Осколки в кубке (гет)

Вечер подходил к концу.

Гермиона ушла спать первой. Она чувствовала странную усталость — не физическую, а душевную. Решение остаться с Роном, сказанное вслух, должно было принести облегчение. Но оно принесло только тяжесть.

Она лежала в кровати, смотрела в балдахин и ждала, когда придёт сон. Он не приходил.

«Всё правильно, — убеждала она себя. — Я люблю Рона. Я всегда любила Рона. Драко — это… ошибка. Случайность. Ничего больше».

Она закрыла глаза и заставила себя думать о Роне. О его веснушках. О его смехе. О том, как он обнимал её после войны.

Но в голову лезли другие образы. Серые глаза. Холодная усмешка. Губы, которые целовали так, как Рон никогда не целовал.

Она перевернулась на живот и зарылась лицом в подушку.

— Прекрати, — прошептала она в темноту. — Прекрати думать о нём.

Подушка молчала.

Гарри провёл Джинни до её комнаты.

— Спокойной ночи, — сказал он, целуя её в лоб.

— Спокойной ночи, — ответила она, и её глаза блестели в темноте. — Ты сегодня был великолепен.

— Мы все были великолепны.

— Ты — особенно.

Она поцеловала его — долго, медленно, с намёком. Но Гарри отстранился первым.

— Устал, — сказал он. — Завтра тренировка.

Джинни вздохнула, но не стала спорить.

— Спокойной ночи, — повторила она и закрыла дверь.

Гарри постоял секунду, глядя на закрытую дверь. Потом пошёл в свою комнату. Один.

Он думал о матче. О снитче. О том, как Крам смотрел на него с уважением. О том, что, может быть, он всё-таки не сломался до конца.

О Джинни он старался не думать. С ней было сложно. С ней было слишком много чувств, которые он не умел называть.

Он лёг в кровать и уснул почти сразу. Ему приснилась война. В который раз.

Драко встретил Аманду в коридоре после вечеринки.

Она стояла у окна, прислонившись к подоконнику, и смотрела на него. В её глазах было что-то, что он уже видел раньше — у Панси, у Дафны, у всех девушек, которые хотели стать «миссис Малфой».

Желание.

— Ты сегодня был хорош, — сказала она, беря его за руку. Её пальцы были длинными, ухоженными, с идеальным маникюром. — Пойдём ко мне.

Это не было вопросом.

Драко позволил увести себя.

Он не хотел её. Но он хотел не думать. А с ней можно было не думать.

В её комнате пахло дорогими духами и чем-то приторно-сладким. Аманда была красива — белые волосы, ровная улыбка, идеальное тело. Она была похожа на картинку из журнала. Слишком идеальная.

Она целовала его так, как будто репетировала перед зеркалом. Её руки скользили по его спине, по груди, по животу — уверенно, без дрожи.

Драко закрыл глаза и попытался представить, что это кто-то другой.

Не получилось.

— Ты какой-то холодный сегодня, — прошептала Аманда, отстраняясь.

— Устал, — ответил он. Это была правда.

— Я могу тебя разбудить.

Она снова поцеловала его — настойчиво, требовательно. Драко отвечал механически. Он трогал её тело, потому что это ожидалось. Потому что так делают парни с девушками. Потому что он не знал, что ещё делать.

Когда она начала расстёгивать его рубашку, он мягко остановил её.

— Не сегодня, — сказал он. — Давай просто поспим.

Аманда посмотрела на него с лёгким разочарованием, но кивнула.

— Хорошо. В следующий раз.

Она отвернулась к стене и почти сразу уснула.

Драко лежал рядом, глядя в потолок, и чувствовал, что хочет убежать. Не от неё. От себя.

Он тихо встал, оделся и вышел в коридор.

--

Ночь была тёмной. Луна спряталась за тучи.

Драко брёл по коридору, не зная, куда идти. Ноги сами несли его мимо гриффиндорской башни, мимо портретов, которые давно спали, мимо старых гобеленов, изображавших битвы древних магов.

Он уже почти прошёл мимо неприметной двери в конце коридора, когда услышал шорох.

Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились голоса.

— Я хочу тебя как тогда.

Драко замер.

Голос был Рона.

— Никто не узнает, — продолжал Рон. — Ты сегодня дикая.

Драко скривился. «Грейнджер, конечно. Кто же ещё? Боже, это так мерзко».

Он сделал шаг, чтобы уйти, но любопытство — или что-то другое — приковало его к месту.

Он заглянул в щель.

Там была не Гермиона.

Лаванда Браун стояла у стены, запрокинув голову. Её волосы, когда-то пышные и золотистые, были коротко острижены — шрамы от ожогов на шее скрывал шарф. Но её глаза горели.

Рон стягивал с себя одежду. Его тело не было идеальным — живот, мягкий от постоянного обжорства, бледная кожа, руки, которые никогда не знали тяжёлой работы. Но он не стеснялся. Он был пьян — не огневиски, а властью.

— Ты прекрасен был сегодня, — прошептала Лаванда, когда он прижал её к стене. — Ты неотразим.

— Я знаю, — ответил Рон, и в его голосе была такая самоуверенность, что Драко передёрнуло.

Он целовал Лаванду так, как будто хотел выиграть главный приз. Грубо, жадно, без нежности.

— Ты всегда хотела меня, — сказал он, отрываясь от её губ. — Признайся.

— Всегда, — выдохнула Лаванда. — Ты был моим первым.

— А теперь ты моя.

Драко смотрел на эту сцену и чувствовал, как его желудок сворачивается в узел.

«А как же Гермиона? — подумал он. — Как же её лепестки роз, её свечи, её бельё? Как же её вера в то, что он изменился?»

Рон тем временем стягивал одежду с Лаванды. Его руки были горячими и странными — слишком нетерпеливыми, почти грубыми. Он не замечал, что ей больно. Или ему было всё равно.

— Ты сегодня мой приз, — сказал он, вжимая её в стену. — Мой трофей.

Лаванда застонала. То ли от боли, то ли от удовольствия.

Драко отвернулся.

Он не мог на это смотреть. Не потому, что был ревнив — он не ревновал Гермиону к Рону. Он был просто… омерзён.

Он почти физически чувствовал, как его идеалы чистой победы, честной игры, благородства рассыпаются в прах.

«Она выбрала его, — подумал Драко. — Она выбрала это. Человека, который в ту же ночь изменяет ей с первой, кто согласился».

Он хотел, чтобы Василиск выполз из стены и выколол ему глаза. Чтобы он не видел этого. Не знал этого. Не чувствовал этой тошноты.

Он пошёл прочь, почти бегом.

Но голоса всё равно преследовали его.

— Ты лучше всех, Рон Уизли, — шептала Лаванда. — Ты мой герой.

— Заткнись, — ответил Рон. — И делай то, что я говорю.

Драко зажал уши ладонями и побежал.

Он не знал, кому он сочувствует — Гермионе, которая не знает правды, Лаванде, которая согласилась на роль трофея, или себе, который смотрел на это и ничего не мог изменить.

Он добежал до своей комнаты, захлопнул дверь и сел на пол, прислонившись к стене.

Внутри было пусто.

Нет — не пусто. Там была тошнота. И горькое, ядовитое понимание.

«Она любит не его, — понял Драко. — Она любит идею. А идея — это самая страшная ложь, потому что она никогда не станет правдой».

А где-то в другой части замка Рон Уизли целовал чужую грудь и шептал чужие слова, пока Гермиона Грейнджер видела во сне серые глаза, о которых запретила себе думать.