Формула возвращения (гет)

Вечер в квартире на Моховой прошёл в суете. Степанида Яковлевна с внучкой приготовили диван, застелив его тем самым «простым белым», а на кухне шкворчало что-то такое, от чего забывались все дневные конфузы.

Тарас сидел в кабинете, глядя на Настин портрет. Теперь, когда он знал, что она живёт где-то совсем рядом, в этом же районе, и что она совсем одна, квартира на Моховой перестала казаться ему временным пристанищем. Но фраза Володи про «семейное гнездо» и ироничный взгляд Клары всё еще стояли перед глазами.

— Арифметика, — пробормотал он, придвигая к себе тарелку с ужином, которую бесшумно принесла Степанида. — Сплошные нули и неизвестные.

* * *

Среди тюков и баулов, перевезённых на Моховую, один так и оставался неразобранным. Это был невзрачный узел, перевязанный грубой бечёвкой, который он неизменно задвигал в самый дальний угол кабинета.

— Тарас Петрович, а этот-то что же? — Прасковья, успевшая за день превратиться из тихой внучки в энергичную хозяйку, решительно направилась к узлу. — Пыль только собирает. Давайте развяжу, пристроим вещички в комод, чего им преть в рогоже?

— Не трожь! — рявкнул Тарас так, что Параша подпрыгнула на месте.

— Ой, Тарас Петрович, да я же только… — залепетала Прасковья, пятясь к дверям. — Бабушка велела всё перетрясти, чтоб моль не завелась.

— Моль там не заведётся, она таких вещей не ест, — уже мягче, но всё ещё твёрдо отрезал Смолокуров. — Иди на кухню, помоги там. Сам разберусь.

Когда за девицей закрылась дверь, он подошёл к узлу и сам потянул за узлы. Сверху лежала его старая шинель времён пристава Васильевской части. Сукно потёрлось на локтях, низ пообтрепался, а одна пуговица болталась на честном слове. Тарас коснулся рукой пуговицы, провёл рукой по шероховатой ткани — эта шинель помнила времена, когда он был счастлив по-настоящему.

Под шинелью, завёрнутые в чистый платок, лежали вещи покойной жены. Их было немного. Складное серебряное зеркальце в потемневшей оправе и незаконченное вышивание — пяльцы, на которых замерла так и не распустившаяся роза. Он привёз их из Архангельска просто потому, что оставить было нельзя — «так положено», да и перед памятью было бы неловко. Но прикасаться к ним, а уж тем более видеть их на полках в этой новой жизни, он был не готов.

Это зеркальце напомнило ему о тихих вечерах в Архангельске, когда он пытался убедить себя, что сможет всё забыть. А вышивка — о той неспешной, правильной жизни, которая так и не смогла заменить ему блеск лучистых глаз одной невозможной барышни.

Тарас решительно завязал узел обратно. Прошлое должно остаться в прошлом.

* * *

Степанида с внучкой уже ушли, оставив на столе накрытый полотенцем ужин, пообещав явиться завтра, и в квартире вновь стало тихо. Только теперь эта тишина не давила, как в первый вечер, а скорее обволакивала. Тарас переоделся в чистую сорочку, ощущая кожей хрустящую прохладу нового белья. Параша — вернее, Прасковья Пахомовна — всё-таки оказалась права: качество ткани было отменным, хоть и без ненавистных ему голубеньких цветочков.

Тарас долго ещё лежал в темноте с открытыми глазами. В голове набатом стучали слова Семагина: «Настя теперь одна живёт… Сняла квартиру где-то в этом районе».

Значит, та сцена у цирка, тот статный кавалер — это просто поклонник? Арифметика в голове Смолокурова окончательно запуталась. Если она одна, то почему так лучезарно улыбалась другому? А если не одна, то почему Володя сказал то, что сказал?

Взгляд опять зацепился за фотографию Анастасии на столе. В слабом свете лампады её лицо казалось загадочным, а тень от рамки ложилась так, будто Настя чуть прищурилась, усмехаясь сумбуру в его голове.

Сон пришёл мгновенно, но был он неспокойным и ярким, как представление в цирке Чинизелли.

Ему снилось, что он снова в том мануфактурном магазине. Вокруг бесконечные стеллажи, заваленные рулонами ткани, но вместо Параши рядом стоит Анастасия. Она разматывает бесконечный отрез тёмно-зеленого, почти чёрного, атласа — того самого цвета, в котором он видел её у цирка.

— Думать — это не ваше, Тарас Петрович, — говорит она, и голос её звучит гулко, как под куполом собора. — Вы надумали на два года тишины. Теперь просто выбирайте сердцем: вам на саван или на свадебную скатерть?

Он хочет ответить, оправдаться, сказать, что просто ошибся в своих выводах, но слова застревают в горле. А потом декорации меняются. Он стоит на Пантелеймоновском мосту, а под ним вместо воды — те самые горы белья в цветочек, которые предлагала Параша. И Настя уходит от него по этому мягкому, колышущемуся морю, придерживая край платья.

— Настя! — кричит он. — У меня теперь есть чайник! Пузатый, как батюшка!

Она оборачивается, и в её руках появляется тот самый фаянсовый чайник. Она наклоняет его, и из носика вместо чая начинает сыпаться мелкая ледяная крупа, засыпая всё вокруг — мост, цирк, его новую квартиру. Настя пальцем выводит на крупе «1896+2=0»

— Ноль, Тарас, — шепчет она, улыбаясь своей самой безмятежной улыбкой. — Круглый, как этот чайник.

Тарас вздрогнул и открыл глаза. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, рисуя на стене причудливые тени. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Тарас сел на кровати, тяжело дыша.

— Приснится же чертовщина… — пробормотал Смолокуров, нащупывая ногами тапочки. — Чайники, нули, Параши… Надо сегодня же купить кровать. Иначе до понедельника я просто сойду с ума, — проворчал он, вытирая пот со лба.

Он встал, подошёл к окну и прижал лоб к холодному стеклу. Петербург спал под тонким слоем изморози. Где-то там, в нескольких кварталах отсюда, в такой же тишине спала Анастасия. Она жила одна. Эта мысль, подброшенная Володей Семагиным, теперь пульсировала в голове, не давая уснуть. Не с отцом, не с Семагиными — одна.

Значит, арифметика была ещё сложнее, чем он думал. Ноль не всегда означает пустоту, иногда это просто точка отсчета.

За стеной уже слышалось деликатное шуршание: Степанида Яковлевна затапливала кухонную плиту. Послышался приглушённый стук заслонки и негромкий голос кухарки, выговаривающей что-то внучке.

* * *

В пятницу Тарас с Парашей всё-таки дошли до мебельного. Слава богу, на сей раз обошлось без сюрпризов: знакомых не встретили, сплетен не наплодили. Выбрали кровать быстро. Тарас сразу отмёл все модные финтифлюшки и резьбу, которыми восхищалась Параша, и ткнул пальцем в добротный дуб с высокой спинкой. К нему прикупили пухлую перину — её девушка одобрила коротким профессиональным кивком.

Привезли кровать уже к вечеру, с грохотом сгрузив доски прямо посреди спальни. Тарас решил, что ждать понедельника и вызывать мастера — лишняя трата времени и нервов.

В субботу утром он первым делом выставил Прасковью из комнаты, несмотря на её робкие попытки помочь «подержать или подать», скинул халат и в одной нижней сорочке принялся за дело сам. Смолокуров яростно вгонял шурупы в дерево, с нажимом проворачивая отвёртку, словно пытался пригвоздить к месту свои мечущиеся мысли. Стук молотка и скрип стягиваемого дерева помогали заглушить внутренний голос, успокаивая лучше любых разговоров. Кровать встала в углу ровно, прочно и по-деловому.

К вечеру субботы квартира на Моховой окончательно приняла жилой вид. Скромно, строго, без излишеств, но всё на своих местах: посуда в буфете, книги в шкафах, а в спальне — нормальное человеческое ложе, застеленное тем самым «простым белым» бельём. Хаос переезда окончательно капитулировал перед совместными усилиями Степаниды, Параши и самого Тараса.

Воскресенье превратилось в день больших сборов. В доме запахло горячим утюгом, углями и паром. Параша, вооружившись иголкой и напёрстком, вовсю хлопотала над гардеробом Тараса. Она что-то подшивала, укрепляла пуговицы, намётанным глазом портнихи проверяла, как сидит на нём мундир.

— Ишь, раздались вы в плечах-то, Тарас Петрович, — ворчала она, ловко орудуя мелом. — Чего, не видели раньше что ли, как за вами жена-то смотрела... — Она осеклась, густо покраснев. — Ой, простите, это я так, неподумавши ляпнула...

— Да не до того ей было, Паня... — негромко отозвался Смолокуров.

Дальнейшая подгонка проходила в сосредоточенной тишине. Смолокуров послушно замирал, пока она крутилась вокруг него с сантиметровой лентой, и молча наблюдал за её быстрыми пальцами. Заметив, что девушка всё ещё смущена и расстроена своей бестактностью, он негромко добавил:

— Будет тебе, Паня... Не переживай так. Всё правильно ты говоришь, по делу.

— Чуть-чуть отпустим тут, и сядет как влитой, — шмыгнула она носом в ответ, окончательно успокаиваясь.

В понедельник утром Смолокуров стоял перед зеркалом в полной парадной форме коллежского асессора. Серебряные погоны с двумя просветами холодно поблёскивали, Станислав и Анна ровно по линеечке сидели на груди, а сапоги были вычищены до такого зеркального блеска, что в них отражались ножки той самой новой кровати.

Сбылось то, о чём он грезил два года в Архангельске, коротая вечера за скучными отчётами или глядя в окошко своего кабинета. Он снова в столице. Он идёт на службу.

Тарас привычным жестом поправил воротник, глубоко вздохнул, взглянул на Настин портрет и вышел из квартиры.