Свет мой, зеркальце, сожги... (гет)

Я мог бы стоять так вечность, просто вдыхая запах её волос и чувствуя, как выравнивается её дыхание рядом с моим сердцем. Но к сожалению, времени у нас было преступно мало.

Не имея сил отстраниться окончательно, я нашел взглядом хоть что-то приличное из мебели поблизости — массивный дубовый сундук, задвинутый в самый темный угол. Слегка подхватив Лирату под бедра, я шагнул туда и сел, тяжело выдохнув от веса собственных мыслей, после чего усадил девушку себе на колени. Она устроилась боком, обняв меня одной рукой за шею, чтобы удержать равновесие, и даже не подумала сопротивляться или отстраняться.

Нам всё ещё нужно было многое обсудить.

К сожалению, этот разговор тоже нужно было начать мне. Лирата была слишком подавлена свалившейся на нее ношей. Я спросил для начала то, что интересовало меня больше всего:

— Что ты сама знаешь о моей броши? И... о той войне?

Лирата нахмурилась, собирая мысли. Её пальцы машинально перебирали складки моего рукава.

— Не многое, — честно призналась она. — Вернее, об артефакте почти ничего. В истории же я разбираюсь отлично. Знаю, что была Великая Война. По официальной версии причиной стала агрессия со стороны Светлых. Они пытались уничтожить Темную веру, делили мир лишь на абсолютное зло и слепое добро. Поскольку договориться не вышло, пришлось защищаться.

Я внимательно слушал её, принимая к сведению ту версию событий, которую скармливали детям Империи в школах. Пропаганда всегда одинакова: мы были вынуждены, они напали первыми.

Когда девушка замолчала и чуть виновато заглянула мне в глаза снизу вверх — словно извиняясь за скудость своих знаний по части проклятой реликвии, — я начал говорить сам.

Я не собирался ей врать или как-то иначе переворачивать факты ради своей выгоды. Лишь рассказать то, как видел это сам сквозь пламя и пепел тех лет.

— Раньше мир был совсем другим, — мой голос звучал низко и глухо, эхом отражаясь от стен кладовой. — Темные и светлые тогда еще могли жить по соседству. Пусть единодушия не было, обычным гражданам это ничуть не мешало дружить, торговать, пить вместе в тавернах. Единственное, что было невозможно физически — это брак. Союзы случались, конечно. Любовь слепа. Но такие семьи никогда не поощрялись ни одной из Церквей — лишь по одной причине. Они никогда не приносили потомства.

Лирата напряглась, прислушиваясь.

— Противоположная магия родителей буквально выжигала ядро магии в ребенке, — продолжил я, осторожно подбирая слова. — И даже если зачатие происходило чудом — на свет рождалась лишь пустая оболочка. Кукла без души.

На этих словах Лирата внимательно посмотрела на меня, а затем чуть поникла, осознавая суть слов. Чтобы немного отвлечь её от грустных мыслей и вернуть контакт, я легонько коснулся губами её виска, прямо над белой прядью, и почувствовал, как она расслабилась. Только после этого я продолжил рассказ:

— Но однажды... Был праздник Равноденствия. Единственный день в году, когда обе Церкви проводят… проводили молитву одновременно, а не порознь, пытаясь перекричать друг друга. Два верховных жреца — Патриарх Рассвета и Архиепископ Полуночи — стояли на разных концах Великой Площади. Они произнесли слова проповеди. Я сам не слышал, очевидцы давно мертвы, но тогда все утверждали одно: говорили они столь едино, будто сами боги спустились в их тела.

Было произнесено Великое Пророчество. О союзе. О паре, чья связь подарит миру дитя — ни света, ни тьмы. Нечто среднее. Плод двух миров, который станет мостом и принесет людям вечный мир.

Тут я чуть прервался, нахмурившись. История до сих пор казалась мне фальшивой пьесой, написанной плохим драматургом. Но Лира смотрела на меня так, что лгать было нельзя.

— Я не могу утверждать, кто именно начал конфликт, — признал я, глядя поверх её головы во мрак комнаты. — Историю пишут победители, Рата. Но суть в том, что... ни один из королей не захотел принимать чужую власть над собой. Даже если это была эфемерная власть абсурдного пророчества о «дитя гармонии». Никто не хотел быть вторым номером в династии будущего мессии.

Я лишь знаю, что началась война. Не за территории, ресурсы или торговые пути. На полное уничтожение. Каждый правитель хотел лишь стереть противника с лица земли, чтобы само слово «Свет» или «Тьма» исчезло из лексикона врага навсегда.

Я не собирался ей расписывать весь ужас той войны. Не потому, что щадил её чувства — для Жрицы Крови понятие жестокости весьма условно и измеряется лишь количеством пролитой жидкости на алтаре. Просто некоторые вещи нельзя облечь в слова, чтобы они не отравили разум слушающего.

Пока я собирался с мыслями, подбирая наименее травмирующие формулировки, Лирата нарушила тишину первой. Она чуть отстранилась, заглядывая мне в лицо снизу вверх своими прозрачными, как стекло, глазами:

— Отец говорил... ты помог нам победить.

Я застыл от этих слов, сказанных вслух так просто. Воздух в кладовой стал густым и тяжелым. Девушка, видя мою реакцию — то, как окаменели мои плечи и потемнел взгляд, — чуть потупилась. Её белые ресницы дрогнули, отбрасывая тени на щеки.

— Извини... — прошептала она едва слышно, словно боясь, что звук её голоса меня сломает.

Мне стало невыносимо стыдно за свою резкость. Я притянул её поближе, укрывая своим плечом. В конце концов, она же ни в чем не виновата. Это была лишь моя ошибка. Моя слепота.

Как бы больно ни было вскрывать старые раны, но лгать ей сейчас казалось кощунством.

— Да, — выдохнул я. Голос прозвучал чужим. — На тот момент меня звали иначе.

Я почувствовал, как девушка оживилась в моих руках, выпрямившись. Любопытство пересилило страх обидеть. Она смотрела на меня во все глаза, ожидая продолжения. Я позволил себе короткую, горькую усмешку уголком губ.

— Вряд ли сейчас моё имя можно встретить хоть в одной хронике Империи. Уверен, из истории меня стерли подчистую. Как враги, которым я был слишком опасен, так и... друзья, которых я предал.

— Каэлан Игнис-Дор, — произнес я вслух впервые за столетия. Имя легло на язык пеплом. — Архимаг Церкви Рассвета.

Тут я горько усмехнулся уже в полный голос, настолько дико и непривычно это звучало здесь, во мраке темной империи.

— На тот момент я считался лучшим клинком Братства. От моего меча гибли целые полки, земля плавилась под ногами вражеских гвардейцев. И как ни прискорбно это признавать... Лишь твои предшественницы. Жрицы Крови вашего рода, могли помешать мне выиграть эту войну одним щелчком пальцев.

Лирата вздрогнула всем телом, попытавшись отстраниться. История о том, как её семья ломала волю Светлых героев, явно вызывала у неё физическое отторжение. Но я не дал ей разорвать контакт. Чуть приподнявшись, я наклонил голову и быстро, почти невесомо коснулся губами её теплой щеки, оставляя след своего жара. Когда девушка снова расслабилась, уткнувшись носом мне в шею, я продолжил:

— Однако... я ошибся.

Я издал сухой смешок, больше похожий на карканье ворона.

— Казалось бы, всего одна ошибка одного человека, глупая доверчивость к «старому другу»... Но цена оказалась непомерной. Меня заковали. Сковав тело цепями, подавив волю болью, а затем привязав саму душу к первому попавшемуся предмету, который оказался у предателя под рукой.

Я замолчал, медленно подняв руку. Мои пальцы коснулись серебряного клюва броши-ворона, всё еще спрятанной в её белых волосах. Метка отозвалась привычным холодом по позвоночнику.

— Контракт обязывает меня служить любому носителю знака моего Рода. Вероятно, твой дед или его маги не успели вплести в заклинание что-то большее, чем базовую формулировку «служить роду», а после изменить структуру узла уже не представлялось возможным без риска убить артефакт. Иначе я совершенно не понимаю, почему меня не привязали непосредственно к крови ван Моров ещё крепче...

Я тряхнул головой, прогоняя эти бесполезные инженерные мысли конструктора проклятий. Что сделано, то сделано.

— Мой разум оставался ясным. Или же мне так лишь казалось тогда, сквозь пелену боли. Но исход один. Моего народа нет. Они были сожжены заживо в огне их собственного светила. Предавшего свой дом.

Когда я договорил, в комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то капает вода с потолка. Лирата совсем поникла в моих руках. Её дыхание стало частым, поверхностным — она переваривала масштаб трагедии. То, что её благополучие стоит на костях целого мира, выжженного ради победы её предков.

Мне было отвратительно вываливать на неё этот груз вины. Я видел, как тяжело ей дышится. Но к сожалению, замалчивать такие вещи было чревато. Если мы хотим идти дальше вместе — даже если "дальше" означает только сегодняшний вечер — между нами не должно быть этой пропасти недосказанности.

Я тряхнул головой, отгоняя тяжелые воспоминания, как стаю назойливых мух. Прошлое — это пепел. Копаться в нем сейчас было непозволительной роскошью.

— Но сейчас это всё уже не важно, — слова легли легко, и я с облегчением отметил, что сердце под ребрами начало биться почти ровно, а не рваным ритмом. Да, именно так. Не важно.

Лирата вновь заглянула мне в глаза снизу вверх с немым вопросом: «А что тогда важно?». Я позволил себе тень улыбки — кусочек чистой, незамутненной радости, утопая в её кристальном взгляде, который, казалось, видел меня насквозь. Но через пару секунд мой тон вновь стал серьезным, возвращая нас из личного пространства обратно в реальность склепа.

— Как бы то ни было, прошлое не вернуть. А в настоящем... — я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Нам… тебе, Лира, нужно решить, что стоит делать дальше. И чего делать категорически не стоит.

Девушка нахмурилась в ответ на мои слова, переводя взгляд на свои руки, лежащие на моей груди. Она чуть заметно кивнула, принимая правила игры. Она выпрямилась, перенимая инициативу в разговоре.

— Я не совсем понимаю его рвение, — начала она задумчиво, глядя куда-то сквозь стену. — Ксавьер... он всегда был таким. Чуть упрямым, резким. Слегка высокомерным балованным мальчишкой. Это никогда не казалось проблемой внутри семьи, да и объяснялось легко...

На этом моменте Лирата горько усмехнулась, звук получился надломленным. Её плечи снова поникли. Я чуть погладил её по волосам большим пальцем, успокаивая этот нервный тремор. Девушка благодарно потерлась щекой о мою ладонь, словно большая кошка, и продолжила:

— В нашей семье друг друга не ценят. Вернее... не так, как это описывают в книгах менестрелей или пересказывают слуги в коридорах. Я ведь знаю истинное положение дел. Отец уже не исцелится. После смерти матери он утратил свой контроль, ту единственную частичку чувств и души, что отдал ей, и которые ушли за грань вместе с ней.

Я нахмурился, слушая её слова, но не перебивал. Лишь запомнил эту деталь на будущее. Мне нужно узнать, метафора ли это об "ушедшей душе", или же её мать действительно была кем-то вроде энергетического якоря для Малефиса. Тем временем девушка продолжила говорить, её голос становился тверже:

— И смерть для отца действительно станет освобождением. Для всех нас. Но... Ксавьер. Он не будем лучшим королем. Его вообще не волнуют люди внизу. Его не волнует Империя как государство. Он может быть даже сам уверен, что будет править справедливо и мудро, избавив мир от отцовской тьмы... Но в нём никогда не было того стержня. Той абсолютной стали, которая позволяет выдерживать груз подобной ответственности годами. Он сломается. Или превратится в такого же монстра, просто прикрываясь красивыми лозунгами о свободе.

Она замолчала, тяжело дыша. Выдала всю свою боль и разочарование в брате одним выдохом. Теперь картина становилась яснее. План Ксавьера — это не спасение народа. Это попытка доказать отцу, что он лучше. Игра самолюбий, где фигурами служат живые люди. Включая её саму.

Её маленькие ладони всё еще лежали на моей груди, но хватка ослабла — она словно обмякла, выплеснув яд разочарования в брате.

Я молчал, давая ей время. Мой разум работал с пугающей скоростью, просчитывая варианты. План Ксавьера был… элегантным. С точки зрения стратегии. Ударить по королю, заставить его сорваться, выставить безумцем перед гвардией и народом, а затем выступить спасителем со «зверем» на поводке.

Проблема была в одном: мы оба были лишь фигурами на доске. И если для принца это была партия в шахматы, то для нас — вопрос выживания.

— Он не понимает, во что играет, — наконец произнес я. Голос прозвучал ровно, но от него веяло холодом подземелий. — Если король действительно безумен настолько, как говорит твой брат, то с попытка его свержения может обернуться против нас самих. Ксавьер либо умрет, либо получит пепелище вместо трона.

Лирата подняла голову. В её глазах больше не было слез — только холодный расчет. Она впитывала мою аналитику так же жадно, как недавно впитывала тепло.

— Значит, мы должны ему помешать? — спросила она прямо. Без истерики. Жрица Крови принимала тактическое решение.

— Мы должны изменить условия игры, — поправил я её. — Помешать плану Ксавьера открыто — значит подписать себе приговор. Он уже думает что настроил тебя против отца. Если ты сейчас встанешь между ним и короной, он просто назовет тебя предательницей вслед за ним. Тебя запрут в башне, а меня снова закуют в серебро.

Я чуть наклонился к ней, понижая голос до шепота. Запах полыни ударил в ноздри, отрезвляя.

— Но и играть по его правилам нельзя. Если мы просто выйдем вечером и позволим отцу напасть на тебя, умрем мы оба. Либо от его руки, либо когда я попытаюсь тебя защитить и потеряю контроль над силой.

Лирата нахмурилась, кусая губу. Я видел работу мысли в её голове. Она взвешивала риски.

— Что тогда? — выдохнула она. — Сидеть здесь, ждать пока они перебьют друг друга?

— Нет. Мы используем его план.

Она вскинула на меня удивленный взгляд.

— Ты хочешь помочь ему захватить трон?

— Я хочу выжить, — жестко отрезал я. — И сохранить тебе жизнь. Для этого нам нужен хаос, который планирует Ксавьер, но результат должен быть иным.

Пол часа спустя, сидя на стопке старых, изъеденных молью гобеленов, я смотрел, как она борется со сном. День выдался тяжелым для нас обоих, но для неё — смертельно изматывающим. Лирата прислонилась затылком к холодной кладовой стене, пытаясь держать глаза открытыми, но веки всё равно предательски опускались.

Пора было заканчивать этот импровизированный военный совет. Я чуть подался вперед. Мои губы, всё еще хранящие жар магмы где-то глубоко внутри, едва ощутимо коснулись её макушки, скользнули ниже и замерли у виска. Поцелуй вышел почти невесомым.

— Нам лучше вернуться в твои покои, — мой голос прозвучал хрипло, вибрируя от сдерживаемой нежности. — Здесь небезопасно оставаться надолго.

Лирата вздрогнула, выныривая из омута сна. Она моргнула пару раз, прогоняя пелену, и её взгляд наконец стал осмысленным. Но радость от моего присутствия тут же сменилась глухим разочарованием. Её плечи поникли.

— Там... ты снова...?

Вопрос повис в воздухе недосказанным, но я понял всё без слов. «Снова станешь птицей?» Ей нравилось это хрупкое подобие нормальности между нами. Мне, если честно, тоже. Но реальность дворца не прощает сентиментальности.

Я усмехнулся краем губ, чувствуя привычное раздражение от всей этой ситуации.

— Не думаю, что кто-либо оценит наличие постороннего мужчины в покоях принцессы глубокой ночью, — сухо ответил я, возвращая себе маску язвительного наставника. Голос звучал ровно, скрывая бурю внутри. — Особенно если этот мужчина выглядит так, будто только что выбрался из пыточной.

Она обиженно надула губки, став похожей на капризного ребенка. Вскинула голову, глядя мне прямо в лицо:

— Ты не посторонний!

Её искреннее возмущение вызвало у меня сухой смешок. Мы знакомы меньше двух суток, но за эти часы пережили больше, чем иные люди за десятилетия. Слово «чужой» к нам уже действительно сейчас не подходило. Я лишь хмыкнул в ответ, решив оставить эту тему.

Мягко улыбнувшись, я наклонился и быстро чмокнул её в висок. Дождавшись, когда девушка медленно, опираясь о стену, поднимется на ноги, я отступил на шаг. Вспышка трансформации ударила по глазам золотым светом — резкая, болезненная вспышка перестройки. Воздух затрещал от жара. Миг — и вместо высокого мужчины на плече принцессы устроился огромный черный коршун.

Я переступил когтистыми лапами, устраиваясь поудобнее, стараясь не давить слишком сильно. Затем аккуратно, бережно ткнулся клювом ей в щеку, словно извиняясь за необходимость вновь становиться вещью.

Лирата выдохнула. Напряжение покинуло её плечи, сменившись облегчением. Она подняла руку и осторожно погладила жесткие черные перья на моей голове. На её лице расцвела теплая, благодарная улыбка.

Не говоря ни слова, она толкнула тяжелую дверь кладовой плечом и вышла в темный коридор. Крепко прижимая меня к себе, словно самую большую драгоценность Империи Полуночи.

Мы шли по гулким коридорам, и каждый шаг Лираты отдавался в моем птичьем теле мелкой дрожью. Я сидел на её плече, чувствуя себя одновременно и хищной тварью, и нелепым украшением. Золотые жилы магмы под перьями пульсировали медленно, успокаиваясь после вспышки трансформации.

Девушка шла быстро, почти бежала, желая скорее вновь скрыться за дверями. Я же смотрел поверх её головы на бесконечные тени дворца и думал о том, как странно порой поворачивается жизнь.

Еще недавно — кажется, пару вечностей назад — я бы убил Малефиса ван Мора при любой удачной возможности. Выследил бы в тронном зале, дождался момента слабости и вырвал глотку голыми руками или сжег дотла вместе с его дурацким троном из костей. Это желание никуда не делось; ненависть всё так же клокотала лавой под ребрами, напоминая, кто именно ломал меня в этой серебряной клетке. Но теперь... появилась оговорка. Одна маленькая, белая, невозможно легкомысленная оговорка. Пока она приказывает мне жить, я буду жить. Даже если это означает служить тому, кого я ненавижу больше всего на свете. От одной мысли об этом моя гордость корчилась в агонии, но тепло её ладони, лежащей рядом с моими когтями, странным образом стоило этого унижения.

А потом пришли сомнения, холодные и острые, как осколки обсидиана броши.

Как?

Как мы вообще оказались в той пыльной кладовой? Если верить Лирате — чистая случайность. Споткнулась, зацепилась платьем, нашла старую безделушку. Для обычного человека — совпадение. Для дочери Короля Тьмы, выросшей в этих стенах — вопиющая халатность. Или ложь.

Что, если нет?

Связано ли недавнее нападение мятежников с тем, что артефакт оказался снаружи? Брошь валялась в дальних кладовых, куда годами никто не заходил. Чтобы достать её оттуда, нужно было точно знать, где искать. А знали об этом только те, кто прятал меня там изначально: сам Малефис.

Мог ли тот, кто стащил брошь, всё еще быть во дворце?

— Пришли, — выдохнула Лирата, прерывая мои размышления.

Она толкнула тяжелую дверь своих покоев. Комната встретила нас запахом сухих трав и суеты. У туалетного столика копошилась Мирра. Судя по разбросанным лентам и перевернутому флакону духов, она то ли пыталась найти нужный наряд, то ли просто вымещала злость на вещах принцессы, которая посмела исчезнуть на полдня.

Увидев нас, служанка замерла с открытым ртом. Картина «Принцесса возвращается с ручным демоном» явно не входила в её должностную инструкцию.

Лирата раздраженно выдохнула. Звук получился похожим на шипение рассерженной кошки.

— Мира! Сколько раз говорить...

Служанка вздрогнула, опомнилась и тут же склонилась в глубоком поклоне, пряча взгляд. Но когда она снова выпрямилась, её глаза метнулись ко мне. В них не было страха перед монстром — была лишь профессиональная, сухая неприязнь экономки, увидевшей грязь на парадном платье. Она смотрела на коршуна как на досадное насекомое, которое госпожа притащила с улицы.

— Оставь нас, — бросила Лирата, проходя вглубь комнаты. — Мне нужно переодеться.

Мирра еще раз стрельнула глазами в мою сторону — настороженно, оценивающе, словно пытаясь понять, плюну я огнем или нет — и молча выскользнула за дверь, плотно прикрыв её за собой.

Мы остались одни. Снова. Лирата тяжело опустилась на пуф перед зеркалом, глядя на свое отражение. На фоне белоснежной кожи кровь на манжете выглядела особенно дико. Её била мелкая дрожь отходняка от адреналина. Она подняла руку и коснулась моей броши у себя на волосах, проверяя.

Я переступил лапами, наклоняясь ниже, и осторожно клюнул её в макушку. Мягко. Успокаивающе. Мы дома. Кажется.

Я дождался, пока щелкнет замок за спиной Мирры. Только когда звук шагов служанки затих в глубине анфилады, я позволил себе пошевелиться. Сполз с её плеча — движение вышло неловким, крылья всё еще плохо слушались после трансформации. Перелетел на спинку массивного кресла у камина. Дерево протестующе скрипнуло под моим весом.

Лирата осталась стоять посреди комнаты. Она выглядела растерянной и какой-то потерянной. Этот день выжал из неё все соки. Сейчас адреналин схлынул, оставив только пустую усталость. Она явно не понимала, как ей себя вести. В роли хозяйки артефакта она была решительна и дерзка. Но сейчас, оставшись со мной наедине в спальне, она снова стала той самой белой девочкой, которая прячется от всего мира.

Это меня немного развеселило. Я переступил лапами по дереву, издав сухой, каркающий смешок. Пусть привыкает. Кем бы мы ни стали друг для друга, простых путей нам не видать.

Она заметила мой взгляд в зеркале своего туалетного столика и чуть смутилась, словно я застал её за чем-то неприличным. Порывистым движением стянула с волос ленту, рассыпая белые волосы по спине, а затем скрылась за дверью умывальни. Слышно было, как полилась вода.

Я остался один.

Повернул голову к узкому стрельчатому окну. Отсюда открывался вид на внутренний двор Цитадели. Там, внизу, факелы стражи казались просто роем красных светлячков. Багровая звезда Сорокопута висела над шпилями, заливая мир своим больным светом.

Мысли вернулись. Те самые, тяжелые. Сможем ли мы вообще хоть что-то сделать? План был изящен в своей простоте: использовать брата, чтобы добраться до отца. Но он трещал по швам. Мы оба пешки, которые считают себя игроками.

Ксавьер уверен, что контролирует древнюю силу через кровь. Малефис уверен, что держит всё под контролем... А если они знают о нас больше, чем показывают? Что, если кража броши — это не случайность и не инициатива какого-то воришки, а часть игры самого Короля? Что, если старый паук просто позволяет мухе биться в паутине, затягивая петлю всё туже?

Сможем ли мы переиграть их? Я, чья воля пятьсот лет была чужой собственностью, и девчонка, которую всю жизнь держали поодаль? Я слишком долго сидел в темноте. Я разучился доверять совпадениям.

Дверь умывальни открылась. Лирата вышла уже без следов крови, одетая в простую ночную сорочку. Выглядела она уставшей донельзя. Она остановилась посреди комнаты, глядя то на разобранную постель, то на кресло, где сидел я. Словно выбирала между двух зол.

Я не обернулся. Продолжал смотреть в окно, делая вид, что полностью поглощен созерцанием тьмы. Пусть сама сделает этот шаг. Это её территория, её правила.

Она подошла неслышно. Встала на цыпочки, пытаясь дотянуться до моего клюва. Её тонкие пальцы осторожно коснулись моих жестких перьев на загривке. Легкая дрожь прошла по её руке.

— Хотела бы я, чтобы всё было проще... — прошептала она так тихо, что слова едва пробились сквозь шум огня в камине.

Внутри меня что-то болезненно сжалось. Я тоже хотел бы этого. Чтобы можно было просто сбросить облик птицы, лечь рядом и забыть, кто чей хозяин. Но моя жизнь никогда не была простой.

Вместо слов я чуть приподнялся на лапах и мягко толкнул её ладонь своим клювом. Раз, другой. Не больно, но настойчиво. «Спать». Намек был прозрачнее стекла. День выдался слишком длинным даже для меня, чего уж говорить о хрупкой девушке.

Лирата замерла. Затем медленно убрала руку. Я услышал её тихий вздох. Когда она обернулась, на её губах играла грустная, понимающая улыбка.

Не говоря ни слова, она забралась на огромную кровать, зарылась лицом в подушки и натянула одеяло до подбородка. Через мгновение комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь треском поленьев и моим дыханием.