Формула возвращения (гет)

У Анастасии дни летели почти незаметно. Департамент словно почувствовал, что она снова пытается прятаться за работой, и исправно снабжал Настю ею — днём были лаборатория, отчёты, бесконечные доклады, справки, протоколы, разговоры в коридорах. Вечерами же Павел старался вытащить её из дома: то на лекцию, то на новую выставку, а если позволяла погода — просто к Неве, пройтись по набережной. Если Настя ссылалась на занятость по службе или усталость, он не спорил и только слегка кланялся: «В другой раз». И действительно приходил в другой раз.

Когда они всё же выбирались куда-нибудь вместе, разговор непременно уходил в любимые Настей темы — книги, новые европейские методы расследования, фотографическое дело, последние номера научных журналов. Но не только. Павел иногда рассказывал ей о нелепицах, что приключились с ним, или о забавных случаях из заводской жизни. При этом он сохранял такое серьёзное, невозмутимое лицо, что становилось ещё смешнее. А потом разговор незаметно возвращался к ней самой. Павел умел слушать — не перебивая, но задавая именно те вопросы, после которых хотелось говорить ещё и ещё. И как-то само собой выходило, что она рассказывала больше, чем собиралась.

— Вы всё время о службе думаете, — с улыбкой заметил он ей однажды, когда они сидели в ресторане, а Анастасия начала рассуждать об удивительной природе пожара в недавнем деле и нестыковке в показаниях свидетелей.

— Это профессиональная болезнь.

— А если попробовать хотя бы один вечер ничего не расследовать?

— Тогда я начну расследовать, почему ничего не расследую. Или расследовать вас.

Он рассмеялся.

— Опасный вы человек, Анастасия Андреевна.

Она пожала плечами.

— Какая есть. Но я просто подумала, что вам, как химику, будет интересно обсудить это.

Павел поднял руки.

— Уговорили… Но тогда, Анастасия Андреевна, давайте взглянем на ваше дело с другой стороны…

Рядом с Павлом было удивительно спокойно.

Совсем не так, как рядом с Тарасом когда-то. Там были бесконечные споры, внезапный смех и ощущение, что следующий час перевернёт весь день с ног на голову. С Головановым же — ни требований, ни расспросов о том, о чём она не готова была говорить. Он не торопил и не пытался занять в её жизни место, которое ещё слишком болело.

В сущности, она сейчас жила той самой «нормальной» жизнью, которой внезапно захотел от неё Тарас, поставив свои условия после помолвки. И чем дольше, тем больше не могла поверить: неужели Тарас хотел именно этого? Вот такой жизни — предсказуемой, размеренной? Нормальной. И до ужаса скучной. Неужели он вправду сам так жил без неё? Она тут же сердито обрывала себя. Какая теперь разница?

Одно она знала наверняка: это была хорошая жизнь… но не её.

И всё же Анастасия продолжала держаться за Павла, за его заботу.

Она машинально повернула на пальце кольцо.

* * *

Воскресный день они по обыкновению проводили вместе.

Павел появился с охапкой белых роз, будто за окном был не ноябрь, а начало мая.

— Доброе утро, Анастасия Андреевна.

Она искренне улыбнулась. За последние месяцы присутствие Павла перестало казаться ей неловким, как это было вначале.

— Вы опять разорились на цветы.

— Цветы существуют именно для того, чтобы на них разоряться.

Он поставил букет в вазу и даже отступил на шаг, любуясь им.

Погода выдалась зябкой, и они укрылись в небольшой уютной кондитерской.

Павел был, как всегда, учтив и предупредителен, но Анастасия сразу уловила в нем странную, едва сдерживаемую нервозность. Он то и дело поглядывал на карманные часы, а его пальцы отбивали по мраморной столешнице какой-то рваный ритм.

— Вы сегодня чем-то встревожены, Павел Ильич? — поинтересовалась Настя, отставляя чашку.

— Встревожен? О нет, что вы, дорогая Анастасия Андреевна, — он улыбнулся, в глазах его промелькнуло оживление. — Скорее, нахожусь в предвкушении. Сегодня вечером предстоит важная встреча в Английском клубе. Исключительно деловые связи, знаете ли. Господин фон Дервиз обещал познакомить меня с нужными людьми из военного министерства. После ужина, вероятно, будут играть в преферанс. Там удобнее всего знакомиться и разговаривать. Многие серьёзные дела решаются именно за карточным столом.

— А вы азартны, Павел Ильич? — вдруг спросила Анастасия и сама удивилась собственным словам. Когда-то она уже задавала этот вопрос. Теми же словами. Только другому человеку.

— Вы поосторожнее с этим, — мягко добавила она. — Азарт — плохой советчик в делах.

— О, это не азарт, — он рассмеялся. — Это чистая математика. Почти как ваша антропометрия.

Павел понизил голос, подавшись вперёд.

— Многие считают вист или преферанс глупым времяпрепровождением, но я с этим совершенно не согласен. Инженерия приучила меня к математике, и я люблю игры, в которых, как и в наших формулах, многое зависит от верного расчёта и умения вовремя оценить риск. Случайностями можно управлять, Настенька, если у вас есть система.

Павел говорил всё быстрее. В глазах появился тот особый живой блеск, который Настя прежде замечала у него лишь тогда, когда разговор заходил об инженерных задачах. Казалось, ещё немного, и он начнёт что-то вычислять прямо на мраморной столешнице. Но вдруг осёкся, словно поймал себя на чрезмерной откровенности, и улыбнулся ей.

— Впрочем, мой главный выигрыш уже со мной.

Его увлечённость показалась Анастасии даже забавной. Она уже успела заметить: стоило разговору зайти о формулах, расчётах или новых инженерных затеях, как Павел оживал. В этом был весь Голованов: инженер до мозга костей, свято верящий, что хаос случайностей можно подчинить математике, «поверить гармонию алгеброй». «Каждый ведь наводит порядок в мире по-своему, — рассудила про себя Настя. — Павел — цифрами и расчётами, я — следами и уликами». А то, что у него при этом горят глаза… так она и сама не без греха.

Заметив, однако, что его монолог не вызвал у неё особого отклика, Павел спохватился.

— Простите, я утомляю вас скучными материями, — он мягко коснулся её руки, а другой привычным, почти автоматическим жестом скользнул во внутренний карман сюртука.

Раздался лёгкий металлический щелчок. На ладони Павла лежала круглая жестяная коробочка фабрики Ландрина. Внутри россыпью разноцветных стекляшек блестели мелкие леденцы.

— Угощайтесь.

Анастасия взяла крошечный малиновый шарик. Этот ритуал стал уже давно привычным для них.

Когда-то, ещё на заре их знакомства, Павел точно так же открыл перед ней эту коробочку во время прогулки и предложил ей леденец. И она, не подумав, воскликнула:

«Ой, вы тоже сладкоежка!»

Слово «тоже» сорвалось с губ прежде, чем она успела себя остановить. Перед глазами тогда предательски всплыл Тарас, с упоением грызущий куски колотого сахара вприкуску с чаем в своём кабинете. Она осеклась, ожидая, что Голованов спросит, что значит это «тоже». Но Павел, проявив удивительный такт, не стал уточнять. А она не стала объяснять.

С тех пор он часто угощал её этим монпансье, которое, казалось, никогда не переводилось в кармане его сюртука.

Настя положила леденец в рот. Он был сладким, с лёгкой искусственной кислинкой, но почему-то не приносил никакой радости.

Она посмотрела на Павла, такого любезного и внимательного к ней, — и совсем некстати вспомнила слова Клары Семагиной о Смолокурове и той девице в магазине:

«Они выглядели так… по-домашнему… словно люди, которые давным-давно друг друга знают».

Настя поймала себя на мысли: так странно… Ведь со стороны и они с Павлом сейчас выглядели именно так. Как люди, давно привыкшие друг к другу. Любой случайный посетитель кондитерской наверняка решил бы, что перед ним счастливая пара.

И ведь ошибся бы.

Да, у них уже появились свои маленькие привычки — эти их воскресные цветы, прогулки под одним зонтом, монпансье в жестяной коробочке. Но стоило ей попытаться представить их настоящей семьёй, как внутри не отзывалось ровным счётом ничего.

Но почему-то к Тарасу эту же мысль она так и не примерила.

Металлический щелчок закрывающейся коробочки вернул её к реальности.

— Нам пора, Анастасия Андреевна, — Павел сверился с часами, и в его голосе снова проскользнуло то самое скрытое нетерпение. — Не хочу опоздать. Надеюсь, сегодняшний вечер подтвердит мои расчёты.