Формула возвращения (гет)

Вечер в квартире на Моховой прошёл в суете. Степанида Яковлевна с внучкой приготовили диван, застелив его тем самым «простым белым», а на кухне шкворчало что-то такое, от чего забывались все дневные конфузы.

Тарас сидел в кабинете, глядя на Настин портрет. Теперь, когда он знал, что она живёт где-то совсем рядом, в этом же районе, и что она совсем одна, квартира на Моховой перестала казаться ему временным пристанищем. Но фраза Володи про «семейное гнездо» и ироничный взгляд Клары всё ещё стояли перед глазами.

— Арифметика, — пробормотал он, придвигая к себе тарелку с ужином, которую бесшумно принесла Степанида. — Сплошные нули и неизвестные.

* * *

Среди тюков и баулов, перевезённых на Моховую, один так и оставался неразобранным. Это был невзрачный узел, перевязанный грубой бечёвкой, который он неизменно задвигал в самый дальний угол кабинета.

— Тарас Петрович, а этот-то что же? — Прасковья, успевшая за день превратиться из тихой внучки в энергичную хозяйку, решительно направилась к узлу. — Пыль только собирает. Давайте развяжу, пристроим вещички в комод, чего им преть в рогоже?

— Не трожь! — рявкнул Тарас так, что Параша подпрыгнула на месте.

— Ой, Тарас Петрович, да я же только… — залепетала Прасковья, пятясь к дверям. — Бабушка велела всё перетрясти, чтоб моль не завелась.

— Моль там не заведётся, она таких вещей не ест, — уже мягче, но всё ещё твёрдо отрезал Смолокуров. — Иди на кухню, помоги там. Сам разберусь.

Когда за девицей закрылась дверь, он подошёл к узлу и сам потянул за узлы. Сверху лежала его старая шинель времён пристава Василеостровской части. Сукно потёрлось на локтях, низ пообтрепался, а одна пуговица болталась на честном слове. Тарас коснулся пуговицы, провёл рукой по шероховатой ткани — эта шинель помнила времена, когда он был счастлив по-настоящему.

Под шинелью, завёрнутые в чистый платок, лежали вещи покойной жены. Их было немного. Складное серебряное зеркальце в потемневшей оправе и незаконченное вышивание — пяльцы, на которых замерла так и не распустившаяся роза. Он привёз их из Архангельска просто потому, что оставить было нельзя — «так положено», да и перед памятью было бы неловко. Но прикасаться к ним, а уж тем более видеть их на полках в этой новой жизни, он был не готов.

Это зеркальце напомнило ему о тихих вечерах в Архангельске, когда он пытался убедить себя, что сможет всё забыть. А вышивка — о той неспешной, правильной жизни, которая так и не смогла заменить ему блеск лучистых глаз одной невозможной барышни.

Тарас решительно завязал узел обратно. Прошлое должно остаться в прошлом.

* * *

Степанида с внучкой, пообещав явиться завтра, уже ушли, оставив на столе под полотенцем остывать пироги, и в квартире вновь стало тихо. Только теперь эта тишина не давила, как в первый вечер, а скорее обволакивала. Тарас переоделся в чистую сорочку и забрался под одеяло, ощущая хрустящую прохладу нового белья. Параша — вернее, Прасковья Пахомовна — всё-таки оказалась права: качество ткани было отменным, хоть и без ненавистных ему голубеньких цветочков.

Тарас долго ещё лежал в темноте с открытыми глазами. В голове набатом стучали слова Семагина: «Настя теперь одна живёт… Сняла квартиру где-то в этом районе».

Значит, та сцена у цирка, тот статный кавалер — это просто поклонник? Арифметика в голове Смолокурова окончательно запуталась. Если она одна, то почему так лучезарно улыбалась другому? А если не одна, то почему Володя сказал то, что сказал?

Взгляд опять зацепился за фотографию Анастасии на столе. В слабом свете лампады её лицо казалось загадочным, а тень от рамки ложилась так, будто Настя чуть прищурилась, усмехаясь сумбуру в его голове.

Сон пришёл мгновенно, но был он неспокойным и ярким, как представление в цирке Чинизелли.

Ему снилось, что он снова в том мануфактурном магазине. Вокруг бесконечные стеллажи, заваленные рулонами ткани, но вместо Параши рядом стоит Анастасия. Она разматывает бесконечный отрез тёмно-зелёного, почти чёрного, атласа — того самого цвета, в котором он видел её у цирка.

— Думать — это не ваше, Тарас Петрович, — говорит она, и голос её звучит гулко, как под куполом собора. — Вы надумали на два года тишины. Теперь просто выбирайте сердцем: вам на саван или на свадебную скатерть?

Он хочет ответить, сказать, что ошибся, но слова застревают в горле. А потом декорации меняются. Он стоит на Пантелеймоновском мосту, а под ним вместо воды — те самые горы белья в цветочек, которые предлагала Параша. И Настя уходит от него по этому мягкому, колышущемуся морю, придерживая край платья.

— Настя! — кричит он. — У меня теперь есть чайник! Пузатый, как батюшка!

Она оборачивается, и в её руках появляется тот самый фаянсовый чайник. Она наклоняет его, и из носика вместо чая начинает сыпаться мелкая ледяная крупа, засыпая всё вокруг — мост, цирк, его новую квартиру. Настя пальцем выводит на крупе «1896+2=0»

— Ноль, Тарас, — шепчет она, улыбаясь своей самой безмятежной улыбкой.

Он пытается оправдаться, сказать, что хотел сделать как лучше. Но вместо голоса из груди вырывается только холодный пар.

Цифры начинают плыть, таять, а ноль превращается в кольцо. То самое кольцо, которое он когда-то надел на палец другой женщине. Кольцо медленно катится по белому полотну вслед за Анастасией.

Он кидается за ним. Но чем быстрее бежит, тем дальше уходит Настя. И вдруг она останавливается и смотрит прямо на него. И спокойно произносит:

— Поздно, Тарас.

Тарас вздрогнул и открыл глаза. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, рисуя на стене причудливые тени. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Тарас сел на кровати, тяжело дыша.

— Приснится же чертовщина… — пробормотал Смолокуров, нащупывая ногами тапочки. — Чайники, нули, Параши… Надо сегодня же купить кровать. Иначе до понедельника я просто сойду с ума, — проворчал он, вытирая пот со лба.

Он встал, подошёл к окну и прижал лоб к холодному стеклу. Петербург спал под тонким слоем изморози. Где-то там, в нескольких кварталах отсюда, в такой же тишине спала Анастасия.

«Поздно, Тарас...»

Он зло мотнул головой, словно отгоняя ещё звучавший в ушах сон. Нет. Это всего лишь сон. Подсознание тоже умеет врать. А вот слова Семагина были настоящими. Настя жила одна.

Значит, арифметика была ещё сложнее, чем он думал. Ноль не всегда означает пустоту, иногда это просто точка отсчёта.

За стеной уже слышалось деликатное шуршание: Степанида Яковлевна затапливала кухонную плиту. Послышался приглушённый стук заслонки и негромкий голос кухарки, выговаривающей что-то внучке.

* * *

В пятницу Тарас с Парашей всё-таки дошли до мебельного. Слава богу, на сей раз обошлось без сюрпризов: знакомых не встретили, сплетен не наплодили. Выбрали кровать быстро. Тарас сразу отмёл все модные финтифлюшки и резьбу, которыми восхищалась Параша, и ткнул пальцем в добротный дуб с высокой спинкой. К нему прикупили пухлую перину — её девушка одобрила коротким профессиональным кивком.

Привезли кровать уже к вечеру, с грохотом сгрузив доски прямо посреди спальни. Тарас решил, что ждать понедельника и вызывать мастера — лишняя трата времени и нервов.

В субботу утром он первым делом выставил Прасковью из комнаты, несмотря на её робкие попытки помочь «подержать или подать», скинул халат и в одной рубахе принялся за дело сам. Смолокуров яростно вгонял шурупы в дерево, с нажимом проворачивая отвёртку, словно пытался пригвоздить к месту свои мечущиеся мысли. Стук молотка и скрип стягиваемого дерева помогали заглушить внутренний голос, успокаивая лучше любых разговоров. Кровать встала в углу ровно, прочно и по-деловому.

К вечеру субботы квартира на Моховой окончательно приняла жилой вид. Скромно, строго, без излишеств, но всё на своих местах: посуда в буфете, книги в шкафах, а в спальне — нормальное человеческое ложе, застеленное новым бельём. Хаос переезда окончательно капитулировал перед совместными усилиями Степаниды, Параши и самого Тараса.

* * *

Воскресенье превратилось в день больших сборов. В доме запахло горячим утюгом, углями и паром. Параша, вооружившись иголкой и напёрстком, вовсю хлопотала над гардеробом Тараса. Она что-то подшивала, укрепляла пуговицы, намётанным глазом портнихи проверяла, как сидит на нём мундир.

— Ишь, раздались вы в плечах-то, Тарас Петрович, — ворчала она, ловко орудуя мелом. — Чего, не видели раньше что ли? Как за вами жена-то смотрела... — Она осеклась, густо покраснев. — Ой, простите, это я так, неподумавши ляпнула...

— Да не до того ей было, Паня... — негромко отозвался Смолокуров.

Дальнейшая подгонка проходила в сосредоточенной тишине. Смолокуров послушно замирал, пока она крутилась вокруг него с сантиметровой лентой, и молча наблюдал за её быстрыми пальцами. Заметив, что девушка всё ещё смущена и расстроена своей бестактностью, он негромко добавил:

— Будет тебе, Паня... Не переживай так. Всё правильно ты говоришь, по делу.

— Чуть-чуть отпустим тут, и сядет как влитой, — шмыгнула она носом в ответ, окончательно успокаиваясь.

* * *

В понедельник утром Смолокуров стоял перед зеркалом в полной парадной форме коллежского асессора. Серебряные погоны с двумя просветами холодно поблёскивали, Станислав и Анна ровно по линеечке сидели на груди, а сапоги были вычищены до такого зеркального блеска, что в них отражались ножки той самой новой кровати.

Сбылось то, о чём он грезил два года в Архангельске, коротая вечера за скучными отчётами или глядя в окошко своего кабинета. Он снова в столице. Он идёт на службу.

Тарас привычным жестом поправил воротник, глубоко вздохнул, взглянул на Настин портрет и вышел из квартиры.