Мир отомэ-игр тяжёл для списанного Корректировщика (гет)

Где-то в комнате, украшенной тяжёлым багровым бархатом, сидит ребёнок, девочка.

Эта девочка — дочь Редгрейвов. Отпрыск самого гордого рода, какой только может предложить королевство.

Она сидит одна перед столиком, и серебряное зеркало отражает лицо, забывшее, как улыбаться. В руке она сжимает лист пергамента сокрушительной хваткой человека, цепляющегося за спасательную верёвку, которая превратилась в петлю.

Это ответ от Хозяина её Дома. Её отца.

Девочка обратилась к нему за наставлением. Она видела, как сорняки подступают к её саду, — «кандидатка в Святые», посмевшая тянуться к тому, что принадлежит ей. Она написала отцу, ожидая команды ударить. Сжечь сорняк прежде, чем тот сможет задушить её будущее.

Но слова на странице были холодны.

«Ничего не предпринимай».

«Это дело стало слишком чувствительным для безрассудных действий. Если с кандидаткой сейчас что-нибудь случится — несчастный случай, убийство, — взгляды королевства немедленно обратятся к нам».

Логика отца была безупречна. Это была логика правителя. Он советовал терпение. Советовал позволить девушке бесчинствовать, позволить ей складывать одну обиду на имя Редгрейвов поверх другой. Чем дальше девушка будет тянуться, тем сильнее обнажит шею.

«Жди», — велело письмо. — «Пусть её ошибка станет нашим оружием».

Холодные, рациональные слова. Мудрость стратега. Приказ патриарха, который видит доску, а не фигуры.

Но девочка не видит доски.

Она видит только самозванку, срывающую лепестки её будущего один за другим.

Ранее к ней приходил другой ребёнок. Девочка с волосами цвета прядёного оранжевого заката, лидер по собственному праву.

Она тоже говорила об осторожности. Она, любившая своего жениха с пылом, отражавшим пыл самой девочки, смотрела этой девочке в глаза и советовала молчание.

— Это слишком опасно, Анжелика. Мы должны выжидать.

Девочке хотелось закричать.

Почему?

Почему все они говорили о стратегии? О политике? Об обидах и возможностях?

Почему никто не говорил о сердце?

Для них это была игра фигур и влияния. Вопрос фракций и репутации.

Но для девочки всё было куда проще. И куда больнее.

Она любила его. Простая, пугающая правда, горевшая у неё в груди.

Она любила принца не потому, что он был будущим королём или политическим активом, который нужно закрепить.

Она любила его потому, что он был Юлием. Любила его мягкую улыбку, тихую доброту, то, как он так отчаянно пытался нести тяжесть мира на юных плечах.

А теперь девица низкого рождения, создание жадности, отнимала его кусок за куском, отравляя сладкими лживыми речами.

Но настоящая трагедия — непростительный грех — была не в том, что его крали. А в самой природе воровки.

Воровка даже не любила его.

Девочка знала это инстинктивно. Это было ясно написано в глазах воровки — глазах, в которых не было тепла, только расчёт.

Глазах, которые оценивали принца не как человека, а как приз, который нужно забрать. Трофей, который нужно выиграть. Всего лишь ступеньку лестницы к чему-то ещё.

Это было отвратительно. Это оскверняло.

И всё же мир велел девочке молчать. Сидеть смирно, пока воровка расхаживает с её возлюбленным, вооружённая святым титулом, защищающим её от любого возмездия.

— Если я действую, я подвергну Дом опасности, — прошептала девочка зеркалу дрожащим голосом.

— Но если ничего не сделаю... я потеряю его навсегда.

Пламя в её груди взревело — живое существо, требующее сжечь несправедливость дотла. Оно кричало ей идти к двери воровки, обнажить клинок и потребовать удовлетворения, плевать на титул. Требовал доказать, что Редгрейвы не склоняются перед ворами.

Но прежде чем быть женщиной, прежде чем быть влюблённой, она в первую очередь была Редгрейв. А Редгрейвы — столпы королевства. Редгрейвы стойко переносят.

Девочка закрывает глаза. Делает вдох, глубокий и дрожащий, и силой загоняет пламя вниз. Проглатывает крик, который неделями рос в её горле.

— Я понимаю, отец, — шепчет она пустой комнате.

Она разглаживает смятое письмо на коленях, дрожащими пальцами расправляя складки.

Она будет терпеливой. Будет мудрой. Будет смотреть, как воровка совершает ошибки, как ей и велели. Доверится холодной логике политики, а не жгучему жару собственной души.

Потому что именно этого от неё ждут.

Девочка открывает глаза. Её отражение в зеркале спокойно. Безупречно. Холодно.

Но она не знает.

Задушенный огонь не умирает.

Он лишь ждёт...

...чтобы пожрать всё, когда воздух наконец хлынет обратно.

* * *

В комнате, где тени прошлого тянутся длинно и глубоко, сидит ребёнок, мальчик.

Этот мальчик прожил много зим. Его кожа уже похожа на пергамент, испещрённый историей давно умолкших битв. Он сидит за тяжёлым столом из красного дерева, он, министр обороны, окружён картами, которые определяют границы его мира.

У него нет семьи, к которой можно вернуться. Война забрала их одного за другим, оставив его одного в доме, гулко полном воспоминаний. И потому королевство стало его домом. Королевство стало его ребёнком, его женой, его наследием. Это единственное, что ему осталось любить.

И потому, что он любит его, он должен защищать его. Даже от него самого.

Малкольм Фо Фрамптон смотрит на доклад перед собой, и глаза его холодны и тверды, как кремень.

«Кандидатка в Святые».

Хаотичная переменная. Дикая искра, пляшущая рядом с пороховой бочкой.

Девушка — Мариэ Фо Лафан — есть буря. Девушка низкого происхождения, появившаяся из ниоткуда, она сеет хаос в сердце Академии. Она резвится с наследниками, расшатывая сложную паутину союзов, удерживающих королевство вместе. Она злит Редгрейвов, его заклятых соперников.

В более простом мире мальчик мог бы возрадоваться. Видеть, как гордый герцог Редгрейв спотыкается, — есть сущее удовольствие, которым он наслаждался десятилетиями.

Но мальчик не улыбается.

Потому что буря не выбирает, что уничтожать.

«Она слишком безрассудна», думает мальчик, проводя пальцами по краю бумаги. «Она держит наследников как питомцев, не замечая негодования, что множится в тенях. Она размахивает своим новым статусом как игрушкой, не понимая, что это есмь оружие.»

Оружие без хозяина равносильно угрозе королевству. Если оставить её без присмотра, она не просто сломает Редгрейвов; она даст трещину самому основанию государства. А если королевство треснет, волки на его границе устроят пир.

Он не может этого допустить. Он пожертвовал слишком многим, чтобы позволить глупой девчонке сжечь его наследие дотла.

Он переворачивает страницу. И вот оно. Слабое место.

«Долг виконтства: 68 миллионов диа. Основной гарант: Мариэ Фо Лафан. (Остаток задолженности: 15 миллионов)».

Сухая, лишённая веселья улыбка трескает лицо мальчика.

Девчонка уже мертва; просто она ещё не перестала двигаться. Родители продали её будущее за гроши. Они паразиты худшего сорта, питающиеся собственной кровью.

Но для мальчика эта гниль полезна.

Если она тонет в долгах, ей нужна спасательная ниточка. И если королевство даст эту ниточку... девчонка будет принадлежать королевству. Будет принадлежать ему.

Святая, действующая по прихоти, опасна. Свободная Святая не лучше обузы.

Но отчаявшаяся Святая? Святая, обязанная самой жизнью тому, кто держит её долг?

Это не опасность. Это инструмент.

Мальчик хорошо знает природу своих соперников. Редгрейвы — львы, отказывающиеся охотиться на крыс; они верят, что достоинство велит им ждать, пока добыча умрёт от собственной некомпетентности.

Но мальчик знает лучше.

Он знает, что оставленная в живых крыса не умирает; она плодится. Грызёт. Разносит чуму.

И он знает с уверенностью человека, похоронившего всех, кого когда-либо любил, что королевство не переживёт ещё одной чумы.

Он не будет ждать, пока девчонка падёт. Он поймает её. Купит её цепь и вложит её в собственную руку. Направит эту дикую, разрушительную силу и нацелит туда, где ей место, — на врагов королевства.

Он окунает перо в чернила, и чёрная жидкость тускло блестит в полумраке, как свежая кровь.

— За королевство, — выдыхает он.

И твёрдой, иссохшей рукой он начинает писать письма, которые свяжут девушку с его волей.