Разомкнутый Круг (гет)

* * *

Над полем звенел удушающий зной. Суслики и те притихли, не высовываясь до сумерек из норок. Веранда прокалилась, как сковородка, не спасала и деревянная крыша — зной проникал не сверху, а со всех сторон. Укрыться можно было только внутри дома, а ещё лучше — в ванной. Вернее — в самой ванне, наполненной прохладной водой.

Тварь расслабленно откинулась на полукруглый бортик, покачивая в руке бокал вина со льдом. Откуда она всё это берет, Слепой никогда не спрашивал: что Изнанка, что Лес слушались ее, как студенты любимого наставника. После собственно ванной, вмиг отросшей в его домике по одному ее слову — и бокал, и вино выглядели сущей мелочью.

У самого Слепого ничего подобного не водилось. Да и потребности его, которые Изнанка тоже обычно исполняла (но — как сумасшедший Санта Клаус: не все, не всегда и так, тогда и в том объеме, как сама полагала нужным), были просты и незатейливы: кофе, сигареты, иногда — обнаруживаемые в кладовке крупа или макароны, порой — немного наличности, неожиданно шуршащей в кармане старого пиджака или штанов. Вина в хрустале он никогда не заказывал. И сомневался, что мир пошел бы ему в подобной блажи навстречу.

Он сидел на краю ванны в чем мать родила — и жарко, и привычно, и кого тут стесняться? — время от времени ловя ее за ногу, которую Тварь, расшалившись, то высовывала, то прятала обратно под воду.

— Как Дом? Как Курильщик? — спрашивала она, и губы ее были бордовыми от вина. — Чем дышат твои подопечные?

— Дом как Дом, — коротко, в нос, усмехался Слепой. — Притворяется, что ничего не происходит. Значит, всё как обычно.

Он сцапал в очередной раз вынырнувшую лодыжку, удержал чуть дольше прежнего. Большим пальцем провёл по тонкой коже вдоль щиколотки.

— Курильщик жив, даже бодр. Слишком бодр, как по мне. Делает вид, что это всё — ерунда и «само рассосётся». Ну… пусть. Пока получается.

Слепой позволил ноге погрузиться обратно, откинулся, упершись ладонями в край ванны, запрокинул голову. В этом положении шея была открыта, горло — беззащитно, но сейчас это не имело значения. Здесь было можно.

— Я был у Ральфа, — продолжил он без вступлений, как это у него водилось — либо говорить по существу, либо молчать.

Спустя несколько секунд добавил, как о чем-то проходном, само собой разумеющемся:

— Замолвил словечко за Лорда. Не вдаваясь в подробности — он и так понял достаточно, — уголок рта дёрнулся. — Он вообще довольно понятливый — по сравнению-то. Он ничего не обещал. Даже не ответил. Но Сфинкс уверен, что теперь ему не отвертеться.

Слепой повернулся, посмотрел на неё через плечо.

— Лорда не должны были туда отправлять. Не за это. Если всё сложится… — он не договорил, подвесив в воздухе проглоченное: вернётся.

— Странно, — как будто обращая внимание на нечто значимое, рука его, уже без баловства, снова коснулась её колена. — Раньше это было… труднее. Просить. А сейчас — будто всего лишь ещё один шаг. Не легче, просто — возможнее.

Он умолк, лениво прислушиваясь к редкому плеску ванны и хрустальному звону льда в её бокале. За окном всё так же властвовала жара, но здесь, между кафелем, водой и негой, был островок легкости, почти свежести.

— А ты? — спросил он наконец тихо, чуть собраннее, чем до того. — Что видишь дальше?

Тварь усмехнулась, ставя бокал на полочку для мыла.

— Новый Закон, который Вожак и Хозяин Дома, конечно же, вскоре примет. Потому что иначе зачем ты столько времени обнимал яйцо, а не меня, если и дальше намерен держать парней и девушек на расстоянии друг от друга. Ну и потом — это просто нечестно, что у тебя тут такая бурная личная жизнь…

Тут выяснилось, что от бокала она избавлялась не зря: ее мокрая прохладная рука коварно ухватила разомлевшего Слепого за шею и опрокинула на себя, подняв нешуточную волну.

— А твоим состайникам остаются только сны и грёзы, — закончила она, обхватив его поперек туловища. — Ты же у нас не сатрап какой, а, вроде как, первый среди равных!

Ванна немного вышла из берегов, но и ему, и ей до этого не было никакого дела. Он мог бы сопротивляться, если б хотел. Несмотря на худобу и общую астеничность сложения, физически он всё равно, скорее всего, был сильнее — как минимум, на равных. Мог упираться, мог вырваться, мог... Но он не хотел. Хорошо, что она придумала тут такую просторную ванну.

Слепой оказался наполовину на ней, наполовину в воде, слушая, как капли дробно разбиваются о кафель, срываясь с выступающих бортиков. Возле ножек, судя по звуку, они сбежались уже в небольшие лужицы. От Твари пахло вином, мылом и чем-то своим — тем самым, от чего у него всегда слегка завихрялось в голове, даже если он был трезв.

— Ты, знаешь ли, очень вовремя заговорила о Законе, — пробормотал он, устраиваясь поудобнее и почти сразу же окунувшись по верхнее, торчащее островом плечо. — В такие моменты у меня плохо выходит изображать Хозяина Дома.

Её рука скользнула ему под затылок, пальцы запутались в сырых волосах уверенным свойским движением.

— А ты не изображай. У тебя вообще плохо получается изображать то, чем ты не являешься.

Он отрывисто фыркнул, с мокрого лица тоже полетели брызги, мазнул холодными губами по ее запястью.

— Ты думаешь, они справятся? Они ведь не умеют просто «быть рядом». Они будут ломать друг друга, влюбляться до одури, ненавидеть... Дом превратится в котел, который может взорваться в любой момент.

— Да, они будут влюбляться на разрыв, — мечтательно почти пропела Тварь, прикрывая веки с черными мокрыми стрелками ресниц, — ссориться до крушения миров, ненавидеть до искр из глаз. Но это жизнь, Слепой. Я понимаю, почему ты принял когда-то тот, первый Закон, разгородив крылья Дома незримой стеной. Ты думал, что так безопаснее, что этим ты убережешь их от повторения Кровавого выпуска. Но в ту ночь кланы Мавра и Черепа делили не только Ведьму. Они делили отчаяние, неизвестность и будущее, которого они страшились. И дело не в том, что Ведьма была девушкой, этакой Джульеттой, полюбившей Монтекки. Я уверена, что дело оказалось в том, что Ведьма была Ходоком. Единственным оставшимся на весь Дом Ходоком, когда Седой благоразумно сбежал ещё до выпуска. Единственным их шансом. Хорошо, что они не знали тогда о тебе и твоих Лесных прогулках, иначе лежать бы тебе в той же кровавой луже — и никто не посмотрел бы на то, что ты из Младших. Так что не бойся поднять этот железный занавес, Вожак. Не Новый Закон станет той миной, что обрушит Дом.

Слепой молчал с минуту, невидяще глядя прямо перед собой, словно опять возвращаясь памятью к той страшной ночи. Потом точно очнулся и со вздохом сказал:

— Может быть, ты и права. Может быть, Ведьма была для них не просто девушкой, а ключом. Но мне казалось, что я уберегу их от повторения, если буду держать друг от друга подальше. А теперь ты предлагаешь просто их… отпустить?

— Времена меняются, — ответила Тварь, чуть крепче сжимая пальцы. — Тем более, что они и так уже дышат в эту сторону. Мальчики твои сублимируют напропалую: кто в песни, кто в рисунки, кто в стихи. Кто-то уже встречается тайком — и это не говоря о Рыжем, втихаря перетаскавшем к себе в койку уже пол-Дома прямо под твоим носом. Так что Новый Закон всего лишь упорядочит то, что и так лезет из всех щелей. Отпусти их. Они будут рады.

Слепой прокатил внутри смешок, на сей раз без наружного фырканья, откинул голову дальше ей в руки, так что вода залилась ему в уши, сделав все звуки гулкими и далекими.

— К слову о Рыжем. Он полностью солидарен с тобой насчет Нового Закона. Наверное, ему надоело проворачивать то, о чем ты сказала, втихаря. Ну, как ему кажется. Серьезно, — выдохнул он, — я тут думаю, как бы перестать решать за всех, а ко мне приходят именно за этим. И не просят, а пытаются на меня… воздействовать.

— С помощью Габи? — с видимой небрежностью уточнила Тварь, ее ногти легонько, будто предупреждающе царапнули кожу под волосами.

— Ты и об этом в курсе, — сконфуженным Слепой не выглядел, скорее весело удивленным. — Да, он притащил ко мне Длинную. Убеждал, что я тут же отменю запрет, стоит только распробовать.

— И ты?.. — донеслось до него приглушенно с поверхности.

— Сказал, что я занят, — пожал надводным плечом Слепой, подняв новую небольшую волну.

— Это можно понять двояко, — заметила Тварь, и хватка ее слегка ослабла.

— На то и расчет, — на сколько мог, кивнул головой Слепой. — К тому же, я сообщил ему, что у меня довольно высокая планка.

— О, ну в таком случае, Рыжий сделал правильный выбор, — продолжила ёрничать Тварь. — Выше представить уже практически невозможно!

Она замолчала, ожидая какой-нибудь реакции от Слепого, а когда ее не последовало, спросила в лоб:

— И что Габи?

— Не прошла, — в тон ей ответил тот и тут же скрылся в воде по макушку, так как постамент в виде ее груди мстительно вывернулась из-под него, предоставив идти ко дну.

Дно нашлось сразу, и когда Слепой сел и отплевывался, не сдерживая ухмылки, то добавил, как бы ставя точку:

— Время менять Закон и правда настало. Русалка управилась бы и без того, но так будет правильнее. Честнее.

Тварь напоследок брызнула в него и потянулась за бокалом. Её колено исподволь скользнуло под водой между его бедер как бы случайно.

— Ну, за Закон! Будешь?

* * *

— Как там, все уже посходили с ума или только половина? — спросила Тварь в одну из первых их встреч после того, как на Дом обрушился Новый Закон.

Слепой хмыкнул, затягиваясь:

— Не посходили пока только те, кто ещё не успел. Ну и такие невинные души, как наш Толстый.

— Как поживает Русалка? — с намеком поинтересовалась Тварь, выпуская дым к дощатой крыше веранды. — Сработал твой коварный план?

Слепой потер переносицу — чуть смущенно, насколько он вообще умел смущаться.

— Она подарила Табаки жилетку ручной работы, и он теперь готов славословить ее до конца своих дней. Я уже устал от его хвалебных песен. Но Сфинкс от нее не отходит, так что… сработал, да. Наверное.

— То бишь, они со Сфинксом ещё не вместе? — уточнила Тварь, приподняв брови.

— Сфинкс не из торопыг, вроде Лэри, особенно в важных вещах.

— О, так Лэри в этих вещах оказался впереди планеты всей? Кто б мог подумать!

— Как будто ты не знаешь, — с легкой укоризной покосился на неё Слепой.

— Я не Дельфийский оракул и не Око Саурона, чтобы знать все подробности жизни Четвертой вплоть до цвета трусов! — рассмеялась Тварь. — И нет, я не подглядываю за вами в душевой!

Слепой тоже улыбнулся, одним уголком тонких обветренных губ.

— Надеюсь, а то травма психики могла бы быть весьма вероятной. В общем, да, Лэри обскакал всех и теперь официально встречается с девушкой.

— Спицей, да, — подтверждающе кивнула Тварь. — Я просто не знала, что они были первыми.

— А говоришь — не подсматриваешь, — то ли подловил, то ли попенял Слепой.

— Ещё не хватало! — праведно возмутилась Тварь. — Я вашего Лэри в глаза не видела никогда. Просто наслышана о… некоторых фактах его биографии.

— И не только его, — утверждая, прибавил вожак.

— И не только, — не стала она спорить, вместо того перекинув мяч на его сторону поля. — А Сфинкс с Русалкой, уверена, своё наверстают. Не жалеешь? — быстрый острый укол из-под ресниц.

— Не в моих правилах. Что сделано, то сделано. И все участники процесса, кажется, вполне довольны.

— Что Лорд? — спросила Тварь, переводя разговор на менее взрывоопасную тему.

Лорд снова появился в Доме буквально на днях: с неровными клоками волос вместо эльфийских медовых локонов, с застарелым страхом на дне серых глаз, со слезами, которые он не сдерживал, когда его кинулась обнимать вся стая. Слепой не видел изменений внешности, не мог заглянуть Лорду в глаза, но он чуял это, как и всё происходящее в Доме. Слышал, ощущал кожей, подсматривал в чужих снах и различал неясными, но многое говорящими ему контурами, смотря через Изнанку. Лорд возвратился другим — и этот другой был ближе к Дому, чем тот, что его покинул.

— Вернулся, — спустя две затяжки ответил Слепой вроде бы просто, но за этим чувствовалось что-то живое и хрупкое. — И… остался.

Он стряхнул пепел, не глядя, точно в середину пепельницы.

— Не бушует больше. Не лезет на стены. Сидит вечерами с Четвёртой — слушает, как Табаки несёт чепуху, и не взрывается от неё, представляешь? Иногда смеётся — по-настоящему. Редко, но… — он пожал плечами. — Выходит, может.

Тварь кивнула, погасив улыбку:

— Боится?

— Конечно. Было бы странно, если бы нет. Но это теперь не тот страх, который бежит впереди него. Он идёт рядом. Иногда отстаёт.

Слепой затушил окурок, выхлебнул из кружки последний глоток кофе, поморщился от попавшей на зубы гущи.

— По поводу его возвращения намечается праздник. Табаки бы не упустил такую возможность покуролесить. Со всеми атрибутами: музыка, выпивка, бутерброды из чего придется. С гостями, — добавил он как бы между прочим. — Не только из нашего крыла.

Встав из-за стола, зашарил в сейфе, инспектируя оставшиеся кофейные запасы.

— Им это нужно, — продолжил, не оборачиваясь. — Да и Дом сейчас живой, как давно не был.

Выудил пачку молотого, досадливо цыкнул — последняя! — снова наполнил и поставил греться джезву. Бросил с усмешкой, читаемой даже со спины.

— И толку с той «бурной личной жизни», если всё равно весь вечер придётся сидеть там одному. Ну да не велика беда. Не я же повод.

— А что, на вожаков Закон не распространяется? — невинно вопросила Тварь его лопатки. — Или ты будешь так занят присмотром за подопечными, что тебе и отвлечься будет нельзя?

Слепой в конце концов обернулся, покосился на нее из-за падающих на лицо волос.

— Ты о чем?

— О том, что не понимаю, зачем тебе быть одному, если можно не быть. Давно хотела воочию посмотреть на Дом, а тут ещё и такой повод… Ладно, ты раньше меня не звал, потому что это было бы не по правилам, но теперь-то! Негоже Хозяину Дома отставать от Лэри, как думаешь?

— Ты… хочешь прийти в Дом? — начал Слепой, но тут же оборвал себя и поправился: — Ты можешь туда прийти?

Он привык, что Дом был местом, которое выпускало: не всегда, не всех и не всякий раз в желаемом направлении. Чтобы прийти туда… нужно было сначала оттуда выйти. Или нет?..

— Хочу, могу и буду! — рассмеялась Тварь. — Если позовешь, конечно. Если нет — я не обижусь. Тебе ведь и правда там может быть не до меня.

Он согласился сразу, без долгих раздумий. Потому что порыв, поднявшийся изнутри, был почти детски-простым и слишком искренним, чтобы его останавливать.

— Да, — сказал он, даже не дав ей договорить. — Конечно. Приходи.

Сказал — и только потом понял, что именно сказал. Пообещал форменное безумие: Вожак, приводящий гостью с Той Стороны на праздник возвращения Лорда. Но после Нового Закона, после Русалки, после всего, что он уже наворотил... чёрт побери, почему бы и нет? Если она готова сменить это вечное лето на серую зиму ради одного вечера... он встретит её у порога. Ему и правда осточертело вечно сидеть одному.

Тварь улыбнулась, легко, как будто речь шла о прогулке к озеру, а не о пересечении границы, которую он сам же вычерчивал годами. Кивнула так, будто всё и так было давно понятно.

А потом они разошлись.

* * *

Тогда-то оно всё и полезло. Всё новыми и новыми слоями, как обгоревшая шкура, сползающая в лоскуты.

Она увидит Дом. С его запахами, шумами, странными для чужих привычками, трещинами на изрисованных стенах, песнями в коридорах и криками по ночам. С тем, что он защищал, оправдывал, принимал как есть, потому что другого у него не было. Что она в нём увидит: место, которое дышит, спасает, держит и бережет? Или только грязь, чужую боль, сломанные тела, перекошенные судьбы?

Она увидит его — таким, каким он там бывает. А каким он там был — он не знал. Только отражения, обрывки во снах, куда входил осторожно, как в незнакомую воду, на ощупь. Там он был разным. Чаще — не тем, кем хотел бы. Тенью — бледной, высохшей, слишком высокой или наоборот — расползающейся по углам. Призраком с паучьими пальцами и пустыми глазами, в которые страшно смотреть. Порой — вообще без глаз.

Чужие сны слишком давно были данностью, чтоб понимать: это не он. Это — они. Их страхи, их злость, их наивная потребность в Вожаке, который должен быть страшным, иначе как же ему удержать Дом. Мутное зеркало снов показывает, может, и правду, но не истину, не тебя, а чьи-то ожидания, свисающие с плеч, как чужая одежда. Но всё равно — другого образа у него не было. Кто он на самом деле там, среди отсыревших изрисованных стен? Просто костлявый парень с вечно немытыми волосами и разлитым по радужкам молоком?

Один-единственный раз — кто-то видел его красивым. Он не стал выяснять, кто. Не рискнул. Этого было слишком мало, чтоб опираться. Но Дом — не сон. Дом видит иначе. А он сам — никогда себя там не видел.

На Изнанке он был тот, к какому она привыкла: голос, движения, манера держаться чуть в стороне, даже когда рядом, взгляд, встречающий другой взгляд. Здесь он представлял, кем является. А там — нет. Там он мог оказаться просто другим. Не страшным — хуже: не тем. Треснувшим. Менее живым. Не совпадающим. И к этому не готовили ни правила, ни законы, ни привычка всегда сохранять контроль.

И ещё хуже. Он не увидит её.

Здесь он изучил её полностью: повадки, взгляды, улыбки, то, как она двигается, и какие выражения сменяются на ее беспокойном лице — будто у него под кожей отпечаталсь её карта. Там — ничего.

В Доме он был слеп по-настоящему. Абсолютно физически слеп. Он будет стоять в десяти шагах — и не знать, где она. Смотрит ли она на него. Как она на всё это смотрит. И в этом была уязвимость — человека, которого могут видеть, а он — нет. Только гадать по колебанию воздуха, по шороху движений, но не знать, дрогнут ли её губы, когда она почувствует запах Дома, потемнеют ли глаза, когда она встретится со Сфинксом. Эта уязвимость была для него в новинку. Вожак привык быть тем, кто видит всё, не глядя. Но с Эллиэ это не работало. Впустить её в Дом значило оказаться напротив не просто без штанов — без кожи. Предъявить не только свой мир, но и свою немощь.

И стая. Он не сомневался: Четвёртая — примет. Не вся, не сразу, но примет, как принимала всегда. Но вопросов не избежать. Он знал, как говорить так, чтобы не сказать ничего. Но знал и другое: Дом чувствует ложь.

Слепой сидел и курил без счета. Слушал, как Дом живёт где-то далеко, на самом краю внимания. Слушал вечерних птиц, голосящих над полем здесь, где всё было удивительно просто.

И только в самом конце, когда страхи утрамбовались на дно, придавленные кубометрами дыма, всплыло последнее — самое упрямое.

А если они ей понравятся? Если она разглядит в них то же, что чуял он? Если примет не просто его, а вместе со всем Домом? Не станет ли тогда она частью Дома, как все они? Не падет ли и на неё тоже нестираемый отпечаток серых стен?