Лёд в голове (джен)

Глава двенадцатая. Корпус номер семь

1. Четыре утра

Борисыч разбудил их в четыре.

Не потому, что так было нужно по плану — по плану выходили в пять. Просто у него разболелась поясница, а когда у Борисыча болела поясница, спать в радиусе ста метров не мог никто.

Он ходил по мастерской и стучал металлической кружкой о кастрюлю.

Кружка была не та. Ту, которой пятьдесят три года, он трогал только двумя руками и ставил на войлочный кружок. Эта была алюминиевая, погнутая и звучала отвратительно.

— Вставайте, лежебоки! — объявил он. — Солнце уже почти взошло!

Лина открыла один глаз.

За узким окном под потолком было чёрным-черно.

— Оно не взошло, — сказала она.

— Оно могло бы! — не смутился Борисыч. — Если бы вы не дрыхли, оно бы, может, и постаралось.

В подвале пахло тремя вещами сразу, и это сочетание Лина потом вспоминала всю жизнь.

Кофе — настоящим, молотым, который Борисыч варил в турке на электроплитке и над которым стоял минут пять, не отходя.

Жареным луком — он резал его прямо на газете и жарил на второй конфорке, «потому что без лука еда — это просто топливо».

И чем-то медицинским. Резким. Спиртовым.

— Что это? — спросила Лина, принюхиваясь.

— Хлоргексидин, — сказал Борисыч. — Я протираю столы.

— Утром?

— А когда? Вечером я устал, ночью я сплю, а днём мне некогда.

— Вы протираете столы, пока жарите лук.

— И что? — Борисыч обернулся с лопаткой. — Одно другому не мешает. Стол чистый, лук жареный, у всех всё хорошо.

Рита из-под одеяла издала звук, который в переводе на человеческий означал, что как медик она возражает, а как человек в четыре утра — нет.

Молли уже была на ногах.

Она, кажется, вообще не ложилась: сидела в углу на низком табурете, разложив на расстеленной тряпке разобранный пистолет, и протирала детали ветошью.

Перед ней стояли три коробки патронов, и она перебирала их пальцами по одному — Лина сначала не поняла зачем, а потом сообразила: она проверяла каждый на предмет вмятин и позеленевшего капсюля.

— Ты спала? — спросила Лина.

— Немножко.

— Сколько?

Молли ответила не сразу — она в этот момент вставляла обратно пружину, и пружина не хотела.

— Достаточно, — сказала она наконец.

— Это не число.

— Лёд.

— Мы договаривались про числа.

— Ты договаривалась про числа с Ритой, — сказала Молли. — Со мной ты договаривалась только про то, что я не буду тебе врать. Так вот: я спала мало, и это плохо, и я это знаю, и ничего не могу с этим сделать, потому что не сплю перед работой уже двадцать девять лет.

Лина подумала.

— Принято, — сказала она.

2. Подъём Риты

— Рита, подъём, — сказала Молли.

Рита не отреагировала.

Она спала на диване, уткнувшись лицом в подушку, и издавала звуки, которые Лина при всём уважении могла описать только как работу «Газели» на холодную.

Молли толкнула диван ногой.

— Рита.

— Мм.

— Ты главная по медицинской части. Без тебя вся операция бессмысленна.

— А без меня она осмысленна, — сказала Рита в подушку, не поднимая головы. — Вы все умрёте, а я останусь тут и буду пить кофе Борисыча. Он хороший кофе варит. Я вчера попробовала.

— Спасибо, — сказал Борисыч от плитки.

— Не за что.

— Вставай, — сказала Молли.

Рита села.

Она свесила ноги с дивана, посмотрела на мир — сначала на потолок, потом на плитку, потом на Лину, — и во взгляде её было столько усталости, что Лина невольно выпрямилась.

— Ладно, — сказала Рита. — Но если я умру, вы мне организуете нормальные похороны. С поминальным столом.

— Организуем, — сказала Молли.

— И чтобы пельмени были. Не эти, из синтетики. Настоящие, с мясом.

— Будут.

— И фейерверк.

— На похоронах?

— На моих — будет фейерверк, — твёрдо сказала Рита. — Я тридцать лет вытаскивала людей с того света и заслужила, чтобы на моей могиле хоть раз громко бабахнуло.

Лина посмотрела на неё.

— Только сначала выживите, — сказала она.

— Это я в любой момент, — ответила Рита, натягивая куртку. — Вопрос, захочу ли.

Она сказала это легко, привычной интонацией человека, который так шутит двадцать лет.

Но Лина за неделю научилась слышать, и она услышала, и ей стало нехорошо.

Она подошла и села рядом.

— Рита.

— Что.

— Вы вчера сказали, что нарушили наш договор.

— Сказала.

— Я хочу новый.

Рита повернула голову.

— Какой?

— Числа за еду остаются, — сказала Лина. — Плюс: вы больше не говорите «вопрос, захочу ли».

Рита посмотрела на неё долго.

За её спиной шкворчал лук.

— Договорились, — сказала она.

3. План на три копейки

План Борисыча был прост, как три копейки, которые уронили в унитаз: доставать сложно, а не жалко.

Он изложил его у стены, на которой висела карта — не голограмма, а настоящая бумажная, склеенная из четырёх листов, с пометками шариковой ручкой в три цвета.

— Корпус номер семь. Петроградская. — Он ткнул пальцем. — Главный вход — это самоубийство: там периметр, там первое, что срабатывает, и там всё рассчитано на то, что вы придёте оттуда.

— А мы придём откуда? — спросила Рита.

— Со стороны двора. Там подземная парковка на два уровня, вход в неё с торца, между гаражами. Дверь железная, вросла в землю, но она есть. Я по ней двенадцать лет ходил, потому что мне было лень обходить.

— И оттуда?

— А оттуда — технический лифт, — сказал Борисыч. — Он идёт с минус второго прямо в лабораторное крыло. Отдельная шахта, отдельный вход, потому что оборудование через парадное не таскают.

— Лифт работает? — спросила Лина.

— Конечно нет.

— Тогда как мы...

— Лебёдка, — сказал Борисыч и с гордостью показал на рюкзак у стены.

Лина посмотрела на рюкзак.

— Мы будем подниматься на лебёдке.

— А ты предлагаешь летать?

— Я предлагаю по лестнице.

— По лестнице в лабораторное крыло не попадёшь, — сказал Борисыч. — Лестница выходит в основной коридор, а основной коридор — это первое, что перекрывают. Шахта — единственное место в здании, где нет ни камеры, ни датчика, потому что в шахте нечего охранять.

— Почему нечего?

— Потому что по проекту туда нельзя попасть, не вызвав лифт, — сказал Борисыч. — А лифт вызвать нельзя, потому что он обесточен.

— А мы можем.

— А мы можем, — согласился Борисыч, — потому что мы не по проекту.

— Верхолазный опыт у кого-нибудь есть? — спросил он.

— У меня, — сказала Молли. — Я дважды штурмовала высотки.

Лина повернулась.

— Штурмовала?

— Один раз за деньгами. Второй за человеком.

— И как?

— Оба раза кончилось стрельбой, — сказала Молли. — Причём во второй раз стреляла не я, а человек, за которым я лезла, потому что он не понял, что я за ним.

— Прекрасно, — сказал Скайдайн у Лины в голове. — Подытожим. Мы идём в законсервированный корпус, где сидит охранный контур, которому двадцать три года не сообщили, что война кончилась. Поднимаемся в неработающем лифте на ручной лебёдке. Единственный человек с высотным опытом — женщина, которая дважды штурмовала небоскрёбы и оба раза попала под огонь, один раз по недоразумению. Отдельно отмечу, что нашему инженеру шестьдесят с чем-то и у него болит поясница.

«У тебя есть вариант лучше?»

— Есть. Сдаться корпорации.

«Ты серьёзно?»

— Нет, — сказал Скайдайн. — Но мне нравится держать этот вариант на столе, чтобы остальные выглядели прилично.

4. Рюкзаки

Борисыч раздал рюкзаки.

Молли достался тяжёлый: лебёдка, трос, крепёж, монтировка.

Рите — средний: пустая укладка под оборудование, инструмент, две упаковки стерильных пакетов и что-то, что она сама туда положила и никому не показала.

Себе Борисыч взял свой — со странными очертаниями, из которого торчал угол чего-то плоского.

Лине достался самый лёгкий.

Она открыла и заглянула.

Аптечка. Фонарик — большой, тяжёлый, с ремешком. И три банки тушёнки.

— Почему тушёнка? — спросила она.

— Если застрянем, будет чем перекусить.

— Мы идём на два часа.

— Все так говорят, — сказал Борисыч. — Я в две тысячи девяносто восьмом пошёл на сорок минут и вернулся через одиннадцать суток. Бери тушёнку.

— А ещё зачем?

— Собак отвлекать.

Лина замерла.

— Там есть собаки?

— Откуда я знаю? — Борисыч пожал плечами. — Двадцать три года прошло. Может, есть. Может, нет. Сюрприз, детка.

— Борисыч.

— Что?

— Вы говорили, что охрана там — автономный контур. Без связи с внешним миром.

— Говорил.

— Тогда откуда там собаки?

Борисыч почесал ус.

— Логично, — признал он. — Но тушёнку всё равно бери. Мало ли.

5. Выход

Вышли в пять.

Питер в пять утра оказался ровно таким, каким Лина его представляла по вчерашнему дню, только хуже: серым, мокрым и холодным.

Дождь не шёл. Он висел.

Это была отдельная технология: воздух был насыщен водой настолько, что за десять минут одежда становилась влажной, хотя сверху не капало.

— Ну и город, — сказал Скайдайн. — Даже дождь тут какой-то безынициативный.

«Тебе-то что?»

— Мне ничего. Я в черепе. Но я, малявка, тут родился, и у меня, оказывается, к этой погоде претензии двенадцатилетней давности.

Лина натянула капюшон.

Носки — серые, с двумя красными полосками — были ей велики и от этого сбивались в комок под пяткой. Кроссовки на два размера больше промокли на третьей луже.

Она об этом никому не сказала.

Шли пешком.

«Газель» оставили во дворе на Рубинштейна: Борисыч сказал, что подъезжать на машине к корпусу номер семь — это как «постучаться в дверь и сказать здрасьте, мы воры».

Впереди шёл Борисыч.

Он прихрамывал — левая нога, и Лина по походке определила, что это не сустав, а старая мышца, — и бормотал.

Бормотал он про молодёжь.

— …не умеют ходить, — говорил он в пространство. — Топают. Пятками. Вы вообще знаете, что пяткой ставить нельзя? Ставят с носка. С носка! Тогда тебя не слышно за поворотом.

— Борисыч, — сказала Молли. — Тебя слышно за два поворота.

— Меня слышно, потому что я ворчу, а не потому, что я топаю, — с достоинством ответил Борисыч. — Это разное.

Молли шла второй.

Она шла иначе, чем все: не смотрела вперёд, а всё время переводила взгляд — угол, окно, крыша, подворотня, снова угол, — и делала это так ровно и спокойно, что Лина минут пять просто смотрела на неё, вместо того чтобы смотреть по сторонам.

Лина шла третьей и старалась не попадать в лужи.

Получалось плохо.

Рита замыкала. Она периодически оборачивалась и подкручивала что-то за левым ухом.

— Что это? — спросила Лина.

— Слуховой имплант.

— У вас проблемы со слухом?

— У меня отличный слух, — сказала Рита. — Просто он не мой. Свой я потеряла в девяносто седьмом, а этот мне поставили в девяносто девятом, и он с тех пор глючит на низких частотах, и его надо подкручивать. Как радио.

— Чисто, — добавила она через минуту. — Пока никого.

— Не каркай, — отозвался Борисыч. — Накаркаешь — пришлют.

6. Пустая сторона

Петроградская сторона встретила их тишиной.

Настоящей.

Лина за двенадцать лет привыкла к городу как к фону: гул, дроны, чужие голоса за стеной, реклама, транспорт. Даже в бункере всегда была вентиляция.

Здесь было тихо.

Из звуков — только их шаги, капель с водостоков и где-то далеко, за два квартала, крик чайки.

— Почему так пусто? — спросила она шёпотом.

— Потому что тут никто не живёт, — сказал Борисыч. — После войны отсюда всех вывезли: было заражение по грунтовым водам, три года нельзя было. Потом можно стало, но люди не вернулись, а землю выкупили корпорации.

— И не застроили?

— И не застроили. Собирались, а потом деньги ушли в Москву. Так и стоит.

Дома стояли пустые.

Красивые.

Лина этого не ожидала — она думала, что заброшенное выглядит уродливо, а оно выглядело торжественно и очень печально.

Пятиэтажные особняки с лепниной. Эркеры. Кованые решётки на воротах — некоторые целые, некоторые срезаны автогеном на металл. Окна выбиты почти везде, и в чёрных проёмах ветер шевелил остатки занавесок, висящих там двадцать три года.

На одном фасаде рос куст.

Прямо из стены, из трещины на уровне третьего этажа: маленькая берёзка, кривая, сантиметров восемьдесят.

Лина остановилась и посмотрела на неё.

— Как она там держится?

— Корнями, — сказал Борисыч. — Берёза — сволочь живучая. Ей чуть-чуть пыли в трещине хватает.

— Она же дом разрушит.

— Разрушит, — согласился Борисыч. — Лет через сорок. Ей всё равно.

Лина шла дальше и всё оглядывалась.

Она про себя решила, что берёзка ей нравится больше всех, кого она встретила в Питере, включая Борисыча.

На углу стоял столб.

Обычный, бетонный, с обрывками объявлений — за двадцать три года бумага сгнила, но некоторые держались, приклеенные намертво.

Лина остановилась и посветила.

«ПРОДАЮ ГАРАЖ» — телефон оторван.

«ЩЕНКИ» — от фотографии остался кусок, на котором была видна одна лапа.

И третье, самое большое, отпечатанное типографски, с гербом в углу:

«ВРЕМЕННЫЙ ПОРЯДОК ЭВАКУАЦИИ НАСЕЛЕНИЯ ПЕТРОГРАДСКОГО РАЙОНА»

Дальше шли пункты. Мелко.

Лина прочла первые три.

Пункт первый: с собой разрешалось брать не более двадцати килограммов на человека.

Пункт второй: домашние животные не допускаются.

Пункт третий: документы на недвижимость сохраняют силу.

Она посмотрела на пункт третий очень долго.

— Что там? — спросила Рита, подойдя.

— Написано, что документы на квартиры сохраняют силу, — сказала Лина.

Рита прочла.

— Ага, — сказала она.

— Они же не вернулись.

— Не вернулись.

— Тогда зачем это написали?

Рита ответила не сразу — она смотрела на выбитые окна дома напротив, где ветер шевелил остатки занавески.

— Затем, что человек, который это писал, не врал, — сказала она. — Он в феврале девяносто седьмого действительно думал, что все вернутся. Он написал это, чтобы люди меньше боялись, и он сам в это верил, и он, скорее всего, был неплохой человек.

Лина ещё раз посмотрела на объявление.

— Пойдём, — сказала Рита. — Ты замёрзнешь.

За следующим поворотом была детская площадка.

Лина увидела её и остановилась так резко, что Борисыч сзади в неё чуть не врезался.

Площадка была целая.

Не в смысле «неразрушенная» — она была ржавая, покосившаяся, заросшая по краям сухим бурьяном по пояс, — но целая: качели, горка, песочница и грибок над песочницей.

Качели висели ровно.

Лина подошла.

Песок в песочнице был.

Он слежался в плотную серую корку, и из неё торчали три вещи: половина пластикового ведёрка, чей-то ботинок и совок.

Совок был красный.

Краска почти сошла, но с одной стороны, там, где тень, она сохранилась, и Лина увидела, что он был красный.

Она стояла над песочницей и почему-то не могла отойти.

— Лёд, — тихо сказала Молли.

— Иду.

— Лёд.

— Иду!

Она пошла.

На третьем шаге обернулась.

— Молли.

— Что?

— Я никогда не была на детской площадке, — сказала Лина.

Молли не ответила ничего.

Она просто пошла рядом и следующие два квартала шла на полшага ближе, чем раньше.

7. Красный кирпич

— Вот он, — сказал Борисыч.

Он остановился на углу, за поворотом, так, чтобы не выходить на открытое.

Через улицу стояло здание.

Четыре этажа, красный кирпич — не облицовочный, а настоящий, старый, с неровным обжигом, из-за которого стена была не одного цвета, а сорока оттенков сразу. Высокие окна с полукруглым верхом. Карниз с зубчиками.

Это был бы очень красивый дом, если бы не две вещи.

Первая: решётки. Не декоративные — толстые, приваренные изнутри, на всех окнах первых двух этажей.

Вторая: антенны.

На крыше их было штук двадцать. Разных. И среди них — Лина всмотрелась — три ажурные конструкции, которые к связи отношения не имели вообще.

— Что это? — спросила она.

— Датчики поля, — сказал Борисыч. — Они меряют, что происходит в электромагнитном спектре вокруг здания. Их поставили в девяносто шестом, когда решили, что корпус могут атаковать через сеть.

— Они работают?

— Понятия не имею, — сказал Борисыч. — Двадцать три года. Может, работают, может, сгнили. Мы это узнаем ровно в тот момент, когда узнавать будет уже поздно.

— Корпус номер семь, — сказал он тише. — Лаборатория нейротрансплантации. Я тут работал двенадцать лет.

Лина посмотрела на него сбоку.

Он смотрел на здание совершенно определённым взглядом — Лина знала этот взгляд, она сама так смотрела в окно на вывеску про курицу, когда думала, что уже никогда никуда не выйдет.

— Борисыч.

— Что.

— Вам туда не хочется.

Он помолчал, глядя на красный кирпич.

— Мне туда очень хочется, — сказал он. — В этом-то и беда, детка.

8. Дверь между гаражами

Вход был со двора, в глухом кармане между двумя кирпичными гаражами.

Гаражи были старые, довоенные, с провалившимися крышами. Между ними — узкий проход, заваленный мусором: бутылки, куски рубероида, чей-то ржавый велосипедный руль без всего остального.

И дверь.

Железная, некрашеная, покрытая ровным слоем рыжей ржавчины. Она вросла в землю сантиметров на двадцать — за двадцать три года грунт поднялся.

Молли подошла и приложила к ней ухо.

Постояла.

Она стояла так секунд сорок, и всё это время никто не двигался, и Лина слышала, как капает с гаражной крыши: раз в две и три десятых секунды.

— С той стороны никого, — сказала Молли, отстраняясь. — Но там гудит.

— Что гудит?

— Не двигатель. Ровно. Как вентиляция или как трансформатор.

— Значит, питание есть, — сказал Борисыч. — Значит, всё живое.

— Взламывай, — сказал он Лине.

— Я?

— У тебя же там конструкт в голове.

Лина подошла и положила ладонь на замок.

Он был электромагнитный: плоская коробка, приваренная изнутри, с внешней стороны — только считыватель, залитый компаундом.

«Скайдайн».

— Вижу.

«Сможешь?»

— Замок — детский сад, — сказал он. — Соленоид с внешним считывателем, стандарт девяносто третьего года, там даже шифрования нет, там просто идентификатор. Я его открою за две секунды.

«Тогда открывай».

— Малявка, — сказал Скайдайн. — Замок — детский сад. А вот то, что за замком, — нет.

«Что за замком?»

— Сеть. Активная. Автономная. И она уже знает, что мы тут.

Лина отдёрнула руку.

— Как знает?

— Ты положила ладонь на считыватель, — сказал Скайдайн. — Считыватель сообщил, что к нему кто-то прикоснулся. Он обязан сообщить, это его работа. Малявка, мы объявились в тот момент, когда ты его тронула.

9. Первое слово

— Он нас видит, — сказала Лина вслух.

— Кто?

— Охранный контур. Я тронула считыватель.

Борисыч не выругался.

Он посмотрел на дверь, потом на часы — старые, механические, с потёртым стеклом.

— Ну и хорошо, — сказал он.

— Что хорошего?!

— То, что он теперь начнёт по инструкции, — сказал Борисыч. — А инструкция девяносто седьмого года — она не про «убивать», детка. Она про «предупредить, потом убивать». Он сейчас должен объявить.

— Что объявить?

И в этот момент за дверью щёлкнуло.

Динамик был снаружи — маленький, серый, над самым косяком, заляпанный краской и почти неразличимый.

Он щёлкнул, зашуршал, и голос сказал:

— Внимание. Вы находитесь на территории режимного объекта.

Голос был мужской. Ровный. Не «механический» в том смысле, в каком механическим был Асклепий-4, — этот был собран из настоящих записанных слогов, и от этого он звучал как человек, который говорит очень спокойно и очень медленно.

— Доступ на объект прекращён. Покиньте территорию.

Шорох.

— Повторяю. Покиньте территорию.

И потом — Лина потом много раз это вспоминала:

— Пожалуйста.

Все стояли.

Капало с гаражной крыши.

— Он сказал «пожалуйста», — произнесла Лина.

— Он сказал «пожалуйста», — подтвердил Борисыч.

— Это же не по инструкции.

— Это по инструкции, — сказал Борисыч. — Точнее, это в записи. Фразы наговаривал живой человек в девяносто шестом году, и ему в конце сказали: добавьте «пожалуйста», у нас же не тюрьма.

Он потёр лицо ладонью.

— Я, детка, помню, кто наговаривал, — сказал он. — Его звали Слава. Он работал у нас в акустической лаборатории и жутко стеснялся своего голоса.

10. Внутри

Скайдайн открыл замок за две секунды.

Дверь пошла тяжело — её пришлось поднимать, потому что нижний край скрёб по грунту, — и открылась с длинным скрипом, похожим на крик чайки.

— Хорошо, что не мяукает, — сказал Борисыч. — Я котов не люблю.

— Почему? — машинально спросила Лина.

— Потому что они умнее меня и знают об этом.

Парковка была тёмная, как желудок.

И такая же влажная.

Фонарь Молли прорезал темноту узким конусом, и в конусе стояла взвесь: не пыль, а водяная морось, которая тут висела постоянно, потому что где-то текло.

С потолка капало.

Много где сразу, с разными интервалами, и Лина машинально начала их раскладывать: вон та — две и одна десятая, вон та — три и шесть, вон та — совсем частая, там не капает, там течёт струйкой.

Пахло бетоном, ржавчиной и очень слабо — бензином, двадцатилетней давности, впитавшимся в пол.

В углах шуршало.

— Крысы, — сказала Рита.

— Крупные, — добавил Борисыч со знанием дела.

— Или не крысы, — сказал Скайдайн у Лины в голове. — Может, это тоже результат корпоративных экспериментов. Крысы с интерфейсами. Сидят в сети, смотрят записи про котов и заказывают еду.

«Ты бредишь».

— Это не бред. Это высокоразвитая фантазия. У меня, между прочим, восемьдесят и пять целостности, я имею право на художественное.

Луч фонаря пошёл по стенам.

Стены были расписаны.

Не граффити в художественном смысле — просто надписи, сделанные в разное время разными людьми.

«НЕ ВЛЕЗАЙ — УБЬЁТ» — трафаретом, старое, ещё довоенное.

«КРАЙО-ДЖЕН = СМЕРТЬ» — краской из баллона, крупно, кривовато.

«ТУТ БЫЛ ВАСЯ 2098»

Лина остановилась.

— Скайдайн.

— Вижу.

«Ты говорил, что Вася бессмертен».

— Я говорил, что Вася везде, — сказал Скайдайн. — Малявка, вот тебе бесплатное наблюдение: две тысячи девяносто восьмой. Через год после войны, при заражении грунтовых вод, в закрытом районе, в подземной парковке режимного объекта — сюда пришёл человек и написал на стене своё имя.

«Зачем?»

— Затем же, зачем ты в семь лет написала «привет» в логе банка Осаки, — сказал Скайдайн. — Люди приходят в места, где их не должно быть, и оставляют там доказательство, что были.

11. Шахта

Лифт нашли в дальнем углу, за бетонной колонной.

Двери были приоткрыты сантиметров на двадцать — так они и остались двадцать три года назад, когда сняли питание.

Изнутри тянуло сквозняком и запахом горелой изоляции.

— Кабина где? — спросила Молли, посветив.

— Наверху, — сказал Борисыч. — Её при консервации подняли на четвёртый и застопорили. Шахта пустая.

Молли просунула фонарь в щель и посветила вверх.

Луч ушёл и не достал верха.

— Сколько? — спросила Лина.

— От минус второго до третьего — шесть уровней, — сказал Борисыч. — Двадцать два метра.

Лина сглотнула.

Лебёдку крепили к перилам лестничного марша — Молли долго дёргала перила, потом сказала «сойдёт», потом всё равно продублировала крепление тросом за анкер в стене.

— Зачем два? — спросила Лина.

— Затем, что перила варил человек, — сказала Молли. — А анкер ставила машина. Я доверяю обоим, но не одинаково.

Трос сбросили в шахту.

Он ушёл в темноту с тихим шелестом и где-то внизу лёг.

— Порядок такой, — сказала Молли. — Я первая. Смотрю, что там наверху. Потом Лёд. Потом Рита с укладкой. Потом старик.

— Я не старик, — сказал Борисыч. — Я зрелый специалист.

— Ты зрелый специалист, который кряхтит на каждом шаге. Лезь последним, я тебя подстрахую снизу.

— Хамка.

— Ага, — согласилась Молли.

12. Спор про трос

— Стоп, — сказала Рита.

Все обернулись.

Она стояла, скрестив руки, и смотрела на Лину.

— Она не полезет.

— Что? — сказала Лина.

— Двадцать два метра по тросу, — сказала Рита. — Знаешь, что это такое? Это нагрузка на плечевой пояс и на разгибатели спины. На твои разгибатели спины, которые три дня назад работали вслепую два часа, и на твой поясничный отдел, в котором сидит три сантиметра композита, и на границу этого композита, где у тебя нейронные мосты.

— Я справлюсь.

— Ты справишься, — согласилась Рита. — А потом у тебя будет микроразрыв на границе, и ты его не почувствуешь, потому что там чувствительность уже другая, и мы узнаем о нём через полгода, когда он превратится в фиброз.

Лина открыла рот.

— И вместо полутора лет у тебя будет год, — сказала Рита. — Или десять месяцев.

В шахте капало.

Борисыч смотрел в пол.

Молли смотрела на Лину.

— Мы за этим и лезем, — сказала Лина. — Мы лезем за оборудованием, которое мне даст больше полутора лет. И вы говорите, что я не могу лезть, потому что у меня полтора года.

— Да, — сказала Рита.

— Это же замкнутый круг.

— Это медицина, — сказала Рита. — Она почти вся такая.

Молли отошла к лебёдке.

Постояла над ней, потом присела и стала что-то делать с креплениями — Лина не видела что.

— Есть третий вариант, — сказала она через минуту.

— Какой?

— Ты не лезешь. Ты едешь.

Она подняла из рюкзака широкую нейлоновую петлю со стальным карабином.

— Обвязка, — сказала Молли. — Ты в неё садишься, руками только держишься и отталкиваешься от стены. Тянет лебёдка, а не ты. Нагрузка на бёдра и на таз, а не на спину.

Рита подошла и осмотрела петлю.

Потом сама поправила её положение и что-то передвинула на пряжке.

— Вот так, — сказала она. — И не ниже. Если сядет ниже, будет давить на бедренную артерию.

— Приняла, — сказала Молли.

— А вы не боитесь, что я обижусь? — спросила Лина.

— На что?

— Что меня везут, как мешок.

Молли посмотрела на неё через зеркальные линзы, в которых Лина видела себя: мелкую фигуру в мокром капюшоне на фоне чёрной дыры.

— Лёд, — сказала она. — Я в девяносто восьмом восемь месяцев ездила в коляске, которую толкал человек, которого я до этого дважды посылала. Обижаться на способ передвижения — это роскошь, которую можно себе позволить, только если у тебя есть выбор.

13. Двадцать два метра

Молли ушла первой.

Она поднималась быстро и очень некрасиво — Лина ожидала чего-то плавного, а получилось резко, рывками, с упором ногами в стену, и в этом было столько силы, что Лина невольно отступила.

Через две минуты сверху донеслось:

— Чисто. Крепление держит. Поднимайте.

Лина села в обвязку.

Петля впилась под бёдра, и это было неудобно и унизительно, и она честно сказала себе, что унижение — это лучше фиброза.

Лебёдка застучала.

Её потянуло вверх.

Шахта была узкая.

Стены — бетон с выступами направляющих, покрытые слоем старой смазки, которая за двадцать три года превратилась в чёрную корку. Лина отталкивалась от них ладонями, и ладони немедленно стали чёрными.

Пахло горелой изоляцией и застоявшимся холодом.

Снизу лебёдка стучала ровно: щёлк-щёлк-щёлк.

Лина считала.

Восемнадцать щелчков на метр.

— Пульс, — сказал Скайдайн.

«Что пульс?»

— Сто тридцать один.

«Мне не страшно».

— Тебе страшно, малявка.

«Мне не страшно высоты. Я боюсь, что трос порвётся».

— Это и называется «страшно высоты», — сказал Скайдайн. — Никто не боится высоты. Все боятся конца высоты.

На середине она посмотрела вниз.

Внизу был квадрат света от фонаря Риты — маленький, далёкий, в котором двигались две фигуры.

Наверху был чёрный прямоугольник.

Лина смотрела на всё это, качаясь в петле в двенадцати метрах от бетонного дна, и вдруг обнаружила, что ей нравится.

Это было чудовищно неуместное открытие.

«Скайдайн».

— М?

«Мне нравится».

— Что именно?

«Всё это, — сказала Лина. — Я в шахте. Меня тянет лебёдка. Внизу Рита с фонарём, наверху Молли, у меня в рюкзаке тушёнка на случай собак. Я семь месяцев сидела на диване и считала трещины».

— И?

«И мне сейчас хорошо, — сказала Лина. — И я подозреваю, что это очень плохой признак».

Скайдайн ответил не сразу.

— Это очень плохой признак, — согласился он. — Ты только что описала, малявка, ровно тот механизм, который делает из нормальных людей вроде меня людей вроде меня.

14. Третий этаж

Наверху её приняла Молли — просто взяла за обвязку и втащила через щель в дверях.

Лина села на пол коридора и минуты полторы отдыхала.

Коридор был узкий, с низким потолком.

Стены обшиты пластиком — тем самым, светло-серым, «под мрамор», который ставили в медучреждениях лет тридцать назад и который выглядел дёшево уже тогда.

Пахло формалином.

И ещё чем-то, чему Лина сначала не нашла названия, а потом нашла: старым электричеством. Так пахнет прибор, который стоит под напряжением десятилетиями и понемногу нагревает вокруг себя воздух.

Свет был.

Не яркий — дежурный, каждая четвёртая панель, и панели были не лампами, а старыми линейными светильниками, из которых половина светила синеватым, потому что деградировал люминофор.

— Он поддерживает освещение, — сказала Лина.

— Он поддерживает всё, — сказал Борисыч, вылезая последним и отдуваясь. — В этом-то и жуть.

Рита поднялась третьей и сразу отобрала у Лины обвязку.

— Ноги?

— Нормально.

— Покажи ладони.

Лина показала. Ладони были чёрные и в двух местах содранные.

— Терпимо, — сказала Рита и достала из аптечки салфетку.

15. Разговор с голосом

Динамик в коридоре щёлкнул.

— Внимание, — сказал тот же ровный мужской голос. — Вы находитесь на территории режимного объекта. Доступ прекращён. Покиньте территорию.

Шорох.

— Пожалуйста.

Лина посмотрела на ближайший динамик.

— Он повторяет, — сказала она.

— Он будет повторять, — сказал Борисыч. — По инструкции — три раза с интервалом. Потом смена режима.

— Сколько интервал?

— Не помню. Что-то около четырёх минут.

«Скайдайн».

— М?

«Ты можешь с ним поговорить?»

Скайдайн не ответил секунд пять.

— С кем? — спросил он наконец.

«С ним. С контуром».

— Малявка, — сказал Скайдайн очень мягко, — я понимаю, к чему ты идёшь, и я тебя очень прошу этого не делать.

«Почему?»

— Потому что там не с кем говорить, — сказал он. — Это не «Бабушка». Это не твой золотой знакомый. Это охранная система девяносто шестого года на жёсткой логике. У неё нет модели собеседника. У неё есть таблица состояний и переходы между ними.

«Он сказал „пожалуйста“».

— Это запись, — сказал Скайдайн. — Её наговорил человек по имени Слава, который стеснялся своего голоса. Слава, скорее всего, умер. Система не знает, что она говорит «пожалуйста». Она знает, что при состоянии «нарушение-один» проигрывается файл номер четыре.

Лина смотрела на серый динамик.

«Всё равно жалко».

— Жалко, — согласился Скайдайн. — Мне тоже. Но жалость к железу — это твоя черта, и она однажды тебя убьёт, и я тебе об этом говорю в третий раз за неделю.

16. Турели

Пост охраны нашли на подходе к лабораторному крылу.

Коридор перед ним расширялся в небольшой холл, и по обе стороны от прохода, под потолком, висели два кожуха.

Чёрные. Прямоугольные. С коротким стволом, торчащим из амбразуры.

И с индикаторами.

Индикаторы горели.

Ровным красным, оба.

— Живые, — сказал Борисыч.

— Ты говорил, они могут заклинить, — сказала Лина.

— Я говорил «могут». Они, как видишь, не воспользовались.

Молли пригнулась за угол и посмотрела.

— Дистанция?

— Метров пятнадцать до первой.

— Сектор?

— Весь холл, — сказал Борисыч. — Они друг друга перекрывают. Это специально: чтобы нельзя было идти вдоль стены.

— Что у них?

— Импульсные, малой мощности. Не танки жечь, людей останавливать. Одного попадания хватает.

— Насколько хватает?

— На полностью, — сказал Борисыч.

«Скайдайн».

— Работаю, — сказал он.

«Что видишь?»

— Ничего.

«Как ничего?»

— Малявка, тут нет сети, — сказал Скайдайн. — Совсем. Автономный контур на витой паре и оптике, физически развязанный с внешним миром. Я не могу к нему подключиться по воздуху, потому что воздуха тут нет — в смысле радиоэфира. Он пустой. Я такого не видел с девяносто восьмого года.

Лина похолодела.

«Тогда как?»

— Есть один способ, — сказал Скайдайн. — Турели общаются между собой.

«По проводу?»

— По проводу — с постом. А между собой — по индукции. У них в кожухах катушки: они синхронизируют сектора, чтобы не стрелять друг в друга. Это ближний канал, десять-пятнадцать сантиметров.

Лина закрыла глаза.

«Сколько?»

— Пятнадцать сантиметров, — сказал Скайдайн. — Я не оговорился.

— Он говорит, — сказала Лина вслух, — что подключиться можно только на расстоянии пятнадцати сантиметров. Индукционный канал.

Борисыч выругался — первый раз за всё утро, тихо и очень содержательно.

— Пятнадцать сантиметров от турели, — сказала Молли.

— Да.

— То есть надо подойти вплотную.

— Да.

— Под ствол.

— Да.

Все посмотрели друг на друга.

Капало где-то далеко.

— У меня отвёртка, — сказал Борисыч без всякой надежды.

— Твоя отвёртка глушит камеры, — сказала Молли. — Турель — не камера.

— Я знаю. Я просто хотел, чтобы прозвучало, что у меня есть отвёртка.

17. Кто пойдёт

— Пойду я, — сказала Молли.

— Ты не можешь, — сказала Лина.

— Могу.

— Не можешь, — повторила Лина. — Индукционный канал считывает мой чип. Не тебя. Не твои импланты — у тебя боевые, у них другой протокол и другая частота. Я — единственная железка в этом здании, которая может с ними поговорить.

Молли молчала.

— Он прав? — спросила она наконец.

— Он прав, — сказала Лина.

— Тогда так, — сказала Молли. — Что у них с сенсорами?

— Инфракрасный и доплеровский, — сказал Борисыч. — Тепло и движение.

— Оба сразу или по «или»?

Борисыч моргнул.

— В смысле?

— В прямом, — сказала Молли. — Они срабатывают, когда есть тепло И движение? Или когда есть тепло ИЛИ движение?

Борисыч открыл рот.

Закрыл.

— «И», — сказал он медленно. — Точно «и». Я помню, потому что это было в акте: их настроили на «и», чтобы не палить в каждую крысу. У нас тут крыс было — вагон.

— Значит, — сказала Молли, — если двигаться очень медленно, доплер не сработает.

— Насколько медленно?

— Не знаю, — сказала Молли. — Медленнее, чем крыса.

18. Пятнадцать сантиметров

Лина легла на пол.

Пластик покрытия был холодный, скользкий и, как выяснилось, липкий: за двадцать три года на нём осел тонкий слой чего-то, что не высыхало.

Она поползла.

Ползти пришлось на локтях, потому что на четвереньках выше и заметнее. Рюкзак с тушёнкой она оставила.

Метр.

Два.

Медленно. Очень медленно.

Так медленно, что уже через минуту у неё начали дрожать руки от статики — это оказалось хуже, чем усилие: держать тело неподвижным-ползущим было мучительнее, чем бежать.

— Пульс сто сорок семь, — сказал Скайдайн. — И это, между прочим, тепло. Ты греешься.

«И что?»

— И то, что инфракрасный тебя уже видит. Ты для него — тёплое пятно. Он ждёт второго условия.

«Спасибо, очень помогает».

— Малявка, я не помогаю. Я информирую. Ты сама завела эту традицию.

Восемь метров.

Лина видела снизу нижнюю грань кожуха и амбразуру.

Ствол смотрел вперёд, поверх неё.

Десять.

Двенадцать.

Индикатор над ней горел ровным красным, и в его свете была видна пыль — тончайший слой, лежащий на кожухе, не потревоженный двадцать три года.

Тринадцать.

— Стоп, — сказал Скайдайн. — Ещё сорок сантиметров вперёд и подними голову. Мне нужен затылок ближе к её левому боку — там катушка.

«Как я пойму, где катушка?»

— Там шов на кожухе. Видишь три заклёпки?

Лина видела три заклёпки.

Она подползла.

Приподняла голову.

Медленно — так медленно, что мышцы шеи начали дрожать.

Ближе.

Ещё ближе.

Тридцать сантиметров. Двадцать пять.

И в этот момент турель дёрнулась.

Лина замерла.

Кожух повернулся — на пять градусов, с тихим сервоприводным звуком, и ствол пошёл вниз.

— Не двигайся, — сказал Скайдайн.

Лина не двигалась.

— Это не тебя, — сказал он через две секунды. — Это плановая проверка сектора. Она их делает раз в четырнадцать минут. Просто нам повезло попасть.

«Повезло».

— Малявка, если бы это было по тебе, ты бы уже не задавала вопросов.

— Восемнадцать сантиметров, — сказал он. — Ещё немного.

Лина подтянулась.

— Пятнадцать. Есть, — сказал Скайдайн. — Есть канал. Работаю.

Чип в затылке нагрелся.

19. Что было внутри

Лина увидела.

Это длилось секунды три, но она успела.

Внутри охранного контура не было ничего похожего на сеть, к которой она привыкла.

Не было потоков, не было структур, не было золота или синевы. Была схема.

Плоская.

Двадцать восемь узлов, соединённых жёсткими линиями. У каждого узла — состояние. У каждой линии — условие перехода.

И всё это было размечено настолько тщательно, что Лина, которая всю жизнь ломала системы, невольно застыла в уважении: тот, кто это писал, был очень хорошим инженером, и он предусмотрел всё, кроме одного.

Кроме того, что переход из узла «военный режим» в узел «дежурный режим» требует внешней команды.

А внешнего мира нет.

Двадцать восемь лампочек, из которых горит одна и не может погаснуть, потому что тот, кто мог её погасить, лежит в земле с девяносто седьмого года.

— Вижу, — сказал Скайдайн. — Малявка, тут можно только заглушить. Насовсем не выключишь: смена режима требует ключа, которого нет.

«Глуши».

— Глушу.

Индикаторы погасли.

Оба сразу.

Наступила тишина — и только тут Лина поняла, что всё это время слышала тихий писк, на границе восприятия, и что он шёл от турелей.

— Пять минут, — сказал Скайдайн. — Потом они перезапустятся: у них сторожевой таймер, я его не могу отключить, он аппаратный.

— ПЯТЬ МИНУТ! — крикнула Лина. — БЕЖИМ!

Она поднималась с пола и в этот момент почувствовала.

Не боль. Просадку: как будто в голове на секунду убавили громкость, и вместе с громкостью убавили что-то ещё.

«Сколько?»

Скайдайн не ответил.

«Скайдайн. Сколько?»

— Потом, малявка.

«Сейчас».

— Одна и две, — сказал он. — Было восемьдесят и пять. Стало семьдесят девять и три.

Лина замерла на четвереньках посреди холла под мёртвыми турелями.

«За одно подключение?»

— За одно подключение к жёсткой логике по индукционному каналу с чудовищной задержкой, — сказал Скайдайн. — Малявка, это не сеть. Там нет буферов, нет очередей, нет ничего, что делает работу удобной. Я туда лез, как в узкую щель, и оставил на краях всё, что торчало.

«Что ты потерял?»

— Не знаю.

«Проверь».

— Малявка, — сказал он очень терпеливо, — я не могу проверить. Мы это обсуждали трижды. Дырка не выглядит как дырка.

Лина встала.

«Мы уходим ниже семидесяти девяти».

— Мы ушли ниже восьмидесяти, — поправил Скайдайн. — Это, если тебе интересно, я сегодня заметил впервые: восемьдесят было круглое, а семьдесят девять — уже нет.

«Тебе это важно?»

— Мне это, оказывается, важно, — сказал он с некоторым удивлением. — Я думал, что нет. Беги.

20. Лаборатория

Они пробежали холл.

Лина бежала последней, потому что поднималась с пола, и её подхватила Рита — просто взяла за шиворот и потащила, и Лина потом обнаружила, что воротник куртки надорван.

Лабораторное крыло начиналось за двойными дверями с уплотнителем.

Двери были не заперты.

За ними шёл коридор с табличками:

«ОПЕРАЦИОННАЯ 1»

«ОПЕРАЦИОННАЯ 2»

«ПРЕДОПЕРАЦИОННАЯ»

«КОМНАТА ОТДЫХА ПЕРСОНАЛА»

«СКЛАД РАСХОДНЫХ МАТЕРИАЛОВ»

— Третья справа, — сказал Борисыч, задыхаясь. — Нам туда.

Молли открыла дверь.

Не выбила — потянула за ручку, и та открылась.

И Лина ахнула.

Это была операционная.

Целая.

Идеально чистая — не «сохранившаяся», а именно чистая: белые стены без единого пятна, зеркальный пол, потолочный светильник с шестью секциями.

Хирургический стол посередине.

Над ним на потолочной рельсе — нейрохирургический комплекс: многосуставчатая штука с оптическим блоком, вдвое сложнее и вчетверо аккуратнее, чем Асклепий-4.

Вдоль стены — стойки с оборудованием.

И на столике у стены, в лотке, разложенные инструменты.

Разложенные.

По порядку. Под салфеткой.

Как будто персонал вышел пять минут назад.

— Как здесь всё сохранилось? — прошептала Рита.

— Он следит, — сказал Борисыч.

— Кто?

— Контур, — сказал Борисыч. — У него в задачах не только охрана. У него в задачах поддержание объекта в рабочем состоянии. Влажность, температура, инертная атмосфера в шкафах, прогон оборудования раз в месяц.

Он обвёл рукой комнату.

— На случай, если хозяева вернутся, — сказал он.

Лина стояла посреди белой стерильной операционной, которую двадцать три года держали наготове для людей, которые не придут никогда.

— Он их ждёт, — сказала она.

— Он не ждёт, детка, — сказал Борисыч. — Он выполняет. Ждать — это про нас.

21. Что берём

— Работаем, — сказала Молли. — Рита, что нужно?

Рита пошла вдоль стоек, и Лина впервые увидела, как она выглядит на своей территории.

Усталость с неё сошла.

Она двигалась быстро, брала, смотрела, ставила обратно, и говорила вслух — сама себе, не им:

— Нейростимулятор. Берём, он маленький и он мне нужен. Так... биорегенератор, модель старая, но эти как раз лучше новых, у новых прошивка дурная. Берём. Шкаф с расходниками — открывать нельзя, там инертная атмосфера, откроем — испортим. Значит, целиком не возьмём, возьмём по одному, быстро, и сразу в стерильный пакет.

— Сколько времени? — спросила Молли.

— Дай мне двенадцать минут.

— У тебя семь.

— Тогда девять, — сказала Рита, не оборачиваясь.

Борисыч тем временем открыл низкий шкаф в углу — не тот, где лежала техника, а холодильный, с криоконтуром.

Он открыл его отвёрткой, отогнув фиксатор, и оттуда пошёл пар.

— Так, — сказал он. — Так-так-так.

— Что?

— Есть, — сказал Борисыч. — Есть, зараза.

Он вытащил из шкафа контейнер размером с термос.

Металлический, с двойными стенками, с индикатором давления сбоку и с шильдиком.

— Что это? — спросила Лина.

Борисыч смахнул иней с шильдика и прочитал вслух:

— «Матрица биосовместимая ростовая. Сегмент поясничный. Типоразмер детский. Партия три».

Он поднял глаза.

— Это оно, детка, — сказал он. — Это то, за чем мы шли.

Лина подошла.

Контейнер был холодный даже на расстоянии ладони.

— Оно живое? — спросила она.

— Полуживое, — сказал Борисыч. — Матрица на коллагеновой основе, в неё сажают твои собственные клетки, и она растёт вместе с тобой. Она не заменяет позвонок. Она с ним растёт.

— И оно двадцать три года лежало?

— В криоконтуре при минус ста девяноста шести. — Борисыч посмотрел на индикатор. — И контур, между прочим, работал все двадцать три года без единого сбоя, потому что кто-то за ним следил.

Лина посмотрела на потолок.

Там был динамик.

— Сколько их? — спросила Рита, подходя.

— Партия три, — сказал Борисыч, заглядывая в шкаф. — Четыре штуки. Одна вскрыта — видимо, тестировали. Три целых.

— Берём все три.

— Все три и берём.

— И криоконтейнер, — сказала Рита. — Без переносного контейнера они у нас за двадцать минут погибнут.

— Он там же, снизу, — сказал Борисыч. — Я его сам покупал в девяносто пятом. За такие деньги, что мне до сих пор обидно.

22. Комната отдыха

Пока Рита собирала, Борисыч исчез.

Лина заметила это не сразу — она подавала пакеты и считала секунды, — а когда заметила, обернулась и увидела, что дверь в конце коридора приоткрыта.

«КОМНАТА ОТДЫХА ПЕРСОНАЛА».

Она подошла и заглянула.

Внутри было темно, и только луч фонаря Борисыча ходил по стенам.

Комната была маленькая: стол, шесть стульев, диван у стены, шкафчик, раковина и электрический чайник на тумбочке.

Чайник стоял на подставке.

В нём была вода.

За двадцать три года она не испарилась, потому что крышка была закрыта, и теперь на дне лежал белый налёт, а над ним стояла мутноватая жижа.

На столе — шесть кружек.

Все разные. Одна с ромашками. Одна с надписью «ЛУЧШИЙ В МИРЕ ЗАВЛАБ». Одна вообще без ручки, приспособленная под карандаши, и карандаши в ней стояли до сих пор — восемь штук, все заточенные.

На спинке одного стула висел свитер.

Мужской. Серый. Крупной вязки, с растянутыми локтями.

Борисыч стоял посреди комнаты и водил фонарём.

— Борисыч, — тихо сказала Лина.

Он не обернулся.

Луч дошёл до стены и остановился.

На стене висел лист бумаги под прозрачной плёнкой — график дежурств, разграфлённый от руки, с фамилиями в клетках.

Бумага пожелтела, но чернила держались.

— Февраль девяносто седьмого, — сказал Борисыч. — Последний, который повесили.

Луч пошёл по фамилиям.

— Кудрявцева. Померла в марте, у неё астма была, а лекарств не стало.

Он передвинул луч.

— Салимов. Не знаю. Уехал куда-то, и всё.

Ещё.

— Вот этот, — сказал он. — Слава.

Лина посмотрела на фамилию.

Обычная фамилия. Три слога.

— Тот самый? — спросила она.

— Тот самый, — сказал Борисыч. — Который «пожалуйста».

Луч дошёл до последней строки и остановился на ней дольше всего.

Лина всмотрелась.

Фамилия была одна, а рядом в клетке — приписка от руки, мелким почерком: «(вых. по семейн.)».

— А это кто? — спросила она.

Борисыч выключил фонарь.

Стало темно, и в темноте он сказал:

— А это я.

Он постоял ещё немного.

— Двенадцатого февраля у меня внучка родилась, — сказал он в темноту. — Я взял отгул. Единственный за двенадцать лет, детка. Я даже в грипп ходил.

— И?

— И в тот день пришли и опечатали, — сказал Борисыч. — Всех, кто был на смене, вывели и уволили в течение часа. А меня не было. Обо мне вспомнили через два месяца, когда уже война шла, и просто прислали бумагу по почте.

Он включил фонарь обратно.

— Так что я, детка, единственный из этой таблицы, кого выкинули по почте, — сказал он. — Остальных выкинули лично. Иногда я думаю, что мне повезло. Иногда — что нет.

— Борисыч, — сказала Лина. — Внучка.

— Что внучка?

— Она где?

Борисыч посветил в потолок, потом в пол, потом на свитер на спинке стула.

— В Хельсинки, — сказал он. — Двадцать три года. Замужем. У неё двое.

— Вы видитесь?

— Раз в год пишет, — сказал Борисыч. — На день рождения. Одно сообщение. «Дед, ты живой? Целую».

— И вы что отвечаете?

— «Живой», — сказал Борисыч. — И всё. Больше я ничего не умею писать, детка. У меня руки для паяльника, а не для этого.

Он снял со спинки стула серый свитер.

Стряхнул с него пыль — она поднялась облаком и медленно осела в луче фонаря.

— Чей? — спросила Лина.

— Мой, — сказал Борисыч.

Он свернул его и сунул под мышку.

— Двадцать три года висел, — сказал он. — Дурацкий свитер, между прочим. Мне его жена связала, и он мне всегда был велик, и я его тут оставлял, потому что в лаборатории холодно.

Он пошёл к двери.

В дверях обернулся и посветил на стол с шестью кружками.

— Пошли, — сказал он. — Времени нет.

23. Голос меняет тон

Динамик щёлкнул.

— Внимание, — сказал ровный мужской голос. — Нарушение периметра. Третье предупреждение.

Все замерли.

— Активирован протокол «Лабиринт», — сказал голос. — Неавторизованным лицам предписывается покинуть объект в течение трёх минут.

Шорох.

— По истечении указанного времени будет применена сила.

И потом, тем же самым спокойным голосом человека по имени Слава, который стеснялся своего голоса:

— Пожалуйста.

— Три минуты, — сказала Молли.

— Он сказал три? — переспросил Борисыч. — У меня слух плохой.

— Три, — сказала Рита. — У меня слух хороший, я его вчера подкручивала.

— Мы не успеем, — сказала Молли. — Собираем и уходим.

— Что такое «Лабиринт»? — спросила Лина, запихивая в укладку пакеты, которые ей совала Рита.

— Подвижные перегородки, — сказал Борисыч. — Старая штука. По коридорам идут направляющие, в них ходят щиты. Контур может ими перекрывать и открывать проходы.

— Зачем?

— Чтобы вести нарушителя, — сказал Борисыч. — Он не строит лабиринт, чтобы ты заблудилась. Он строит коридор, чтобы ты пришла туда, куда ему надо.

— И куда ему надо?

— В зону задержания на первом этаже, — сказал Борисыч. — Там нет мебели, нет укрытий и есть четыре турели.

23. Синий провод

— Другой выход есть? — спросила Лина.

— Есть. Шахта, откуда пришли.

— Значит, идём в шахту.

— Значит, идём в шахту, — согласился Борисыч. — Только он нас туда не пустит. Он уже начал.

И действительно: из коридора донёсся низкий гул — не двигателя, а чего-то тяжёлого, идущего по направляющим.

Лина выглянула.

В дальнем конце коридора, метрах в тридцати, из стены медленно выходил щит.

Серый. Гладкий. Он шёл ровно, без рывков, и уже перекрыл треть прохода.

— Скайдайн!

— Не могу, — сказал он немедленно. — Тут нет радио. Мне нужен физический доступ, а физический доступ — это узел, а ближайший узел — на посту, а пост — за щитом.

Борисыч уже стоял у стены и откручивал панель.

Отвёртка ходила у него в руке быстро — гораздо быстрее, чем можно было ожидать от человека с больной поясницей.

— Что вы делаете? — спросила Лина.

— Ищу питание крыла, — сказал Борисыч, не оборачиваясь. — Если снять питание тут, он в этом крыле ослепнет минут на пять. Щиты встанут, где стояли.

Панель отошла.

Внутри был жгут.

Лина посмотрела и почувствовала, как у неё внутри всё опустилось.

Проводов было около сорока. Все — одного цвета.

Серые.

— Борисыч, — сказала она. — Они все серые.

— Вижу, что серые, — сказал Борисыч.

— Вы говорили, что синий.

— Я ничего не говорил про синий!

— Вы вчера сказали, что метод научного тыка!

— Это была шутка! — рявкнул Борисыч. — Это была шутка, детка, я двенадцать лет тут работал, я знаю, какой провод!

Он сунул руку в жгут, отвёл верхний слой и вытащил снизу три провода, обмотанных общей маркировочной лентой.

На ленте выцветшими буквами было написано: «ПИТ. КР. С. 3 ЭТ.»

— Вот, — сказал он с торжеством. — Питание крыла, север, третий этаж. Я эту маркировку сам делал в девяносто четвёртом, потому что до меня тут никто ничего не подписывал, и я тогда написал шестьсот бирок и до сих пор их помню.

Он взял кусачки.

Помедлил.

— Борисыч.

— Что.

— Вы медлите.

— Я не медлю, — сказал Борисыч. — Я прощаюсь.

Он перекусил провод.

24. Темнота

Свет погас.

Весь сразу — дежурные панели, светильник в операционной, индикаторы на стойках.

Вместе с ним стало тихо.

Лина только теперь поняла, сколько тут было звука: гул вентиляции, писк криоконтура, тонкий свист блоков питания. Всё это выключилось разом, и наступила такая тишина, что зазвенело в ушах.

И щиты встали.

Гул в коридоре оборвался на середине.

— Фонари, — скомандовала Молли.

Три луча.

В лучах стояла белая пыль — не пыль, а иней, который начал испаряться с криоконтейнера.

— Бежим, — сказал Борисыч.

Они бежали по тёмному коридору.

Щит, вышедший на треть, они обогнули по краю — Молли прошла первой, потом протолкнула укладки, потом протиснулась Рита, потом Лина, которой было легче всех, и последним, кряхтя и застряв на секунду плечом, Борисыч.

Холл с турелями прошли шагом.

Турели висели чёрные и мёртвые: без питания они не работали.

Лина, проходя под ними, всё равно втянула голову в плечи.

— Не бойся, — сказал Скайдайн. — Они сейчас просто железо.

«Они и раньше были железо».

— Вот именно, малявка. Вот именно.

Шахта была там, где они её оставили.

Трос висел.

— Рита с укладками первая, — скомандовала Молли. — Потом Лёд в обвязке. Потом старик. Я последняя.

— Я не... — начал Борисыч.

— Лезь!

25. Тепло

Спускались быстрее, чем поднимались.

Лина, сидя в обвязке, ехала вниз и смотрела на стену, идущую вверх мимо неё, и вдруг поймала себя на мысли, которая была совершенно не ко времени.

«Скайдайн».

— М?

«Мы его убили?»

— Кого?

«Контур».

Скайдайн ответил не сразу.

— Нет, — сказал он. — Мы обесточили одно крыло. Через несколько минут он переключится на резерв или включит обратно, у него есть автоматика ввода резерва.

«А если нет?»

— Тогда он остановится.

«И это будет смерть?»

— Малявка, — сказал Скайдайн, — это будет остановка. Смерть — это когда было кому умирать.

Лина ехала вниз в темноте.

«Ты в это веришь?»

— Я в это верю двенадцать лет, — сказал Скайдайн. — Потому что если я перестану в это верить, мне придётся признать, что я тоже могу умереть по-настоящему, а я к этому, знаешь, не готов.

26. Дым

Внизу их ждала Рита.

Они выбрались через щель дверей на парковку, и в лицо ударил сырой холодный воздух, и Лина никогда в жизни так не радовалась запаху бетона и старого бензина.

— Все? — спросила Рита.

— Молли ещё, — сказала Лина.

Молли спустилась через сорок секунд — сползла по тросу почти без торможения, обжигая ладони, и приземлилась жёстко.

Она отряхнула перчатки.

Правая была прожжена насквозь по внутренней стороне.

— Ходу, — сказала она.

Они бежали через парковку, мимо надписи «ТУТ БЫЛ ВАСЯ 2098», мимо колонн, мимо шуршащих углов.

Дверь. Свет.

Двор.

И вот тут Лина обернулась.

Из окна третьего этажа шёл дым.

Не чёрный. Белый, редкий, ленивый — такой идёт от тлеющей изоляции.

— Борисыч, — сказала она.

Он обернулся тоже.

Постоял.

— Автоматика ввода резерва, — сказал он.

— Что?

— Она сработала, — сказал Борисыч. — Питание пошло с аккумуляторов. А аккумуляторам двадцать три года, и они никогда не давали полную нагрузку. Я перекусил кабель, и оно всё пошло через резерв.

— И?

— И где-то замкнуло, — сказал Борисыч. — Изоляция старая. Она не горит. Она тлеет.

Лина стояла посреди двора с рюкзаком, в котором лежали три банки тушёнки, и смотрела на белый дым.

— Он сгорит, — сказала она.

— Он сгорит, — согласился Борисыч.

— Из-за нас.

— Из-за нас, — сказал Борисыч.

Он смотрел на здание из красного кирпича с сорока оттенками обжига, где он работал двенадцать лет и где ему делали бирки в девяносто четвёртом.

— Ты, детка, вот что запомни, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы туда не в гости ходили. Мы туда пришли и взяли. И оно за это загорится. Так всегда бывает, и любой, кто скажет тебе иначе, — врёт.

— Ходу! — крикнула Молли. — Через десять минут тут будут пожарные, а через пятнадцать — не пожарные!

27. Набережная

Они бежали по пустым улицам Петроградской.

Мимо особняков с выбитыми окнами. Мимо кованых ворот. Мимо фасада, из трещины которого росла кривая берёзка сантиметров восемьдесят, — и Лина, пробегая, посмотрела на неё и почему-то успела подумать, что вот эта уцелеет.

«Газель» стояла во дворе на Рубинштейна.

Забросили укладки. Криоконтейнер Рита не отдала никому — держала на коленях обеими руками, как держат ребёнка.

Молли завела двигатель с первой попытки.

— Чудо, — сказала Рита.

— Не чудо, — сказала Лина. — Просто он прогретый. Он холодный не заводится, я же говорила, там подсос.

— Заткнись про подсос, — сказала Рита.

Машина вышла на набережную.

Река была широкая, свинцовая, с редкой рябью. По ней шёл буксир — маленький, чёрный, тащил баржу с песком, и это было настолько мирно и настолько не по теме, что Лина минуты две просто смотрела.

Небо начало сереть по-настоящему.

Слева, за крышами, поднимался дым — тонкий, белый, почти незаметный, если не знать, куда смотреть.

В салоне некоторое время молчали.

Потом Рита, не выпуская криоконтейнера, сказала:

— Три штуки.

— Что три штуки? — спросила Молли.

— Матрицы. Их три. — Рита посмотрела на контейнер. — Партия три, типоразмер детский. Знаете, что это значит?

— Что у нас две запасные, — сказала Лина.

— Нет, — сказала Рита. — Это значит, что в девяносто седьмом там лежало четыре детских матрицы, и одну уже вскрыли. Кому-то её ставили. Или собирались.

Никто ничего не сказал.

— Интересно, кому, — сказала Рита.

— Не интересно, — сказал Борисыч с переднего сиденья.

— Почему?

— Потому что я знаю кому, — сказал Борисыч. — Мальчику. Восемь лет, спинальная травма, папа — какой-то их начальник средней руки. Мы её ставили в декабре девяносто шестого.

— И?

— И всё хорошо, — сказал Борисыч. — Он потом ходил. Я его видел в две тысячи первом на улице, он с матерью шёл, и он ходил.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно было, чтобы это осело.

— Так что она работает, детка, — сказал он через плечо. — Ты не первая. Ты вторая. Это, если хочешь знать, самое приятное, что я тебе сегодня скажу.

Лина смотрела в затылок Борисычу.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари. Ещё поставить надо.

Лина откинулась на сиденье.

Ладони саднило. Спина ныла — не остро, а глухо, тем самым тянущим, про которое Борисыч вчера сказал «месяцев через восемь-десять».

Ей стало неприятно от мысли, что она теперь всю жизнь будет прислушиваться.

Носки сбились комком под пяткой. В рюкзаке лежали три банки тушёнки, которые никому не понадобились.

— Мы живы, — сказала она вслух.

— Пока да, — сказал Скайдайн.

«Что значит „пока“?»

— То, что операция ещё впереди, малявка. И то, что Борисыч будет ставить тебе двадцатитрёхлетнюю матрицу в подвале на Рубинштейна, и что он делал такие операции последний раз, дай посчитаю, двадцать три года назад.

«Он справится».

— С чего ты взяла?

Лина посмотрела вперёд, между сиденьями.

Борисыч сидел рядом с Молли, вцепившись в поручень одной рукой, а второй прижимая к груди свёрнутый серый свитер, и ворчал, что она входит в поворот, как будто везёт картошку.

— С того, что он двадцать три года помнит маркировку своих бирок, — сказала Лина. — Человек, который помнит бирки, помнит и всё остальное.

— Это не медицинский аргумент, — заметил Скайдайн.

«Это лучший из тех, что у меня есть».

Впереди был подвал на Рубинштейна, три контейнера в криоящике и операция.

Позади тлел изнутри корпус номер семь.

Где-то там, в темноте обесточенного крыла, схема из двадцати восьми узлов пыталась перейти в состояние, которого не существовало, и не могла, потому что для перехода нужна была внешняя команда.

А внешнего мира у неё так и не было.

Лина сидела, обхватив себя руками, и смотрела на реку.

— Скайдайн, — сказала она наконец.

— М?

«Когда всё кончится, я хочу вернуться и посмотреть, что там осталось».

— Там ничего не останется, малявка.

«Тогда я хочу посмотреть на ничего».

Он не стал спорить.

Через минуту она добавила:

«И ещё я хочу один раз сесть на качели».

— Что?

«На качели. На той площадке. Она за два квартала от корпуса, она целая, там песочница и красный совок».

Скайдайн молчал так долго, что Лина забеспокоилась, не просел ли он опять.

— Малявка, — сказал он наконец.

«Что?»

— Из всего, что ты за неделю сказала, — сказал Скайдайн, — вот это первое, чего я по-настоящему не понимаю.

«Ты не качался на качелях?»

— Я качался на качелях, — сказал он. — Всё детство. Я не понимаю, как человек может прожить двенадцать лет и ни разу.

Лина смотрела на серую воду.

«Легко, — сказала она. — Для этого достаточно родиться в пробирке и вырасти в здании без окон».

Скайдайн не ответил.

Но фоновый ритм у него в этот момент сбился — на два такта, коротко, и Лина это заметила и ничего не сказала.

Буксир на реке дал гудок.

Один раз, длинно, непонятно кому — вокруг никого не было.

Лина закрыла глаза.

Впереди была операция, за которую никто не мог поручиться, и семьдесят девять и три процента человека в голове, и полтора года, которые Борисыч обещал попробовать превратить во что-нибудь другое.

Но прямо сейчас, в эту минуту, «Газель» шла по набережной ровно, двигатель прогрелся и перестал проваливаться, в салоне пахло бензином и холодным металлом криоконтейнера, а рядом сидела Рита и держала на коленях то, ради чего они всё это сделали.

Лина подтянула колени и поправила сбившийся носок.

Серый, с двумя красными полосками.