Лето нам всё простит (джен)

Инга для приличия попыталась заснуть вновь, намереваясь выполнить изначальный план на день и не вылезать из кровати до самого обеда, но ожидаемо не преуспела. Раздражённая ранним и не самым приятным подъёмом, она нехотя совершила все необходимые утренние процедуры и выбралась на кухню. Телевизор в зале ленился работать, мотивируя это отсутствием сигнала, поэтому тишину раздавило натужное кряхтение доисторического радио, имевшего связь не то с космосом, не то с потусторонним миром.

Не став заморачиваться с собственным завтраком, Инга привычно собралась заняться едой для Игоря и внезапно опомнилась. Замерла посреди кухни с тарелкой в одной руке и деревянной лопаткой в другой, прогружаясь, как старый компьютер. Больше не было необходимости в милых, но бессмысленных заботах вроде яичницы в виде сердечка или салата с рожицей из майонеза. Никто не выползет спустя время сонный из спальни, не обхватит со спины, прижимая к горячей груди, и не коснется губами щеки. И до школы возить её теперь будет общественный автобус, а не личный водитель. Не для кого больше подниматься раньше необходимого, чтобы успеть приготовить костюм, завязать галстук или почистить пальто.

Инга неаккуратно опустилась на ближайший стул, чувствуя, как внутри у неё зарождается черная дыра. Ещё совсем маленькая, но она чувствовала, как та ненастно скалилась и засасывала все чувства, опустошала, оставляя от неё бессмысленную оболочку. Выпала из рук лопатка, догорала на сковороде яичница, а она сидела, уставившись в одну точку, ничего не видя и не желая. Особенно влачить своё бренное существование, ставшее окончательно невыносимым.

Отколовшаяся от семьи, как метеорит от астероида, Инга отчаянно искала место, куда можно приткнуться, чтобы получить хоть немного тепла или поделиться своим. Игорь не был идеальным, но он был и не позволял потонуть в пучине собственного одиночества, от которого хотелось царапать грудную клетку, чтобы перестала приносить страдания. Она безостановочно металась между семьёй и собственными идеалами, так и не сумев сделать выбор. Жизнь под колпаком мамы виделась ей такой же невыносимой и бессмысленной, как и жизнь в полном одиночестве, пугавшем до дрожи. Если Инга чего и боялась, так это быть похожей на мать и бабушку: одна тиран и диктатор, вторая принципиальная до зубовного скрежета, проведшая большую часть жизни в гордом одиночестве, но не отказавшаяся от своих убеждений.

Инга смотрела в зеркало и не видела себя. Оттуда на неё попеременно взирали старшие родственницы, которых она безмерно любила, пусть никогда не понимала. Временами Инга задумывалась, как бы сложилась её жизнь, останься она дома и выполни волю матери, и ещё ни один из вымышленных сценариев не пришёлся ей по душе. Инга страшилась одиночества, бежала от него так быстро и долго, как только могла. Но от судьбы, видимо, не скрыться. Она настигла её, и не оставалось ничего больше, кроме как подчиниться и, следуя примеру бабушки, сычом засесть в деревне. Несчастной, зато гордой.

— Пробуешь новый рецепт яичницы?

Инга резко вынырнула из подобия транса и уставилась на заглянувшего в окно Бориса, залихватская улыбка которого внезапно померкла, когда он увидел застывшие у нее на глазах слёзы. Инга рефлекторно стёрла их рукой и бросилась выключать плиту с вопившим на всю округу чайником. А после вернула внимание соседу, выдавив подобие улыбки.

— Хочешь яичницу на углях?

— Скорее яичные угли, — ответно растянул губы Боря, не отводя обеспокоенного взгляда. — Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, — поспешила заверить она. — Просто задумалась. А ты что-то хотел? — спешно перевела тему Инга, понимая, что хоть от Бориса и не укрылась такая мелочь, продолжать он не станет.

И друг полностью оправдал её ожидания, снова улыбнувшись:

— Компотика со вчера не осталось? На улице печёт — пить хочется.

Стоило Боре утолить жажду и уйти, Инга, старательно улыбавшаяся, мгновенно растеряла всё напускное настроение. Мысли противно копошились внутри, как запертые в банке колорадские жуки. Они бессмысленно наползали друг на друга, стремясь неизвестно к каким целям, перебирали лапками, и спинки у них противные, в полосочку, неприятно поблескивали. Инга, радовавшаяся отсутствию связи с внешним миром, почувствовала острую необходимость забраться в новостную ленту или полистать короткие видеоролики, чтобы срочно отвлечься. Но интернет Вене обещали не раньше, чем на выходных, и она поняла, что сама загнала себя в клетку.

Снедаемая беспричинным беспокойством, Инга с остервенением ухватилась за домашние дела, отчётливо ощущая, что проваливается в себя. Она сделала радио громче, и тишину заполнила энергичная музыка. Заставив себя вслушаться в ритмичную, надоедливую мелодию, Инга занялась обедом, вспомнив, что на ней четыре голодных рта. Четыре с половиной. Мурке в местном ларьке нашелся корм. Впрочем, Борис с Веней тоже были в состоянии себя прокормить, но мысль о собственной нужности придавала смысл существованию. Суп булькал на плите, в духовке томилась курица, на столешнице, укутанное полотенцами, поднималось тесто, а Инга, бросив взгляд на часы, с ужасом осознала, что не прошло и пары часов. Солнце едва зацепило лесные макушки, и рыбаки её, скорее всего, ещё даже не собирались домой.

Зашипевшее радио выдернуло из начинавшейся апатии, и Инга остановилась у окошка, крутя колёсико в поисках нужной частоты. Из гаража доносилась брань деда Антипа, которую перекрывало курлыканье индюков и возмущения бабы Зои, под смех соседок волочившей в поле упиравшуюся козу. Всего на мгновение, но она словно очутилась в прошлом.

Маленькая, полная энергии и надежд, Инга стояла на стуле, потому что не доставала до подоконника, и за неимением телевизора смотрела в окно. Легкий ветер трепал узорчатую занавеску. Шкворчали за спиной на сковороде котлеты, источая умопомрачительный аромат. Бабушка, спрятав длинные седые волосы под платок, сильными жилистыми руками мяла тесто, негромко бормоча под нос. Была у нее привычка проговаривать вслух мысли и спорить с телевизором. Папа утверждал, что это от одиночества, и Инга испытывала искреннее сочувствие, тогда ещё не понимая, насколько на самом деле тяжело приходилось бабуле. Идиллия безмятежная, деревенская окутывала её, стирая все заботы. Только теплое лето, прогулки с друзьями и бабушка, с которой они по вечерам смотрели, наверное, двадцатый сезон сериала, не помня и половины сюжета.

Радио в руках вскрикнуло чьим-то звонким голосом, вернув Ингу в реальность, и вновь зашипело. Она нахмурилась и стукнула коробочку по пластмассовой макушке, заставив проигрывать какую-то попсу. Инга невольно подумала, как скривились бы Лика с Радой, услышав сие творение современных музыкантов. Обладатели абсолютного слуха и ценители бессмертной классики, они бы заставили ящичек замолчать и наполнили дом лёгкими, воздушными пассажами. Рада любила перебирать клавиши, рождая мелодии души: плавные, с звенящими вкраплениями, неизвестные и неповторимые. Такие же, как движения Лики, буквально сливавшейся с музыкой и перетекавшей вслед за ней, изгибавшей тело подобно танцующей змее, гипнотизирующей добычу.

Инга вздрогнула, когда радио вновь сорвалось на шипение, сквозь которое слуха внезапно словно коснулся перезвон клавиши, вынудив инстинктивно покоситься в сторону зала. Она знала, что никого там не увидит, но внутренне напряглась. Из комнаты скалился черно-белыми зубами рояль. Ее пробрал озноб.

— Не сходи с ума, — шутливо приказала себе Инга и чуть не выронила радиоприемник от накрывшего осознания.

Наверное, у бабушки всё начиналось также. Внутренне ужаснувшись, она поймала очередную волну и, выкрутив колёсико громкости на максимум, схватилась за швабру. Не жалея себя, Инга трижды вымыла полы, испекла пирог и почти час охотно слушала сплетни бабы Вали и Фёклы, которые, обнаружив благородного слушателя, буквально зажали её между собой на лавке. Она узнала, казалось, все новости мира: кто и от кого родил, почему пенсию задержали и кто виноват в глобальном потеплении Африки. Голова у Инги пошла кругом уже через пятнадцать минут, но она стойко держалась, цепляясь за любую озвученную соседками мысль и разматывая её, как рулон обоев. В общем, делала всё возможное, чтобы избавиться от гнетущих мыслей. А потом баба Фёкла вспомнила, что собиралась пропалывать морковь, и Инга была готова расцеловать её за подаренную мудрость.

Привычным уже движением повязав белый платок на манер косынки и нацепив галоши, она вооружилась тяпкой. С воинствующим видом и огнем в глазах Инга принялась за освобождение царства клубники от вассальной зависимости сорняков. Захватчиков она не жалела: жестоко вырезала одуванчики, дёргала лебеду и вырубала пырей. Занявшись огородом, Инга планировала отвлечься от мыслей, но в итоге стала их заложницей. Она раз за разом прокручивала свою жизнь, пытаясь понять, где совершила ошибку. Почему самый страшный её кошмар, которого Инга так старательно пыталась избежать, превращался в реальность. Прошлое вращалось у неё в сознании, словно кубик Рубика, который никак не удавалось собрать. При каждом вращении цветные квадратики занимали новые, самые неожиданные позиции.

Инга с каждой минутой уходила всё глубже в себя, чувствуя, как опускаются руки. Беспокойство, страх, печаль, совсем недавно заполнявшие её, вдруг испарились. Внутри было до боли, до исступленного воя пусто. Замедлилось движение тяпки, которой она теперь просто ковыряла землю. Инга ощущала подкрадывавшуюся апатию, но реагировать было поздно, потому что она уже сделала последний хищный прыжок, поймав добычу.

— Принцесса, нужна помощь доблестного рыцаря? — весело окликнул её Борис. Инга инстинктивно отреагировала на знакомый голос, обернувшись к соседу, который провалился к забору, и на его глазах медленно осела на землю.

— Инга!

Он нырнул в лазейку, легко оказавшись на участке, и присел напротив.

— Тебе плохо? Голова кружится? Тошнит?

Инга смотрела на него невидящим взглядом, едва ли воспринимая слова. Она чувствовала... Точнее, не чувствовала. Ничего. Её накрыло непривычное ощущение пустоты и тотального безразличия, которое, на удивление, совершенно не пугало. Инга просто приняла состояние как данное и всерьез собиралась растянуться меж клубничных кустов. Не было, наконец, ни мыслей, ни чувств, также как и смысла.

Борис внезапно подался вперёд, осторожно коснувшись губами её лба, и у Инги внутри вспыхнул слабый огонек. Она шумно втянула носом воздух. На неё разом нахлынули запахи, звуки и ощущения, отсутствие которых Инга даже не осознавала. В нос ударил тонкий, но настойчивый аромат мужского одеколона, на другой улице надрывалась газонокосилка, прерываемая куриным кудахтаньем, в ладонь больно упирался острый камень и в лодыжку противно впился носиком комар.

— На солнце перегрелась, — констатировал Боря.

— Наверное, — ухватилась она.

Взгляды их встретились, и Инга вдруг поняла, что у нее запылали щёки. Глаза, знакомые с детства, смотрели неизвестно, чуждо. Зрачок расширился, затопив радужку, что она списала на тень, игнорируя жарившее их солнце. В Борисе что-то словно неуловимо изменилось, но сколько Инга не всматривалась, докопаться до истины не могла. Зато у неё внутри всё дрожало и шло волнами, как в шторм. Её и раньше преследовали подобные ощущения в присутствии Борьки, но она всегда списывала их на радость встречи с другом, человеком ей близким и дорогим.

Он поднялся первым, протянув руки, чтобы помочь подняться, и Инга, потерявшись в себе, легко вложила пальцы в теплые сухие ладони, почувствовав, как ярче разгорелось внутреннее пламя.

— Ты не обязан, — пробормотала она, сама не поняв зачем.

— Но я хочу, — заметил он.

— Потому что мы друзья?

— Потому что я люблю тебя.

Голова неожиданно пошла кругом и протестующе заворочался в желудке недавний завтрак. Она успела только шумно вдохнуть отвратительный горячий воздух, прежде чем подкосились ноги, уронив её бессознательное тело в крепкие объятия Бориса.

* * *

Утро у Бори началось неожиданно: с телефонного звонка. Взлохмаченный, заспанный, ничего не понимающий со сна, он терпеливо выслушал вопли соседки о потопе, порекомендовал ей поспешить на ковчег и отключился. После второго звонка осознание снизошло на него, и Боря чуть не уехал в город в одних трусах. Обратно вернулся через несколько часов, насквозь мокрый и раздраженный причитаниями соседки. Кран всё-таки сорвало, но затопить никого не успело, потому что другая, более разумная соседка, услышав шум воды из пустой квартиры, догадалась вызвать сантехника и перекрыть воду.

Попытки досмотреть сон успехом не увенчались, поэтому Боря решил потратить время с пользой и окучить картошку до начала жары. Если бы он знал, что такая монотонная работа загонит его в ловушку собственных мыслей, книжку бы почитал.

Но Боря старательно загребал землю тяпкой и думал об Инге. Он ощущал себя тем нерешительным юношей, упустившим счастье по собственной глупости, а она была всё так же близка и одновременно недосягаема. Они стояли на разных сторонах глубокого ущелья, на дне которого шумел ручеек. Старый верёвочный мост хрустел прогнившими дощечками и раскачивался над бездной, пока Инга приветливо махала ему с другого берега. Их разделяли несколько метров, которые Борис никак не мог преодолеть, испуганно замирая перед хлипкой конструкцией. Он искал обходные пути, но натыкался на тупики, пока Инга и вовсе не исчезла, оставив его одного среди заснеженных гор. И вот она вернулась, а Боря так и не придумал, как перебраться на другую сторону, пиная камни и сетуя на свою горькую судьбу.

Его отвлекли вопли Ромы и Веры, радостно помчавшихся в дом. За изгородью замер с удочками в руках Веня, и Боря, нутром чувствуя подвох, последовал за ним, когда тот пробрался в сад. Немного припоздал, потому что друг уже успел разбудить дракона глупой шуткой и теперь спасался от настигшей кары. Боря недолго последил за перепалкой, искренне наслаждаясь Ингой в гневе, но решил вмешаться, когда Веня начал откровенно её провоцировать. Он всё ждал подходящего момента для разговора, и утренняя грызня выглядела довольно привлекательно. Веник неожиданно помог ему, доведя Ингу до кипения. Боре оставалось лишь отвлечь её, успокоить и завести диалог в нужное русло. Воодушевленный гениальным планом и уверенный в своих силах, он постарался придать улыбке вид менее натянутый, а оттого придурковатый, принес, как послушный пёс, все улетевшие из окна вещи и открыл рот, чтобы тут же его закрыть.

Инга выглядела уставшей. И дело было не в недосыпе или раннем подъеме. Что-то мучительно беспокоило её, изматывая не только морально, но физически. В этом была вся Инга: стойкая снаружи, беспомощная внутри. Он бы подставил своё плечо, подпусти она его ближе, не скрывай тревоги. Наблюдая за ней, озабоченной, незаинтересованной, Боре не хватило наглости лезть со своими чувствами. Инге, видимо, снова было не до него, а сваливать на нее ещё и свои печали он считал не по-дружески и не по-джентельменски. А может, просто испугался, что окажется отвергнут.

Застигнутый врасплох этой мыслью, Боря неожиданно для себя так разозлился, что вместо сорняков сбил тяпкой несколько кустов картошки. Окончательно взбесившись, бросил огород и пошел мыть машину. Пока таскал воду из бочек, уверился в том, что он жалкий трус. Подсознательно Боря понимал, что Инга может не воспринимать его иначе, чем другом. И признание разрушит их отношения: она невольно отдалится, потому что неловкость будет нависать над ними, отводить глаза и волновать душу. Борис боялся собственноручно убить, пусть и ничтожное, общение. Он не мог потерять её. Не теперь, когда утихшие, казалось, чувства вновь вспыхнули, показав, как прекрасен мир, когда рядом свой человек. Но разве молчание всё это время не разрушало их жизнь?

Скрипела по лобовому стеклу мочалка, которой Борис, задумавшись, орудовал так старательно и долго, что грозился вот-вот протереть дыру. В мыльном отражении жутко трещал и качался верёвочный мост, а с другого конца на него смотрели родные ореховые глаза, переливаясь радугой на солнце. Они, бывало, снились ему. Он отшвырнул мочалку, попав мимо ведра. В нем вновь вспыхнул огонь решительности, и Боря, гордо подняв его над собой, чтобы освещал путь, ринулся к Инге. Шорты его были измазаны внутренностями колорадских жуков, футболка насквозь промокла, напитавшись водой и потом, пена лежала неровным слоем на волосах, отчего воинственный вид насколько терялся, но Боря был непоколебим. В это мгновение ничто не могло остановить его. Перед ним мог упасть метеорит, разверзнуться бездна или выскочить коза, он бы и глазом не моргнул. Метеорит бы пнул, бездну перепрыгнул, козу спугнул. Но на его пути к знакомому окошку, к счастью, ничего не встало.

Боря, мысленно собравшись, натянул улыбку и заглянул внутрь, привычно втянув носом запах, доносившийся от плиты, и чуть не подавился воздухом. Обычно на этой кухне благоухало специями, жареным мясом и пышными пирогами, но у Инги, видимо, утро совсем не задалось. Его настигло стойкое ощущение, что она сожгла опоссума. Хотя откуда бы ему знать, как пахнет сгоревший опоссум.

— Пробуешь новый рецепт яичницы? — пошутил Борис и осекся, когда Инга обратила на него внимание.

Ужас. Его сковал настоящий ужас. В обращенном на него взгляде ворочалась, как живая, пустота. Он словно смотрел в глаза куклы: реалистичные, искусно нарисованные, но безжизненные. Инга быстро взяла себя в руки, улыбнувшись, отчего стало ещё хуже. Боря чувствовал себя героем ужастика и порадовался, что детей не было дома. Донимать Ингу расспросами он не стал, отчасти потому, что растерялся, и отчасти из-за того, что опасался по неосторожности усугубить ситуацию. С подругой явно было не всё в порядке. Что её беспокоило, что тяготило?

Поддержав бессмысленный диалог и послушно отыграв уготованную ему роль, Борис вернулся к своему занятию, теперь не спуская глаз с соседского окошка. Его одолело дурное предчувствие. Неясное, оно царапало где-то на задворках сознания, заставляя напрягаться. Самым простым решением ему виделось просто поговорить, но Инга всем своим видом показала, что не хочет, поэтому Борису оставалось лишь одно: дождаться, когда она сломается окончательно. Будучи морально разбитой, Инга не сможет полностью закрыться от него. Жестоко, но она не оставляла ему выбора. Борис не собирался больше зайцем отсиживаться в укрытии, ему пора было, как настоящему мужчине, взять всё в свои руки. Легла на шаткий мост первая дощечка, которую Боря старательно прибивал, стараясь не смотреть вниз. Раз не было обходных путей, значит, он отремонтирует мост и доберётся, наконец, до другой стороны.

Инга тем временем, в отличие от него, бурную деятельность не имитировала, а честно убиралась дома, как заведённая. Боря, периодически заглядывавший к ней, чувствовал себя полным идиотом. Он волновался, места себе не находил от беспокойства, а она вела себя так, будто у нее все в порядке. Но присмотревшись, Боря понял, что Инга всего лишь притворялась. Обманывала саму себя, отвлекала от мыслей, как он сам ранее. Но Боря знал, что надолго её не хватит. У всего есть предел и у железной, казалось, Инги тоже. Ему нужно было лишь запастись терпением, которое окупилось, не прошло и часа.

Он видел со своего двора, как воодушевленная Инга теряла запал, проваливалась в себя. Рывки тяпки с каждой минутой становились всё медленней, пока не прекратились вовсе. Видя её, яркую и никогда не унывавшую, такой замученной, безжизненной, Боря скрипел зубами от бессилия. Чувство вины, походившее на невнятное, уродливое существо, воодушевленно грызло его и втыкало иголки в сердце. Прошло время, он давно не маленький беспомощный мальчик, а всё такой же мямля, цеплявшийся за Ингу, как за спасательный круг. Только она уже не та жизнерадостная и непоколебимая девочка. Измотанная морально, разочарованная жизненными неудачами, неуверенная в будущем женщина, державшаяся из последних сил и сама нуждавшаяся в помощи. Боря смотрел на неё и видел, наконец, не яркий образ прошлого, а настоящую, нынешнюю Ингу, которой был нужен.

Дощечка ложилась за дощечкой, строя мост и приближая его к цели. Последняя от волнения выпала из рук, и Боря видел, как она сорвалась вниз, упав в бурную горную реку. До Инги оставался всего шаг, только руку протянуть, но ему больше некому было помочь. Борис сам должен совершить последний рывок.

— Ты не обязан, — покачала она головой.

— Но я хочу, — взмолился он.

— Потому что мы друзья?

— Потому что я люблю тебя.

Боря подхватил её бессознательное тело, легко подняв на руки. Он преодолел расстояние. Он смог. Спустя мучительные года, она, наконец, была с ним. И больше Борис ее не отпустит.

* * *

Инга приходила в себя неохотно. Спасительное забытье манило, предлагало убежище от душевных терзаний и нудной головной боли. Она ощущалась, как жужжащий комар, от которого как ни отмахивайся и не прячься, он продолжит зудеть над ухом.

— Инга, — пробился сквозь шум в ушах приятный баритон.

Она медленно открыла глаза, мир вокруг покачивался и расплывался; гул вокруг постепенно сменился отдалёнными звуками за окном, а ощущение тяжести в теле понемногу отступало. Но свинцовые веки ещё опускались под собственной тяжестью, и удерживать их было довольно трудно.

— Боря, — едва слышно позвала она, пытаясь сосредоточиться на мутном образе. — Что случилось?

— На солнце перетрудилась, — пояснил он, положив ей на лоб мокрое полотенце.

Инга блаженно прикрыла глаза. Голова казалась ей чугунком, а тело — безвольным куском мяса, которое жарили, надев на шампур. Прохладный компресс принес несказанное облегчение, остудив варившиеся, словно овощи в кастрюле, мысли. Сознание немного прояснилось.

— Душно, — выдавила она, когда компресс начал нагреваться.

Она рыба. Её очистили от чешуи, отрубили голову и плавники, разрезали на куски и теперь старательно запекали в духовке. Воздух, раскалённый докрасна, плотный и дрожащий от высокой температуры, неприятно набивался в лёгкие, выжигая изнутри. Ворот футболки показался неожиданно узким, он обвил шею точно змея и медленно сжимал свои кольца, а синтетическая ткань повисла гирями и царапала кожу, как наждачка. Сверху на неё забрались майские жуки: они ползали, цепляясь острыми лапками, и больно впивались в нежные щеки. Инга невольно поморщилась от таких ассоциаций и заворочалась, инстинктивно пытаясь избавиться от неприятных ощущений.

— Боря, ты здесь? — плаксиво вскинулась она, рукой пытаясь нащупать его руку, что быстро ей удалось. — Мне плохо. Что со мной?

— Солнце тебя поцеловало, — шутливо ответил Борис, сменив компресс. — Отпусти руку на минуту, я вентилятор включу.

Всё существо Инги вдруг воспротивилось, ладонь инстинктивно сжалась крепче, но мысль о личном ветрогенераторе, который мог потушить её неспешно пропекавшееся тело, пробралась сквозь нездоровый туман и откачала пребывавший в коме здравый смысл. Она неохотно выпустила ладонь, казалось, придававшую ей сил, и едва удержала себя от того, чтобы по-детски захныкать. Инга чувствовала себя непривычно разбитой и беспомощной, как не чувствовала с самого детского сада. Ей нестерпимо хотелось только лежать, чтобы избавиться от ощущения недельной работы без выходных, и нежиться в любви и заботе. Она видела такое в корейских сериалах и представляла себя на месте героев, потому что каким бы романтиком ни был Игорь, чуткость и внимание к сильным его сторонам не относились.

— Укрывательство уголовно наказуемо, — едва слышно пробормотала она, морщась от сухости в горле и общей слабости.

— Ты к чему?

Старый вентилятор, который они в детстве притащили с помойки в свой шалаш, рычал, как динозавр, медленно разогреваясь. Лопасти поначалу вращались тяжело, неохотно, словно были сделаны не из пластика, а отлиты из чугуна. Но старик был ещё полон сил, поэтому спасительный холодный воздух быстро охватил крошечное пространство комнаты, выбив у Инги облегчённый вздох.

— Солнце меня не поцеловало, а подкралось со спины и ударило обухом, — уже не так тяжело пояснила Инга, повернув голову к Боре и приоткрыв глаза. — Не оправдывай его.

Она натужно улыбнулась, следя за его менявшимся лицом. В отличие от Вени, у которого вместо рожи вежливый кирпич, Боря прельщал Ингу открытой, выразительной мимикой. Он никогда не терялся в диалогах, не мялся рядом телёнком подле коровы, как Веник у её сестрицы, не смеялся над каждым словом, пытаясь произвести впечатление. Боря качал головой, в удивлении поочерёдно вскидывал брови, временами безудержно хохотал, буквально катаясь по траве, если шутка её попадала в цель. Но больше всего в Борьке Инга ценила честность.

— Если бы солнце тебя ударило, то был бы солнечный удар, — пояснил он, убедившись, что она привычно шутит, а не бредит из-за сварившихся мозгов. — Перегрев же, считай, поцелуй. Остынешь и станет лучше.

Боря вернулся к кровати и, смочив полотенце в тазу с водой, вернул ей на лоб. Она призывно протянула к нему руку, но Боря, галантно поцеловав запястье, попросил подождать ещё немного пока он сменит успевшую нагреться воду. Инга для приличия скорчила недовольную мордашку, только рассмешив его.

В глубине сознания копошилась навязчивая мысль, скреблась в закрытую дверь, словно кошка, желавшая пойти погулять, но Инга никак не могла отыскать не то что ключ, сама дверь терялась среди других. Пытаясь сосредоточиться, она начала расчёсывать предплечье, неосознанно желая избавиться от неприятного жжения, и испуганно подскочила, когда опустила взгляд на собственную руку. Светлая, даже бледная от природы кожа раскраснелась и покрылась волдырями, какие бывают от ожогов крапивой. Борясь с поднявшимся изнутри волнением, Инга схватилась за некогда гладкие щеки, теперь напоминавшие изуродованную муравьиными кочками землю, и медленно опустилась к шее, чувствуя под пальцами отвратительные неровности. Преследовавшая ее последние месяцы истерика вежливо постучалась в дверь, выжав первые слезы.

— Не чеши, — заметил вернувшийся Боря.

Он поставил таз на пол, сгрузил на прикроватную тумбу аптечку и обернулся к Инге, напоровшись на испуганные мокрые глаза. Увиденное настолько не соответствовало привычной действительности, что Борис в первые мгновения потерялся, как ребенок в торговом центре, поэтому замер и проморгался, намереваясь сбросить морок. Видение не пропало. Инга всерьез была на грани слёз, вдруг сразу превратившись в родную маленькую плаксу. Боря даже облегчённо выдохнул. Новая Инга была головоломкой, которую ему оставалось только сломать и склеить, а старая — плюшевым мишкой, понятным и не требовавшим инструкции по эксплуатации.

— Опять клоп?

— Что?

Она ожидаемо переключилась, как по щелчку пальцев. Боря прицелился и одним выверенным броском сбил начинавшуюся истерику. И пусть он чувствовал, что ей надо выговориться, решил сначала устроить эмоциональные качели, чтобы расплескать наполнившуюся ёмкость и за раз вылить из неё как можно больше. Она стала слишком тяжела для Инги.

— Я думал, тебя снова клоп напугал, — невинно пояснил он, присев на кровать.

— Что со мной? — проигнорировала шутку Инга, заставив Бориса вопросительно вскинуть брови.

— На солнце перегрелась, — терпеливо, как ребенку, напомнил Боря и ощупал её лоб, проверяя температуру.

— Да нет же!

Она буквально под нос сунула ему собственные раскрасневшиеся руки, дрожавшие не то от долгой работы, не то от страха. Инга сомневалась, что её внешний вид не остался незамеченным, и потому не понимала, отчего Боря так спокоен.

— У тебя фотодерматоз.

— Что у меня?

— Солнечная крапивница, — вновь попытался он, но Инга продолжала испуганно таращиться на него. — Ты забыла, как в детстве не гуляла в обед, потому что на солнце тебя всю обсыпало волдырями? Тебя бабушка со двора только к вечеру выпускала, а до этого мы играли в саду, в тени, или у вас в зале.

— Припоминаю, — задумчиво протянула она, успокоившись, и тут же получила по руке, вновь принявшись расчёсывать кожу. — Но почему она столько лет не проявлялась. Даже на море.

— В городе ты на солнце долго не бываешь, — заметил Борис и, дотянувшись до аптечки, вытащил мазь, принявшись втирать его в покрасневшую кожу. — А на море, видимо, тебя спасал солнцезащитный крем. Да и в принципе сомневаюсь, что ты покидала номер днём. Ты не любишь гулять в солнцепёк.

Инга поймала его взгляд. Боря знал её лучше, чем она сама. Незнакомое чувство вновь заворочалось внутри, но мысли уже не казались такими вязкими и тягучими, словно мёд, поэтому ей удалось отыскать нужную дверь. Пока Боря тщательно покрывал покраснения кремом, Инга ушла в себя, откуда слушала свое учащенное сердцебиение, чувствовала бег мурашек и щекотку крыльев бабочек, которые, если верить прочитанным любовным романам, порхали у нее в животе. Но бабочки — признак влюбленности: они живут несколько недель или месяцев, лимонница — год. Её бабочки давно эволюционировали, наверное, в черепах, которые неспешно ползали внутри, щекоча коготками. Только они могли продержаться столько лет, чтобы при встрече с Борисом пробуждать чувства.

Блуждая в лабиринтах своей души, во внешнем мире Инга позволила снять с себя неудобную футболку и надеть широкую хлопковую рубаху, послушно выпила воды и легла обратно, буквально утонув в мягкой, заботливо всбитой подушке. Повернувшись к окну, недолго мучилась, пытаясь понять собственные чувства, и в лоб спросила:

— Мне привиделось или ты сказал, что любишь меня?

— Не привиделось.

Инга болезненно прикусила губу, никогда ещё не ощущая себя настолько взволнованной. Столько лет быть слепой не только к чувствам других, но и к своим собственным. Она ведь ни разу не задумалась о том, что все букетики, цветочные венки, прогулки вдвоем в самых отдаленных местах деревни и предложения помощи были не простыми дружескими жестами, а ухаживаниями. Банальными, даже топорными знаками внимания, которые нехарактерны для дружбы. Инга так сильно погрязла в болоте собственных переживаний и забот, что инстинктивно самоустранилась от дел любовных, проигнорировав чувства и свои, и Бориса заодно. Дура.

— И об этом я хотел поговорить, — неожиданно серьезно сказал Борис, опустив руку ей на плечо. — Выслушаешь меня?

Инга знала, что он послушается, если она не согласится, но такой мысли у нее даже не возникло. Перевернувшись, она похлопала ладонью по кровати, и Боря без лишних вопросов лёг рядом, позволив ей устроиться у себя под боком. Тактильные барьеры у них стёрлись так давно, что Инга и не помнила времени, когда они существовали. Возможно, так выглядела любовь, необходимая ей. Не страстная и пылкая, чтобы от чувств наизнанку выворачивало, а незаметная, впитавшаяся, как вода в землю, чтобы дать жизнь росткам, испытанная временем.

— Я люблю тебя, — повторил Борис, приобняв ее за плечо и устремив взгляд в окно, где индюки загнали на березу приезжих ребят. — Люблю ни как сестру, ни как подругу, а как девушку. Уже давно. Я хотел признаться, но медлил, потому что боялся, что ты меня отвергнешь. Не обижайся, но я рад твоему расставанию с Игорем. У меня появился шанс исправиться. И я пойму, если ты не примешь мои чувства. Только не отталкивай, позволь быть рядом, разреши сохранить хотя бы дружбу. Мы ведь взрослые люди...

— Поцелуй меня.

Борис клацнул зубами, резко замолчав, и вопросительно заглянул ей в глаза. В них плескалось что-то неизвестное, одновременно пугающее и притягательное.

— Что?

— Поцелуй меня, — приказала Инга, пронзая его взглядом, как мечом, но не двигаясь.

Сердце у Бориса взволнованно ударилось о ребра, и стук его отдавался в ушах, заглушив все звуки. Мир вдруг сузился до размеров замочной скважины, сквозь которую он смотрел на Ингу. Они стояли посреди моста. Вокруг рушились скалы, летели камни, сбивая уложенные им доски и раскачивая конструкцию. Внизу голодно облизывалась бурная река, жаждавшая в свои владения новую жертву. Один неверный шаг, и Борис станет её заложником. Рухнет в холодные, бурные воды, уйдет на глубокое дно, опутанный водорослями, а Инга останется на полпути среди бездушных скал. Одинокая, но гордая. Боря не мог допустить этого, не мог оступиться. Он схватил её за руку и прыгнул вниз.

Губы прижались к губам. Инга охотно подалась навстречу, обвив руками за шею. Запах её кожи дурманил рассудок, путал мысли. Борис обхватил ладонями талию, подтянув ближе, словно хотел, чтобы она слилась с ним, стала единым целым. Воздух кончался, но они никак не могли оторваться друг от друга.

— Я люблю тебя, — заявила Инга, отстранившись первой, но так и не разорвала объятий. — Ты сам сказал, что мы люди взрослые, поэтому не будем разводить драм.

— Так просто? — не удержался он.

— Могу усложнить, — насмешливо протянула Инга.

— Обойдусь.

Борис от радости потянулся за очередным поцелуем, но дверь с грохотом врезалась в стену, явив Веру. Они рефлекторно приняли более благопристойную позу, поэтому вбежавший следом Ромка ничего не заподозрил.

— Смотрите, каких карасей мы поймали! — закричала Вера, сунув им под нос ведро с водой, чуть не выплеснув половину улова на кровать.

Рыбёхи бултыхались в узком пространстве на внезапных волнах и таращились холодными круглыми глазами, едва ли догадываясь об ожидающей их скорой участи. Борис мысленно выругался. Он почти попросил у неё руку и сердце. Но дети уже стояли перед ними, и момент был упущен. «Ладно, — подумал он. — У нас ещё будет время. Ещё очень много времени. Не стоит спешить, чтобы не спугнуть рыбку».

— Хороший улов, — нашелся он, пока Инга бестолково рассматривала рыб, ощущая с ними неожиданную родственную связь.

— А вы рыбу прямо руками ловили, — очнулась она, обратив внимание на Ромку. — Или обухом глушили. А Мурка у вас вместо охотничьей собаки?

Подростки незаметно, как они думали, переглянулись и уставились на подпиравшего дверной косяк Веню. Тот возмущённо выкатил глаза, но детей не проняло. Они выкатили глаза в ответ, оставив его в меньшинстве. Вениамин недовольно поджал губы, словно стыдил их, что тоже не возмело должного эффекта.

— Мурка за птичкой в камыши прыгнула, а Рома её вытащил, — процедил Веня, испепеляя взглядом подростков, позабыв, что они огнеупорные.

— В таком случае доблестные охотники и спасатели отправляются мыть кошку, мыться самим, а потом обедать. Суп и пирог на плите.

Веру с Ромой мгновенно сдуло. Были дети, и вот их уже нет, только грохот дверей от сквозняка да топот босых ног. Инга некстати подумала, что зря драила полы с утра. Веня же, в отличие от детей, всё понял и одарил их недвусмысленной улыбкой. В холодных глазах его плясали озорные огоньки, говорившие о том, что от колких шуток его сдерживал только пристальный взгляд Бориса. Инга бы показала ему язык, но в ней едва различимо колыхалось раздражение. Совсем лёгкое, почти неощутимое. Она поманила его пальцем, как собаку, и милая улыбка, не предвещавшая ничего плохого, играла у нее на лице даже тогда, когда цепкие пальцы до треска ткани сжали ворот футболки, подтянув лицо Вени ближе.

— Я сделаю вид, что поверила, — елейно протянула Инга. — И не буду допытываться до правды, пусть у вас с мелкими будет свой секрет. Но смею напомнить, Веня, — голос её опасно понизился и померкла улыбка, что выглядело довольно жутко, — их безопасность в твоих интересах. В ином случае тебе придется печься о собственной.

— Я и без тебя знаю, — огрызнулся он, скрывая вылезшее вновь волнение, и несколько грубо выкрутился из ее хватки. — Они же ваши дети. Они мне небезразличны.

Инга испытующе прищурила глаза, но сказанное её удовлетворило, поэтому она сменила гнев на милость и одарила его короткой улыбкой. Вениамин только кивнул, некстати думая о том, что тигрицы не всегда одиночки. За тигрят может вступиться и другая родственница-самка. Ему следовало быть ответственнее в отношении детей.