глаза уткнулись в пол. — Я просто заметила, что у него есть вещи, которые он ленится выкинуть и…

— Все нормально, — женщина улыбнулась. — Мне вот так и не удалось вытащить его по магазинам.

Хьюго слушал женщин и закатывал глаза. Ему не нравилось быть объектом для обсуждения, но если это поможет дамам сблизиться — он пожертвует своим спокойствием на некоторое время.

— Тогда сначала мы посмотрим на твои покупки, а потом будем переодевать Хьюго из этих его драных джинс.

— В другие драные, — Миша захихикала. — Он купил почти такие же.

Маринетт закатила глаза, а Мишель схватила две стопки и скромно ушла в ванную, чтоб там переодеться. Мальчик сел на диван рядом с мамой, взял рюкзак подруги и достал из него небольшой крафтовый пакет. Он был без опознавательных знаков, без тиснения, без подписей.

— Это твое. Мы с Мишель вместе выбирали.

Хьюго протянул пакет матери и в этот же момент Мишель вышла из ванной и достала из коробки туфли.

— Отнеси в мою спальню, — произнесла женщина и мальчик без вопросов ушел.

Миша стояла перед ней. Совершенно другая, непривычная. Будто более хрупкая, чем обычно. Она надевала туфли, а Мари видела лишь синяки на ее ногах, разбитые колени, которые не прикрывала юбка, и россыпь веснушек. Женщина встала, поправила жилетку девочки, выправила ворот рубашки и осмотрела ее с ног до головы.

— Тебе идет, выглядит дорого, — брюнетка улыбнулась.

— Вы не переживайте, — Мишель замотала головой, легкие пряди взвились в воздух, — мама приедет и мы все вам отдадим…

— Миш, так говорят, когда что-то очень хорошо подходит или стильно смотрится, — Хьюго стоял в дверях с легкой улыбкой.

— Ничего возвращать не надо, — Маринетт обняла её — крепко, по-матерински, чувствуя, как дрожат её плечи. — Это подарок. От меня. И от Хьюго.

Мишель уткнулась носом ей в плечо — пахло шампунем и немного краской из парикмахерской — и всхлипнула. Один раз, коротко, и замерла. Хьюго подошел к пакетам, делая вид, что намерен заняться ими вплотную, но Маринетт видела, как он улыбается. Краем глаза, уголком губ — но улыбается.

Они сидели так около часа: Мишель меняла наряды — сначала робко, потом всё увереннее, — Маринетт комментировала, иногда поправляла воротник или одёргивала подол, Хьюго иногда вставлял свои пять копеек: «это я выбрал», «а это она сама захотела, представляешь?». В какой-то момент женщина поймала себя на мысли, что Миша похожа на дочку, которой она никогда не имела. И ей стало тепло от этого ощущения — того, что можно сидеть вот так, примерять юбки, спорить о длине и цветах.

Когда мерить было уже нечего — мальчишка водрузил на диван оставшиеся два пакета и рюкзак подруги. В пакетах оказалось несколько пакетиков поменьше и из одного из них торчало нижнее бельё. Простенькое, неброское — несколько комплектов, аккуратно сложенных, будто продавец упаковывала их с особой заботой, специально для рыжей скромняжки.

Хьюго замялся, на секунду покраснел. Он отложил пакет, будто надеясь, что никто не заметил и вытащил из рюкзака ещё один — поменьше, перевязанный ленточкой. Бумажный, сиреневый, с тиснёным узором — не из того магазина, где продают футболки по четыре бакса.

— А это… это сюрприз. — Он протянул пакет матери, не глядя ей в глаза. — Но ты это… только не ругайся.

Маринетт развернула «сюрприз». Внутри оказалась маленькая коробочка — чёрная, бархатистая, с логотипом ювелирного магазина, который она видела в торговом центре, но никогда туда не заходила. Открыла.

— Как раз будет хорошо с твоей новой прической.

Маленький кулончик — серебряный, в виде сердечка, с маленькими камешками по контуру. Красивый. Простой. Не вычурный. Такой, какой она могла бы выбрать сама, если бы решила купить украшение.

— Хьюго…

— Знаю, знаю, — он замахал руками, будто отгонял её слова — те, которые она ещё даже не сказала. — Но он тебе подойдет. Я увидел и решил, что ты давно не носила ничего подобного. У тебя вообще украшений будто нет. — Он замялся, потеребил край пакета. — Хотел взять еще колечко, но понял, что не знаю размера.

Маринетт взяла кулончик, провела пальцами по камешкам. Они были прохладными, гладкими, чуть шершавыми на стыках. Сердечко было небольшим — размером с её ноготь, не больше. Но почему-то оно казалось ей огромным. Как будто этот маленький кусочек металла весил больше, чем все её сомнения и страхи за последние годы.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Это… красиво.

— Только не говори, что я не умею выбирать подарки.

Она не сказала. Только улыбнулась и не могла стереть улыбку с лица весь вечер. И почему-то подумала о том, что когда-нибудь этот мальчишка вырастет и будет делать приятное своей любимой. Уже делал. Уже учился. Глядя на неё или не глядя — она не знала. Но сердце щемило от этой мысли. Тепло и чуть-чуть грустно.

Мишель за это время успела переодеться. Домашний легкий комплект: бордовая майка и трикотажные штаны, клеш от бедер. Она вертелась у зеркала и словно боялась отойти от него. Вертелась — и улыбалась. Той улыбкой, которую Маринетт не видела на её лице ни разу. Свободной. Беззаботной. Почти счастливой.

— А это что? — Маринетт вытащила из пакета короткую кожаную юбку.

— Это Мишель выбрала, — быстро сказал Хьюго.

— Неправда, — Мишель покраснела до корней волос. — Это ты выбрал.

— Я выбрал? Ты сказала «да»!

— Ты сказал, что мне пойдёт!

— Так тебе идёт, — он развёл руками, чуть не сбив стопку футболок.

Маринетт рассмеялась. Они препирались как кошка с собакой, но было в этом что-то тёплое, почти семейное. Словно они жили так уже много лет — спорили, мирились, смеялись. Словно Мишель всегда была здесь.

— А это ещё твое, — Хьюго вынул из рюкзака Мишель аккуратный пакет. Белый, с голубой ленточкой и отдал девочке.

Мишель открыла — внутри оказался мягкий пушистый свитер кремового цвета, с высоким горлом и длинными рукавами.

— Это мне? — она посмотрела на Хьюго, потом на пакет, потом снова на Хьюго.

— Нет, маме на работу ходить. На два размера меньше, самое то, — он отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то на полу. — Тебе, конечно.

Мишель прижала свитер к груди и тихо, одними губами, сказала: «Спасибо».

Маринетт заметила, как дрогнули её ресницы. Как она закусила губу, чтобы не разреветься. Как Хьюго напрягся, заметив это, и как его рука сама собой потянулась к её, но так и замерла в воздухе.

— А в чём идёшь ты? — спросила Маринетт, когда показ мод завершился.

— О, — Хьюго подскочил, обрадовавшись смене темы. — Сейчас покажу.

Он надел футболку, которую урвал за бесплатно, потому что акция «три по цене двух» распространялась на весь ассортимент, и натянул куртку. Тёмно-синюю, почти чёрную при тусклом свете. Кожаную. Старую. Ту самую.

— Это Мишель выбрала, — сказал он, оправдываясь.

Маринетт внимательно посмотрела на куртку. Кожа, старая, потёртая, но ухоженная — замшевая подкладка, аккуратные швы, карманы с потайными молниями. На миг ей показалось, что перед ней стоит Лука и глупо улыбается. Как тогда, у роддома. Она помнила. И куртку, и то, как парень в этой куртке стоял перед окнами с ее родителями и друзьями и ждал ее. Как сжимал край кожаного рукава, волнуясь. Как потом держал на руках маленький свёрток — её сына, — так бережно, будто боялся раздавить. Она помнила и то, как ему дали малыша, подумав, что он — отец новорожденного мальчика. И как он не поправил, не сказал «это не мой ребёнок». Просто взял. Просто улыбнулся.

— Ладно. Прибирайте вещички и пойдём ужинать, — она улыбнулась и удалилась в свою комнату.

В комнате она собрала вещи Мишель и переместила пакет с телефоном с кровати на тумбочку, так и не распаковав. Зачем-то поправила уголок пакета, чтобы тот смотрелся ровно. Вещи Мишель — тетради, учебники, канцелярию, — она перенесла на кухню.

Хьюго тем временем поднялся в свою комнату. В руках — стопки вещей, за спиной — Миша с обувными коробками.

День явно удался: подруга была смущена и отчаянно счастлива, а маме понравился подарок, который он так долго выбирал, пока Мишель мерила пальто и кроссовки.

«Распакует телефон и вообще офигеет от счастья» — подумал мальчишка, снимая куртку.

Он сунул руку в карман — просто так, машинально. Пальцы нащупали что-то маленькое, металлическое, прохладное.

— Что там? — спросила Мишель, заметив, как изменилось его лицо.

Хьюго вытащил находку.

Кольцо.

Серебряное, тяжёлое, стандартная печатка. В тусклом свете от окна кольцо неестественно блестело, будто источало свет само.

— Красивое, — сказала Мишель, и в её голосе было что-то похожее на благоговение. — Лука его забыл?

— Наверное, — Хьюго повертел кольцо в пальцах. Печатка блеснула — и на секунду ему показалось, что по руке пробежал тёплый ток, от пальцев до локтя. Как будто кольцо проснулось. — Ладно, потом отдам.

Он сунул находку обратно в карман — Кольцо легло в ткань, и Хьюго показалось — или это ветер за окном? — что он услышал тихий смех. Где-то далеко. Или совсем рядом.

Он отмахнулся: показалось.

Ужинали они все вместе — омлет, хлеб из пекарни, ещё тёплый, с хрустящей корочкой, и чай с мятой — мама засушила летом. Разговаривали о пустяках: о школе, о том, какая у Мишель учительница по литературе — «она странная, но справедливая», — о планах на выходные.

— Я постелю тебе на кухне сегодня, — сказала Маринетт, когда они убрали со стола.

Мишель открыла было рот — испуганно, будто её выгоняли, — но женщина продолжила:

— Вы всё равно не отлипаете друг от друга. А так хоть все вещи в одном месте. — Маринетт улыбнулась, и в этой улыбке было что-то лукавое, почти девичье. — Только в общем пространстве не целуйтесь.

Мишель покраснела. Хьюго закатил глаза, но не спорил — и это было главным признаком того, что он не против. Даже доволен. Просто не хочет это показывать.

Когда всё было готово — подушки взбиты, свежее постельное бельё постелено, стакан воды на столе, — они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.

Хьюго — в свою комнату, бросив на ходу: «Не храпи там».

Мишель — на кухню, тихо сказав: «Спокойной ночи, Маринетт», — так робко, будто боялась, что её всё-таки попросят уйти.

Маринетт — в спальню, где её ждала кровать, расстеленная ещё утром, на тумбочке — новый телефон, всё ещё в пакете, который Маринетт так и не открыла, и тишина, такая густая, что можно было бы резать ножом. Она легла, выключила свет и долго смотрела в потолок. И думала о том, что дом — это не стены. Не мебель, не запах выпечки с утра. Дом — это когда твои дети приводят тех, кому некуда идти. Когда на кухне пахнет омлетом и хлебом. Когда в кармане лежит серебряное сердечко, купленное сыном, который редко говорит «люблю», но выбирает украшения так, будто всю жизнь только этим и занимался.

Маринетт повернулась на бок, подтянула колени к груди и улыбнулась.

Наверное, это лучший день за последние несколько лет.

Каждый божий день на этой чертовой рабочей неделе она слышала дребезжащие звуки старенького телефона Альи. В основном эта отвратительная какофония давила на голову по утрам. Казалось, субботнее утро должно стать исключением из правил. Святое дело — выходной, когда можно выдохнуть, не следить за будильниками и просто спать, пока голова не начнёт раскалываться от переизбытка сна.

Но Алья Сезар решила иначе.

Маринетт не сразу поняла, что звук исходит от телефона, а не от пожарной сигнализации. Мелодия была настолько противной — визгливой, настойчивой, с каким-то дребезжащим электронным акцентом, — что она машинально нашарила рукой тумбочку, сбила на пол кружку с остатками воды и только потом нащупала вибрирующий корпус.

Женщина приоткрыла один глаз. Экран горел в темноте, высвечивая время — тринадцать минут седьмого — и имя звонящего.

Алья.

Маринетт нажала «принять» и приложила телефон к уху, даже не пытаясь скрыть в голосе сонное раздражение.

— Я убью тебя. Ты вообще знаешь, который час? — чистейшая ненависть, облачённая в слова.

— Знаю, — голос подруги звучал бодро, гранича с наглостью. — Половина седьмого. Я всё узнала!

Маринетт перевернулась на спину и прикрыла глаза свободной рукой. Свет за окнами уже начал пробиваться сквозь шторы.

— И что же такого ты узнала, чем решила поделиться со мной в шесть, мать его, утра? — пробормотала она в трубку.

— Я смогла вытянуть из Нино адрес и время. — Было слышно, как журналистка раздражённо барабанит пальцами по чему-то твёрдому. — Он упирался, как баран.

— Ты могла сказать об этом часика через два… Всё равно узнали бы… — умоляюще прошептала Мари в трубку. — Ладно. А повод?

Алья вздохнула — с досадой, даже с обидой.

— Повода он так и не назвал. Сказал, что всё узнаю вместе со всеми. Я прибью его.

— Я бы тоже его прибила, — призналась Маринетт, садясь на кровати. — Я ненавижу сюрпризы.

— Знаю, — в голосе Альи послышалась усмешка. — Потому и звоню. Чтобы ты знала: я тоже в бешенстве. Но я всё равно приду. И ты придёшь. Нам нужно прибить его сообща.

Маринетт молчала. В голове всё ещё было сонно и тяжело, но где-то на задворках сознания уже начинала пульсировать мысль о предстоящем вечере. Она давно не была на вечеринках. Давно не чувствовала себя кем-то, кто не должен быть ответственным и держать лицо. Сегодня она сможет побыть просто человеком, который может прийти, немного выпить с друзьями и посмеяться.

— Ладно, — сказала она. — Я всё равно уже рассказала всё Хьюго, теперь не отвертеться.

— Отлично, — тут же отозвалась Алья. — Я скину адрес в сообщении.

— Я думала, он зовёт к себе.

— Да, я тоже. — Она выдохнула. — Может, снял что-то под вечеринку, не знаю…

Маринетт кивнула, хотя подруга не могла её видеть.

— Я позвоню тебе перед выходом, — сказала Алья. — И, Мари?

— М-м?

— Выспись. Обещай сегодня быть такой же, как до рождения Хьюго. Расслабься.

— Ты невозможна, — пробормотала Маринетт. — Кстати, он со своей подружкой вчера выбрали мне телефон на свой вкус.

— Ого, — в голосе журналистки звучало явное удивление. — И ты доверила ему это?

— Они с Мишей всё равно ходили до торгового центра.

— Забываю, что ему уже не пять. Ладно, до вечера.

Алья рассмеялась и положила трубку. Короткие гудки разнеслись по комнате, и наступила тишина. Маринетт посмотрела на телефон в руке. Старый, потрёпанный. Она видела его каждый день, но сейчас, после разговора с Альей, он почему-то казался ей особенно убогим. В этот момент она жалела, что так и не распаковала новый — тот самый, что Хьюго и Мишель купили ей вчера, когда потратили почти все деньги, которые она разрешила. Новый телефон всё ещё лежал в пакете, а женщина даже не удосужилась посмотреть, что же там выбрали ребята, — отложила распаковку на потом. Как всегда.

Она кинула ещё тёплый телефон на кровать и откинулась на подушку, глядя в потолок. Рука привычно потянулась к волосам, которые она обычно перебирала пальцами, задумавшись. Но пальцы наткнулись на пустоту, мазнув по коротким прядям. Она замерла, а в следующую секунду уже улыбалась: короткие волосы, новое лицо в зеркале. Она провела ладонью по затылку, ощущая лёгкость, и почувствовала, как настроение поднимается. Даже противный звук перестал казаться таким уж раздражающим.

Через секунду довольная Маринетт Дюпен-Чен уже провалилась в сон и пробыла в нём почти до обеда.

На этот раз Маринетт проснулась уже по собственной воле. Она сладко потянулась и, открыв глаза, мельком взглянула на пакет с новым телефоном. Он лежал на тумбочке весь вечер и всю ночь. Мари, естественно, видела его, но каждый раз находила повод не прикасаться.

На самом же деле её просто интриговало это состояние предстоящего «сюрприза». Она не знала, что именно там находится, но ей было очень интересно, что «в её стиле» подобрал Хьюго, особенно с помощью Мишель. Ей было не принципиально, с чем именно ходить, да и в технике она разбиралась весьма посредственно. Если телефон работает — хорошо, а если работает ещё и быстро — просто идеально.

Но теперь поводов не прикасаться к покупке не осталось.

Маринетт запустила руку в пакет и взяла коробку в руки — она была тяжёлой, гладкой, с матовым покрытием, на котором ярко вырисовывался лавандовый логотип и изображение самого устройства.

Это что, шутка?

Тот самый логотип, который она видела в витринах и никогда не могла себе позволить. Даже не рассматривала всерьёз. Женщина отклеила белые полосочки на дне и коробка открылась с тихим, почти благоговейным вздохом.

Внутри лежал — что логично — телефон.

Он был лавандовым. Нежно-сиреневым, с едва уловимым перламутровым отливом. Корпус — тонкий, матовый, с идеально отполированными краями, которые мягко отражали свет. Маринетт взяла его в руки, ощущая лёгкость, — телефон почти ничего не весил, словно был сделан из воздуха, а не из стекла и металла. Экран блестел, идеально гладкий, без единого отпечатка. Женщина включила его. Экран засветился приветственной анимацией — ярко, сочно, быстро, так, что старый телефон рядом с этим выглядел как реликт из её — слишком далёкой — юности. Сзади — две камеры, аккуратно встроенные в панель, обрамлённые матовой лавандовой рамкой. Всё было продумано до мелочей: кнопки, динамики, даже маленький вырез под зарядку — всё выглядело дорого. Слишком дорого для телефона, который она когда-либо могла бы себе позволить.

Маринетт смотрела на него и не могла поверить.

Это не шутка. Она знала эту модель. Видела рекламу с её вертикальными рядами камер, как-то даже видела обзоры. Она прекрасно понимала, сколько такой девайс стоит. Даже с рук — потёртый и без комплекта — он стоил почти как половина её зарплаты за месяц. Иногда Мари мельком замечала такие у прохожих или покупателей в пекарне. И никогда не думала, что однажды будет держать в своих собственных руках.

Женщина в панике засунула руку в пакет. Чехол, стекло, какой-то брелочек — мимо.

Чек.

Цифры подтвердили её страхи.

Телефон стоил почти весь лимит, который она установила Хьюго на покупки. На всё — и на её телефон, и на вещи Мишель, и на то, что он взял себе. Почти до копейки.

«Как они уложились в лимит карточки?» — мелькнуло в голове.

Она смотрела на цифры и пыталась сложить в голове: лавандовый флагман, вещи Мишель, вещи Хьюго, все эти футболки, пальто, обувь… У неё со школы было всё хорошо с математикой — она привыкла считать каждый евро за долгие годы. Картина не сходилась. Даже если Хьюго потратил все свои карманные деньги — всё равно не сходилось.

«Он что-то недоговаривает, — поняла она. — Или я что-то упустила».

Маринетт отложила чек и выдохнула.

Телефон уже лежал у неё в руках, уже был её собственностью. Признаться себе, что ей не хочется его возвращать, было честно. Но она всё равно не могла избавиться от тревожного чувства: как он вообще смог себе это позволить? И где взял остальные деньги, если всё, что у него было, пошло на этого лавандового красавца?

Она решила, что спросит у него позже. Когда они останутся вдвоём и у неё будет время пытать сына без свидетелей.

А пока она принялась за настройку. Прозрачный чехол уже прикрывал борта, стекло наклеено на дисплей. Она аккуратно нажала боковую кнопку.

Экран засветился, предлагая выбрать язык. Она ткнула на нужную строку, и телефон ожил, плавно перетекая в настройки. Маринетт привычно, почти на автомате ввела пароль от старой сети, скачала приложения, которые использовала каждый день, восстановила контакты — старые, проверенные номера друзей, семьи, кого-то из коллег.

Весь процесс занял чуть больше двадцати минут. К тому времени, как она закончила, старый телефон лежал на тумбочке, выключенный и отстранённый, а новый — лавандовый, блестящий и почти невесомый — лежал у неё в ладонях.

Маринетт поднесла его к лицу, рассматривая экран: чёткий, сочный, — на него было приятно смотреть. Она провела пальцем по домашнему экрану, и иконки послушно скользнули за касанием. Всё работало без тормозов, зависаний и резкого выключения. Быстро. Мгновенно.

Женщина убрала аппарат в карман домашнего халата, и он лежал в ткани уютно и правильно, будто всегда там находился.

И это было не просто устройством, не просто каким-то рандомным телефоном, а маленьким жестом любви, который она теперь носила с собой.

После распаковки Маринетт наконец-то со спокойной совестью могла выпить чай. Она двигалась бесшумно, ступая на носочках, чтобы ненароком не разбудить Мишель. Девочка спала на диване последние дни, и Маринетт уже привыкла видеть утром рыжие волосы, покрывающие всё вокруг, валяющуюся на полу подушку и свисающую с дивана руку.

Но сегодня диван был пуст.

Маринетт замерла на пороге кухни, глядя на скомканный плед на спинке дивана, на одинокую подушку.

Слишком пусто.

Сердце пропустило удар.

Она перевела взгляд на лестницу, ведущую в комнату Хьюго. Люк был приоткрыт — ровно настолько, чтобы можно было услышать, если кто-то вдруг позовёт. Или чтобы можно было незаметно выбраться, не поскрипывая старыми петлями.

В какой-то непонятной прострации женщина поставила чайник и подошла к лестнице. Едва дыша, она приоткрыла люк в комнату сына пошире. Там было всё ещё темно, но глаза привыкли к полумраку после сна: она видела очертания кровати, разбросанную одежду на стуле, старую гитару в углу, которую Хьюго не брал в руки уже пару лет.

И двух беззаботно спящих детей.

Они лежали рядом, оба достаточно одетые. Маринетт закрыла глаза и с облегчением вздохнула. Хьюго спал на спине, раскинув руки, а Мишель лежала рядом, свернувшись калачиком, как котёнок, прижавшись к нему спиной. Её волосы свисали с края кровати и касались пола, слегка шевелясь от сквозняка.

Маринетт смотрела на них, и внутри что-то ухнуло вниз. Она чувствовала страх, который сжал горло.

Не слишком ли рано?

Они ещё дети и совершенно не готовы…

Она закрыла люк — тихо, аккуратно, почти невесомо. Сделала шаг назад. Потом ещё один.

Маринетт наконец-то смогла выдохнуть полноценно: шумно, со свистом. В голове осталась тревога, но уже хотя бы не била набатом по мозгам.

Одетые подростки, лежащие в одной кровати, иногда значительно успокаивают психику.

На кухне было светло. Солнце уже несколько часов заливало комнату тёплым светом. Лавандовый телефон лежал на столе, и отражённый свет стекал по его корпусу, как вода. Маринетт села на стул, обхватила кружку ладонями и уставилась в стену.

Она думала о Мишель, о Хьюго. Об их совместных ночах и о том, что они не готовы к последствиям. Что она не хочет, чтобы эта маленькая милая девочка проходила через то, что в своё время довелось пережить ей самой. Что они слишком юны. Слишком.

Мари сделала глоток. Чай уже остыл.

Где-то наверху скрипнула кровать. Послышались шаги — тяжёлые, сонные.

— Мам?

Голос Хьюго был хриплым после сна, с ноткой раздражения, которую он никогда не скрывал по утрам. Скорее даже демонстрировал, чтобы к нему не лезли.

— Тут, — отозвалась Маринетт.

Он появился взлохмаченный, в той же пижаме, в которой спал, с загипсованной рукой, которую машинально прижимал к груди. Под глазами — тени, будто он не спал всю ночь. А если и спал, то плохо.

— Ты чего не спишь? — спросил он, зевая, и тут же поморщился — то ли от холода, то ли от неудобства.

— Да уже проснулась, — ответила Маринетт. — Искала Мишель.

Хьюго замер и едва заметно напрягся. Но мать заметила — она слишком хорошо знала своего ребенка.

— Она у меня, — вызывающе произнёс он. — Ей приснился кошмар, и она кричала. Я её успокоил — она уснула.

— Я уже видела.

— Ну да, — он пожал плечами, нарочито небрежно, но Мари заметила, как он сжал челюсть. — Она боится одна. И я не мог оставить её на диване после того, как она проснулась вся в слезах. Или ты хочешь, чтобы она кричала по ночам?

— Я просто проверяла.

— Проверяла? — Хьюго как-то горько усмехнулся. — Ты проверяла, не трахнул ли я её под твоим носом? Так вот: не трахнул и ещё долго не трахну. Всё?

— Хьюго! — голос Маринетт стал жёстче. — Я не хочу начинать день с этого.

— Так и не начинай, — мальчик устало провёл рукой по лицу. — Мы спали, мам. Просто спали. Ей был нужен кто-то рядом. Я был рядом. Всё.

Он говорил это с раздражением, почти грубо, но Мари прекрасно понимала его чувства. То, что он переживает за Мишель, было очевидно. Она хотела что-то сказать: спросить, почему он не позвал её, почему не разбудил или что-то подобное, но не смогла. Нужная фраза никак не формулировалась.

— Садись, сделаю тебе кофе, — произнесла она вместо нравоучений.

Хьюго молча сел на стул напротив. Всё ещё злой и раздражённый, но всё-таки не ушёл к себе в комнату — и это было для Маринетт очень важно. Женщина привычным движением водрузила турку на плиту, достала две кружки. Пока вода закипала, она смотрела в окно, чувствуя, как между ними повисает тишина. Не враждебная, но напряжённая, словно натянутая струна.

— Мам, — тихо произнёс мальчик. — Я не хочу, чтобы ты думала, что я делаю что-то неправильное.

— Я не думаю, что ты делаешь что-то неправильное, — ответила она, не оборачиваясь.

— Тогда чего ты боишься?

Женщина повернулась к нему. В её руках была кружка с горячим кофе, который она только что налила.

— Я ничего не боюсь, — сказала Маринетт. — Я просто... привыкаю. К тому, что ты уже не маленький.

Хьюго фыркнул — коротко, почти беззлобно.

— Я и не был маленьким, мам. Ты просто не замечала.

Она поставила перед ним кружку. Кофе был крепким, с молоком — как он любил.

— Замечала, — сказала она, садясь напротив. — Просто это очень трудно признать, когда помнишь тебя крохотным свертком.

Они молчали, но Хьюго резко поднял на неё глаза. Впервые за долгое время она видела в них что-то кроме смешков, раздражения или усталости. Благодарность.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За то, что не выгнала её. За то, что позволила остаться.

— Я не могла оставить ребенка в беде. — Она припала губами к чашке, скрывая внезапное смущение. — Так что не за что.

Мальчишка не ответил, но его плечи чуть расслабились, он пил кофе и улыбался в чашку.

— Она хорошая, — сказал он через некоторое время. — Правда.

— Я понимаю.

Дальше они сидели на кухне в тишине. Хьюго думал о чём-то своём, а Маринетт пыталась понять, почему её так зацепила эта рыжая крохотная девочка, которую привёл её сын. Она рассматривала мальчика: спокойный, уже не такой дёрганый, как пару минут назад. Иногда она не понимала, что им движет, а иногда понимала до холодного ужаса, пробегающего мурашками по спине. Она в его возрасте тоже думала, что всё понимает и делает всё правильно.

За одним исключением, конечно.

— Лука будет на вечеринке? — резко спросил мальчик, но на его лице появилась настороженность.

— Вчера говорил, что придёт.

— Кто ещё будет?

— Я не знаю, на самом деле. — Маринетт пожала плечами. — Почти все одноклассники, наверное. Нино держит свой «междусобойчик» в тайне.

— Адриан? — в голосе Хьюго мелькнула колючесть.

Мари на секунду зависла.

— Честно говоря, я не в курсе, — ответила она равнодушно. — Нино даже Алье ничего не говорит.

— Но ты надеешься, что он придёт, — сказал мальчик.

И это был не вопрос. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то грустное, может быть даже злое.

— Я ни на что не надеюсь, — мать пожала плечами. — Это просто вечеринка.

— Ты врёшь, — сказал он. — У тебя лицо меняется, когда ты врёшь. Ты думаешь, я не замечаю?

Маринетт поставила кружку на стол.

— Хьюго, — сказала она устало. — Я не хочу спорить об этом. Особенно сегодня.

— Я просто хочу, чтобы ты была осторожна, — виновато произнёс мальчишка. — Он не нашего круга, мам. Ты думаешь, он примет тебя, когда поймёт, что ты ему не соответствуешь?

— Я не ищу отношений, Хьюго, — отрезала Маринетт. — У меня есть работа, ты, дом. Мне этого по горло хватает.

— Ты врёшь, — повторил он с вызовом, глядя на неё в упор. — Ты сама не знаешь, чего хочешь. Но он — не то, чего тебе стоит хотеть, и ты сама это знаешь.

— Я сама разберусь, чего мне хотеть, — она ответила тем же взглядом в упор. — Иди приведи в порядок комнату и себя. До вечера всего ничего.

Где-то над головой послышались торопливые шаги, и на лестнице возникла заспанная рыжая копна волос в бордовой майке и таких же штанах. Мишель в панике озиралась по сторонам и, увидев Маринетт с Хьюго за столом, с облегчением выдохнула.

— Я испугалась, — сказала она тихо, переводя взгляд с сына на мать и обратно. — Когда проснулась, я не поняла, где я. В комнате было темно, и я подумала, что... что меня выгнали…

— Всё хорошо, — произнесла Маринетт. Получилось значительно мягче, чем она ожидала. — Ты с нами.

— Главное, что ты нормально поспала и теперь всё хорошо, — Хьюго поднялся со стула, лениво потянулся и направился в комнату. — Я быстренько наведу порядок, пока мать меня не четвертовала, а ты пока позавтракай.

Мишель сглотнула — и Маринетт увидела, как дрогнули её губы. Мальчишка исчез в своей комнате и плотно закрыл за собой люк.

— Хьюго сказал, что я могу спать у него. После того кошмара. Я не хотела мешать, но он сказал... он сказал, что я не мешаю. — Девочка смотрела вслед парню.

— Ты и не мешаешь, — подтвердила Мари. — Будешь кофе?

Мишель кивнула. Пока женщина наливала кофе, Миша села на место Хью и обхватила протянутую кружку обеими руками, совершенно игнорируя температуру. Её пальцы едва заметно дрожали. Маринетт не выдержала и обняла её. Тепло и долго. Так, как обнимала Хьюго, когда тот сдирал себе колени — лет в пять — и плакал.

— Я не хотела, чтобы вы думали, что я... — Мишель замолчала, не поднимая глаз. — Что я пришла к вам… ну…

— Ты пришла, потому что тебе было нужно, — сказала Мари. — Всё хорошо. Наши разборки с Хьюго к тебе не относятся.

Девочка подняла на неё глаза, покрасневшие и слегка влажные.

— Моя мама никогда меня не обнимала, — сказала она тихо. — Мамой мне стала сестра, но к ней я тоже пойти пока не могу… — девочка ещё сильнее вцепилась в кружку. — Мама никогда не говорила, что я нужна или могу остаться…

— Ты останешься, — так же тихо произнесла Маринетт. — Столько, сколько понадобится. Даже если твоя мама вернётся — ты всегда будешь здесь желанным гостем.

Мишель в изумлении смотрела на неё пару секунд, пока лицо заливалось краской.

— Спасибо, — девочка спрятала глаза в чашку, активно рассматривая своё отражение на поверхности.

— Хочешь есть? — спросила Мари. — У нас есть круассаны, яйца, сыр. Или я могу сделать блины, а могу сходить вниз за какой-нибудь выпечкой.

— А можно блины? — спросила Мишель. В её голосе прозвучала та детская радость, которой раньше от неё в этом доме никто не слышал.

— Конечно, — улыбнулась Маринетт.

Она начала доставать ингредиенты, а Мишель подошла к плите и встала рядом и помогала: неуверенно, но с желанием. И в этот момент Маринетт почувствовала, что их маленькая семья, похоже, стала чуть больше.

Кухня постепенно наполнялась ароматами свежих блинов, кофе и тихого разговора. Хьюго тихо прошмыгнул в ванную, а Мишель уже окончательно осмелела и сидела рядом с тарелкой, довольная и немного смущённая от того, что Мари смотрела на неё с теплотой, пичкая при этом едой.

— Тебе нравится здесь? — спросила женщина, наливая Мишель ещё немного кофе.

— Очень, — призналась она. — Я никогда не думала, что можно чувствовать себя... в безопасности. У нас дома всегда было тихо, но страшно. Николь из-за этого постоянно сбегала, а мне духу не хватало.

— А где сейчас Николь? — Мари открыла холодильник, доставая шоколадную пасту.

— Она в больнице, — девочка грустно выдохнула, — но она всё равно дома не живёт.

— А где же?

— Она постоянно кочует по друзьям, но недавно съехалась с подружкой постарше.

Маринетт ничего не ответила. Только кивнула и налила себе чай. Кофе на сегодня хватит.

— А я вот здесь, — продолжила Мишель, глядя на свои руки, — и тут я чувствую, что могу дышать. Что можно проснуться и не бояться, что кто-то будет кричать или с сестрой опять что-то случится. Можно просто... есть блины.

Маринетт улыбнулась, но глаза её стали серьёзнее.

— Ты всегда можешь оставаться здесь, Мишель. Приходить, если понадобится.

— Я теперь это знаю. — Девочка посмотрела на Маринетт с благодарностью. — Просто хочу, чтобы вы знали: я не буду обузой. Я помогу, чем смогу. Буду убираться, готовить, делать уроки с Хьюго... я не хочу сидеть сложа руки.

— Ты уже помогаешь, — улыбнулась Мари. — С тобой он хотя бы ночует дома.

Мишель покраснела, опустила глаза и уставилась в кружку, сжимая её ладонями. Длинные рыжие волосы закрыли её лицо, но уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке.

— Блины очень вкусные, — сказала она Маринетт. — Спасибо.

— Ты всегда можешь попросить, если захочешь чего-нибудь особенного, — ответила Маринетт. — У нас куча продуктов — всегда найдём, что приготовить.

Мишель кивнула. Она выглядела спокойнее, чем вчера. Спокойнее, чем всю неделю до этого. Тени под глазами стали светлее, плечи уже не были такими напряжёнными, девочка перестала прятать глаза. Маринетт нравилось видеть её такой — почти счастливой.

Хьюго вышел из ванной ровно в тот момент, когда Мишель уплетала последний блинчик со своей тарелки. С волос мальчика текла вода, плечи в мелких каплях, а на поясе повязано полотенце. Мишель едва взглянула на него — и тут же отвернулась, стараясь не показывать всем вокруг своё смущение. В таком «образе» ей видеть Хьюго ещё не доводилось. Это было для неё чем-то неприличным и излишне интимным.

— Теперь твоя очередь, — он тронул её за плечо. — Я обсохну и буду собираться. Потом выходим.

— Я пойду… — девочка встала из-за стола и улыбнулась. — Приведу себя в порядок.

Она скрылась в ванной, и через пару минут оттуда послышался звук воды.

Хьюго подошёл к столу, сел напротив Маринетт и взял её кружку, сделав глоток. Она не стала возражать — пусть пьёт.

— Ма, — протянул он, ставя кружку на место. — Я хочу показать Мишель район. Она тут ничего не знает. Ни магазинов, ни парка — вообще ничего.

— Слушай, а идея хорошая, — кивнула Маринетт. — Она должна знать тут всё, чтобы элементарно не заблудиться.

— Да, — согласился мальчик. — Я хочу, чтобы она знала, что здесь безопасно. Да и я не смогу быть всегда рядом, как бы мне ни хотелось.

Он говорил это спокойно и рассудительно. Так по-взрослому, будто Мишель была частью их семьи уже давно. Будто она всегда здесь жила.

— Насколько я понимаю, у неё есть Николь, — женщина улыбнулась. — Не будет тебя — будет сестра.

— Кике всего шестнадцать. Она сама себя защитить не может, а тут ещё и сестра. — Хью приподнял брови. — Она воткнула нож в живот отцу Миши, когда тот пытался её изнасиловать. — Прибавил он тихо.

— Я почему-то подумала, что она значительно старше. — Глаза Маринетт округлились. — Чего?

— Мишель сама расскажет, если захочет.

— Ладно, — сказала Маринетт, и голос её стал серьёзнее. — Я хочу спросить тебя кое о чём другом. О телефоне.

Он замер. Она видела, как его лицо чуть напряглось, когда он уставился на неё своими зелёными глазищами.

— Я знаю, что он дорогой, — сказала Маринетт. — И чек это подтвердил. Девятьсот пятьдесят евро, Хьюго! Я просто хочу знать, как вы уложились в ту сумму, которую я вчера обозначила. Я поставила лимит в тысячу на карточке. И да, я знаю, сколько стоят вещи Мишель и твои. Телефон стоит на пятьдесят евро меньше лимита. Как вы это сделали?

Хьюго молчал. Смотрел в кружку, как будто там был написан ответ.

— Я пару месяцев назад продал свои старые вещи, — сказал он наконец, поднимая глаза. — Те, которые уже не носил. Консоль, которую купили два года назад, и почти не играл. Несколько пар кроссовок, которые стали малы. И я потратил все накопления, которые у меня были. Все карманные деньги, которые ты давала. И монетизацию с записей моих выступлений в баре — я снял всё, что накопилось за последние месяцы.

Маринетт с изумлением смотрела на него, будто видит впервые. Она хотела сказать, что он не должен был этого делать, что могла бы оплатить всё сама, что такие траты ни к чему. Но она смотрела на этого решительного юношу и понимала, что любая фраза, произнесённая ею сейчас, отправится в пустоту.

— Ты мог сказать мне, — сказала она. — Я бы помогла. Лимит бы расширила или…

— Ты и так помогаешь, мам, — перебил мальчик. — Ты всегда помогаешь. Я хотел сделать что-то для тебя. Чтобы ты знала, что я думаю о тебе и ценю.

Маринетт протянула руку через стол и сжала его ладонь.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За телефон, за кулончик. За то, что ты есть. За то, что ты стал сыном, которым я могу гордиться.

Хьюго не ответил, но сжал ее ладонь — крепко и даже почти по-взрослому.

Из ванной послышался звук открывающейся двери. Мишель вышла, уже одетая — в тот самый кремовый свитер, который Хьюго подарил ей вчера. Волосы были чуть влажными, расчёсанными, но уже начинали виться. Она выглядела отдохнувшей и улыбалась.

— Я готова, — сказала девушка, собирая непослушные волосы в низкий хвост.

— Хорошо, — сказал Хьюго, поднимаясь. — Я сейчас переоденусь. Мам, фен возьму?

Не дождавшись ответа, он ушёл в свою комнату. Мари слышала, как он возится там, открывая шкафы. Пятнадцать минут шума феном — и мальчик спустился. Он был в кожаной куртке Луки, которая сидела на нём подозрительно идеально. Тут-то Маринетт и поняла, что расставаться с этой вещью сын больше не собирается.

— Хорошо выглядишь, — сказала женщина, чем вызвала улыбку на серьёзном мальчишечьем лице.

— Мы пойдём, — сказал он, протягивая Мише руку.

Она взяла её, и они вышли из квартиры. Маринетт смотрела им вслед через окно кухни, пока ребята проходили мимо пекарни, и чувствовала, что не успевает за тем, как быстро её сын взрослеет.

•••

Хьюго и Мишель шли по улице медленно. День был прохладным, но солнечным — таким, когда хочется идти и никуда не спешить.

— Это пекарня, — важно сказал Хьюго, указывая на здание, от которого они только что отошли. — Там работают дедушка и бабушка. Это мамины родители, если что.

— Они хорошие люди? — спросила Мишель.

— Лучшие, — ответил он. — Дедушка любит рассказывать истории о том, как он строил этот бизнес. И они с бабулей всегда найдут, чем накормить. Даже если ты не голоден.

— Это я уже заметила, — она улыбнулась, вспоминая, как дедушка Том настойчиво приносил ей пирожки по вечерам.

— Они тебя уже любят. Как и все.

Ребята прошли мимо маленького парка с каруселью и старой скамейкой, на которой сидела пожилая пара с собачкой.

— А здесь я в детстве играл, — протянул Хьюго. — Я был совсем маленьким, когда Лука приводил меня сюда и раскачивал на качелях до посинения. Причём синел из нас двоих не я. — Он улыбнулся.

— Лука? — переспросила Мишель.

— Да, — кивнул мальчик. — Он был рядом, когда маме было трудно. Ну, когда я был маленьким. Он как отец для меня. Одно время я даже думал, что он и правда мой отец. Соответственно, и называл его так.

Мишель смотрела на него и молчала. Она не знала, что сказать, лишь чувствовала, что Лука для него до сих пор важен.

— Они с твоей мамой расстались? — Миша тут же поняла, что лезет не в своё дело, но отступать было некуда.

— Да, давно. Но… он заслуживает быть с ней, — сказал Хьюго. — Он, а не этот её олигаршонок.

— Ты про того Агреста, которого поносил со сцены? — спросила она осторожно.

— Я про всех, кто приходит и уходит, — напряжённо ответил юноша. — Мама заслуживает того, кто будет с ней всегда. Лука был рядом, всегда был. И судя по их отношениям — всегда будет.

Он говорил это с такой уверенностью, что Мишель не стала спорить. Она просто взяла его за руку и немного сжала.

— Так ты хочешь, чтобы она была с Лукой, — задумчиво произнесла она.

— Да, — ответил Хьюго. — Потому что он — настоящий. А Адриан — просто картинка. Красивый, богатый, но картинка. Он вообще не знает её. Не знает, как она пахнет мукой после работы в пекарне. Не знает, как она плачет, когда думает, что её никто не видит. А Лука знает. Лука это всё видел. Он видел все её состояния и всё равно оставался рядом. С ней, со мной. С нами.

Они прошли мимо аптеки, мимо маленького кафе с красными столиками на улице, мимо мясной лавки.

— Это мясная, — сказал Хьюго. — У них лучшие колбасы в районе. Дедушка всегда покупает там мясо для семейных ужинов.

— Вы часто устраиваете семейные ужины? — спросила Мишель. У неё такого не было никогда.

— Раньше — да, — ответил он. — Сейчас реже. Но когда мы собираемся — это всегда весело. Мама готовит, дедушка приносит для этого мясо, бабушка печёт хлеб. Лука приходит с гитарой и играет.

Хьюго улыбнулся, будто вспоминая один из таких семейных ужинов.

— Они ссорились иногда, — сказал он. — Но всегда мирились.

Они стояли у телефонной будки, и ветер играл с волосами Мишель. Она смотрела на Хьюго с той же теплотой, что и раньше, и в её глазах было что-то, что его вдруг затревожило.

— Ты хороший сын, — аккуратно прошептала девочка. — Но твою маму может пугать такая забота…

— Она заботилась обо мне, — перебил он. — Теперь моя очередь.

Они пошли дальше, и Хьюго продолжал показывать ей район. Рассказывал, как дойти до их школы путём покороче, о парке, где любил играть, о старом ателье, где когда-то работала его мать. Мишель слушала его и иногда смеялась, а Хьюго чувствовал, что этот день был правильным. Что он делает всё правильно.

Дети вернулись домой ровно к трём, когда Маринетт уже заканчивала развешивать выстиранное бельё.

•••

Адриан Агрест собирался на посиделки у Нино так, будто сегодня женится — не иначе. Он смотрел на своё отражение и думал о том, как будет выглядеть она. Что наденет, улыбнётся ли ему, когда увидит? Или будет смотреть на него так, как в офисе — официально, отстранённо, будто он не имеет к ней никакого отношения?

Адриан выбрал чёрную рубашку — совершенно обычную, не вычурную. Купленную перед приездом в Париж в магазинчике около аэропорта, причём за смешную цену.

Без пиджака и без галстука.

Он не хотел выглядеть так, будто только что заехал с работы на пять минут — хотя это было отчасти правдой, — он хотел выглядеть так, будто он пришёл отдохнуть и быть собой.

Мужчина аккуратно застегнул пуговицы, поправил воротник, провёл рукой по волосам. И всё равно выглядел официально. Поразмыслив пару секунд, Адриан распахнул рубашку на две верхние пуговицы и закатал рукава.

В зеркале отражался мужчина, который выглядел уверенным. Который выглядел так, будто знал, что делает. Но внутри клокотала паника.

А если она поймёт, что он согласился прийти только ради неё? Просто ради того, чтобы увидеть её в неформальной обстановке, пообщаться, задать свои дурацкие вопросы…

Он успокаивал себя лишь тем, что Нино позвонил ему ещё во вторник, и если бы он невзначай проговорился — все уже знали бы, что Адриан Агрест собственной персоной прибудет к своему старому другу на посиделки в честь новоселья. Лишь в пятницу Адриан узнал, что друг очень вдохновился идеей секретности мероприятия и никому ничего не сказал даже о причине внезапных сборов.

— Ну что, старик, — зазвучал пятничным вечером в телефоне бодрый голос Нино, — ты не передумал?

— Ты же не говорил никому о моём визите? — Адриан ставил подписи на документах, занимая время. — И кто в итоге согласился почтить тебя своим присутствием?

Только тогда мастер диджей-сетов поведал о том, что решил не говорить приглашённым персонам вообще ничего: ни места проведения, ни списка гостей, ни повода мероприятия.

— Под пытками Альи было непросто всё это сохранить в секрете. Она даже пыталась вытрахать информацию из меня, — поведал друг после долгого рассказа о своих партизанских выходках. — Но она пригласила Маринетт с сыном и его девушку, которая теперь у них живёт.

— И она обещала быть? — Интимные подробности Адриан Агрест проигнорировал.

— Да, причём вместе с мелкими.

— Будет тяжело, — блондин шумно выдохнул прямо в трубку.

— Да не, — Нино засмеялся. — С Хьюго, наоборот, будет легче. Он как Лука, только не такой закрытый и очень хочет налакаться лет с тринадцати.

— Поговорить с Маринетт будет тяжело, — пояснил Адриан. — Видишь ли, он меня немножко… недолюбливает.

— Не преувеличивайте, мистер Агрест, — на том конце провода снова засмеялись, — мир не крутится вокруг вас.

— Ладно, завтра и увидим.

Тогда, распрощавшись с Нино, Адриан ещё не подозревал, чем для него может обернуться небольшой междусобойчик. А вот мисс Санкёр рассчитывала на худшее.

Через пятнадцать минут после звонка старого товарища женщина вошла в комнату с планшетом в руках. Несмотря на поздний час, она была в своём привычном деловом образе: строгий костюм, идеальная причёска, взгляд, который прожигал насквозь.

— У тебя завтра свободный день, — сказала она, пролистывая расписание. — Никаких встреч, никаких интервью. Но я должна спросить — у тебя есть планы?

— Да, — ответил Адриан, не поднимая глаз от папки с документами. — Я иду на вечеринку.

Натали замерла. Она посмотрела на него с лёгким недоумением.

— На вечеринку? Какую вечеринку? Почему я не в курсе?

— Никто не в курсе, даже Маринетт. А моими встречами занимается именно она. — Он устало откинулся на спинку стула, выпрямляя спину. — У Нино новоселье, и он пригласил старых друзей.

— Нино… — она прищурилась. — А кто ещё будет?

— Все старые друзья, — ответил Адриан, закрывая папку.

Натали молчала несколько секунд. Потом она вздохнула — и именно тем самым вздохом, который предвещал долгий и неприятный разговор.

— Адриан, — жёстко произнесла она. — Если тебя увидят на вечеринке с Маринетт Дюпен-Чэн, могут пойти слухи. Более того — уже ходят. Ты баллотируешься в мэры. Любая неосторожность может стоить тебе голосов.

Адриан поднял на неё взгляд.

— Ну не жизни же, — сказал он спокойно. — Я просто иду на вечеринку старого друга, чтобы просто отдохнуть.

— Ты идёшь на вечеринку, где будет она, — поправила Натали. — Ты знаешь это, я знаю это. И если кто-то сделает фотографию — мы не сможем контролировать ситуацию.

Адриан встал со стула, подошёл к шкафу и начал перебирать рубашки, делая вид, что не замечает её взгляда.

— Натали, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не буду прятаться. Я не делаю ничего плохого. Я просто хочу увидеть своих друзей в неформальной обстановке. И она — одна из моих друзей.

— Ты не делаешь ничего плохого, — в голосе Натали появилась усталость, будто она уже в сотый раз объясняла очевидные вещи. — Но люди могут думать иначе. Ты публичный человек, Адриан. И должен об этом помнить.

— Я помню, — мужчина повернулся к ней, держа в руках белую рубашку. — Я всегда помню. Но я не собираюсь жить так, как будто я принадлежу всем. Я имею право на личную жизнь.

Натали смотрела на него с явным неодобрением, но мягко вздохнула.

— Ты уверен, что хочешь этого? — спросила она. — Что хочешь быть с ней?

Адриан посмотрел на рубашку в своих руках, покачал головой и повесил её обратно. Потом взглянул на ассистентку и снисходительно улыбнулся.

— Сначала я хочу узнать, что она думает по этому поводу, — сказал он. — С этой целью я туда и иду.

Женщина молча отступила к двери и облокотилась на косяк.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда иди. Но будь осторожен. И не делай ничего, что может навредить тебе.

— Я не буду, — пообещал он.

Она уже почти вышла за дверь, когда мужчина остановил её:

— Нат.

Она обернулась.

— Отправь Густава в противоположную сторону за десять минут до моего отъезда, — сказал он, застёгивая пуговицы на новой, чёрной рубашке. — Я хочу быть уверен, что никто не будет следить за мной.

Натали посмотрела на него и одобрительно качнула головой, понимая, что мозг в этой черепной коробке ещё остался.

— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю.

И вышла, закрыв за собой дверь.

Последствия Адриана не очень волновали. Мужчина взял бутылку вина с комода — дорогую, которую купил специально для этого вечера. Он не знал, почему выбрал вино. Может, просто чтобы что-то было, чтобы не стоять с пустыми руками.

Он вышел из комнаты и спустился в холл.

Натали уже стояла у двери, ожидая его.

— Густав уехал, — сказала она. — Семь минут назад. Ты можешь выходить.

— Спасибо, — сказал Адриан.

Она посмотрела на него — на его чёрную рубашку, на бутылку вина в руках, на выражение его лица.

— Ты выглядишь нервным, — сказала она.

— Я не нервный, — ответил он. — Я просто... волнуюсь.

— Это одно и то же, — сказала Натали, но в её голосе была мягкость, которую он редко слышал. — Иди. Удачи.

Адриан улыбнулся ей и вышел за дверь.

Снаружи было прохладно, но не холодно. Он сел в машину, которая уже пару минут ждала его во дворе, и вбил в навигатор адрес Нино. Весь путь он ни о чём не думал, просто вёл машину, слушая, как шумят по асфальту колёса.

•••

Пока на заднем сиденье такси Мишель и Хьюго что-то тихо обсуждали, на переднем Маринетт смотрела в окно. Новый адрес Нино она, на удивление, знала. Вернее, не сам адрес, а этот райончик. Не по названиям улиц, но по маршрутам и дорогам с высоты крыш. Протекающие мимо пейзажи сначала казались смутно знакомыми, но потом женщина резко осознала, куда они направляются.

На самом деле Маринетт Дюпен-Чен знала весь Париж и его пригороды, но некоторые районы она хотела бы забыть и не вспоминать больше никогда, чтобы на душе больше не скребли кошки. Кошки, кстати, были чёрными, зеленоглазыми и неприлично обворожительными. Именно в тот момент, когда машина проехала мимо одного из зданий, кошки активизировались и вцепились когтями в память, вытаскивая оттуда то, что Маринетт старательно закапывала на задворках сознания долгие годы.

Старая художественная мастерская.

Она снова работала.

Райончик — не без подачи Адриана Агреста — начали облагораживать, появились новые дома, и десятки семей с детишками заселились в эти новостройки. Квартал разросся, и художественную мастерскую решили сдать в аренду под детские кружки. «Детская» инфраструктура ожила и тоже разрослась.

«И чёрт дёрнул Нино снять что-то именно здесь», — подумала Маринетт, когда такси затормозило у одной из новостроек неподалёку. За шлагбаум таксист соваться не стал, хотя во дворе была парковка и можно было спокойно проехать.

Дом, к которому они подъехали, выглядел уютно — кирпичный, с довольно крупными балконами, хорошей парковкой и маленьким садиком перед входом. Маринетт набрала код на домофоне, который ей скинула Алья, и дверь щёлкнула, открываясь.

Нино встретил их уже у двери, взъерошенный и счастливый. Мужчина сразу же обнял Маринетт, да так крепко, что она на мгновение подумала, что вот-вот задохнётся.

— Ты пришла! Я знал, что ты придёшь!

— Ты не оставил мне выбора, — ответила она, с улыбкой высвобождаясь из объятий. — Так что за повод, интриган?

— Проходи, проходи, — он жестом пригласил их внутрь, сверкая глазами. — Все уже почти собрались отпраздновать моё… новоселье!

Она вошла в квартиру — и на мгновение замерла на пороге.

Новоселье?

Квартира была большой. Намного больше, чем можно было ожидать от холостяка. Четыре просторные комнаты, высокие потолки, свежий запах ремонта — ещё не выветрившийся до конца, но уже смешанный с ароматами закусок и какого-то алкоголя. Всё здесь было новым — стены, полы, даже двери. И в то же время в каждой детали чувствовался Нино: его стиль, его вкус, его любовь к вечеринкам.

Маринетт сделала шаг вперёд — чтобы не толпиться с детьми — и огляделась.

Под потолком тянулась диодная лента — она мерцала и переливалась разными цветами, создавая мягкое, почти космическое освещение. На стенах — аккуратные светильники в углах, с рассеянным мягким светом, который скользил по стенам, подчёркивая их текстуру. В гостиной они стояли небольшими группами, создавая уютные островки света. Никакого резкого верхнего освещения — только приглушённые, тёплые лампы и разноцветная подсветка, которая делала квартиру похожей то ли на модный клуб, то ли на съёмочную площадку для клипа.

— Ого, — выдохнула Мишель, дёргая Хьюго за рукав. — Он сам это делал?

— Нино умеет удивлять, — ответил юноша, присвистнув.

Мари прошла чуть дальше. Гостиная была просторной — достаточно большой, чтобы вместить всех без тесноты. Вдоль стен — диваны и кресла, явно новые, но уже уютные. На длинном журнальном столике — закуски, стаканчики, пластиковые тарелки. В углу стояла колонка, из которой лилась музыка — негромкая, но удачно заглушающая разговоры сладкой парочки на диване.

В гостиной уже рассредоточились гости. Маринетт узнавала их по одному: Джулека и Роуз как раз сидели на диване, Роуз — со стаканчиком сока в руках, с мягкой улыбкой на лице. Джулека рядом, чуть напряжённая, но явно старающаяся расслабиться. Феликс стоял у окна с Кагами, что-то обсуждая, и невеста уже рассматривала планировку квартиры с профессиональным интересом, делая заметки в телефоне. Нино суетился между гостями, разливая шампанское и улыбаясь каждому, словно он только что сорвал джекпот в казино.

— Компания примерно такая же, как и на посиделках Адриана, — горячо прошептали Маринетт прямо в ухо.

Она обернулась и увидела перед собой подругу. Алья стояла в асимметричном топе на одно плечо, поправляя задирающуюся кожаную юбку. Её волосы были распущены, на губах — яркая помада, а в руке — стаканчик с шампанским. Выглядела она так, будто уже успела выпить первый… или пятый.

— Адриан тоже? — спросила Маринетт равнодушно, будто она просто интересуется погодой за окном.

— Нино не говорит, — журналистка раздражённо глотнула из стаканчика. — Сказал, что не помнит, пригласил ли.

— Это Нино-то не помнит, кого пригласил?

— И я о том же. Отлично выглядишь, кстати.

Маринетт смутилась и машинально запустила руку в волосы, поправляя их. Она действительно выглядела иначе. Не как мать, не как работник, не как кто-то, кто вечно занят чужими проблемами. Просто — как красивая ухоженная женщина. Чёрный обтягивающий лонгслив с вырезом на груди мягко облегал фигуру. Джинсы с высокой посадкой подчёркивали талию. Любимые ботинки на небольшом каблуке — старые, но всё ещё удобные.

И она бы никогда не надела эту кофту, если бы перед выходом Хьюго не сказал простое, но ёмкое: «Ты реально пойдёшь вот так?» Тогда она стояла перед зеркалом в старой футболке, спортивных штанах и думала, что уже готова выходить. Но Хьюго смотрел на неё так, будто она собралась уйти жить на помойку.

— Ты хочешь, чтобы все подумали, что мы с Мишель держим тебя в заложниках? — спросил он тогда.

Мари не ответила. Но через четыре минуты вышла из комнаты переодетая. Со стрелками на глазах, аккуратной тушью на ресницах и бальзамом для губ. Простенько, но со вкусом. Достаточно, чтобы чувствовать себя уверенно. Достаточно, чтобы не выглядеть так, будто она пришла сюда как работник клининговой компании. Хьюго посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло удовлетворение.

А теперь, стоя в квартире Нино, она чувствовала на себе взгляды. Не все — но некоторые. Она повернулась и увидела Луку, который стоял в углу с гитарой в руках и смотрел на неё с тёплой улыбкой. Он подмигнул ей, и она улыбнулась в ответ.

— Идём, я покажу тебе квартиру, — сказала Алья, хватая её за руку. — Там есть одна комната, просто нереальная! Нино сделал её под домашний кинотеатр.

Мари виновато посмотрела на сына, тот в ответ лишь кивнул, слегка улыбнувшись. Они прошли по коридору, и Алья показывала подруге каждую комнату. В одной из них стоял огромный проектор и мягкие кресла, которые выглядели так, будто в них можно утонуть. В другой — небольшая кухня с островком и барными стульями. На стенах — постеры и старые пластинки, явно из коллекции Нино, которую он собирал годами.

— Оказывается, он долго копил на это, — тоскливо произнесла журналистка. — Годами. Работал, экономил, отказывал себе во всём. И вот — результат. Я даже не знала.

— Он молодец, — сказала Маринетт. — Я помню, как он рассказывал в школе, что хочет свою квартиру. Тогда это казалось чем-то далёким.

— А теперь — вот она, — улыбнулась Алья. — Жизнь меняется. Иногда быстрее, чем мы думаем.

Они вернулись в гостиную, где музыка уже звучала чуть громче, и гости начинали собираться в небольшие группки. Маринетт взяла стаканчик с шампанским, который протянул ей Нино, и сделала маленький глоток.

Вкус был лёгким, почти невесомым.

Она оглядела комнату. Хьюго стоял у дивана с Мишель, что-то показывая ей на телефоне. Его девушка улыбалась, и Маринетт видела, как он смотрит на неё с нескрываемой нежностью. Всем своим видом Хью показывал: «она со мной».

Женщина отошла в сторону, наблюдая, как Хьюго подходит к Луке. Они обнялись — коротко, по-мужски. Лука улыбнулся, что-то сказал, и Хьюго рассмеялся — легко, искренне. Маринетт смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то щемит: ее сын смотрел на Луку так, как смотрел бы на отца. И это было правильно, но это было и больно.

Но спокойствие нарушилось достаточно быстро. Виной этому, конечно же, стал Адриан Агрест.

Когда дверь квартиры только открылась, и в гостиную вошёл молодой мужчина — в чёрной рубашке с закатанными рукавами, с бутылкой вина в руках — мало кто обратил на него внимание.

— Какие люди, — пропел Нино и крепко обнял старого друга, будто они не виделись уже много-много лет. — Всё-таки смог!

— Да, даже слегка повздорил с Натали из-за этого, — он обворожительно улыбнулся.

Адриан вошёл в комнату, проскальзывая взглядом по гостям. Он искал кое-кого конкретного.

И нашёл.

Она стояла у окна, беседуя о чём-то с Лукой, совершенно не замечая прибывшего гостя. Короткие волосы, которые обрамляли лицо, цветастый стаканчик в руках. Она выглядела так, будто была частью этого вечера. Будто она всегда была здесь.

Адриан не знал, что его уже заметили, но старательно скрывают от одного из гостей. Вернее, от одной гостьи.

Пока Лука активно обсуждал что-то с Маринетт, Хьюго увидел, как прибыл Адриан Агрест.

— Тебе правда очень идёт, — Лука улыбался, который раз отвешивая брюнетке комплименты. — Я даже не помню тебя такой счастливой.

Маринетт ему улыбнулась. Она увидела Адриана краем глаза, но в этот момент Хьюго появился из ниоткуда и обнял их обоих — Луку и её. Коротко, но крепко. Она замерла.

— Хьюго, — сказала женщина, когда он отстранился.

— Что? — он посмотрел на неё с вызовом. — Просто рад, что вы оба здесь.

И он отошёл, оставив её с чувством, что она только что что-то потеряла. Или кого-то.

Однако когда Лука ушёл — Адриан моментально появился рядом.

— Привет, — сказал он, приблизившись почти вплотную.

— Привет, — голос был на удивление спокойным, но единственное, что она хотела сейчас сделать, — прикрыть грудь.

— Ты выглядишь потрясающе.

— Ты тоже ничего так, — Маринетт улыбнулась.

И в этот момент она забыла о Хьюго, который стоял в другом конце комнаты и смотрел на них ледяным изучающим взглядом. Забыла о сплетнях и слухах, которые могут возникнуть от одного этого «привет». Квартира Нино была наполнена музыкой, смехом и теплом, и всё это плыло вокруг них, как мягкая подсветка под потолком — плавно, невесомо, незаметно.

Но Хьюго ни о чём не забывал. Хьюго стоял и смотрел на то, как мать отвратительно мило общается с этим человеком. Как улыбается своему начальнику совсем не дежурной улыбкой и как совсем не по-рабочему смотрит мужчина на свою ассистентку. Маринетт стояла у окна, а Адриан Агрест наклонился к ней, что-то рассказывая, и она — чёрт возьми — засмеялась.

Она смеялась над чем-то, что рассказывает ей этот ублюдок, и не замечала никого вокруг.

— Она тает перед ним, как сраное мороженое в её кофе по выходным, — тихо прошептал мальчишка, с изумлением наблюдая эту картину издали. — Ты видишь это?

— А ты её такой раньше не видел? — стоящая рядом Мишель удивлённо взглянула на парня. — Они как подростки на задней парте, отсеялись от основной массы и болтают о чём-то своём.

Хьюго сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. В груди закипала ярость: его мать, которая всегда была сильной и всегда справлялась со всеми невзгодами сама, сейчас становилась слабой и уязвимой. Она не понимала, что становится игрушкой богатого мальчика, который хочет ее купить и Хьюго не мог на это равнодушно смотреть.

— Я выйду… подышу, — шепнул он на ухо своей девушке. — Мне нужно немного остыть.

Миша внимательно посмотрела на него, но всё же легонько кивнула.

— Только не оставляй меня надолго одну, — так же тихо ответила она.

— Десять минут. Можешь пока с Альей поболтать, она как раз там одна стоит.

Хьюго нежно взял Мишель за руку и привёл её к журналистке.

— Познакомься с моей подругой, — сказал он ей. — Это Мишель.

— Я знаю, — улыбнулась Алья. — Мари про тебя рассказывала.

— Я тоже много слышала, — сказала девочка, и Хьюго с удивлением заметил, что она не робеет, как раньше. Она уверенно смотрела на Алью, и в её глазах было спокойствие.

Со спокойной душой мальчик вышел на лестничную площадку и, к удивлению, встретил там безбожно опаздывающих гостей. Сначала он и правда хотел продышаться, забить лёгкие холодным воздухом, но услышал, как кто-то в квартире громко сказал: «Адриан Агрест, собственной персоной», — и на глаза упали шоры.

Хьюго спустился на первый этаж и толкнул дверь на улицу. Ночь была холодной — октябрь уже начал дышать зимой, и первые заморозки целовали асфальт. Он остановился у подъезда, достал из кармана куртки помятую пачку сигарет и зажигалку. Пальцы слегка дрожали. От холода или от злости — он не знал. Наверное, и от того, и от другого. Юноша прикурил, сделал первую затяжку. Глубоко, почти до боли в лёгких, и выдохнул дым в вечерний воздух. Небо над головой было чистым, тёмно-синим, как бархат, и звёзды мерцали над крышами домов, равнодушные к его внутренней буре. Дым смешался с дыханием, поднимаясь вверх и растворяясь в темноте, как и его надежда на то, что мать одумается.

Хью смотрел на светящиеся окна третьего этажа, на тени, движущиеся за стеклом. Представлял, как она там, с ним. Как он наклоняется к ней ближе. Как она не отстраняется. Как её рука, которая всегда была занята работой или заботой о нём, сейчас лежит в его руке. Как она уже сейчас обманута его вниманием. Эта мысль не давала покоя. Становилось мерзко и противно настолько, что начало тошнить. Кто такой этот Адриан Агрест, что может позволить вот так просто и неформально общаться с ней?

— А как же эта ваша хвалёная субординация? — выругался мальчишка сквозь зубы и затушил сигарету о стену, бросив окурок в урну.

И тут он увидел машину.

Чёрную. Блестящую. Дорогую. Она стояла у дома, чуть в стороне от подъезда, в тени старого дерева. Её не было, когда они только приехали, но Хьюго узнал её — видел такую под своим собственным балконом, когда этот утырок привёз мать домой. Это была машина человека, у которого есть всё: у которого никогда не было проблем с деньгами, который никогда не знал, что такое считать каждый евро до конца месяца, который никогда не вытирал руки о джинсы после тяжёлой работы, который никогда не рыдал до изнеможения в три часа ночи, потому что ребёнок не мог уснуть.

Удивительно, но у машины не было ни охранника, ни водителя. Будто никто не посмеет тронуть собственность самого Адриана Агреста. Она стояла одна: грустная, одинокая и беззащитная. Слишком беззащитная для того, кто уже вынул из внутреннего кармана кожаной куртки складной нож. Не было даже мигающего огонька сигнализации. Значит, никто не спасёт машину от гнева пятнадцатилетнего парня, который устал смотреть, как его мать безбожно теряет голову, и даже не замечает этого.

Хьюго посмотрел на автомобиль несколько секунд, словно решаясь, но потом случайно перевёл взгляд на окна квартиры. Он увидел две тени, которые стояли рядом и все еще о чем-то мило беседовали. Он видел, как непозволительно близко они стояли.

— Ну, может, хоть так ты поймёшь, что не застрахован от простых несчастий, всесильный придурок.

Лезвие блеснуло в свете фонаря, и Хьюго на мгновение задумался о том, что делает. Но потом вспомнил улыбку матери. Ту улыбку, которую она прятала годами, которая сейчас по какому-то идиотскому стечению обстоятельств принадлежала не тому, кто был рядом, когда ей было трудно, а тому, кто пришёл, когда всё наладилось.

Мальчик подошёл к автомобилю, остановился у переднего колеса и опустился на корточки. Одним быстрым, точным движением мальчишка вонзил лезвие в боковину шины и повернул. Раздался шипящий звук — воздух вырывался наружу, шина медленно оседала. Хьюго пробил все четыре колеса дорогущей машины, и каждый раз, когда лезвие входило в резину, он чувствовал, как внутри разливается холодное удовлетворение. Он делал то, что должен был: напоминал этому человеку, что за деньги можно купить не всё. Что его мать не продаётся. Что она — не та, кого можно просто взять, использовать и выбросить. Что она заслуживает того, кто будет с ней всегда, кто был с ней всегда. И это явно не этот блондинчик.

Шины шипели, выпуская воздух, и машина медленно оседала на диски. Теперь она выглядела жалко — эдакий блестящий чёрный хищник, который внезапно потерял свою силу. Эта мажорная тачка больше не была символом успеха — она была просто грудой металла на спущенных колёсах.

— Пошёл ты, Адриан Агрест.

Хьюго сложил нож, убрал его в карман и удовлетворённо выдохнул.

Он докурил вторую сигарету, хотя даже не заметил, когда достал её. Бросил окурок в урну и зашёл обратно в подъезд. Внутри было тепло. Горел свет. Он остановился у двери квартиры Нино, прислушиваясь к голосам. Слышалась музыка и чей-то смех.

Хьюго вернулся в квартиру как ни в чём не бывало. Его лицо было спокойным, почти расслабленным — ни следа той холодной ярости, которая кипела в нём всего несколько минут назад. Он прошёл через прихожую, снял куртку и повесил её на крючок, аккуратно поправив воротник. Никто не заметил его отсутствия — или не хотел замечать.

Все были заняты разговорами, музыкой и алкоголем.

Нино стоял в центре гостиной с бутылкой в руках и разливал шампанское в одноразовые стаканчики, где на дне уже что-то плескалось. Он обворожительно улыбался каждому гостю, и его энтузиазм был заразительным.

— Такого количества бокалов я точно покупать не буду, — оправдывался он, протягивая бумажный стаканчик очередному гостю. — Вы же понимаете, я только въехал. У меня ещё сто-олько трат!

Гости засмеялись. Кто-то пошутил про то, что одноразовая посуда — это новый тренд в дизайне интерьера. Нино рассмеялся ещё громче и продолжил смешивать напиток.

Пока хозяин дома был увлечён смешиванием гремучей смеси, Хьюго взял со стола стаканчик, незаметно вылил себе в сок и поспешно сделал глоток. Напиток был холодным и горьковатым. Что там было намешано — мальчик не понял. Он понял только то, что ему здорово вдарило по мозгам. Хью посмотрел через край стаканчика на мать. Она всё ещё стояла у окна с Адрианом. Он что-то говорил ей, а она внимательно слушала. Наверное, сейчас они обсуждали работу, потому что их лица были серьёзными и непроницаемыми.

Мишель подошла к нему и взяла его за руку, мальчик наконец расслабился, ведь Адриан наконец-то отлип от его матери и исчез из поля зрения. Хьюго выдохнул.

— Ты долго, — сказала Миша.

— Дышал, — ответил он. — На улице свежо.

Она посмотрела на его руки — на костяшки пальцев, которые покраснели от холода. На лёгкий запах табака, который не успел выветриться.

— Ты курил, — сказала она.

— Немного.

Они стояли так несколько минут, пока Хьюго не отпустил её руку и не направился в коридор — ему нужно было выйти в ванную комнату, чтобы умыться и привести себя в порядок. Алкоголь крутил голову, путал мысли и, кажется, был слишком крепким для подросткового организма. Он прошёл мимо гостей, кивая знакомым, и свернул в коридор.

И именно там он столкнулся лицом к лицу с Адрианом Агрестом.

Они оба замерли.

Коридор был узким, и они едва не врезались друг в друга. Адриан только что вышел из туалета — его рубашка была выправлена, рукава закатаны, волосы слегка растрёпаны. Он выглядел расслабленным, почти домашним. Но когда он увидел Хьюго — резко напрягся, будто сейчас неминуемо произойдёт что-то плохое.

— Хьюго, — нарочито спокойно сказал Адриан. — Здравствуй.

— Привет, — холодно ответил юноша.

Секунда. Две. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё, что они не могли сказать, но очень хотели бы. Хьюго чувствовал, как внутри поднимается та же холодная ярость, что клокотала в груди на улице. Он сжал кулаки, но заставил себя стоять на месте.

— Твоя мама... — начал Адриан, и в его голосе появилась та мягкая настойчивость, которую Хьюго ненавидел в людях больше всего. Словно он имел право говорить о ней. Словно она была его собственностью, его вещью — статуэткой на каминной полке его особняка.

— Обсуждать вашу работу — не моя прерогатива, — перебил Хьюго. — А на остальное вам, господин Агрест, рассчитывать не стоит.

Он смотрел на Адриана в упор, не отводя взгляда. Мальчик хотел, чтобы тот понял: он не просто подросток, которого можно игнорировать. Он полезет в драку, если понадобится. Но, вопреки ожиданиям, Адриан не отвёл взгляда. Он стоял неподвижно, смотрел на Хьюго, и в его глазах не было ни обиды, ни злости — только усталая серьёзность.

— Окей. Просто хочу, чтобы ты знал: я не собираюсь делать ей больно.

— Все так говорят, — усмехнулся Хьюго. — Но делают иначе.

Он шагнул вперёд, проходя мимо Адриана, и толкнул его плечом. Не сильно — но достаточно, чтобы тот качнулся и прислонился спиной к стене. Хьюго не обернулся. Он прошёл к туалету, открыл дверь и зашёл внутрь, громко хлопнув.

Блондин же остался стоять в коридоре: смотрел на закрытую дверь и не знал, что сказать. Не знал, что делать. Он просто стоял и чувствовал, что сегодняшний вечер будет невероятно сложным. Мальчик постарается над этим.

Адриан провёл рукой по лицу, заправил рубашку в джинсы, поправил воротник и вернулся в гостиную.

Там всё было по-прежнему: музыка, смех, алкоголь. Маринетт стояла у окна и смотрела на улицу. Она обернулась, когда он подошёл.

— Всё в порядке? — спросила женщина, поправляя волосы.

— Да, — ответил он. — Всё хорошо.

Но Мари видела, что это неправда. Она видела по его глазам, по тому, как он сжал челюсть, по тому, как он смотрел мимо неё. Она хотела спросить, что случилось, но не стала.

Хьюго был неподалёку, общался с Мишель, но слышал каждое слово.

Он подошёл к Нино, который стоял у столика и намешивал очередной коктейль «сдохни или умри», и взял у него стакан, залпом осушив.

— Жаль, что мои разошлись, — он говорил тихо, но чувствовал, что нужные люди его слышат. — Смотрятся хорошо, и судя по общению — ещё любят друг друга. — Хьюго запил алкоголь соком. — Что этим взрослым, кроме любви, надо? Смотрятся хорошо, постоянно вместе…

Нино, ничего не подозревая, хлопнул его по плечу:

— Да ладно, братан. Надумают — снова сойдутся. — он улыбнулся и тихо добавил: — Не пей больше, а то проблюёшься, и мы все дружно получим выволочку от твоей матери за то, что не уследили за тобой.

Хьюго улыбнулся. Удовлетворённо. Холодно.

Он перевёл взгляд на мать. Она стояла у окна с Адрианом, и он видел, как женщина сжалась, как её лицо на мгновение стало каменным. Как она отступила на шаг от Адриана. Как её рука, которая секунду назад касалась его, теперь безвольно висела вдоль тела. Ненавистный начальник матери тоже напрягся, но ничего не сказал. Он просто смотрел на Маринетт, и в его взгляде было что-то, что Хьюго не ожидал увидеть: понимание.

Он раздражённо отошёл от Нино — который тоже смотрел на друзей у окна и понимал, о чем ему говорил Адриан — и направился к Луке, который сидел на кресле в углу и настраивал гитару. Хьюго сел рядом, и Лука улыбнулся ему, не переставая крутить колки.

— Ты какой-то взвинченный, — заметил мужчина.

— Я просто хочу, чтобы мама была счастлива, — ответил Хьюго. — По-настоящему.

— И ты считаешь, что я могу сделать её счастливой?

— Ты уже делал, — сказал мальчишка. — И сможешь сделать снова.

Лука посмотрел на него с лёгкой грустью:

— Я люблю твою маму, Хьюго. Очень люблю. Но не так, как думаешь ты. Она — мой друг. Моя семья. Но она не моя любовь — а я не её. Она сама знает, что ей нужно.

Юноша сжал челюсть. Он смотрел на Луку, не веря ни единому слову.

— Да ты просто ссышь, — он ухмыльнулся. Алкоголь с каждой минутой всё сильнее бил в голову.

— Нет, — музыкант сквозил уверенностью. — Я просто знаю её лучше, чем ты можешь себе представить. Её личная жизнь — не моё дело. Я просто буду рядом: как друг, как брат.

— Ты должен бороться за неё! — агрессивно и чётко произнёс мальчишка, но Лука лишь покачал головой.

— Это не олимпийские игры, чтобы бороться за первое место, Хью. Это любовь. За неё не борются. Её просто ждут. Или принимают. Если этот человек — твоя любовь и она счастлива — ты рад за неё. Иначе это вовсе не любовь, а грязное собственничество. И если ты этого не понимаешь — ты просто не дорос.

Хьюго молчал. Он этого не понимал и понимать не хотел. Он не мог поверить, что эта благоразумная, казалось бы, женщина, которая когда-то его родила, стоит и мило улыбается человеку, который много лет назад разбил ей сердце. Проблема даже не в разбитом сердце, а в том, что такие, как Адриан Агрест, ей просто не ровня. Сноб, богач, родившийся с золотой ложкой во рту, и мать-одиночка? Ну нет, мы не в сказке про Золушку.

И юноша вдруг подумал, что Лука просто говорит то, что должен. Но если он не хочет бороться — это не значит, что Адриан должен победить. И Хьюго будет ждать. И наблюдать. И если этот олигаршонок сделает хоть одну ошибку — он всегда будет рядом. Как защита. Как стена, которую никто не пробьёт.

— Ты злишься, — Мишель села рядом и коснулась его плеча.

— Я не злюсь, — раздражённо ответил Хьюго.

— Ты злишься, — повторила она. — А ещё слишком много выпил. Мне-то не ври.

Хьюго посмотрел на неё. На её рыжие волосы, на её зелёные глаза, на её спокойное лицо. Она была здесь. С ним.

— Я просто хочу, чтобы она была счастлива, — в который раз за день сказал он, и в голосе его появилась усталость. — По-настоящему.

— Может, она уже счастлива, — произнесла Миша, касаясь его руки. — Может, ты просто не хочешь этого видеть.

Хьюго искал глазами мать. Женщина уже стояла и разговаривала с Милен, активно жестикулируя. Адриан Агрест что-то рассказывал Нино, а тот посматривал на Алью, которая просила включить музыку погромче.

— Может быть, — сказал он тихо. — Но я всё равно буду рядом. На случай, если она ошибётся и он не оправдает её надежд. Я буду рядом.

— Это здорово, конечно, — Мишель откинулась на спинку дивана. — Но такими темпами ты задушишь её своей заботой, и вы будете отдаляться друг от друга.

— Этого я и боюсь.

Музыка стала чуть громче, смех — громче музыки, а алкоголь лился рекой. Нино явно наслаждался ролью гостеприимного хозяина, и его энергия передавалась всем гостям.

Хьюго стоял у дивана рядом с Мишель, обсуждая что-то с Лукой. Его лицо было спокойным — ни следа той холодной ярости, которая кипела в нём час назад. Он выглядел почти довольным, почти счастливым. Он улыбнулся чему-то, что сказал Лука, и Мишель, стоящая рядом, тоже улыбнулась. Ей нравилось тут находиться.

Алья и Нино стояли рядом, обсуждая что-то смешное. Алья уже успела рассказать какой-то не слишком смешной рабочий анекдот, а Нино смеялся так громко, что хрюкнул, и на него обернулись гости. Хьюго тоже усмехнулся — негромко, но искренне.

— Ты уже весёлый, — заметил Лука, касаясь струн гитары.

— Да я просто расслабился, — ответил Хьюго. — Домой пока не хочется.

— У тебя лицо такое, как будто ты украл что-то ценное, — поддела его Алья.

Хьюго улыбнулся, но ничего не ответил. Он перевёл взгляд на Мишель, которая тихо разговаривала с Джулекой о чём-то своём. Девушка улыбалась, и он чувствовал, что его ценное сейчас — она.

Он не знал, сколько времени прошло, когда почувствовал, что алкоголь начинает слишком сильно давить. Голова слегка кружилась, и внутри поднималась тошнота. Он извинился, мягко отстранился от Мишель и удалился.

«Не надо было пить», — подумал Хьюго, умываясь над раковиной. Голова начала проясняться, в желудке появилась приятная лёгкость. Он вернулся в гостиную, чувствуя себя намного лучше. Мишель, стоявшая у дивана, заметила, как он вышел, и они встретились взглядами. Она улыбнулась ему.

— Всё в порядке? — спросила Миша, когда юноша подошёл.

— Да, — ответил он. — Всё хорошо.

Хьюго взял её за руку и снова присоединился к компании, которая собралась вокруг Луки. Тот играл на гитаре, тихо и мелодично, и Хьюго почувствовал, как приятно ему тут находиться — среди своих старых знакомых, ставших семьёй.

Остаток вечера он провёл в этой же небольшой компании: Лука сидел рядом с гитарой, иногда играя что-то смутно-знакомое. Кто-то даже знал слова и иногда подпевал. Нино и Алья стояли рядом — они обсуждали что-то, и их смех был слышен даже сквозь музыку. Хьюго чувствовал себя почти взрослым, почти своим. Он смотрел на Мишель, которая сидела рядом с ним и иногда то вплеталась в разговоры, то просто слушала. Нежная девичья рука лежала в его ладони, и он чувствовал, как её пальцы переплетаются с его.

— Ты как? — спросил Лука, когда гитара на мгновенье замолчала.

— Нормально, — ответил Хьюго. — Я просто устал.

— Выпей воды, — посоветовал Лука. — И не пей больше алкоголь.

Хьюго кивнул. Он взял стакан с водой, протянутый ему, и сделал глоток.

Он не сводил глаз с Мишель. Она уже разговаривала с Джулекой, и её лицо светилось. Она улыбалась, и Хьюго невольно улыбался сам.

Она была здесь. Она была в безопасности. И он был рядом.

А тем временем разговоры в гостиной текли своим чередом. Нино, заметив, что все немного приутихли, поднял свой стаканчик и громко произнёс, привлекая внимание:

— Знаете, что самое смешное?

Гости обернулись на него. Алья хитро прищурилась, явно ожидая очередной байки.

— Я копил на эту квартиру ещё со школы, — сказал Нино, и в его голосе появилась та искренняя, слегка ностальгическая нотка, которая появляется у людей, когда они вспоминают, через что прошли. — Каждый месяц по чуть-чуть, по чуть-чуть. Пахал, как конь, отказывал себе во многом… Иногда думал, что никогда не въеду.

Он обвёл взглядом комнату — стены, которые он выбирал, полы, которые укладывал, лампы, которые вешал. Всё это было его. И он мог этим гордиться.

— А теперь я здесь. И вы все здесь. И это того стоило.

Гости засмеялись. Кто-то поднял стаканчик, кто-то хлопнул его по плечу. Алья крикнула: «Нино, ты молодец!» — и он рассмеялся, довольно и счастливо, как ребёнок, которому подарили то, о чём он мечтал всю жизнь.

— А ты, Лука, — Нино повернулся к другу, который всё ещё держал гитару в руках. — Ты чего такой тихий? Расскажи про свою поездку. Ты же ездил за какой-то гитарой?

Лука улыбнулся, перебирая струны. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и его голос зазвучал мягко, чуть задумчиво.

— Это был ад, — сказал он. — Я ездил в деревню к старику, который продавал её, а он в итоге передумал. Пришлось уговаривать три дня.

— Три дня? — переспросила Роуз, удивлённо поднимая бровь.

— Три дня, — подтвердил Лука. — Я сидел в его доме, пил с ним чай, слушал его истории, помогал ему дрова колоть, а он всё говорил: «Нет, не продам, она мне дорога». Я уже думал, что уеду с пустыми руками. А на третий день он сказал: «Забирай. Ты её заслужил».

— И ты привёз её? — спросил Хьюго с интересом.

— Привёз, — Лука улыбнулся. — Она у меня в студии. Продам — и куплю новую студию. Ту, о которой давно мечтал.

— Это круто, — сказал Нино, поднимая стаканчик. — За то, чтобы мечты сбывались!

— За мечты! — подхватили гости.

Маринетт уже сидела поодаль от основной компании, на небольшом пуфике у стены. Алья пристроилась рядом, и они обсуждали вчерашний день, пока остальные разговаривали и смеялись.

— Ты обещала что-то мне рассказать? — спросила Алья, с интересом поглядывая на подругу.

— Ох, — Маринетт закатила глаза, но улыбнулась. — Я даже не знаю, с чего начать. Меня отпустили с работы пораньше. Представляешь? Адриан сказал, что я переработала и мне нужно отдыхать.

— Ого, — Алья приподняла бровь. — Он заботится о тебе.

— Ну, он вообще-то мой начальник, — попыталась парировать Маринетт, но уверенности в голосе не было.

— Конечно, начальник, — усмехнулась Алья, но спорить не стала. — А что ещё?

— А ещё... — Маринетт помедлила, но достала из кармана телефон. — Хьюго с Мишель купили мне его. Я даже сначала не поняла, как они уложились в ту сумму, которую я им дала. Телефон стоит почти столько же, сколько я дала на всё.

— Хьюго — хороший парень, не надумывай, — сказала Алья. — Заботится о тебе.

— Я знаю. — Маринетт улыбнулась. — Он и Мишель купил вещи. Целый гардероб. Я сначала испугалась, думала, он что-то украл или влез в долги. А он продал свои старые вещи, потратил все накопления и снял деньги с монетизации. Он просто хотел сделать для нас что-то хорошее.

— Ты вырастила хорошего человека, — сказала Алья, и в её голосе появилась нежность. — Настоящего мужчину. Хотя он всё ещё тот ещё засранец, но ты этого засранца сама восемнадцать часов рожала.

Маринетт рассмеялась. Было приятно говорить об этом, делиться с подругой.

— А ещё я выбрала зелёный костюм, — сказала она. — Для благотворительного вечера Адриана. Я долго сомневалась, но потом поняла, что это правильно.

— Зелёный? — Алья удивлённо посмотрела на неё. — Адриану идёт зелёный?

— Не знаю, — Маринетт пожала плечами. — Мне показалось, что будет красиво.

— Конечно, красиво, — журналистка многозначительно улыбнулась. — Ты же выбирала.

Маринетт хотела что-то ответить, но заметила Адриана. Он стоял у стены, разговаривая с Нино, но его взгляд блуждал по комнате. И когда он увидел Маринетт — она почувствовала это. Его глаза задержались на ней, и мужчина извинился перед другом и направился к Мари. В руках он держал стаканчик с соком. Адриан шёл к ней неуверенной походкой, будто не должен этого делать вообще.

Он остановился рядом, слегка наклонившись.

— Поговорим? — неожиданно тихо спросил он, заговорщицки взглянув на Алью.

Женщина, сидевшая рядом, подмигнула Маринетт и поднялась с пуфика.

— Я пойду, налью себе ещё, — сказала она. Ей не нужно было что-то объяснять, намёки она понимала и без уточнений.

Маринетт смотрела, как подруга уходит, и чувствовала себя неловко. Адриан стоял рядом, слишком близко, и она не знала, что сказать.

— Может, поговорим в тишине? — Адриан указал рукой на балконную дверь. — У меня уже побаливает голова от музыки и запаха алкоголя.

— Да, конечно…

Маринетт окинула взглядом комнату, стараясь найти своего ребенка. Хьюго стоял поодаль, уже обсуждая что-то с Альей и Мишель. Алья решила не возвращаться, да и беседа была довольно оживлённой, а мальчик подозрительно весёлым…

— Пойдём, — произнесла женщина, убедившись, что Хью наконец-то перестал следить за каждым её шагом и переключился на свою девушку.

На балконе было зябко, но выпитое шампанское и какой-то гремучий коктейль Нино согревал изнутри, но не давал привычного для Маринетт побочного действия — желания уснуть. Они стояли вдвоём, будто не было никакой вечеринки, никаких гостей и никаких взглядов, которые могли бы заметить их отсутствие. Район за балконом уже принялся зажигать огни фонарей и вывесок, показывая жителям пригорода, что здесь не хуже, чем в центре Парижа. Под ногами простиралась детская площадка с качелями и горкой, а чуть поодаль стояло то самое здание, что заставляло Мари невольно поёживаться от неприятных воспоминаний.

— Раньше там не было этих детских кружков, — произнёс Адриан, проследив за её взглядом. — Сначала художественная мастерская, потом вообще просто пустующее здание.

— Знаю, — женщина облокотилась на перила, прокручивая в руке стаканчик с гремучей смесью. — Не люблю этот район. Воспоминания так себе.

— Мне тоже тут неуютно, — произнёс блондин, повернувшись к собеседнице. — Что за воспоминания?

— Так себе, говорю же, — на выдохе произнесла она. Алкоголь на морозе начинал выветриваться чуть быстрее, чем ей того хотелось бы.

Они немного помолчали, рассматривая раскинувшееся над головой бескрайнее небо. Звёзды казались такими близкими, будто их можно было достать рукой. Холодный ветер трепал короткие волосы Маринетт, и она на мгновение закрыла глаза, вдыхая свежий воздух.

— Я хотел бы поговорить с тобой, — произнёс Адриан, нарушая гробовую тишину.

— Ну, ты уже разговариваешь, — Мари отхлебнула из стаканчика, не желая терять алкогольной весёлости и открытости.

— Хорошо, — он шумно выдохнул, будто речь пойдёт о чём-то неприятном или даже неприличном. — Я хотел бы узнать у тебя о двух интересующих меня вещах.

— Адриан Агрест, мы — взрослые люди, — она улыбнулась и подперла щёку рукой. — Давай уже без пафосных предисловий. Мы не на работе, и тут ты — не мой начальник.

— Да выслушаешь ты меня или нет? — он усмехнулся, обнажая зубы. В тусклом свете эта улыбка показалась Маринетт странно знакомой. Это… улыбка Хьюго? Или пьяной Маринетт просто показалось? — Первая тема будет о работе. Вопрос я тебе задал в субботу, ровно неделю назад. Ты успела подумать?

Тяжёлые вопросы были отрезвляющими для Маринетт Дюпен-Чен. Подумать-то она успела, но хотела придержать свои выводы при себе как минимум до понедельника. В конце концов, она надеялась, что пересечётся с Адрианом именно тут — на вечеринке Нино — и поймёт, испытывает ли она искреннюю симпатию к этому мужчине или просто сошла с ума от долгих лет одиночества. Она понимала, что должна дать ответ. Понимала, что неприлично заставлять ждать. Но что она ему скажет? Что останется только потому, что, кажется, снова влюбилась, а вдобавок ещё и резко отупела?

— Ага, — ответила она и многозначительно уставилась на балконную дверь.

Там — в квартире — всё ещё шло оживлённое обсуждение новоселья Нино: подвыпившая Алья травила анекдоты с работы, которые смешными бывали через один, а то и через два, Роуз и Джулека объявили, что у них будет дочь, а Лука играл на гитаре, заставляя Хьюго подпевать и отбивать в ритм ботинками по полу. Где-то поодаль Кагами обсуждала с Нино внутреннюю отделку и выспрашивала контакты рабочих, которые всем этим занимались в квартире диджея. Феликс обсуждал с Сабриной и Иваном ювелирные украшения и — внезапно — кулинарные изыски. Милен же сидела рядом с Роуз и гладила её живот, иногда восклицая: «Пинается!» Мишель из вежливости смеялась над анекдотами Альи и одними губами говорила Хьюго «спаси».

— И даже уже готова ответ дать? — Адриан опёрся одной рукой на перила, вопросительно уставившись на женщину.

— Да, — она загадочно улыбнулась, заглянув ему в глаза. Выпившей Маринетт Дюпен-Чен было абсолютно наплевать, что о ней может подумать начальник, поэтому вдобавок к своей улыбке она ещё и хитро прищурилась.

— И каким же он будет?

— Это и есть ответ, глупый Адриан Агрест. — Мари уставилась куда-то в небо, вновь подставляя лицо прохладному ветру.

А мужчина неотрывно смотрел на неё. Этот тон, эта фраза… Он рассматривал её разгорячённое от алкоголя лицо, эти короткие волосы, что нежно трепал прохладный октябрьский ветер, и улыбку, которая почему-то только на этом балконе стала по-настоящему искренней и беззаботной. И внутри резко что-то щёлкнуло. Адриан сделал шаг вперёд, неумолимо сокращая расстояние между ними.

— Это и есть ответ, — повторил он, а в голосе появилась едва уловимая хрипотца. — Ты согласна остаться?

Маринетт повернулась к нему, и их взгляды встретились. Она хотела что-то сказать, но мужчина был так близко, что она чувствовала запах его одеколона — смесь цитруса и дерева, которую она запомнила ещё в первый день в офисе. И его глаза — зелёные, внимательные, смотрели на неё так, будто она была единственным человеком на всём белом свете.

— Да, я согласна, — прошептала женщина.

Адриан не дал себе времени подумать. Он наклонился и поцеловал её. И это был далеко не тот быстрый, почти неловкий поцелуй в щёку, который он позволил бы себе раньше. Поцелуй был настойчивым, почти жадным — и в то же время осторожным, будто он боялся, что она исчезнет, если он сделает что-то не так.

Маринетт замерла. На мгновение она забыла, как дышать. Глаза широко распахнулись, и она почувствовала, как внутри неё бушует невероятный спектр эмоций — от шока и непонимания до приятного тепла. Его губы были мягкими и тёплыми, несмотря на холодный воздух. Она чувствовала, как рука Адриана легла на талию, притягивая её ближе. Маринетт не оттолкнула его. Более того, руки сами собой поднялись и коснулись его плеч, сжимая ткань рубашки. Она ответила на поцелуй — неуверенно, почти робко. Поцелуй длился всего несколько секунд, но они казались вечностью. Когда её мозг наконец переварил случившееся — она отстранилась. Мужская крепкая рука всё ещё лежала на её талии, а глаза смотрели на неё с невероятной теплотой и… страхом.

— Это был ответ, — тихо произнёс он, и страх из его взгляда улетучился.

Маринетт рассматривала его лицо, но сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что сказать. Её пальцы всё ещё сжимали его плечи, и она чувствовала, как он дрожит — или это она дрожала? Что это была за дрожь — от холода или от волнения — она разбираться не стала.

— Ты с ума сошёл, — прошептала она.

— Возможно, — ответил Адриан. — Но я ни о чём не жалею.

Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент балконная дверь приоткрылась, и показалось весёлое лицо Альи, с блестящими от алкоголя глазами.

— Вы тут замёрзнете, — сказала она с той самой хитрой усмешкой, которая появлялась у неё, когда она знала что-то, чего явно не знали другие. — Или вы планируете провести здесь остаток вечера?

Маринетт чуть не отпрыгнула, чувствуя, как щёки заливает краска.

— Мы уже идём, — сказала она.

Она посмотрела на Адриана. Он улыбался, а Мари поймала себя на мысли о том, что произошло что-то непоправимое, что исправлять она не желает. И даже если это окажется ошибкой — она сама справится с последствиями.

— Я рад, что ты согласилась, — тихо произнёс мужчина. — Не только остаться. Но и побыть здесь. Со мной.

Маринетт ничего не ответила — просто направилась к двери, скрывая дикое смущение и успокаивая расшалившиеся нервы. Она вошла в квартиру, чувствуя, как раскрасневшееся лицо приходит в норму, приобретая свой естественный оттенок, а в голове пульсирует только одна мысль: «Лишь бы Хьюго этого не видел. Лишь бы не видел…»

Теперь на балконе остались только Адриан Агрест, тишина и холодный воздух, который помнил этот робкий поцелуй, который не должен был случиться.

Очередной тост от Нино оказывается весьма кстати. Пока хозяин дома поднимает бокал — никто не замечает, как с балкона по очереди выскользнули двое и разошлись по разным сторонам комнаты: оба смущённые. Маринетт быстро прошла к столику с закусками, делая вид, что очень занята выбором оливки. Адриан затерялся в толпе гостей, и через минуту его уже было не видно за спинами Феликса и Кагами.

Нино собрал всех в гостиной, поднял свой одноразовый стаканчик и провозгласил:

— За друзей. За старых, за новых. За то, что мы есть друг у друга. И за то, что я наконец въехал в квартиру, на которую копил, когда у вас у всех уже были ипотеки.

Все засмеялись, чокаясь. Кто-то крикнул что-то приободряющее, и Нино довольно улыбнулся, явно наслаждаясь моментом.

Гости снова разбились на небольшие группки, обсуждая свои дела. Хьюго, заметив, что мать стоит у столика и нервно перебирает закуски, хотел было подойти к ней, но передумал. Она выглядела странно — не так, как обычно. В её движениях была какая-то нервозность, а на щеках — лёгкий румянец, который не был вызван алкоголем.

«Что-то случилось», — подумал мальчик, но решил не лезть. Он посмотрел на балконную дверь, потом на мать, потом снова на балкон.

— Спасибо, что позвал, — сказал Хьюго, подходя к Нино. — Здесь реально круто.

Нино обернулся, увидел его серьёзное лицо и улыбнулся. Он хлопнул Хьюго по плечу.

— Ты теперь как брат младший, — сказал Нино, и в его голосе не было шутки. — Твои проблемы — мои проблемы.

Хьюго улыбнулся. Настоящей улыбкой, не той фальшивой, которую он носил весь вечер. В ней было что-то тёплое, почти детское.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Он развернулся и направился к балконной двери.

На балконе было прохладно. Хьюго опёрся на перила, рассматривая ночное небо. Звёзды мерцали над головой, а где-то внизу проехала машина, и звук её двигателя растворился в тишине пригорода.

За спиной открылась дверь. Хьюго обернулся — вышел Нино с двумя стаканчиками в руках.

— Держи, — сказал он, протягивая стаканчик с соком мальчику.

— Спасибо, — Хью взял, но не стал пить. Просто держал в руках, согревая пальцы о холодный пластик.

— Ты сегодня какой-то напряжённый, — заметил Нино, вставая рядом и опираясь на перила.

— Да я нормальный, — неуверенно ответил Хьюго.

— Это из-за Адриана? — спросил Нино прямо, без обиняков.

Хьюго молчал несколько секунд. Потом резко повернулся к нему, и в его голосе зазвучала та самая злость, которую он старательно душил весь вечер.

— Скажи мне, как мой друг. И как его друг… Ты видишь их вместе? Ты видишь, как она смотрит на него?

— Вижу, — спокойно ответил Нино. — И что?

— И ты считаешь это нормальным? — горько усмехнулся мальчишка. — Он — весь из себя идеальный, а она — моя мать. Он не такой, как мы. Мама… Она простая. Добрая. Она работала за копейки, пока он катался на своих машинах и трахал каких-то телок на заднем сидении.

Нино повернулся к нему. В его глазах не было ни раздражения, ни насмешки — только спокойная уверенность человека, который знал, о чём говорит.

— Хьюго, я знаю Адриана двадцать лет. Он не идеальный. Он ошибается, он боится, он сомневается. И он никогда не был таким тупорылым влюблённым подростком, как сейчас. Он пришёл сюда, рискуя своей репутацией.

— Я не верю, — сказал Хьюго, и его голос дрогнул.

— Ты не обязан верить, — Нино пожал плечами. — Но дай ему шанс. Не ради него. Ради Маринетт. Если она будет счастлива — будешь счастлив и ты. А если нет — ты будешь рядом. Как всегда.

Хьюго отвернулся, снова уставившись вниз, на детскую площадку, которая уже погрузилась в темноту. Его голос был тихим.

— Если он сделает что-то не так...

— Мы все будем рядом, — сказал Нино. — Ты, я, Алья, Лука. Она не одна. Она никогда не была одна.

Хьюго долго молчал. Ветер трепал его волосы, и он не отводил взгляда от тёмных очертаний домов вдалеке.

— Я ненавижу, что он заставляет её улыбаться, — наконец произнёс он. — Потому что когда он уйдёт — её улыбка исчезнет вслед за ним.

Нино не стал спорить. Он просто положил руку на плечо Хьюго и сжал его.

— А если не уйдёт? — спросил он тихо.

Мальчик ничего не ответил.

Они стояли так ещё несколько минут, глядя на ночной город. Где-то в квартире слышался смех и шелестение стаканчиков. Музыка играла уже тише — вечеринка постепенно затихала.

— Пойдём внутрь, — сказал Нино. — Замёрзнешь.

Хьюго кивнул, но ещё несколько секунд стоял неподвижно. Потом, сделав глубокий вдох, развернулся и пошёл за Нино в тепло.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, правильно ли он поступил. Но он знал одно: он будет рядом. С матерью. С Мишель. С теми, кто ему дорог.

Даже если это будет больно.

Вернувшись в квартиру, Хьюго нашёл Мишель у дивана. Она разговаривала с Джулекой, но, увидев его, улыбнулась. Она всегда ему улыбалась.

— Всё хорошо? — спросила она.

— Да, — ответил он, беря её за руку. — Всё хорошо.

Он перевёл взгляд на мать. Она стояла у стены, разговаривая с Альей, и в её лице было что-то, чего он не видел раньше. Спокойствие. И лёгкая улыбка, которая не исчезала даже когда она молчала.

«Может быть Нино и прав, — подумал Хьюго. — Может быть, я должен дать ему шанс».

Он сжал руку Мишель и улыбнулся.

— Пора домой? — спросила она.

— Да, пора, — ответил он. — Ма-ам?! Я перебрал…

После слов Хьюго засобирались домой все. Вечеринка постепенно затихала. Гости начали расходиться, и Нино, уже заметно уставший, но всё ещё счастливый, обнимал каждого на прощание. Алья целовала всех в щёку и обещала «позвонить завтра, обязательно». Лука убирал гитару в чехол, и тишина после музыки казалась особенно глубокой.

Маринетт стояла у двери, прощаясь с Альей и Нино. Она чувствовала, как внутри неё всё ещё дрожит та странная теплота, которая появилась после балкона. Она не знала, что думать, не знала, что чувствовать. Но точно знала, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался.

— Вы как доберётесь? — спросил Нино, обнимая её на прощание.

— Вызовем такси, — ответила она. — Хьюго уже выглядит... никак.

— Я могу подвезти, — раздался голос за её спиной.

Она обернулась. Адриан стоял рядом, уже в кожаной куртке, с ключами от машины в руках. Он смотрел на неё с тем же выражением лица, что и на балконе. Стало неловко.

— Ты за рулём? — недоумевающе спросила она. — С Густавом мы все не поместимся.

Адриан усмехнулся:

— Не, гора мышц сегодня колесит по городу, отвлекая внимание журналистов. — Он улыбнулся. — Могу подбросить вас на своей.

Маринетт колебалась. Она посмотрела на Хьюго, который стоял у двери с Мишель, и в его глазах она увидела издевательскую ухмылку. Но мальчик не проронил ни слова. Он просто смотрел на мать, ожидая её решения.

— Хорошо, — сказала она. — Поехали.

Они вышли на улицу, и ночной воздух обдал их свежестью. Маринетт сразу заметила машину Адриана. Чёрный блестящий автомобиль стоял на спущенных колёсах. Все четыре шины были проколоты, и машина выглядела беспомощно, осев на диски.

Адриан остановился рядом с ней и присвистнул. Он обошёл автомобиль, рассматривая повреждения, и на его лице появилось недоумение.

— Ничего себе, — сказал он, качнув головой. — Я думал, пробито одно колесо. А тут все четыре…

Маринетт стояла рядом, не зная, что сказать. Она не могла признаться, что подозревает, кто это сделал. Не могла сказать ему правду. Внутри неё всё сжалось — она чувствовала себя виноватой, хотя сама не имела к этому никакого отношения.

— Кто-то не хочет, чтобы ты уезжал, — кокетливо сказала она с лёгкой улыбкой, стараясь разрядить обстановку.

Адриан повернулся к ней. Его лицо было серьёзным, но в глазах мелькнула снисходительная улыбка.

— Может быть, — сказал он. — Всё-таки придётся вызывать такси и Густава.

Он достал телефон и набрал номер. Пока он говорил с телохранителем, Маринетт смотрела на машину и натуральным образом проклинала собственного сына за такой идиотский поступок. Она знала, что это Хьюго. Она знала, что он просто зол на Адриана, но это не делало ситуацию легче. Скорее наоборот.

Самое дурацкое — ребёнку не объяснишь, что прошлое осталось в прошлом, а разбитое тогда сердце сейчас не имеет никакого веса.

Мужчина закончил разговор и повернулся к Мари.

— Густав будет через десять-пятнадцать минут, — сказал он. — Мы можем подождать его в машине. Там теплее. Вызовем такси ребятам заодно.

Он открыл дверь, и они сели на заднее сиденье. Хьюго и Мишель остались на улице, стоя у подъезда. Хьюго не хотел садиться в машину с Адрианом — он молчал, держа Мишель за руку и глядя в сторону.

— Я лучше покурю в стороне, прикроешь? — шепнул он Мишель, прежде чем утащить её за дом.

Адриан посмотрел им вслед через окно.

— Твой сын не хочет ехать со мной, — сказал он, и в его голосе не было обиды — только понимание. В приложении он уже вызывал такси.

— Он просто устал, — ответила Маринетт. — Это был долгий вечер.

— Это был хороший вечер, — сказал мужчина тихо.

— Да, — ответила она. — Я не ожидала, что он будет таким... интересным.

Он улыбнулся. В темноте салона его глаза казались особенно яркими.

— Я тоже не ожидал, — сказал он. — Надеюсь, ты не обижаешься на меня?

Она хотела что-то сказать, но в этот момент он взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, и она не отодвинулась.

— Я просто хочу запомнить этот вечер, — сказал он полушепотом. — Запомнить тебя. Твою искреннюю улыбку, которую так редко вижу в особняке.

Маринетт не ответила. Она просто сжала его руку в ответ, и они сидели так, глядя друг на друга, пока за окном не появились фары машины.

Хьюго и Мишель уже стояли у подъезда, готовые ехать на такси.

— Меня Густав довезёт, — безапелляционно произнесла Маринетт, подходя к ребятам. — Все вместе мы точно в машину не влезем, а бросать человека невежливо. — Она гневно взглянула на сына.

Хьюго посмотрел на неё, потом на Адриана. Он понял, что означал этот взгляд. Его лицо было напряжённым, но он не стал спорить.

— Ладно, — сказал он. — Мы поедем на такси. Встретимся дома.

Он взял Мишель за руку и направился к подъехавшему такси, даже не взглянув на мать. Маринетт смотрела им вслед, чувствуя какое-то странное облегчение.

— Они доедут? — спросила она, вернувшись в машину.

— Такси отображается на экране, — ответил Адриан. — Не переживай.

Они сидели в тишине, ожидая Густава. Мари молчала, собираясь с мыслями. Потом повернулась к нему, и её голос был тихим, но твёрдым:

— Зачем ты это сделал? — спросила она. — На балконе.

Адриан посмотрел на неё. Её вопрос повис в воздухе, и он чувствовал его тяжесть.

— Потому что я хотел, — ответил он просто. — Я дал себе слово, что сделаю это, если ты останешься. Потому что я не мог больше притворяться, что между нами ничего нет. Я устал ждать, Маринетт. Я устал делать вид, что ты для меня просто ассистентка. Прошло чуть больше месяца, но я уже не хочу терять тебя.

Маринетт молчала. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, что он не мог прочитать. А может, просто не хотел.

— Ты же понимаешь, что это неправильно? — сказала она. — Я не из твоего круга. — Звучало горько. Звучало словами Хьюго.

— Разве это важно? — Адриан взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, и она не отодвинулась. — Лучше скажи мне, что ты чувствуешь, а не предрассудки, которые у тебя возникли.

— Честно? — она заглянула ему в глаза. — Я не хотела, чтобы там, на балконе, это заканчивалось.

— Тогда не заканчивай это сейчас, — сказал он тихо. — Я не хочу отпускать тебя.

Она ничего не ответила, но аккуратно сжала его руку. Всё, что сейчас было у неё в голове, — лицо сына, который раз за разом твердит: «он не нашего круга, мам». Но рядом сидел мужчина, который смотрел на неё так, будто она была единственным человеком в этом городе. И его рука казалась тёплой и надёжной.

За окном показались фары — Густав наконец-то подъехал. Адриан вздохнул с лёгким облегчением, но не отпустил её руку.

— Пора, — сказал он тихо.

Они вышли из машины. Густав молча кивнул, открывая заднюю дверь своего автомобиля. Адриан пропустил Маринетт вперёд, и она села, чувствуя, как холодный воздух сменяется теплом салона.

Дорога до пекарни прошла в молчании. Неловком и тягучем. Маринетт смотрела в окно, а Адриан смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд, но не поворачивалась. Не знала, что сказать. Не знала, что делать с этим вечером, с этим поцелуем, с этим чувством, которое поселилось внутри.

Машина остановилась у пекарни. Густав заглушил двигатель, но не вышел. Адриан повернулся к Маринетт:

— Я провожу тебя до двери.

— Не нужно, — неловко произнесла она.

— Я хочу.

Адриан вышел первым и открыл для неё дверь. Мари вышла на улицу, и ночной воздух снова обдал лицо. Фонарь у пекарни горел тускло, отбрасывая жёлтый свет на асфальт. Где-то вдалеке проехала машина, сверкнула фарами и исчезла в пустоте.

Они стояли друг напротив друга. Адриан смотрел на неё, и в его глазах была та же мягкая настойчивость, которая была на балконе.

— Сегодня был важный вечер, — сказал он. — Для меня. Я хочу, чтобы ты знала: я не жалею о том, что сделал. И не буду жалеть.

— Адриан, — начала она, но мужчина покачал головой.

— Не говори ничего. Просто знай, что я готов ждать. Я никуда не ухожу.

Он сделал шаг вперёд, и она не отступила. Его рука коснулась её щеки, пальцы скользнули по коротким волосам. Маринетт почувствовала его дыхание на своём лице.

— Я обещал запомнить этот вечер, — прошептал он. — И я запомню.

Он наклонился и поцеловал её. Медленно, осторожно, как будто у них была вечность. Она вновь не оттолкнула его. Её руки коснулись его плеч, и она ответила на поцелуй — мягко, но уверенно. Когда он отстранился — она открыла глаза и увидела его улыбку.

— Теперь спокойной ночи, — сказал он.

Маринетт не ответила — просто улыбнулась. Через секунду она развернулась и пошла к двери пекарни. На пороге женщина оглянулась — он стоял у машины, глядя ей вслед. Она зашла внутрь и закрыла за собой дверь.

Стоя на лестнице перед входом в квартиру Мари улыбалась сама себе. Удивительно, что все это происходит сейчас — спустя столько лет, когда она уже отпустила былую одержимость зеленоглазым блондином.

Она зашла на кухню, медленно цокая каблуками.

Наверху — в комнате Хьюго — горел свет. Через мгновение свет погас. Маринетт стояла в темноте и слушала тишину. Она знала, что завтра будет новый день, и у неё будет разговор, которого она так не хотела.

Она благодарила кого-то невидимого за то, что Хьюго не видел ни одного поцелуя.

Но он видел.

С высоты собственного балкона, с сигаретой в руках, с отчаянной бурей, бушующей внутри, но видел.